Больные души

Хань Сун
Больные души

Новая веха в антиутопии.

Соедините Лю Цысиня, Филипа К. Дика, Франца Кафку, буддизм с ИИ и получите Хань Суна – китайского Виктора Пелевина.

Шестикратный лауреат китайской премии «Млечный Путь» и неоднократный обладатель премии «Туманность», Хань Сун наравне с Лю Цысинем считается лидером и грандмастером китайской фантастики.

Когда чиновник Ян Вэй отправляется в город К в деловую поездку, он хочет всего того, что ждут от обычной командировки: отвлечься от повседневной рутины, получить командировочные, остановиться в хорошем отеле – разумеется, без излишеств, но со всеми удобствами и без суеты.

Но именно здесь и начинаются проблемы. Бесплатная бутылочка минералки из мини-бара отеля приводит к внезапной боли в животе, а затем к потере сознания. Лишь через три дня Ян Вэй приходит в себя, чтобы обнаружить, что его без объяснения причин госпитализировали в местную больницу для обследования. Но дни сменяются днями, а несчастный чиновник не получает ни диагноза, ни даты выписки... только старательный путеводитель по лабиринту медицинской системы, по которой он теперь циркулирует.

Вооружившись лишь собственным здравым смыслом, Ян Вэй отправляется в путешествие по внутренним закоулкам больницы в поисках истины и здравого смысла. Которых тут, судя по всему, лишены не только пациенты, но и медперсонал.

Будоражащее воображение повествование о загадочной болезни одного человека и его путешествии по антиутопической больничной системе.

«Как врачи могут лечить других, если они не всегда могут вылечить себя? И как рассказать о нашей боли другим людям, если те могут ощутить только собственную боль?» – Кирилл Батыгин, телеграм-канал «Музыка перевода»

«Та научная фантастика, которую пишу я, двухмерна, но Хань Сун пишет трехмерную научную фантастику. Если рассматривать китайскую НФ как пирамиду, то двухмерная НФ будет основанием, а трехмерная, которую пишет Хань Сун, – вершиной». – Лю Цысинь

«Главный китайский писатель-фантаст». – Los Angeles Times

«Читателей ждет мрачное, трудное путешествие через кроличью нору». – Publishers Weekly

«Поклонникам Харуки Мураками и Лю Цысиня понравится изобретательный стиль письма автора и масштаб повествования». – Booklist

«Безумный и единственный в своем роде... Сравнение с Кафкой недостаточно, чтобы описать этот хитроумный роман-лабиринт. Ничто из прочитанного мною не отражает так остро (и пронзительно) неослабевающую институциональную жестокость нашего современного мира». – Джуно Диас

«Тьма, заключенная в романе, выражает разочарование автора в попытках человечества излечиться. Совершенно безудержное повествование близко научной фантастики, но в итоге описывает духовную пропасть, таящуюся в реальности сегодняшнего Китая... И всего остального мира». – Янь Лянькэ

«Автор выделяется среди китайских писателей-фантастов. Его буйное воображение сочетается с серьезной историей, рассказом о темноте и извращенности человеческого бытия. Этот роман – шедевр и должен стать вехой на пути современной научной фантастики». – Ха Цзинь

«В эпоху, когда бушуют эпидемии, этот роман представил нам будущее в стиле Кафки, где отношения между болезнью, пациентами и технологическим медперсоналом обретают новый уровень сложности и мрачной зачарованности». – Чэнь Цюфань

韩松

医院

This edition published by arrangement with The Jennifer Lyons Literary Agency, LLC and Synopsis Literary Agency

Cover design by Will Staehle

Перевод с китайского Кирилла Батыгина

* * *

Пролог. Красный крест на Красной планете

Суть любого путешествия заключается в том, что ты едешь именно куда-то, а не пускаешься в путь бесцельно. Вот и у космической миссии «Махамаюри»^[1] был весьма определенный пункт назначения: Марс.

Аппарат пролетел 324 дня и 25 миллионов километров от Земли и наконец вышел на орбиту Красной планеты. Двухрежимный ядерный двигатель сбавил обороты, и космический корабль вошел в зону притяжения Марса.

Командир еще раз оглядел парившие по отсеку в россыпь, как стайка белых мышей, человекоподобные агрегаты. Это были частично механизированные живые организмы, в головах которых роились бактерии.

Генно-модифицированные микробы, имплантированные в металлические черепа, сцепляли воедино электронные нервы, которые не только задавали направление и скорость движения агрегатов, но и позволяли полулюдям посредством биохимического программирования имитировать состояние, похожее на медитацию. Эти квазироботы во время полета пребывали в состоянии отрешенной квантовой сосредоточенности. Благодаря этому у агрегатов возникало некое подобие сознания, дававшее им возможность вступать в контакт с «потусторонним миром».

Передовые полуфабрикаты, которых некоторые считали залогом светлого будущего всего человечества, выполняли функции исследовательских зондов. Им предстояло искать на Марсе Будду.

Но руководил на корабле по-прежнему человек из плоти и крови: Гусин – посвятивший многие годы самосовершенствованию буддийский монах.

Наука прогрессировала непрерывно и достигла того уровня, когда было сделано в самом буквальном смысле чудесное открытие: везде и повсюду в космосе обнаруживается Будда.

Организовать полет «Махамаюри» получилось только после того, когда было объявлено о полном окончании всех мировых войн. «Махамаюри» стала первым после возобновления программы космических исследований кораблем, который покинул Землю и отправился доставлять партию груза в другую часть Солнечной системы.

В войнах сгорели все империи прошлого, и им на смену пришли новые гиганты: Индия, Непал и прочие страны. На них и легла задача править миром. Началось возрождение буддизма, который, выйдя далеко за пределы Гималаев, стал религией новой эпохи. Человечество переформатировало все идеологические и материальные основы бытия.

Помимо командира на корабле было еще два космонавта помладше, его ученики: 22-летний Чжифань и 18-летняя Жунянь^[2].

Гусину, для того чтобы погрузиться в состояние глубокого созерцания, никакие вспомогательные средства не были нужны. А вот Чжифань и Жунянь пока что не могли обойтись без помощи. В течение полета, продолжавшегося почти год, им приходилось то и дело подключать мозги и тела к машинам, чтобы ощутить все те чувства, которые приходят с отрешенной сосредоточенностью. Так молодежь готовилась к встрече с Буддой.

Еще в 2413 году по буддийскому календарю корабль «Аполлон» совершил посадку на Луне. Много времени утекло, а людям так и не удалось обнаружить Будду ни в одной из космических экспедиций. Впрочем, никогда еще в прошлом никто не преследовал в космосе каких-либо целей, способствующих достижению прозрения.

Марс – планета, просуществовавшая в полном безмолвии долгую вечность. Именно Красная планета во всей Солнечной системе была наиболее близка к Земле по всем параметрам.

Будда за последние 2500 лет являлся на Землю лишь единожды. Больше там его никто не видывал. Пройдя преисподнюю и чистилище мировых войн человечество преисполнилось надежд на повторное пришествие Будды. Однако, по всей видимости, этому не дано было свершиться на Земле.

Разработанный Индийской организацией космических исследований и Индийским технологическим институтом в Канпуре на основе технологий квантовой запутанности зонд для исследований дальнего космоса обнаружил за пределами Земли многомерное пространство, в котором, как утверждалось в отчетах, «существовало нечто, подобное божественной силе и подающее сверхъестественные признаки жизни». Возможно, это было свидетельством присутствия Будды.

Было выдвинуто предположение, что наибольшую ценность для исследований по этому направлению среди планет земной группы представлял Марс. Но пилотируемые корабли или беспилотные зонды направились и к другим планетам, а также кольцам астероидов и даже крайним пределам Солнечной системы и много дальше. Столь великую миссию воспели не в одном произведении верующие деятели искусств на Земле.

Во время полета молодые космонавты ощущали воодушевление. Чжифань поинтересовался:

– Наставник, а с чего это Будда решил отойти от земных дел?

Не он первый поднимал этот вопрос. Гусину уже многократно приходилось на него отвечать. Но наставник всегда охотно делился с учениками своими соображениями. Ведь такие рассуждения – сами по себе упайя, средство, которым учитель подводит подопечных к просветлению.

Гусин начал рассказ:

– Когда принцу Сиддхартхе Гаутаме Шакьямуни было 17 лет, его отец Шуддходана избрал сыну в жены Яшодхару, деву, лик которой был столь же прекрасен, как и ее помыслы. Принц, прожив столько лет на земле, выказывал прилежание в овладении благами воздержания, созерцания и мудрости и подавлял в себе яды неведения, жадности и ненависти. Перед лицом мирских забот его душа оставалась чиста, подобно цветку лотоса, который никакая грязь и скверна вовек не запятнают. По достижении 19 лет Сиддхартха ощутил, что слишком долго не покидал дворцовых покоев, и возжелал выйти за их пределы, чтобы в свое удовольствие погулять снаружи. С этой просьбой сын явился к отцу. Шуддходана согласился отправить принца на прогулку по саду, но только в сопровождении многочисленных чиновников и придворных дам. И еще наказал одному особенно мудрому сановнику, чтобы тот неотступно следовал за принцем и давал ему необходимые наставления.

Сиддхартха сначала посетил сад у восточных врат, и на пути ему попался старик, худой, как хворостинка, с седыми волосами, с испещренным морщинами лицом, с горбом на спине, со скрученной талией, с посохом в руке. Двигался старец с большим трудом, и вид его вызывал всеобщие сочувственные вздохи. Принц спросил: «Кто это?» Сопровождавший его сановник ответил: «Ваше высочество, это состарившийся человек». Принца этот ответ глубоко тронул, в сердце у него закралась тоска. Каждый человек на свете вынужден мириться со страданиями преклонного возраста. Нельзя ли людей как-то избавить от них? После некоторых размышлений принцу так и не пришло в голову средство, которое было бы способно побороть старость. Прогулка сразу лишилась всей своей прелести, и принц попросил отвести его обратно во дворец.

Минуло несколько дней, и принц Сиддхартха вновь потребовал организовать выход в свет. На этот раз он отправился к южным вратам, где обнаружил больного человека, лежавшего на обочине дороги в мучительных терзаниях. Его вид вызывал лишь нестерпимую жалость. Принц вновь спросил: «Кто это?» Сановник ответил: «Это больной человек». Принца ужаснул этот страждущий. Тело наше сформировано из земли, воды, пламени и ветра. И когда эти начала оказываются не в ладу между собой, человека одолевают всевозможные хвори. Причем страдания доставляют не только тяжелые недуги. Легкие недомогания вроде головной или зубной боли могут быть ничуть не менее невыносимыми. Можно ли как-то избавить людей от болезней? Принц опять задумался и вновь не придумал какого-либо средства, которое могло бы избавить человека от боли. Раздражение его высочества не знало конца. Вновь он почувствовал, что прогулка не в радость, и вновь он возвратился к себе во дворец. Издревле поговаривают: «Лишь когда болезнь настигает наше тело, мы ощущаем боль, а пять страстей^[3] сбивают нас со здорового пути». И в этих словах есть свой резон.

В третий раз принц обратился к отцу с просьбой дозволить ему покинуть дворец. В сопровождении вереницы чиновников и придворных дам Сиддхартха добрался до западных врат, перед которыми как раз проносили тело мертвеца. Из покойника изливались гной вперемешку с кровью. От тела исходила страшная вонь. Скорбь одолевала посторонних при виде горько плачущих родственников почившего. Кончина происходит, когда составляющие тело четыре элемента расходятся в разные стороны. Тело тогда одолевают многие сотни мучений, и жизнь покидает человека. Представьте, что происходит, когда с быка сдирают заживо шкуру или с еще здравствующей черепахи отдирают панцирь. За печальным зрелищем было мучительно наблюдать. Принц вновь спросил: «Что это?» Сановник ответил: «Это умерший человек». Принц вновь задумался. Все люди, населяющие этот мир, рано или поздно будут вынуждены столкнуться со смертью. Конечная гибель – рок, которого никто не избежит.

На четвертый раз принц отправился к северным вратам. Вдруг перед его высочеством предстал державшийся величаво, с виду благочестивый и нравственный шрамана – странствующий монах. Одет он был в кашаю – одеяния цвета коры деревьев. В одной руке монах сжимал чашу для сбора податей, в другой – посох с кольцами из металла, которые звякали при ходьбе. Монах шел безмятежно своей дорогой. У Сиддхартхи при виде этого человека возликовало сердце. Почтенно сложив ладони перед грудью, принц поинтересовался у шрамана: «Что вы за человек?» Ответ: «Я – бхикшу». Принц уточнил: «А что делают по жизни бхикшу?» Шрамана пояснил: «Бхикшу – это монах, отошедший от всего мирского и посвятивший себя самосовершенствованию, чтобы найти свой путь. Отвергнувший все мирское мыслит лишь о самосовершенствовании и тем самым получает возможность освободить и себя, и все живое от страданий рождения, старения, болезни и смерти».

Услышав это, принц задумался. А ведь и он хотел разрешить основополагающие страдания рождения, старения, болезни и смерти, которые связывали все живое. Монах прекрасно облек эти помыслы в слова. Сиддхартха хотел было обратиться к шрамане за наставлениями, но того и след простыл. Принц испытал от исчезновения мудреца и печаль, и радость. Печаль – потому что ему было еще о чем спросить монаха по поводу пути к самосовершенствованию, а тот вдруг скрылся в неизвестном направлении; радость – потому что он обнаружил возможность избавления человечества от страданий старения, болезни и смерти. Воодушевленный принц вернулся во дворец.

Обойдя таким образом врата на всех четырех сторонах дворца, принц повстречал муки старости, недуга и гибели, а также ушедшего от мирских дел бхикшу. Все эти видения ниспослали небесные божества, чтобы помочь принцу уйти от мира и стать Буддой. Такова была воля судьбы.

На том Гусин довел заученную назубок притчу до конца и с таинственной полуулыбкой поглядел на Чжифаня и Жунянь.

– Так он ушел от мира и начал самосовершенствоваться, чтобы спасти всех от старости, болезней и смерти? – Такие вещи Жунянь всегда говорила с наигранным донельзя придыханием.

– Ну да, мы же не первый раз об этом слышим, – заметил Чжифань.

– Вот только... Медицина позволила нам обойти все эти три страдания. Тогда к чему нам искать Будду? – Жунянь охватило явное недоумение.

– Хороший вопрос, – признал Чжифань. – Того больного, которого Будда повстречал, мы бы сейчас вылечили вмиг. Наши высококлассные больницы лечат всех и продлевают дни старикам. Что же касается смерти, то и с ней мы вроде бы сможем разобраться благодаря науке и технологиям.

Верно говорил ученик. За счет геномики удалось взять под контроль абсолютное большинство заболеваний; а возможности регенерации и замены органов достигли того уровня, что, в сущности, люди уже обрели долголетие. Следующим шагом должно было стать единение с искусственным интеллектом, которое сулило человечеству бессмертие. Сознание умирающего человека можно было отсканировать и загрузить в механизированное тело. Тем самым жизнь и смерть действительно обратились бы в вечный круг перевоплощений и перерождений.

Но вслух Гусин ничего не сказал на замечания подопечных. Он всматривался в раскинувшийся за стеклом иллюминатора Марс, походивший на раскрывавшийся посреди бездны красный цветок лотоса.

Вплоть до недавнего времени люди смотрели на эту планету совсем иными глазами. Издревле все говорили о Марсе только в связи с «каналами», которые кто-то предположительно проложил на его поверхности. Потом все внимание переключилось на научные исследования, терраформирование и колонизацию космоса. И вдруг здесь решили искать Будду...

У Жунянь возник еще один вопрос:

– Наверно, главное – упорно учиться и верить в лучшее. Ну и набираться жизненного опыта. И настанет день, когда везде и всюду можно будет увидеть всеобще почитаемого Будду. У каждого человека в сердце хранится истинная таковость. Но большинство людей еще не прозрели и все еще остаются жертвами пустых метаний. К чему тогда лететь далеко в космос, искать то, что нам нужно, в столь далеких пределах?

Девушка полагала, что вся эта поездка была скорее перфомансом, чем научной экспедицией. Да, религия и искусство – неразрывно связанные вещи. Но Жунянь все равно ощущала неясный трепет от всей этой затеи.

Предпочитая не вдаваться в такие тонкости, Чжифань ответил ей вопросом на вопрос:

– А почему принц Сиддхартха не остался совершенствоваться у себя во дворце? И зачем монаху Сюаньцзану^[4] потребовалось преодолевать многочисленные опасности, чтобы заполучить в Индии сутры?

У Жунянь на глаза навернулись слезы.

К тому моменту андроиды уже пробудились. Микробы у них в головах телепатически подключились друг к другу и принялись с жаром обмениваться откровениями, почерпнутыми во время медитации. Вскоре разгорелся нешуточный спор: получеловеки не сошлись во мнениях о том, какие истины заслуживали доверия. В прежде безмятежном космическом корабле запахло порохом дискуссии.

«А могут ли искусственные люди стать Буддами?» – подумала про себя Жунянь.

На все происходившее в каюте безмолвно взирала со своего портрета одноликая и четырехрукая Махамаюри. Восседала она на золотистом павлине. В руках богиня держала цветок лотоса, цитрон, гранат и перо павлина. Каждый из предметов воплощал определенное качество: лотос – почтительность, цитрон – дисциплину, гранат – удачливость, перо павлина – освобождение от бед.

Махамаюри – олицетворение Вайрочаны. Вайрочана – абсолютное проявление духовной сущности Будды – располагает двумя добродетелями: поглощением и переубеждением. Эти способности материализованы в форме двух драгоценных престолов: трона белого лотоса, который обозначает готовность всегда проявлять милосердие, и трона синего лотоса, который символизирует обуздание всех страданий.

По скромному мнению Жунянь, вполне возможно, именно Махамаюри выступала навигатором, который не позволял кораблю сбиться с намеченного пути.

Накрутив пятнадцать кругов вокруг Марса, Чжифань вывел корабль на перицентр в 450 километрах от поверхности планеты и начал снижение. Они вошли в разреженную атмосферу Марса.

Местом посадки было избрано плато провинции Фарсида в западном полушарии. Чжифань вклинился в перебранки андроидов и выпустил их наружу. Полуавтоматы-получеловеки сразу перешли в рабочий режим и либо полетели вперед, к небу, либо устремились вниз, к земле. Зонды ринулись искать следы Будды.

Сущность, которую посчитали за Шакьямуни, вероятно, нашла пристанище на одной из скал Марса. Но «увидеть» ее нельзя было ни живыми, ни механизированными глазами, только «аккумулированное сознание», возникшее благодаря слиянию андроидов и живой материи, могло зафиксировать присутствие богини.

Космонавтам открылся «другой берег существования» – опустошенный и безмолвный. Красный песок был усеян мелкой галькой. Повсюду высились вулканы и зияли кратеры. Над неровным рельефом нависло, подобно огромному зонту, розоватое небо. Со времени посещения этих краев первыми зондами прошло очень много лет. Марс вроде бы не изменился, но в то же время выглядел не таким, как прежде.

Встав на замершие в неподвижности камни всех возможных размеров, Гусин принюхался. Не это ли дыхание Будды? Командиру припомнился Даошэн, буддийский монах эпохи китайской династии под названием Восточная Цзинь^[5]. Даошэн долго учился и постиг многие тайны буддийских предписаний. Монах полагал, что «все живое способно стать Буддой». Более того, он заявлял, что даже «нерадивый в вере может стать Буддой». Скандальная мысль по тем временам! Догматики объявили Даошэна еретиком, желающим ввести народ в заблуждение, и изгнали его из духовенства. Однако Даошэн не изменил своему учению. И тогда он избрал себе в слушатели камни и начал им проповедовать свои заветы. Дойдя до принципа, что даже неверующему дано стать Буддой, Даошэн обратился к камням: «Отвечает ли то, что я говорю, велению сердца Будды?» И камни все как один одобрительно закивали. Отсюда, кстати, афоризм про человека, который говорил так красноречиво, что смог растрогать даже твердые камни. Лишь позднее трактат «Нирвана-сутра» попал на юг Китая, и только там монахи смогли по достоинству оценить проницательные мысли Даошэна.

Камни на Марсе вроде бы тоже скучились и ждали поучений от Будды.

Группка андроидов прибыла в низину, напоминавшую по форме овраг. Считалось, будто это все, что осталось от высохшей реки. Поверхность Марса некогда была испещрена потоками воды. Отложения, оставшиеся от них, можно было наблюдать на промерзшем грунте. Более того, в некоторых местах обнаруживалась даже жидкость.

Отдельные зонды направились к укрытыми покровом снега вулканам и кратерам. И на Марсе когда-то была жизнь – это непреложный факт. Причем весьма вероятно, что на скалах и под снегом еще сохранились какие-то бактерии.

Современные буддологи полагают, что Будда приходит в мир вследствие заурядной эволюции обыкновенных организмов. Жизнь всему на Земле дали бытовавшие в океане устойчивые микроорганизмы, в которых начали сами по себе, чисто по законам химии, размножаться элементарные частицы. И вот, после неизвестно сколько продолжавшихся бесчисленных перерождений, была достигнута – очень поступательно – некоторая ступенька в процессе эволюции, и – вовсе даже не вдруг – сформировались все благоприятные условия для того, чтобы жизнь превзошла саму себя и вышла за известные рамки. Это как в китайском традиционном театре, когда артист резко меняет заранее заготовленную маску и по мановению руки неожиданным образом преображается, являя всем созерцающим его магию перевоплощения. Эволюция – вот действительно самое чудесное из всех чудес вселенной.

Когда Чжифань и Жунянь представляли себе, что все в мире – самое возвышенное и самое низменное, самое благородное и самое жалкое, самое благообразное и самое безобразное, самое приличное и самое отвратительное – в конечном счете способно преобразиться в Будду, у них все внутри трепетало, словно им в самое сердце загоняли серебряные иглы для акупунктуры.

Однако, исходя из всех имеющихся свидетельств и доказательств, за всю историю к человечеству прозревший снизошел лишь один раз. А потому вероятность появления второго подобного существа была невероятно мала.

И все же теория причинности, выработанная в рамках восприятия эволюции с позиций религии, указывала, что появление Будды в полной мере вписывается в принципы естественного отбора и выживания сильнейших. Так что даже если многие тысячи поколений в поте лица посвящали бы себя вере и самосовершенствованию, отсутствие должных условий свело бы все их жертвы в ничто или даже привело бы к тому, что все их усилия были бы на благо лишь нечисти, царившей в других учениях.

Вся тягость жизни заключается в том, что стать Буддой – крайне тяжелое занятие. Допустим, что на Марсе остались некоторые проявления жизни. Но эти реликты столь малочисленны и слабы, что приходилось задаваться вопросом: а смогут ли они вообще произвести на свет хоть что-то, уже не говоря о Будде?

Земля – прямая противоположность Марсу. На поверхности нашей планеты жизнь проявлялась в самых сложных формах. Возьмем для примера многочисленное царство насекомых. Одних жуков насчитывается где-то триста тридцать тысяч видов. Многие жуки в течение своего жизненного цикла питались одними цветами, что вынуждало потомков против собственной слабой воли эволюционировать в иные формы. Вот, собственно, как мы и получили то диковинное разнообразие животного мира.

И все же – при всем этом богатстве фауны – нашелся лишь один вид зверей, которому в конечном счете суждено было стать человеком. А из несметного количества людей, которые вступали на Землю, лишь один смог стать Буддой. И не так давно эти же «венцы творения» учинили на Земле очередную мировую войну, в которой почти что полностью истребили друг друга, едва избежав Судного дня.

Есть крылатое выражение: «если мое бренное тело не использовать в нынешней жизни для обретения освобождения, то в какой жизни мое тело обретет освобождение?» Эта фраза как раз свидетельствует о том, что жизнь необычайно трудна, а жизнь существ сущих – весьма ценна.

Пройдя через все эти невзгоды и достигнув некоего баланса, человечество все же переключило свой взор с Земли на необъятный во времени и пространстве космос. Ситуация тонкая: во Вселенной – великое множество миров, которые могут вмещать в себя огромное количество Будд, бодхисатв и людей, заключенных в шесть кругов перевоплощений. Все они, в теории, должны были быть распределены по иным пространствам, отличающимся от четырехмерных пределов, которые знакомы человеку, или же в мирах более высокого измерения. А если здесь еще учитывать параллельные вселенные, то пространство для поисков становится бесконечным. Каждый отдельный мир скрывал в себе неизвестные опасности, а также неизведанные сокровища. Несметное число миров позволяло надеяться на некоторую возможность появления Будды в одном из них.

Снова обращаемся к древним премудростям: «Смотрит Будда в пиалу воды и видит в ней сорок восемь тысяч живых существ».

Если бы на каждом небесном теле, где есть жизнь, появился бы хоть один прозревший, то число Будд могло бы быть неиссякаемым.

Кроме того, стоило принимать во внимание, что познания человека по поводу жизни весьма ограничены. А потому Будды в бесконечном пространстве и времени могли быть распространены сверх наших самых смелых ожиданий.

Еще до последней войны ученые смогли разыграть в лаборатории весь процесс эволюции с одной каплей нефти, показав, что даже химическая субстанция, начисто лишенная жизненных систем, может преобразовываться и эволюционировать. Тем самым было подорвано предубеждение, будто эволюция осеняет лишь живые организмы.

Выдвигались предположения, что во вселенной могли быть потоки энергии, способные породить некое сознание, и что даже некоторые светила могли быть специфическим видом живых организмов. То есть в Галактике где-то потенциально существовали материи, похожие на наши нейросети. Могли ли такие независимые и внутренне непротиворечивые существа трансформироваться в Будду?

В общем, цели исследования космоса вовсе не ограничивались посещением таких планет, как Марс, где в перспективе могла существовать жизнь. Будда мог быть везде.

Если прозревшие действительно существовали, то они вели так называемое «утонченное бытие». Ведь как только Будда приходит в этот мир, он способен превосходить все естественные феномены и даже материальные оболочки. Будда же – и «пустота», и «ничто».

Что же касается рядовых верующих, их жизнь вдобавок предполагает и некоторые материальные основы, в том числе плоть и кровь, в которые облечены все представители рода человеческого. Сколько бы быстротечным ни было наше бренное существование, из него надлежит извлечь максимальную пользу. «Тело человека столь же тяжело обрести, как цветок у фикуса». И еще: «единожды утрачивая человеческое тело и десяток тысяч раз его не вернешь». Даже в век долгожителей нельзя проявлять леность или неосмотрительность. Как раз наоборот, ценность медицины заключается в том, что она дает нам больше времени не предаваться лени и расхлябанности.

Гусин ощущал сильное воодушевление при мысли, что существование всего человечества вверено в его руки, и про себя он возносил хвалу современной медицине.

Молодость командира пришлась на разгар мировой войны. Бактериологическое оружие лишило Гусина обоих родителей. Юношу успели вовремя откачать подоспевшие медики. Неизвестно, в кого он обратился бы после преждевременной смерти: в голодного духа^[6] или дикого зверя. Нельзя было исключать ни тот, ни другой поворот Колеса бытия^[7]. После этого спасения Гусин вверил себя благости Будды.

Современная буддология подробно рассуждает на тему того, что «искусство врачевания есть благо». С точки зрения Гусина, медицина способствовала искоренению болезней и долголетию, но все же ее следовало отличать от полноценного превращения в Будду. Хотя, и это отрицать нельзя было, чтобы стать Буддой, человеку действительно нужно позаботиться о первооснове: здоровье. Есть легенда, что человек, испытывавший сильное недомогание, уединился в пещере где-то посреди Гималайских гор, просидел там безвылазно многие месяцы и, так и не прозрев, умер от запущенной простуды. С другой стороны, медицина скрывает в себе безграничный потенциал к проявлению милосердия и сострадания. Разве этого недостаточно, чтобы поставить ее в один ряд с заветами и заповедями буддизма?

Причину безустанных поисков людьми инопланетян можно связать с ощущением того, что жизнь дается нелегко. А вдруг у внеземных цивилизаций медицина достигла такой степени развития, при которой у них появляется гораздо больше прозревших?

Корабль прорезал звук сигнализации. Чипы зрительной коры судна выдали изображение, полученное от андроидов. Те, сгрудившись в большую стаю, неслись в сторону горы Павлина – щитовидного вулкана. Возвышенность покрывал купол алого тумана. Куда летели машины, было непонятно.

– Нашли Будду? – взволнованно спросил Чжифань.

Ответом послужили страшные крики андроидов. Сигнал прервался.

– Что там случилось? – В голосе Жунянь звучала тревога.

Гусин же утвердился во мнении, что космос по-прежнему был вместилищем не только Будды, но и непредсказуемых опасностей. Человечество давненько не заглядывало в этот край света, а вселенная в своем изменчивом коварстве была лишь отражением внутренней склонности человека к заблуждениям и искушениям.

На мониторах корабля промелькнула какая-то тень, силуэт, который сразу же испарился в дымке. Только при обработке изображения удалось разглядеть, что предмет походил на птицу, а точнее – летательный объект, сильно напоминавший павлина.

– Откуда такие штуки на Марсе? – Кровь отлила от лица Жунянь, будто ее уложили на операционный стол и подсветили яркими лампами. Девушка с самого начала питала сомнения по поводу задумки слетать на планету, слишком близкую по всем качествам к Земле. Может быть, Нептун был бы более подходящей целью.

– Так может, это Будда и есть? Быстро двигается. Как бы нам с ним пересечься? – Чжифань демонстрировал и полную сосредоточенность, и бурное ликование.

Махамаюри продолжала молча созерцать экипаж корабля со своей картины.

В сердце Гусина воцарилась скорбь. Ведь для того, чтобы найти Будду, самое главное – отказать себе в самом желании встретиться с Буддой. Вот почему им потребовались андроиды с бактериями вместо мозгов. Только таким аппаратам было дано отстраниться от собственного «я», которое связывает человека по рукам и ногам. И здесь скрывался даже больший парадокс. «Махамаюри» отправили в космос с весьма конкретной целью. Любое путешествие оборачивается провалом, если оно имеет заданную конечную точку. Отправление в путь с детально проработанным планом и однозначно избранным маршрутом, не допускающим никаких корректировок, – наивысший абсурд. Как только превращение в Будду становится целью, то человек лишает себя возможности стать Буддой.

Будучи командиром этой миссии, Гусин отлично все это понимал, но сказать об этом вверенным его заботам послушникам не мог. Вместо этого он приказал лететь к тому месту, где недавно побывали андроиды.

Корабль завис над горой Павлина, на высоте четырнадцати с лишним километров над поверхностью Марса. Пролетев сквозь густую пелену тумана, тайконавты увидели на крутом обрыве какие-то строения. Это была группка огромных конструкций мутно-белого цвета, напоминавшая скопление множества гарнизонов. Остатки полуразрушенных стен вздымались, как редкие клыки в пасти брошенной собаки.

Неужели и на Марсе строили цитадели? Это подумал про себя Чжифань. И у марсиан была своя Джетавана?^[8]

На высоком сооружении, напоминавшем сигнальную вышку, виднелся странный предмет: монументальная красная крестообразная металлическая рама, встревавшая в ало-рыжее марсианское небо, будто желая его вобрать все в себя.

Штука эта напоминала упрощенную, подрезанную свастику – многозначительную розетку, к которой часто обращаются в буддизме.

Руины простирались во все стороны. Над ними зависла тишина. Ни одного следа чьего-либо присутствия.

Жунянь нахмурила брови. Ей показалось, что произошла какая-то нелепая ошибка.

– Больница... Это руины больницы, – с едва заметным волнением заметила она. Как заходящее солнце тонет в океане, так и образ Колеса бытия плотно засел в мыслях девушки.

– Точно. По всем признакам больница. Такая же, как те, что на Земле. Это не храм и не обитель, – заметил Чжифань.

Корабль приблизился к зданию. Датчики вывели на экраны поломанные вещи, лежавшие среди развалин: стеклянные сосуды и бугорки, похожие на эмбрионы павлина и, судя по всему, давно мертвые. Уродливые зародыши являли невооруженному взору все свои почерневшие внутренности.

– Амитабха... – Гусин молитвенно сложил руки перед собой.

У подножия скалы валялись разбившиеся от падения с высоты андроиды. Искусственные органы от встречи с землей разорвало на части и разбросало во все стороны. «Кровопролитная бойня», – подумал Гусин. Будто явившееся из пустоты невидимое лезвие прошлось по роботам.

Жунянь представила себе измызганный кровью операционный стол.

– Будда такое сотворил? – Чжифань не сдержался. Его вывернуло наизнанку.

Жунянь удрученно разглядывала красный небосклон Марса. Кажется, скоро начнется песчаная буря.

Когда они пролетали над пиком горы, им навстречу устремилось множество копий того силуэта, напоминавшего птицу. Существа быстро заполонили все небо и обрушились на корабль. Раз. Еще раз. И снова. Словно бы фигурам не терпелось распотрошить им все нутро. Каюту ожесточенно трясло.

На телах недоптиц виднелось клеймо: все тот же красный крест.

Все предшествующие – и последующие – летательные аппараты, направлявшиеся к другим объектам Солнечной системы, обнаруживали и на Меркурии, и на Венере, и на Юпитере, и на Сатурне, и на Уране, и на Нептуне, и на их спутниках, и даже на окрестных астероидах руины больниц с этим самым знаком: красным крестом. Получается, везде там успели побывать и отстроить больницы люди. Но когда? И зачем?

В голове Гусина роились многочисленные догадки. Больницы же существуют для того, чтобы спасать как можно больше жизней. В этом их священное предназначение. Не явил ли себя Будда исцеленным больным?

Больницы, конечно, могли построить и иные разумные существа, прилетевшие из других галактик. Тогда человечество – отпрыски инопланетян? И все эти строения для того, чтобы среди людей проявился Будда?

Даже можно было предположить, что эти же потусторонние создания тайно посодействовали тому, чтобы на Земле прекратилась последняя мировая война и чтобы людской род себя не перебил окончательно.

Что это за существа? Покровители, которых прислал на помощь человечеству Будда? Или, может бы, они и есть Будды? И не может ли быть так, что за пределами Солнечной системы, по всему Млечному Пути да и во всей Галактике можно обнаружить те же самые картины, что открылись им на Марсе?

Или больница сама по себе и есть та форма, в которую предпочел воплотиться вернувшийся в материальный мир Будда? Больница – врата на пути к истинной вере?

А может, все это лишь иллюзия, навеянная затянувшимся космическим путешествием?

В тот же самый момент за пределы Солнечной системы готовились отправить зонды, которым предстояло пролететь гораздо дольше и дальше. Такие аппараты должны были пилотироваться ИИ. Не могут ли во время дальних странствий сложиться оптимальные условия, чтобы механические космонавты, которым, в отличие от плотских тел, нестрашны вирусы и которые не тревожатся по поводу болезней, с легкостью превратились в Будд?

Для поиска ответов на все эти вопросы, скорее всего, нужно было затратить куда больше времени, чем даже на поиски Будды. Да и стоило ли убивать на эти размышления их и без того ограниченное время? Вселенная же по большому счету не ставит перед нами каких-либо вопросов и не требует от нас определенных ответов на вопросы, которые мы не от нее слышим.

Гусин сел в позу лотоса прямо посреди рассыпающейся на части «Махамаюри» и погрузился в созерцание. А вот в мыслях Чжифаня и Жунянь пылали одни красные кресты, которые лишали молодых послушников и воли действовать, и желания размышлять.

Часть I. Прием

1. Делайте что угодно, а болеть вам у нас нельзя

Перед отправкой в командировку я попросил оплатить мне проживание в относительно роскошном отеле. Так и комфортнее, и престижнее. Плюс сервисы всякие есть. Прибыл я самолетом в город К и объявил таксисту, чтобы тот отвез меня в гостиницу Н. У меня все уже было забронировано онлайн.

Это была известная международная сеть. Снаружи гостиница выглядела просто и лаконично. Одним словом: постмодерн. Швейцар любезно помог мне с чемоданами.

На стойке меня встретили почтительными улыбками. Все располагало к почти полному умиротворению. Я оформился и заехал в номер.

Захотелось водички, и я попил из предусмотрительно выставленной в комнате бесплатной бутылки минералки.

И вскоре меня неожиданно – ничто не предвещало – охватила боль в животе. Причем боль совсем невыносимая. Я рухнул на кровать и впал в сон. И, сам не понимаю как, проспал три дня и три ночи.

Когда я пришел в себя, я обнаружил у постели двух одетых во все серое администраторш. Когда и как они пробрались ко мне в номер – неясно. Увидев, что я очухался, дамы начали осторожно и последовательно объяснять мне, что происходит. Управляющий гостиницы распорядился, чтобы меня отправили в больницу. Каким образом в гостинице прознали, что у меня схватило живот, представить себе я не мог.

К тому же на меня же была возложена важная миссия, так что я никуда не собирался ехать. Но эти дамы – на вид им было по 35–36 лет, у одной были завитые локоны, у другой волосы собраны в косу, у одной лицо было заостренным, а у другой круглым – в один голос объявили мне:

– Нет-нет, вы же больны.

Они протянули ко мне руки. Я поспешил заявить:

– Я здоров! Слегка живот болит – вот и все.

Но гостиничные дамы заверили:

– Вы точно больны. Проспали три дня и три ночи.

– А вы-то откуда это знаете?

– Так это же наша работа – знать, что происходит у нас в гостинице!

– И что, мои дела настолько плохи?

– Да, это вам не шутки. Делайте что угодно, а болеть вам у нас нельзя!

Тут до меня дошло, насколько мое положение было печальным. Я действительно заболел? Но вслух все же заметил:

– Ну раз уж ехать, то поедемте в больницу, где оказывают услуги по полису. А то я не смогу отчитаться за медицинские расходы!

Дамы откликнулись:

– Об этом даже не беспокойтесь! Мы уже все продумали за вас! Наша работа – делать все, чтобы гости были довольны.

С этим они кинулись натягивать на меня рубашку, штаны, носки и обувь, подняли меня с кровати и поволокли за дверь. В сноровке они любому встречному дали бы большую фору. Похоже, им не впервой было спасать гостей. Мне оставалось только покориться моим спутницам. Главное – чтобы мне выдали все документы для возмещения расходов на лечение. Большего мне и не нужно было.

К гостинице уже вызвали «Скорую помощь». Сели мы втроем в машину и понеслись со свистом через город К в больницу.

2. Как личная инициатива оборачивается организационным действием

Город К располагался в горах, которые опоясывала река. В этом месте людей набилась огромная куча. Сюда стекались коммерсанты всех мастей. Развлечения здесь были на любой вкус. В центре города росли высоченные деревья гинкго, на обрывах грудились дома, высоко вздымая венчавшие их остроконечные шпили-копья, словно пытаясь проткнуть небосклон. При этом над городом К постоянно висел непроглядный туман, погода в этих местах была холодной и мрачной, вечно шли дожди, повсюду было липко, скользко, мокро и влажно. Весь город представлял собой поганую мешанину.

Правда, живот у меня так болел, что наслаждаться всеми этими видами не было сил. Меня мучала только одна мысль: прибыл я с командировкой в город К, оплатила мне поездку компания Б, которой нужно было, чтобы я написал им корпоративный гимн.

По основной работе я столичный госслужащий, каждый день строчу сводные отчеты и речи начальству. В свободное время пишу еще тексты к песням. Выплескиваю эмоции в любимое дело, преодолевая скуку рутинной работы. Человек я в нашем сообществе небезызвестный, ко мне нередко обращаются с предложениями что-то написать всякие компании. Для меня это лишний источник дохода, который позволяет худо-бедно сводить концы с концами. Так, собственно, на меня и вышла компания Б.

Вот только у моего босса есть особенность: он любит втихую следить за перепиской подчиненных. Перехватил начальник письмо от компании Б, прочитал его с пристрастием и отправил меня в командировку от нашей структуры. Вот как личная инициатива оборачивается организационным действием. Впрочем, это все безынтересные детали, ерунда. Я давно привык к фортелям за много лет работы. А то, что не успел я прибыть в город К, как сразу же заболел, – вот гром среди ясного неба.

Раз уж все равно речь зашла о больничках, то стоит признать, что это заведения, с которыми я отлично знаком. Они чем-то напоминают мою контору. И то и другое – крупные организации, в обеих контролируют, когда ты встаешь и где ты живешь, что ты делаешь и как ты отдыхаешь, а заодно решают, что с тобой сделать, когда ты родился и постарел, заболел и умер. В нашей стране гражданам приходится как-то уживаться с учреждениями обоих типов.

Здоровьем я не никогда не отличался, и мне чуть ли не через день приходилось наведываться в клинику за рецептами. Конечно, как и все, я боюсь ходить по больницам, но они меня притягивают к себе, будто я намагниченный. Не получается не посещать их. В больницы города К я прежде никогда не наведывался. Это даже неплохо, посмотрим, как у них здесь все устроено. Ой, только мне же еще песню надо написать. Самое худшее – когда в разгар работы неожиданно сваливаешься с болезнью. Сразу возникает куча хлопот, а я не из тех людей, которые любят делать одновременно много дел.

«Скорая помощь» то поднималась в гору, то устремлялась вниз, то кружила, то пробиралась каким-то окольными путями. Сколько мы так ехали – я не знаю. Наконец мы все-таки доехали куда нужно. Больницу соорудили под горой, отсюда открывался вид на реку. Выглядела больница, как и город, в котором ее построили, монументально и впечатляюще. На каждом полушаге стояло по строению, на каждом шагу – по зданию, между которыми закручивались в петли галереи и проходы. Стрехи высоко взмывали вверх хищными зубцами, рыщущими, чтобы что-нибудь урвать в окрестностях. Изогнутые крыши собирались в бесконечное множество углов, словно громадная стая чумазых, но грозных диких тварей, свернувшихся калачиком, чтобы укрыться от мелкого дождика.

Доставившие меня в больницу дамы с нескрываемым облегчением объявили:

– Это наша центральная больница. Лучшее заведение в нашем городе. Самый лучший сервис для вас, уважаемый господин Ян.

И они понеслись вперед, вероятно, по давно проторенной дорожке, уволакивая меня в амбулаторное отделение.

3. Неопровержимые доказательства болезни – гарантия жизни

У меня наработан богатый опыт хождения по врачам. С одного взгляда я понял, что больница действительно была устроена недурственно. Приемная амбулаторного отделения, высокая и просторная, словно желая показать в уменьшенном виде бескрайность вселенной и вобрать в себя все разнообразие внешнего и внутреннего мира, была обильно украшена декоративными балками и резьбой. Оловянно-белый свет, поступавший непонятно откуда, заливал все это великолепие, озаряя несколько десятков растянувшихся без конца и края шеренг людей. Понятное дело: очереди на регистрацию. У всех перспективных пациентов лица были размытые, словно они все плыли вниз по медленно струящимся параллельным речушкам. Кто-то тащил с собой чемоданчики, кто-то теребил в руках табуреточки. Со всех сторон к потокам подступали, будто притоки, многочисленные очереди из больных и родных. Временами в скоплениях людей возникали мощные волны. По «берегам» через каждые три шага стояло по караульному, а через каждые пять шагов – по дежурному, все в черной униформе, с красным шевроном на рукавах и противоударными щитами в руках, точь-в-точь как у полицейских. С весьма свирепым видом – прямо огонь и металл в глазах – караульные оглядывали столпотворение, поддерживая в приемной образцовый порядок и всеобщее смирение.

Отлично. Я не раз бывал в таких местах. На сердце немного отлегло. Дамочки покопались у меня в карманах и вытащили оттуда кошелек. Одна из дам встала в конец очереди, чтобы помочь мне получить талон и зарегистрироваться, вторая отправилась на поиски знакомых, которые бы помогли нам сократить время простаивания в очереди. Колонки, установленные по всей приемной, периодически громыхали и потом затихали, давая понять, что медработники в окошках вызывали на поклон следующего человека из очереди. Выкрики смешивались с ревом, походившим на мычание коров на оживленных торгах крупного рогатого скота. Перестуки и переклички сливались во вполне звучную симфонию.

Брюхо снова дало о себе знать, и я свернулся вмиг на лавке, которую и без меня облепили, подобно многослойному рою мух, другие больные, издававшие пронзительные стоны, словно желая сообщить мне: вот и радуйся, что вовремя оказался в больнице, а то бы так и издох в гостинице, и никто бы об этом и не узнал.

Меня настиг запоздалый страх. В момент, когда смерть подобралась совсем близко, я в первую очередь думал о том, как бы отчитаться за посещение больницы. В нашей стране это, можно сказать, даже в порядке вещей. Много люду мрет не от того, что болеют, а от того, что нет денег.

Деньги – вещь важная, что и говорить. Стены приемного покоя были залеплены огромными таблицами с тарифами за различные услуги, чтобы больные знали заранее, на что подписываются. Любой посетитель сразу узнавал, сколько придется заплатить за осмотр, лечение и лекарства. Плата за прием была разной: от десяти с чем-то до нескольких сот юаней^[9]. Причем каждое направление обследования было подробно расписано, так что отдельно взятого человека делили сразу на составные части: глаза, уши, нос, голову, шею, грудь, живот, сердце, печень, легкие, почки, кровь, нервы, кожу и так далее. Дальше – больше. По одной только коже человека могли проверять на всевозможные заболевания: грибок, красную волчанку, опухоли, аллергии, сифилис, проблемы с соединительными тканями или пигментацией, псориаз, волдыри и тому подобное. И цена во всех случаях была разной. Четко было прописано, например, сколько с тебя возьмут за анализ крови из пальца и анализ мочи, за УЗИ и аутопсию. Ампулы для инъекций можно было приобрести и за несколько сот, и за несколько десятков тысяч юаней. Была здесь и своя градация на койко-места: обычные койки, койки для руководящих кадров, премиум-койки и специализированные койки. Депозит на них варьировался от нескольких тысяч до нескольких десятков тысяч юаней. Даже больных предусмотрительно разделили на различные классы: пациенты по муниципальной медстраховке, сельские пациенты по кооперативной медстраховке, пациенты за счет государства, пациенты за собственные деньги, пациенты по прочим видам страховки, ВИП-пациенты и так далее. И деньги с каждого больного ожидали разные, иногда суммы отличались в разы. Больнице все равно, кто ты: мужчина или женщина. Не это главное.

Больным, только прибывшим в амбулаторное отделение, было сложно сразу сориентироваться во всех тонкостях, так что по большей части все без разбору толпились вместе, словно пассажиры, ждущие один и тот же поезд. На первый взгляд – вплоть до ощущения дежавю – могло показаться, будто приемная чем-то походила на храм предков или императорский покой. В действительности же она больше напоминала зал ожидания на вокзале, а больные – рабочих-мигрантов из глубинки, которые горели от нетерпения, боясь упустить последний рейс до дома.

В воздухе парила какая-то взвесь, от которой щипало в горле. По полу были разлиты смешивающиеся в единую лужу грязь, дождевая вода, пот, моча, плевки и рвота. А по луже плыли рекламные листовки, на которых значилось:

«СВОЕВРЕМЕННАЯ РЕГИСТРАЦИЯ – ШАНС ВОВРЕМЯ ПОПАСТЬ В БОЛЬНИЦУ»,

«ЗАПИСЫВАЙТЕСЬ НА АНАЛИЗЫ ЗАРАНЕЕ»,

«НАЙМИТЕ СТРАХОВОГО АГЕНТА И СМОЖЕТЕ ОТЧИТАТЬСЯ ЗА ВСЕ РАСХОДЫ!»

и прочие наставления. Каждые четверть часа в приемной появлялась группка уборщиц в желтых халатах, которые вычищали и уносили с собой все эти выделения и мусор.

Вдруг во все это столпотворение вклинилась платформа, на которой стояли два молодых человека, облаченных в замызганные белые робы. В руках у юношей были засаленные поварешки, которыми они звонко били в котелок, заменявший им гонг. Молодые люди оказались продавцами съестного. В меню у них были и паровые пирожки, и отвар из разваренного риса, и соленья. Глаза будущих пациентов азартно загорелись. Тележку сразу же обступила галдящая толпа, походившая на стаю разъяренных орангутанов. Каждый норовил прорваться вперед, спешно раздавая тумаки и расталкивая окружающих в грудь. Торгаши заорали:

– Че шумите? Хватит на всех!

У меня рот сразу заполнила слюна. Вспомнилось, что я три дня и три ночи вообще ничего не ел. Но если сразу по прибытии в больницу я подумал о еде, то, наверное, с аппетитом у меня все в порядке? А если с аппетитом все хорошо – я, может, и не болен вовсе? А если я не болен вовсе – на кой черт я оказался в больнице? Но если я бы не поехал в больницу, то как бы я доказал, что болен? Не докажу, что болен, – будут серьезные проблемы.

Я едва сдержал усмешку. Жадный зверь все-таки этот ваш человек. Мне еще преждевременно зариться на что-либо. Лучше уж потерпеть боль и пока что обождать со жратвой. Все-таки я не в отеле, а в больнице. Больницы существуют не только для того, чтобы лечить наши болезни, но и для того, чтобы подавлять наши соблазны.

Я поднял голову и увидел над собой огромный ЖК-монитор, который выплевывал красные надписи:

«ОТЛИЧНЫЙ СЕРВИС, ВЫСОКОЕ КАЧЕСТВО, НЕПРЕРЕКАЕМАЯ ЭТИКА, ВСЕОБЩЕЕ ДОВОЛЬСТВО».

И еще:

«ВСЕ В ЖИЗНИ СВЯЗАНЫ ОДНОЙ СУДЬБОЙ. ВСЕМ НАРОДОМ ПРЕВОЗМОЖЕМ БОЛЕЗНИ».

Этими призывами я и удовлетворился.

Прошел час с небольшим. Прискакали ко мне обратно дамы из гостиницы, размахивая над собой номерком, будто тот был сигнальным флажком. Видимо, они призывали меня восхититься их стараниями. Мне же было так больно, что я даже подняться не смог, чтобы порадоваться вместе с ними.

4. Препоручаю собственную жизнь больнице

Дамочки из гостиницы подхватили меня и потащили к стойке регистрации. Это было мое первое посещение больницы города К, и я сконфузился, словно бы меня вели на смотрины, а я сам не разобрался бы, куда соваться. Дамы тоном, от которого хотелось и орать, и смеяться, заявили:

– Да ладно вам! Все мы – больные, кто не сидит на больничных?

Я неловко буркнул:

– За меня не беспокойтесь.

Дамы, демонстрируя невероятное рвение, отправились на поиски моей медицинской карты, которая неожиданно нашлась где-то на цоколе. Я же силился понять, каким образом в больнице города, где я был в первый раз, обнаружилась моя медицинская карта. После некоторых раздумий я решил, что в этом нет ничего плохого. Все больницы под Небесами – одна большая система, все они связаны единой сетью, чтобы можно было в любой момент принимать по медицинской страховке не «своего» пациента. Конечно, современные больницы придумали на Западе, но подняли их до новых вершин именно в нашей стране.

Дамочки убежали за картой, а я остался один. Огляделся снова, обратил внимание, что помимо горячей еды в приемном покое всевозможные людишки много еще чем торговали: венками, свежими цветами, фруктами, наборами для вышивания, масками, гимнастическими тренажерами, инвалидными колясками, чистящими средствами, «утками», «пиратскими» книгами, контрафактной одеждой, просроченной косметикой, погребальными урнами, гробами, париками, женьшенем, петардами, ватными одеялами, биноклями, компасами, карманными фонариками, блокнотами, новогодними открытками, ножами для фруктов и овощей, четками, изображениями милосердной богини Гуаньинь, щипчиками для ногтей, поддержанными телевизорами, старыми радиоприемниками... На продажу было выставлено все, что только можно себе представить. Отдельно стояли лотки, где предлагалось посетить ту или иную гостиницу, снять квартиру, узнать судьбу по лицу или другой части тела, купить лекарства, подработать подставным пациентом. Из приемной получился громадный базар, где все кричало, зазывало, торговалось, плакало, вопило, разбивалось, плевалось, кашляло, задыхалось, топтало, резало, звенело, разливалось, падало, лепетало... Звуки шли нескончаемыми волнами.

И во всем этом зрелище – эх! – было что-то изумительно трогательное. Я начал приглядываться к больным, дожидавшимся очереди. Здесь были люди всех возможных видов. Внимание сразу приковывали к себе пожилые посетители. Как верно замечают в новостях, у нас в стране уже возникло седовласое общество. Стариков больше, чем младенцев. Престарелые больные перед лицом всеохватывающей какофонии, которая драла барабанные перепонки, сохраняли унылое молчание. Облепленные с головы до ног пластырями или повязками старики, от которых исходил легкий аромат пыли, привыкли сносить все с бесчувствием камня. Им не изменяло самообладание. Они слушали, но не слышали весь этот шум и, завернувшись в заношенные военные шинели и задрав вверх головы, просто сидели без дела, непоколебимые, как пики священной горы Тайшань^[10]. У некоторых под мышками и между ляжками виднелась паутина. Покрытые наростами руки крепко держались за медицинские карты, походившие на высохшие лимонные шкурки. Между этими «сухарями» и окружавшими их бойкими и пышущими жизнью торговцами возникал прелестный контраст.

При виде стариков в моих мыслях наметилось некоторое просветление. Памятуя, что это мое первое рандеву с больницей города К, я достал мобильный и сфоткался. Пусть останется на память.

Тут же подскочили два охранника и вцепились мне в воротник. Я хотел что-то втолковать им, но они уже занесли надо мной кулаки. Так и напрашивался встречный вопрос: к чему это все? И на каком основании вы лезете в драку? Разве здесь где-нибудь висит объявление «ФОТОГРАФИРОВАТЬ СТРОГО ВОСПРЕЩАЕТСЯ»? Правда, мне сразу пришло на ум, что раз уж я явился сюда в качестве потенциального пациента, то, следовательно, уже препоручил собственную жизнь больнице. Тогда к чему эти «любезности»? Но я все же послушно удалил фотографию.

Охранники пошли прочь, продолжая поливать меня бранью. От этой интерлюдии у меня в животе еще сильнее засвербело. Товарищи-больные присматривались ко мне. Позор и порицание таким, как я! Я поднял себя усилием воли и побрел вперед.

Во все стороны вокруг меня разбегались бесчисленные коридоры. Я будто угодил в громадный лабиринт, паучье логово без входа-выхода. Меня занесло в чужой мир, где мне лишь предстояло отыскать собственное спасение. Кое-кто из больных, похоже, уже сбился с дороги. Некоторые чуть ли не с ног валились, другие лежали в обмороке. Я неуверенно слонялся долгое время, пока не обнаружил себя перед кабинетом врача. На двери было развешено множество разноцветных фотографий – вспышки пестроты посреди серо-белого однообразия больницы. На одной фотографии был запечатлен живот. Из массива грязной плоти выпирал налившийся кровью нарост. Еще на одной фотографии виднелся обесцвеченный пищевод, меж перепонок которого лежали, подобно россыпям мелких жемчужин, комочки мяса. На другой фотографии была изображена голубоватая штука, смахивавшая на кочан цветной капусты. Исходя из красочной надписи, дополнявшей изображения, «капуста» оказалась опухолью двенадцатиперстной кишки. К чему наведываться во всякие арт-зоны, вроде комплекса 798^[11] в столице, если и в больнице выставляются такие экспозиции?

Думаю, понятно, что я забрел в отделение гастроэнтерологии. У двери толпилось множество пациентов, которые непрерывно пререкались, пытаясь продвинуться вперед. Я понаблюдал за ними и понял, что ждать придется чуть ли не до смерти, да и то не факт, что врач тебя примет, а не сбежит домой по окончании смены. Я растолкал больных, вырвался вперед очереди, толкнул дверь и зашел внутрь, чем сразу навлек на себя возмущение и недобрые взгляды всех окружающих. Но при этом никто мне ничего не сказал. Все языки оставались за крепко сжатыми зубами. Наверно, предположили, что я – знакомый доктора. Так мне сослужил хорошую службу многолетний опыт хождения по клиникам.

5. Взяли с поличным

В кабинете стоял письменный стол, который обступили с трех сторон пациенты. Брызжа слюной и вырисовывая пальцами в воздухе разнообразные загогулины, они спешили втолковать каждый что-то свое сидевшему за столом врачу. Температура в комнате ощутимо накалилась, и некоторые больные снимали верхнюю одежду, обнажая животы. Один пациент втащил в кабинет традиционный пейзаж длиной где-то в два метра и пытался преподнести его доктору. Еще несколько человек выкладывали на стол врача арахис, грецкие орехи, яйца и прочие товары из тех мест, откуда они приехали. Были, наконец, и такие пациенты, которые вместе со всей родней валялись у врача в ногах и во весь голос причитали:

– Почтеннейший, дайте-ка нам талончик к вам на прием! Два месяца как ходим в больницу, а все никак не попадем к доктору!

Сам врач вроде бы ко всему этому давным-давно привык и не замечал того, что происходило вокруг него. Это был мужчина лет шестидесяти, худощавый и аккуратный, как декоративная горка в кадке с карликовым деревом. Одет он был в белый халат, под которым явственно проступали все углы тела. Причем это был именно стерильно-белый цвет, от которого в глазах становится больно, белый, как склянки, в которых заточают нечистую силу (в таких-то вещах я знаю толк). В нагрудном кармане у врача выстроились в ряд перьевые и шариковые ручки с красными, голубыми и черными чернилами и карандаши тех же цветов. Под халатом доктора виднелся костюм западного кроя и галстук. На ногах у врача блестели черные кожаные туфли. Сидел целитель посреди толпы с весьма грозным видом. Его немногословность вызвала во мне трепет. Как же он прекрасно смотрелся! К такому человеку душа сразу проникается почтением.

После затянувшейся паузы доктор наконец спросил меня:

– А с тобой-то что?

– Водички выпил... – Я говорил заранее заготовленными и отрепетированными фразами, пытался объяснить мое состояние как можно проще и четче, чтобы в моих словах не прозвучали ни жалоба, ни обвинение. Надо было произвести на врача хорошее впечатление.

– Минералка в гостинице, правильно?

– Эээ?!

А он-то откуда про это прознал? Откуда в больнице города К такие сведущие врачи? Еще подумалось, что надо было бы сразу прийти на прием с деньгами в красном подарочном конвертике. Но сделать я этого при всем желании не мог. Мой кошелек прихватили дамочки из отеля. Меня будто взяли с поличным, как вора на месте преступления. Я сразу побагровел до кончиков ушей.

– Ты не местный. – Врач объявил это с недовольным видом. Мне показалось, что я стою не во врачебном кабинете, а перед судьей в зале заседаний.

– Да, да, все так. – Парой фраз доктор сбил с меня всю спесь столичного служаки.

– Зачем пожаловал в наш город?

– Для... для того...

– Ты уверен, что выпил именно минералку?

– На-на-наверно...

– «Минералка»! «Минералка»! Да с чего ты вообще взял, что ту воду пить можно было? Ты не в себе, что ли? Ты же не за границей, а на родине!

Врач все это говорил с раздраженной миной. Да еще вынул карандаш и стал им постукивать по столу. Все-таки доктор – мастер своего дела. Едва взглянул на меня, жалобу мою не дослушал, не пощупал меня, а все равно сразу понял, в чем была моя проблема. То есть, получается, местная «минералка», с его же слов, – подделка? Хуже водопроводной воды, которую за границей можно хлебать прямо из-под крана? Не пряталась ли в той бутылке какая-то смертельно опасная бактерия? Или же, наоборот, местная водица такая хорошая, что от нее у чужаков сразу кишки скручиваются? В этом причина того, что мне так дурно? Что именно произошло со мной? И что теперь от меня ожидает доктор? Чтобы ему дали на лапу?

Я стоял в полной растерянности. Другие пациенты метали на меня полные злорадства взгляды.

И в этот конфузливый момент вдруг сильно задребезжал и сам собой открылся жестяной шкафчик, стоявший в кабинете.

6. Одному на прием к врачу идти стремно

Глянул я в сторону шкафчика и увидал тех самых дамочек, которые привезли меня в больницу. Вне себя от радости, они с трудом выкарабкались из шкафчика и триумфально вручили мне драгоценную вещицу, которая сулила мне спасение, – мою медицинскую карту. Похоже, через шкафчик можно было попасть на цокольный этаж больницы. Необычной архитектуры данное заведение, да и прием больных тоже – совершенно непредсказуемая процедура. Я на всякий случай потер глаза, чтобы удостовериться, что у меня не начались иллюзии вследствие болезни.

Врач слегка склонил голову в сторону дам и, никуда не торопясь, принял медицинскую карту, даже не требуя с меня заветный красный конвертик. Доктор размеренно вбил что-то в компьютер и отпечатал список назначений: анализ крови, анализ мочи, анализ кала, рентген, ЭКГ, УЗИ или, как его еще называют, Б-скан. Этот список врач передал дамам, а те без лишних слов потащили меня вон из кабинета. Огромная толпа больных, стоявших в дверях, с неприкрытой завистью наблюдала за нами. А я удосужился повернуть голову и бросить доктору:

– Спасибо. – После чего глянул на часы и с изумлением отметил, что на первичный осмотр ушла всего одна минута. В больницах течение времени как-то сжимается. Ну, или дела делаются резвее.

По возвращении в приемную нас накрыли пронзительные вопли торговцев, громыхавших с мощью праздничного фейерверка. Больные продолжали волнами омывать нас. Повсюду лежали носилки и подстилки. Кое с кем из конвульсивно брыкавшихся на земле приключалось недержание малой и большой нужды. За такими больными приглядывали стоявшие в сторонке охранники. Поддерживая меня по обе стороны, дамы с осторожностью продвигались вперед, словно в любой момент мы и сами могли безвозвратно рухнуть в бездну. Мы забили последние места в длинных очередях на оформление рецептов, оплату, регистрацию и запись. Дамы неизменно подмигивали, будто желая обнадежить меня. Я, собственно, и не поднимал шуму. Одному Небесному известно, что может приключиться с человеком в больницах нашей дорогой родины! Так что надо уметь терпеть. Но боль в животе давала о себе знать с возобновленной силой.

Не знаю, сколько времени ушло на все про все, но мы всюду записались. Мы пристроились к длинной очереди на анализы. Дамочка с химической завивкой и остреньким подбородком заявила:

– Вот видите же! Один бы вы точно не управились. – Я сразу закивал. Одному на прием к врачу идти стремно, это правда. Всегда лучше, чтобы кто-то был с тобой. Сходить в больницу – что пробежать марафон. Здесь нужны и сила, и выдержка.

Одна из дам заняла очередь, а вторая направилась со мной на заготовку анализов. Уборная оказалась настолько грязной, что туда и ступить было боязно. Прождали мы очередной час с лишним. Воззвал наконец голос:

– № 658, Ян Вэй!

Дамы сразу объявили:

– Идите скорее! Так мы еще быстрее управимся!

Они меня подтащили к окошку, где брали на пробу кровь, и окликнули медсестру. Близкая знакомая, не иначе.

Дама с косой и круглым лицом спросила:

– Что? Боитесь укола? А давайте-ка я за вас кровь сдам! – И сразу засучила рукав, показывая крепкую, как клубень ямса, играющую мышцами руку с пурпурным отливом.

Хрен ей с горы, подумалось мне, и я преградил дамочке дорогу.

– Ни в коем случае, сам как-нибудь управлюсь.

– Да разницы-то, чья там будет кровь! Ничего такого в этом нет.

– Как нет, конечно, есть!

Видя, что я стою на своем, дамы неохотно отступили в сторону.

Результаты анализов крови и кала обещали выдать часа через два. Дамы решили, что мы отлично проведем это время, делая рентген. Перед кабинетом специалиста тоже маячило много больного народу. Пациенты напряженно взирали друг на друга. Я не придумал, как можно выйти из сложившейся ситуации, но тут мне на выручку пришли гостиничные дамочки. Они меня повели на прием через задний ход.

7. В болезни нет правды и неправды

Рентгеном заведовала худощавая девушка с красивой копной золотистых волос. Она обнялась с сопровождавшими меня дамами, словно те были ей сестрами. Затем доктор повернулась ко мне:

– Стаскивайте штаны.

Мои спутницы потрепали меня по голове.

– Подсматривать не будем! – И вышли рука об руку.

Я снял брюки и остался в трусах. Собственные тонкие ноги показались мне плавящимися под знойным солнцем парочкой эскимо.

– Все снимайте! – не без кокетства крикнула врач.

Ну я все и снял. От боли в животе меня вдруг скрутило.

– Стойте прямо! – последовал очередной приказ. Стиснув зубы, я выпрямил хребет и прильнул спиной к студеной, как камень, металлической стенке. Девушку было не видать, до меня только доносились обрывистые фразы: – Голову подымите! Спину распрямите! Влево повернитесь! – Вся нижняя часть моего тела еле двигалась. К тому же ничего не было видно. Даже пальцы на руках... Но вот и это испытание подошло к концу. У меня по всему телу выступила испарина. Не успел я натянуть штаны, а врач уже заверещала: – Следующий! – На зов вошла женщина... Изможденный, я покинул кабинет. Гостиничные дамы, убедившись, что меня им вернули в целости и сохранности, задрали большие пальцы. Я же ничего не испытывал, кроме жуткого дискомфорта.

К боли в животе у меня начала примешиваться еще неизвестная колика. Эта новая мука – чудная и весьма обширная – начала опутывать меня удавкой, привязывая еще сильнее к больнице. Но я остановил себя мыслью, что это все жизнь и что стоило вверить себя в руки специалистов.

Результатов рентгена тоже надо было дожидаться часа два. Меня пока сводили на ЭКГ, а после ЭКГ – на УЗИ. Правда, в кабинете УЗИ отказались проводить исследование, заявив, что я опоздал на прием и к тому же залил в себя слишком много жидкости.

– Записывайтесь на другое время, – отсек врач.

– Какое время? – поинтересовались дамы.

– Через неделю.

– А раньше никак нельзя? Ему же еще, возможно, предстоит операция. – На лицах дам выступили маски глубоких угрызений совести. Но удалось обговорить все с доктором. Они вытащили у меня из кошелька пару банкнот по сто юаней. Врач лишь мельком глянул на деньги, но не принял их, а сказал, что только что отменился пациент, так что можно прийти на прием завтра.

До меня дошло, что доктор мне еще пошел навстречу. Из-за того, что я шел вне очереди, у других пациентов случались задержки. Кто знает, не привело ли это к опозданию на прием или ухудшению состояния – а то и смерти – других больных. Правильно ли играть чужой жизнью, чтобы спасти свою собственную?

Гостиничные дамочки обратили внимание, что я остолбенел, и заявили безо всякого стеснения:

– Благими помыслами вы никогда не вылечитесь. Больницы же – это не только технологии, это и человеческое общество в миниатюре. Смертельный исход настигает того, кто не понимает этого.

Я парировал:

– Никогда об этом не думал. Впрочем, разве я сейчас сам не пробился к доктору в кабинет? В болезни нет правды и неправды. Сначала надо позаботиться о собственном спасении. Это-то мне отлично известно. – Я поблагодарил врача. Еще одно препятствие позади.

Дамочки подхватили мое вспотевшее тело и потащили меня, как саквояж, прочь. Мы отыскали в приемном покое место, где можно было присесть, и стали ждать результаты анализов крови, мочи, кала и расшифровок ЭКГ и рентгена. Дамочка с косой и круглым подбородком, похоже, все еще злилась на меня за то, что я не позволил ей сдать за меня кровь, и вскоре исчезла из поля зрения. Со мной осталась только ее коллега с завитыми волосами и остреньким подбородком. Так мы и сидели – один мужчина, одна женщина – наедине друг с другом.

8. Излечение – вопрос веры

Время утекало минута за минутой, секунда за секундой, замедлившись, будто я уже болтался в петле. К боли примешалось смущение перед моей сопровождающей, и это чувство распустилось во мне пышным цветом лианы-ипомеи.

Вслух я предположил, что дамочка с завитыми волосами и остреньким подбородком тоже может вскоре покинуть меня. Я вполне мог управиться и сам по себе.

– Да как так можно! – без раздумий вскрикнула она.

– Так я же в больницах постоянно бываю. Да и моей жизни, кажется, ничто не угрожает.

– Ну а вдруг? Жизнь всякое может преподнести. Сами же только что говорили, что одному не стоит попадать в больничку.

– Так вы же и без того угробили на меня уйму времени. Мне очень неловко за это. К тому же я уже немного пообвыкся здесь.

– Вот уйду я, а после вы осуществите побег? – Ее лицо озаряли беспокойство и участие.

– Побег? – Щеки у меня горели, словно бы дамочка видела насквозь все мои тайные мысли.

– Ну конечно! Наверняка глубоко в душе только об этом и думаете. Точно: собираетесь убежать с места, где вас хотят полечить! И большинство пациентов только об этом и думает. Вы, больные, и любите, и ненавидите больницы, они вам и радость, и печаль. У меня было более чем достаточно возможностей убедиться в этом.

– Да что вы! Этого у меня и в мыслях не было! – поспешил запротестовать я. – Я же только что по собственной воле пошел к врачу! И кровь сдал, и УЗИ сделал без давления! Я люблю больницы. Для меня поход в больницу – что поездка в родные места.

– Я не виню больных за их чувства. Современные больницы обосновались в нашем городе уже давно, мы почти что срослись с ними. – Словно бы заприметив, что я что-то скрываю, дамочка вцепилась в мою руку.

– Вы в этом уверены? – пробурчал я. В общем-то, так и было. Но про себя я рассудил, что за прошедшие тысячелетия землю исходило много народу. Как же они все выживали? Я все-таки сдался под напором дамочки, не осмеливаясь огрызаться в ответ, и смиренно сидел на месте с запотевающими ладошками.

– Отлично понимаю ваши сомнения. В наше время они посещают любого. Было бы удивительно, если бы у вас сомнений вовсе не было. И думаю, что вы сейчас меня еще спросите: «А как это доктор прознал, что я выпил минералки»? Я попала в точку?

– Ну да. – Я пристыженно закивал головой, подивившись ужасающей осведомленности дамы.

– А все потому, что камеры видеонаблюдения нашей гостиницы напрямую связаны с серверами больницы.

– Вот оно как... А что, ваша гостиница и эта больница подчинены одному ведомству?

– Можно и так сказать. Забота о здоровье всех и каждого гостя – в порядке вещей для города К.

– А как это так получилось, что шкафчик в кабинете у доктора связан с цоколем, где вы искали мою медицинскую карту?

– Так вы же сами видели: больных здесь многовато. Вот здание и оснастили ходами, чтобы работа шла быстрее. Вам же известно о медицине больших данных? Центральный сервер больницы размещен под землей.

– Да, понимаю, цифровизация медицины и все такое. А у вас в больнице точно принимают страховку? Мне придется за что-нибудь заплатить из своего кармана? А то, знаете ли, денег, денег у меня...

Не успел я закончить тираду, как дама молниеносно выхватила мой кошелек, подняла его высоко над головой и, тряся им у меня на глазах, начала увещевать меня:

– Миленький Ян, вы все печетесь о денюжках. Не о том надо думать. Мы же вам уже объяснили: это самая что ни на есть современная муниципальная больница. Все здесь устроено на высшем уровне. Наши врачи окружают пациентов заботой и вниманием, будто те – последние большие панды на Земле. О чем вы все тревожитесь? Да, понятно, что без денег далеко не уедешь. И многие люди – ошибочно, между прочим, – полагают, будто самое важное в лечении – наличие средств. Есть деньги – выживешь, нет денег – жди скорой смерти. Но ведь на деле все не так. Излечение – вопрос веры. А вы что, не верите ни в больницу, ни во врачей? – Говорила она абсолютно не как рядовая служащая обычной гостиницы. Кто это сидел передо мной?

– Да верю я! Как тут не верить? Я чуть ли не всю жизнь по больницам. – Заявил я это, а в голове сразу пронеслись новостные сюжеты, от которых волосы становятся дыбом. Рассказывали, например, что у одного больного во время лечения умудрились по ошибке вырезать несколько метров тонкой кишки. Кому-то в больнице вырвали мозжечок, приняв тот за опухоль. Где-то анестезиолог оказался неумехой, и после операции пациент остался калекой на всю жизнь. И еще какой-то коновал так вспорол брюхо человеку, что тот сразу испустил дух. Прогремела в наших краях история с одной крестьянкой. Она приехала в больницу на самые что ни на есть заурядные искусственные роды с наложением акушерских щипцов. А врач мало того, что ей этими щипцами пробил матку насквозь, так еще и отказался подштопать ее. Как можно доверять подобным врачевателям? Может, они тебе перережут во время операции мочеточник, а когда будут закрывать тебя, уже не смогут его отыскать и решат вместо этого удалить тебе почку.

– Хм... Нет, по лицу видно, что вам не хватает веры. – Заметив мое смущение, дама негодующе огласила: – И так ведут себя многие больные: вроде бы поддакивают, всех слушаются, головой кивают, поклоны отвешивают, а в глубине души ни в грош не ставят врачей, в которых видят разве что противников, а то и врагов. Для пациентов поход в больницу – как полет на Марс. Думают, что докторам только и надо, что одурачить их и свести в могилу. Но, естественно, больные не говорят об этом откровенно, а валяют дурака. Вера в больницу, вера во врачей – это то же самое, что вера в нашу гостиницу. Даже если у тебя есть деньги, не факт, что тебе за них скажут, какая у тебя хворь. Неужто вы думаете, что вы бы так быстро сдали все анализы, если бы мы не трудились в поте лица, не помогали вам в очередях и не искали для вас специалистов? – Дамочка рассказывала все так проникновенно, что у меня аж сердце защемило. Да и все, что она сказала, было сущей правдой.

– Ой, только не сердитесь! Войдите в мое положение, я же совсем расклеился. – От упреков мне стало совестно. Глаза забегали, пристально следя за кошельком, качавшимся в ее руке, подобно маятнику часов. Все мое естество сосредоточилось в этом кошельке.

– Думаете, что я сержусь? Да я так счастлива, что и не успеваю рассердиться. – Тон ее голоса изменился. – Миленький Ян, вы все-таки человек приезжий, а город К – самое гостеприимное место. Нам важно, чтобы каждый гость, вне зависимости от того, зачем он приехал – с официальным визитом, с целью инвестирования денег, для отдыха или по работе, для поступления на учебу, для переезда к нам, проездом в наших краях, для получения милостыни, – отлично провел у нас время. Тогда всем полюбится город К. А мы на этом добьемся экономического процветания. Вот для этого-то мы и отстроили первоклассную больницу. Здесь созданы все условия, и если вам нездоровится, то ничего предпринимать не нужно. Вы только что приехали к нам, поэтому не понимаете этого. Но вскоре все ваши сомнения развеются, и вы научитесь жить по местным обычаям. Миленький Ян, вы обязаны жить и дальше! Вам еще предстоит внести свой вклад в общественное развитие. – Дама говорила так уверенно и без тени притворства, что мне нечего было ей возразить. Звучала она убедительно.

– Так в этом всем и заключается ваша работа? – поинтересовался я.

– Ну да, возим гостей в больницу. В городе К специально заведен такой порядок. Этими вопросами занимаются специальные люди. Это и для здоровья населения хорошо, и для наших дел неплохо. Процент занятости населения всегда высокий, экономика на подъеме, люди проникаются друг к другу искренней заботой, да еще и повышается – и это главное – доверие пациентов к больнице и врачам. Вот те ценности, который в наше время у всех на слуху, – объявила она с особой гордостью.

– Но ведь ваша сослуживица нас только что покинула.

– Не «сослуживица», а Аби. Так ее зовут. Она нас оставила не из неприязни к вам. У нее дома неотложные дела, вот она и рванула. Аби, как и я, изо всех сил идет в ногу со временем. Но никогда не знаешь, когда тучи покроют ясное небо. У нее на днях случилось несчастье.

– Несчастье?

– Да. У нее есть сын. Единственный ребенок. Учится на втором курсе универа. Не знаю, что у него перемкнуло в мозгу, но он в последнее время начал в сети распространять сплетни, чернящие репутацию города К. Вот его и задержали за преступные высказывания. Аби только что сообщили, что ее муж утром напился и умер. Муж Аби был большой шишкой в местном промышленном парке высоких технологий. Он каждый день должен был организовывать попойки для вышестоящих начальников. Тем самым привлекал к нам новых партнеров и инвесторов. В результате упился вусмерть. Аби отправилась устраивать похороны. У нее дел и так по горло. Город К же активно развивается и перепрофилируется. Для нас сейчас наступает самая горячая пора. Каждый из нас работает днями и ночами, чтобы подстроиться под новые условия. Аби каждый день бегает по больнице, присматривает за гостями, несмотря на то что муж ее напился до смерти, а сын сидит в кутузке.

– Вот оно как...

– И у меня все примерно так же складывается. Чтобы быть здесь с вами, я ребенка оставила без присмотра. Но это во имя вашего спасения. Я себя ни за что не корю. Точнее, если мне и есть, за что посетовать на себя, так это за то, что я не убедила вас позволить Аби сдать за вас кровь. Она бы так отбила деньги на залог для сына. Уф, я, кажется, вас озадачила. У вас прямо на лбу выступили знаки вопроса. Не стоит думать об этом! Но, в общем и целом, здесь вовсе не в деньгах дело. И не в том, есть они или нет. Сколько бы у вас ни было денег, лишнюю жизнь же себе вы на них не купите. Но почему вы не верите Аби? И верите ли вы мне? А больнице? А докторам? Если уж на то пошло, то верите ли вы всему городу К? Муж Аби пил же не минералку, как вы, а алкоголь. Вот совсем вы не понимаете, что в городе К все самое лучшее – только для вас.

– А что же вы раньше со мной этим не поделились? Премного виноват перед вами! – Я ощущал смутную тревогу и растерянность. Показалось, что я снова вижу перед собой вздувшуюся вену, сложившуюся в предлинный восклицательный знак на гладком предплечье Аби. И еще подумалось, что кончина ее мужа каким-то образом связана непосредственно со мной. Про себя я поклялся, что надо будет обязательно написать песню во славу этой дамы, которая посвятила себя такой необычной профессии. Прославлю ее отвагу, трудолюбие и бескорыстие. Я вечный, конечно, больной, опытный пациент. Но в общении с дамами из города К выяснилось, что я совсем ни в чем не разбираюсь.

– Ничего страшного. Аби все выдержит. Тех, кто не умеет справляться с передрягами, в городе К ожидает печальный конец. Вот мы все скрежещем зубами и терпим. Миленький Ян, и вам того же советую. Нельзя давать боли сломить вас!

Дама смерила меня многозначительным взглядом, в котором мне померещилось некое подобие презрительной усмешки. Будто профессионал наставляет профана. Во всех пояснениях ощущалась некоторая степень благосклонного участия. Мне стукнуло уже сорок, я явно был постарше, чем эта дамочка, а она говорила со мной как мамаша, отчитывающая сынка. Наверно, то была часть ее работы, этому ее обучили. Вот бы было хорошо, если бы по всей стране нашей было побольше таких специалистов.

Я учтиво уточнил:

– А как вас, кстати, звать?

– Зовите меня сестрица Цзян.

И тут приемный покой огласил отрывистый, но свирепый глас системы оповещения:

– № 1120, Ян Вэй! № 1120, Ян Вэй! – Снова меня вызывают, будто я пассажир, замешкавшийся с посадкой на авиарейс. Я сразу встрепенулся.

А сестрица Цзян заявила:

– Анализы уже автоматически доставили вашему доктору. Бежим! – Вскочила и, ухватив меня за локоть, понеслась вперед.

9. Изнурительно длительная борьба

Времени нам, кажется, катастрофически не хватало. Преодолев море людей, мы ворвались в кабинет. Больные обступали и нависали, как тяжелые облака поверх горы, над белолицей, худощавой врачихой средних лет с медицинской маской на лице. Доктор сосредоточенно и невозмутимо изучала мои лабораторные анализы, ЭКГ и рентген, словно пыталась разобраться с какой-то неразрешимой математической задачкой. Однако выглядела она скорее как скрипачка, готовая в любой момент начать пиликать свою партию.

Превозмогая боль, я навытяжку стоял перед докторессой. Прошло мучительно много времени. Наконец она подняла голову и, придавая вес каждому слову, обратилась не ко мне, а к сестрице Цзян:

– Здесь нет большой проблемы. Но не исключено, что у него кишечная непроходимость. Или камень в мочеиспускательном канале. Или язва двенадцатиперстной кишки. Или прободная язва. Ведите его в хирургическое отделение.

– Хирургия? Это обязательно? – Сестрица Цзян головой чуть ли не уперлась в доктора. Вела она себя так, будто мы с ней были члены одной семьи.

Впрочем, и я сам хотел понять, к чему мне операция. Или по поводу боли в животе от выпитой воды действительно нужно было стучаться не к гастроэнтерологам?

– Вам все объяснят в хирургическом отделении. – Врачиха размашисто вписала свой приговор в карту и тут же крикнула: – Следующий!

Я направил вопрошающий взгляд на сестрицу Цзян. Та заявила:

– Ну и ладно, порадуете своим присутствием все отделения. Лечение – изнурительно длительная борьба, и пациентам не дано понять, насколько тяжело приходится медперсоналу!

Сестрица Цзян вывела меня из кабинета. Я снова поблагодарил врача. Та довольно сурово отозвалась:

– Нам не доставляет особой радости лицезреть вас всех. Но мы в ответе за больных.

Мы уже обошли кучу врачей, а все вроде бы только-только начиналось. Спотыкаясь на ходу, я следовал за сестрицей Цзян. Боль в животе вышла на новый вираж. Теперь казалось, что у меня кто-то копается гаечным ключом в кишках. Все перед глазами – лица пациентов, непролазные коридоры, лужи из дождевой воды, блевотины, слюны и мочи, фургончики и товары, запачканный пол, силуэты охранников и уборщиков – заплясало, как в калейдоскопе. Хотя я это воспринял как само собой разумеющееся. Единственное, что меня беспокоило по-настоящему, – перспектива, что с меня сдерут три шкуры в хирургическом отделении. Ходила молва, что хирурги делали операции не до конца, останавливались на полпути и испрашивали лишнюю копеечку с пациентов, а если те отказывались, то так и оставались лежать с открытыми туловищами, пока ветерок не заветривал им все внутренности. Мне хотелось замедлить шаг, но сестрица Цзян шла все быстрее, утягивая меня за собой. Мне было стыдно за собственное малодушие. Ну как можно таить в глубинах души столько недоверия? Ведь правильно все изложила сестрица Цзян!

Хирургическое отделение располагалось на 33-м этаже, на высоте, где обычного человека начинает проедать мороз. Тишину нарушала набившаяся сюда толпа орущих больных. Порывы ветра с реки задували через распахнутые настежь окна капли дождя, окроплявшие разросшиеся по стенам буроватые грибочки, под которыми носилось несколько десятков подопытных крыс с полупрозрачными туловищами. Ой, нет, не то, наверно, мои глаза увидели. Как же могут крысы, предположительно сбежавшие из лаборатории, просто так бегать и чтобы их никто не ловил? Без крыс же все исследования пойдут коту под хвост.

Сестрица Цзян снова раздобыла для меня номерок. Но в этот раз у нас с очередью не заладилось совсем. Мы простояли с полдня, прежде чем настал наш черед. Врач, поглядев на меня, заявил моей спутнице:

– Он что, обдолбался?

– Эээ... – Я не знал, как отреагировать на это замечание.

– У него живот болит, – вставила сестрица Цзян.

– Вы чего-то не то съели? К нам сюда часто приходят люди, желающие поживиться морфином. – У врача, похоже, начисто отсутствовало чувство юмора.

– Спасите, умоляю. – Боль внутри меня становилась нестерпимой.

– Вам не сюда. Сходите в неотложку, – распорядился врач.

– Есть! – прямодушно воскликнула сестрица Цзян.

– Так что же со мной приключилось-то? – спросил я.

Сестрица Цзян смерила меня взглядом.

– Есть такие вещи, о которых врач может рассказать только близким больного. – И потащила меня вон. Перед выходом я снова кинул доктору какие-то слова благодарности.

Отделение «Скорой помощи» располагалось на минус 13-м этаже.

10. Так и умереть недолго

Мы спустились на лифте, который провожал нас под землю вспышками света и затемнениями, как в кино. Мне даже показалось, будто за мной следуют по пятам с видеокамерой, а я – дурной актеришка, плохо разыгрывающий перед посторонними страшную боль. А может, я правда чего-то наглотался? А то как-то фальшивенько выходило.

Сестрица Цзян успокаивающе заметила:

– Возможно, вам кажется, что все это – одна большая несуразица, но каждому человеку по жизни выпадает хоть раз попасть в такую передрягу.

Наконец мы оказались в месте, напоминавшем бомбоубежище. Здесь царили сумрак, холод, грязь и влажность. По полу и стенам сновали жучки. По обеим сторонам подземного хода были выставлены аквариумы, в которых шныряли безглазые золотые рыбки. Снова подопытные существа? Доска объявлений была вся обклеена всевозможными памятками «внимание» и «срочными» извещениями. Больные, уподобившись нечисти, обитающей в глубинах гор, выстроились в очередь на несколько десятков человек и недовольно переговаривались о чем-то между собой.

Я предположил, что именно это сестрица Цзян подразумевала под «новыми условиями». Похоже, мне много чего еще предстояло узнать и понять о городе К, особенно в области всего касающегося лечения. В этом я, оказывается, совсем ничего не понимал. Правда, моя боль, кажется, все-таки отразилась на физиономии.

– Схожу за номерком, – весело объявила сестрица Цзян. С уходом Аби эта бодрая дамочка тем более ощущала себя как рыба в воде и взяла все вопросы под свой личный контроль.

После продолжительного отсутствия сестрица Цзян вернулась ко мне вприпрыжку.

– Ох, здесь номерки уже не выдают, – сообщила она, – окошко передвинули в другое место. – Смотря на то, как она, будто заправский распорядитель, бешено несется по очередному коридору, во мне зародилось беспокойство: а что со мной будет, если она вдруг сама свалится с болезнью? И чувство неизвестности было предельно отчетливым. Я уже потерял целый день. Какие засады готовит мне новый?

Прошел еще один час. Дамочка вернулась с номерком и заявила:

– Миленький Ян, вы уж простите меня. Очень много заболевших, и ничего с этим уже не поделаешь. Таково положение дел в городе К. Всех больных запихивают в центральную больницу. Это лучшая клиника в наших местах, другой такой нет. Это правда. И все считают, что здесь работают лучшие врачи, и не успокоятся, пока не сходят к ним провериться. Даже с простудой никто не ходит в районную поликлинику или рядовой медицинский пункт. В нашу больницу наведываются помимо прочих люди из пригородов и такие приезжие, как вы. Здесь умудряются за год обследовать столько больных, сколько не живет людей ни в одной европейской стране. К тому же в больнице обязательно нужно иметь связи, и мы в гостинице постоянно ломаем голову над этой проблемой. Не так просто сделать, чтобы человек тебя хотя бы в лицо узнавал.

Говоря все это, сестрица Цзян утягивала меня на поиски врача.

Мимо нас проносились, словно бы кто-то собрал в одном месте кучу актеров массовки, охающие толпы больных, из густого полумрака которых периодически выныривали лица, выделяющиеся чем-то незначительным из общей черни. Под потолком колыхались, будто обильный урожай спелых фруктов, пестрые флаконы с инфузиями. Местной атмосфере явно не хватало кислорода, у некоторых людей были заметны признаки удушья. Расталкивая друг друга, рыбки в аквариумах усердно пытались выпрыгнуть из воды.

Доктора не оказалось на месте.

– У него выезд. У нас в неотложке не хватает рук. Сходите в регистратуру, может быть, получится его вызвать, – бросила нам пробегавшая мимо медсестра.

– Миленький Ян, вы меня подождите, а я пойду разыщу доктора. – Сестрица Цзян быстро реагировала на смену обстоятельств.

Спутница моя убежала и долго-долго не возвращалась. И я не совсем был уверен, стоило ли мне дожидаться ее. В этой больнице я провел уже долгое время, а лечить меня так никто и не собирался. Боль моя была не тем поверхностным неприятным ощущением, как в начале. Она батогами лупила со всей силы по моим внутренностям. Я человек волевой, уверенный в собственных силах, но вся моя натура претерпевала сокрушительное испытание в больнице. Так и умереть недолго. А жизнь – ценная штука, которая нам дается всего один раз. По правде говоря, я всегда боялся смерти. А то с какой стати я бы жил так унизительно и раболепно! Но помереть в провинциальной больнице от необъяснимой боли в животе было бы страшной потерей лица для меня, столичного чиновника. Взвесил я все «за» и «против» и решил не дожидаться сестрицу Цзян, а рискнуть самостоятельно отправиться на поиски врача.

Отделение скорой помощи было устроено особо мудрёно, и больных здесь было еще больше, и все как на подбор, будто редкие каменья в роскошном украшении. Были здесь пациенты и с непроходимостью мозга, сердца и кишечника, и с дыхательной недостаточностью, и с воспалением поджелудочной железы, и с ободранной головой, и с поломанными костями, и с по неосторожности проглоченными зубочистками, кольцами и бусинами, и с укусами от лобызаний с домашними питомцами, и с надломленными корнями жизни от занятий любовью не с тем, с кем следует, и не тем, чем следует. Опустив голову, я пробирался сквозь плотную чащу капельниц, не зная точно, куда я направлял мое бренное тело.

Наконец я оказался перед кабинетом врача. Зашел внутрь, а там – толпа больных. Один из них как раз протягивал карточку доктору.

Тот объявил:

– У вас в мозгу метастазы.

Больной в ответ:

– Нет-нет, я вычитал в сети, что это цистицеркоз.

Доктор глянул вновь и заявил:

– Говорю вам: это точно метастазы.

Больной в ответ:

– Невозможно. Подождите-ка, уважаемый, давайте уж проверим ваши знания. – И достал записную книжку.

Доктор подчеркнул:

– Есть вопросы – задавайте, я отвечу.

Больной:

– Какие выделяют виды болезней головного мозга?

Доктор, оправившись от удивления, взял со стола книгу и обратился к больному:

– Смотрите, это книга по нейрохирургии, я – ее составитель. Приобретите экземпляр, вернитесь домой, почитайте, а когда дочитаете – возвращайтесь ко мне на прием. Вот тогда нам будет о чем с вами говорить.

Больной принял книгу, нехотя полистал ее, практически сразу захлопнул и вдруг врезал томиком доктору по лицу.

Я немедленно ретировался, но в коридоре оказалась еще одна группа больных, ссорившихся с врачом.

Родственница одного из пациентов голосила:

– Наши родные – в отключке. Почему вы им не помогаете?

Врач заявил:

– Мест у нас нет. Вам бы лучше съездить в другую больницу.

– Помогите им сейчас же! Мы все – сотрудники газет. Не спасете наших людей – мы представим вас на суд общественности!

– Ничем вам помочь не могу. Вы же сами видите, что у нас и каталки на пересчет. Нет свободных мониторов. Не хотите же вы, чтобы я только из-за того, что вы – представители прессы, начал лишать оборудования других больных?

– Так не пойдет! – И с этим родственница принялась фоткать врача...

Прошел я чуть дальше. Передо мной вдруг выросли два смутных силуэта, вроде бы облаченных в белые халаты. Я было обрадовался, хотел подойти к ним, но тут услышал их разговор: – Пациентка меня спросила: «Почему я носом совсем не чую козявки, а как только повыковыриваю их все, так сразу чувствую запах?» Поэкспериментировал я с собственным носом, и в самом деле – все так, как она говорит. В этом кроется большая теоретическая проблема для медицины. Надо бы выяснить, что к чему с этими козявками.

Собеседник заметил:

– Если в носу нет воспаления или опухоли, то наши козявки ничем и не пахнут. Соответственно, если что-то и доказывает твой пример, так это то, что ты не помыл руки после толчка. В исследованиях это назвали бы «осложняющей переменной».

Понурившись, я навернул круг по отделению. Наткнулся я на каталку, на которой лежала девушка 17–18 лет. То, что раньше служило ей ртом, теперь больше напоминало пчелиные соты. Девушка была уже не с нами. Рядом стояли и плакали родители. Врач и медсестры их уже бросили. По обрывистым фразам стало понятно, что покойная, не желая по настоянию отца учиться в вузе на доктора, наглоталась параквата.

Через какое-то время набрел я на помещение, скрытое за облицованной керамической плиткой стеной. На вывешенной табличке значилось – на нашенском и на английском – «РЕАНИМАЦИЯ». Поднатужившись, я приоткрыл на тоненькую щелочку толстую железную дверь и увидел кучку – человек пять – сероватых людишек. Один из них держал в руке вещицу, напоминавшую нож, и водил ей по чему-то мягкому и податливому. Комната была залита пронзительно белым светом. Похоже все это было на инопланетный космический корабль. Вокруг пятен крови на полу уже копошились жуки. От ужаса я отпрыгнул назад и обхватил себя за предплечья. Но даже пикнуть не осмелился. Так и пошел я обратно той же дорогой, что пришел.

Минул еще час, и передо мной вдруг явилась в сопровождении врача сестрица Цзян. Доктор оказался юнцом-переростком. Двигался он резво, как ветерок, так что халат за ним развевался с характерным свистящим звуком, как белый флаг над серой пылью повседневности. Парень, походивший статью на бога ветров, держался величаво и гордо. На носу у него сидели очки в толстой черной оправе, а над верхней губой реял легкий пушок. При этом в глазах у врача виднелись остатки ребячества, а волосы до плеч, преждевременно поседевшие, придавали ему облик художника-авангардиста. Сестрица Цзян с самодовольством в голосе молвила:

– Смотрите, кого я к вам привела!

И отправились мы втроем по коридору в кабинет врача.

11. Все осмотры – на аппаратуре

Доктор, поначалу показавшийся мне таким бодрым и полным сил, рухнул в кресло, словно энергия разом его покинула, и изогнулся в нем, будто поясница совсем не держала его тело. Окинув меня утомленным взглядом, врач заявил:

– Так, значит, вы сдали анализы в терапевтическом и хирургическом отделениях? У нас здесь отделение скорой помощи. Так что придется вам еще немного побегать, сдать кровь, мочу и кал, сделать рентген, ЭКГ и УЗИ...

Я кивнул и, не зная, что еще придумать, повалился на землю.

Врач с тенью смятения бросил сестрице Цзян:

– Скажите ему, что не надо так делать.

Сестрица Цзян начала увещевать меня:

– Миленький Ян, не надо потворствовать своим слабостям и так распускаться на людях. Все эти манипуляции необходимы для того, чтобы вылечить вас.

– Угу... – Мои силы были на исходе.

Дама нагнулась ко мне, и ее горячие, влажные губы припали к моему уху. И она начала словами препарировать меня ничуть не менее ловко, чем мясник из сказания, который не глядя разделывал бычью тушу^[12]:

– Миленький Ян, возможно, вам это неизвестно, но мы сейчас уповаем на то, что называют биомедициной. Это ультрасовременное направление. Биомедицина зародилась в Европе пятьсот лет назад и вот уже сто лет как используется в нашей стране. И мы должны строго блюсти все заветы этой науки. В частности, любому диагнозу предшествуют обследования. И вот что получается: если делаешь много обследований, то больные будут бояться, что не перенесут их, а если делаешь мало обследований, то больные будут жаловаться, что мы делаем все спустя рукава. И если вдруг случается какое-либо непредвиденное осложнение, то пациенты сразу начинают думать, что это доктора им хотят навредить. Ну и что прикажете врачам делать в этих обстоятельствах? Я понимаю, что творится в больницах, немного разбираюсь в том, что происходит за закрытыми дверями. Врачи получают специальное образование. Они – те же физики, химики и математики, только в медицине. Кто-то где-то сказал такое: традиционная медицина – продукт общества земледельческого, а современная медицина – кристаллизация общества индустриального. Вы, случаем, не забыли, что живете как раз в индустриальном обществе? Наша с вами страна же не зря известна как «мировая фабрика». Именно поэтому все обследования у нас делаются только на специальной аппаратуре. Понимаете, к чему я клоню? Что было бы, если бы врачам приходилось по старинке осматривать, прослушивать, опрашивать и прощупывать вас? Все бы встало и отказывалось работать так, как нужно. Представьте, если бы астрономы пытались невооруженным глазом разглядывать Марс. Только при помощи машин можно заглянуть в больного и понять, как у него устроена каждая клеточка. Вы же сами не можете посмотреть в себя и понять, что такого сокровенного происходит у вас внутри, так ведь, миленький Ян? Машинами мы из вас снова сделаем настоящего человека. Как же вы не понимаете, насколько вам большое счастье выпало? Была крайне высокая вероятность, что вы родились бы в нищей крестьянской семье и жили бы где-нибудь в старых революционных районах, местах проживания нацменьшинств, пограничных или просто бедных районах, где всегда не хватает и врачей, и лекарств. И некуда было бы вам сбежать из вашей глухомани. Не смогли бы вы писать ваши песенки. И все это – благодаря тому, что у нас есть Б-сканы, рентгены и электрокардиографы! Только подумайте о том, что было бы в противном случае! Страшно, правда же? Так что следуйте предписаниям докторов. Говорят вам: доверьтесь больнице, доверьтесь врачам! Как я могу показать вам, что все так, как должно быть? Давайте-ка мы с вами пройдем машинные обследования без фокусов. Обследования – проверка больного на добросовестность. Бывают люди, которые вместо мочи приносят крепкий чай. Результаты получаются впечатляющие, и у больного непременно обнаруживают какое-то воспаление. Пациенты, надувая и шантажируя врачей, хотят показать, будто что-то не так с больницей. Но это удар ниже пояса. Вы же не хотите быть таким больным?

Пока дамочка, уподобившись телесуфлеру, долбила меня нотациями, я все думал, что таким словоизвержением в нашей стране могут похвастаться только настоящие мастера своего дела. Даже я у себя на работе старался толкать речи. Да и казалось, что сестрица Цзян все излагает правильно. Из того небольшого числа вещей, в которых моя родина могла сравниться по науке и технологии с развитыми западными странами, крупные больницы и клиники уж точно заслуживали упоминания. У меня были некоторые элементарные познания насчет биомедицины – чудесного искусства, которое за последние века открыли и развили люди Запада. По сути, это сфера применения биологии. Парацельс заметил, что жизнь человеческого организма – сочетание множества химических процессов. Да Винчи и Везалий положили начало научной анатомии. Санторио создал термометр и пульсометр, тем самым привнеся экспериментальность и измерения в процесс излечения. Гарвей открыл кровообращение. Это и многое другое легло в основу биомедицины, которая наконец оформилась в специальную отрасль знаний, куда путь заказан любым экспертам, не прошедшим надлежащую подготовку. Биомедицина трансформировала базовые физиологические процессы, происходящие в теле человека. Биомедицина – сверхмагия, наравне с ракетами, спутниками и ядерными боеголовками, уже ставшими частью нашей повседневной жизни, чудо, которое затрагивает каждого человека. И при этом вся медицинская техника для диагностики – импортного производства. Аппаратуру завозят нам с Запада. Хотя я и слышал, что нам поставляют вовсе не самые лучшие образцы. За наиболее передовыми методами лечения приходится ехать в США. И в Вашингтоне, и в Чикаго больницы отличные: народу там всегда мало, все шито-крыто, у врача есть возможность уединяться с пациентом, будто они закадычные друзья, не нужно отстаивать длинные очереди, чтобы на тебя взглянули хотя бы мельком. К тому же у каждого человека еще есть возможность обратиться к семейному доктору, которому можно запросто позвонить и договориться о времени встречи... Впрочем, все это – то, что я знаю по слухам. Личным опытом похвастаться не могу. Поговаривают вообще, что всю эту Америку выдумали люди, которым для каких-то целей важно было нафантазировать такую страну. А потому не надо ратовать за тотальную вестернизацию. Больницы в нашей стране – все же наши, со своей национальной спецификой. При этом стоит признать, что все обследования и диагнозы у нас делаются на западный манер. Голова только пухнет от таких размышлений! Наверно, больным и не стоит утруждать себя этими мыслями. Надо верить в благой исход. А то получается, что люди, которые приносят в лабораторию под видом мочи чай, совсем свихнулись, запуганные до полусмерти американцами, которых, может быть, и не существует вовсе. Я же – человек бывалый, вечный больной. К чему мне подобные фокусы?

Поразмыслив, я с трудом поднялся на ноги. И дамочка потащила меня восвояси, словно мамочка, снующая по Диснейленду с малышом. В голове возникла мысль: получает ли сестрица Цзян комиссионные с походов? А то она трудится буквально в поте лица, совсем забегалась со мной. Муки совести стали еще более нестерпимыми.

Снова оплата, снова походы по всем точкам, куда нужно было явиться, снова обследования поперек очереди. На этот раз мы обошлись без Б-скана и поочередно сдали все остальные анализы: дали кровь, отдали мочу, сдали кал, сделали рентген и выполнили ЭКГ. Каждого результата обследований надо было по умолчанию дожидаться по два часа. Сестрица Цзян, пообщавшись со знакомым медбратом, сделала так, чтобы мои анализы выполнили в срочном порядке. Мы присели в ожидании результатов. Время будто застыло или, точнее, крутилось на одном месте, наворачивая вокруг нас круги. Хотя, наверно, ничего дурного в этом ощущении круговорота-то и нет.

12. Медициной заправляют профаны

Боль все нарастала, и я чувствовал, что скоро меня хватит шок. В головокружении мне казалось, будто передо мной предстала необыкновенная вселенная. Огромное скопление завязанных друг на друге пучков, походивших на присосавшихся бледных пиявок, свободно дрейфовало по стерильно замкнутому пространству отделения скорой помощи. Пронзительный, неизвестно откуда несущийся звук, напоминавший треск пилы о кости, эхом отдавался во мне безостановочной декламацией сутр буддийским монахом. Так и подмывало заткнуть уши, но при этом не хотелось лишать себя этого распева. В местном подземелье было много стариков, прогнивших и тлеющих заживо. Точно так обращается в труху прежде крепкая древесина. Старички сидели, скособочившись в неустойчивых черных колясках, завернутые с головой в зеленые шинели, так что у некоторых выглядывала только половинка глаза. Вся эта компания со скрипом покачивалась из стороны в сторону. Глаза у людей были потухшие, но с признаками разума. У отдельных стариков в ноздри были вставлены длинные-предлинные синеватые пластмассовые трубки, из-за чего они походили на преодолевающих нескончаемые топи грязи слонов. Да, им было больно, да, они стонали, но во всем этом они находили некоторую радость, свое место, которое их вполне удовлетворяло. Видимо, по-настоящему бесстрашными в этом городе были только старики, у них больше отваги, чем у молодежи. У потомков этих живых предков один поход в больницу вызывает полное замешательство, у них закрадываются сомнения по малейшему поводу, а боль повергает их в депрессию и утрату вселенской веры. А вот старшее поколение искренне верит в больницы и врачей. Поэтому эти старики и дожили вплоть до сегодняшнего дня.

Я преисполнился к ним большого уважения. Подумалось, что эти пациенты здесь даже не для излечения, а для того, чтобы сотворить мир, материальную базу, которая могла бы послужить достаточной опорой для больницы. Выглядели эти старики как скопление нарождающихся светил и звезд, сильно уменьшившееся и собравшееся в обширном пространстве больничного отделения под действием несущей радость погибели. Тем самым объяснялась в полной мере власть докторов над престарелыми больными. Только старики знают, что такое смерть и какие тайны она скрывает. Если бы люди не болели, то не было бы оснований для существования больницы, и весь этот славный город рассыпался бы в пух и прах, не продержавшись на плаву и дня. Что уж говорить о претензиях на процветание, рост, культуру и прогресс? Все это – отличный пример крепкой взаимосвязи между больными и больницами. И в этом отношении мне еще было далеко до убеленных сединами пациентов.

Да, визит в больницу – вещь повседневная для многих людей. Сходить в больницу – это почти как навестить старого друга. По сути, медициной заправляют профаны. Когда и куда отправляться на лечение, прислушиваться или нет к рекомендациям врача, как оценить результаты лечения, куда направиться дальше для его продолжения – во всех этих вопросах решающее слово остается за больными. В итоге именно пациенты решают, какой диагноз им поставит доктор и какой рецепт он им выпишет. Больные люди – вот твердая основа и мощная сила, которая обеспечивает развитие системы здравоохранения. И в особенности это касается престарелых пациентов, которые наделены богатейшим опытом. Ведь на долгом веку они перевидали все возможные болезни. Только с ними случается какая-то непонятная хворь – сразу бредут в больницу. Причем ведут они себя невозмутимо, в них нет ни малейшего страха, сплошное удивительное спокойствие, которое подчеркивается вздохами и стонами. И это ликующее умиротворение наводит на мысль, будто эти люди вовсе и не больны, а пришли сюда лишь потому, что есть такое место силы, как больница. Это как у альпинистов. Спросите тех, зачем они лезут на гору, они и скажут: «Вижу: гора! Вот и лезу!»

Вот так и получается, что когда человеку нечем занять себя, то он принимает больной вид и отправляется прохлаждаться в больницу. Старики же давно привыкли стоять в очередях и ждать. Они даже находят в этом наслаждение. И как раз если их лишить стояния в очередях и ожидания, то их сразу же охватит полное недомогание. Только тогда они начинают по-настоящему болеть. По той же логике старики привыкли тратить деньги, будто если не сунешь кому-то денежку, то останешься в долгу. Не передашь все накопленные за жизнь деньги больнице, то, считай, жизнь твоя была прожита зря. В общем, есть впечатление, что жизнь дается лишь для того, чтобы потом было чем финансировать больницы, словно в этом весь смысл нашего существования. А врачи же все повально младше своих пациентов, что дает основания старикам кичиться и возрастом, и стажем. Знакомясь с очередным доктором, старый больной видит в нем отпрыска своего, старшего поколения, здоровается с ним, будто они родня, и немедленно придумывает ему ласковое прозвище, словно бы перед ним внучок. Врач обычной публичной больницы не в силах и не вправе выбирать, кто будет его пациентом, вот ему и приходится предусмотрительно встречать каждого с радушной улыбкой. Вот так и возникают сосуществование и взаимодействие больных и врачей, а не их противостояние, как следует из отдельных россказней. Некоторые пациенты знакомы лично с каждой медсестрой, каждым санитаром, каждым охранником и каждым уборщиком в отдельно взятой больнице, а те, в свою очередь, с радостью показывают больным, как пройти в тот кабинет или в эту палату, и помогают проходить регистрацию, чтобы поскорее попасть на прием.

Эх... Вот какая гармония должна устанавливаться в отношениях между врачом и больным. Однако на практике – и не скажу вам, как это получилось, – все постепенно пошло наперекосяк. Доктора и пациенты, вцепившись в скальпели и вооружившись костылями, стоят друг против друга, как два решительно непримиримых войска. И врачам в конечном счете приходится всеми силами отстаивать утраченные полномочия, высшую власть принимать решение о том, как им лечить пациента. Это противостояние продолжается вплоть до наших дней.

Но старики по-прежнему старательно защищают собственное достоинство. Они отказываются носить гигиенические маски и со всем ражем полных хозяев положения громко вздыхают и усиленно сопят, будто они – главные спонсоры больницы. Возможно, престарелые даже полагают, что больница – их владение, которое они никому не собираются покорно отдавать. Поглядите, например, вот на ту старушку, забравшуюся в глубь коляски так, что видны одни ножки. Кажется, что косточки в ногах ей переломали нарочно, чтобы сотворить из них арт-объект. Напротив – старичок, который ручкой сжимает красивую деревянную тросточку черновато-бурого цвета. Дядечка совсем слепой, но сидит очень прямо, словно ему в туловище впихнули бамбуковую жердь. У слепца все продумано и выставлено на всеобщее обозрение. Человек является миру во всей своей красе, только когда болезнь безнадежно запущена.

От всех этих зрелищ мне на душе стало совсем не по себе. Как же хорошо, что мне посчастливилось побывать в центральной больнице города К! Только подобное место могло показать со всей очевидностью мне, чванливо называющему себя «вечным больным», насколько я еще далек от этого почетного титула. История моих недомоганий совсем недолгая, куда мне соревноваться с пожилыми пациентами? Даже стало обидно, что я раньше не оказался здесь. Разгоревшийся в душе порыв должен был стать стимулом для большего доверия к больнице.

Ах, какой же выдающийся этот ваш город К! Из захудалого местечка на стыке града и деревни, из логова бандитов, мародерствующих по темным улицам, и алчных чиновников, снующих по светлым коридорам, из нищенствующего беспорядочного портового городка он превратился в образцово-показательный рубеж глобализации. И центральная больница города К – самая крупная жемчужина в короне, составляющей навершие этой монументальной конструкции. И все это великолепие не открылось бы мне, если я бы воочию не увидел его! А я же еще имел наглость предполагать, будто смогу написать песню, достойную этого великого города! Подумал я, что если пойду на поправку, то обязательно поселюсь здесь, буду ходатайствовать о получении звания почетного гражданина. Познаю я сполна местную культуру врачевания и лечения, отличающуюся и безграничной обстоятельностью, и инновационным пылом. И тогда и во мне на веки вечные будет сохраняться творческий задор. Да если мне станет лучше, то я буду каждый день наведываться в больницу, чтобы повидать врачей, и так до самого конца жизни. Ведь такой славный пациент, как я, – большое счастье. Может быть, все мои песенки я писал ради этого одного дня просветления?

Вдруг у меня над головой с треском включился телик. Старики, потрясая полами одежды, один за другим поднялись на ноги. Придерживая собранные в плотные кулачки руки у груди, престарелые больные темной грудой собрались и сели перед экраном аккуратными рядками. Телевизор показывал отлично смонтированный рекламный ролик: «Питание жизни». Известный бритоголовый актер средних лет бархатисто-гнусавым тоном начал вещать:

– Думаете, в мире водится несметное количество акул? И все они плещутся в океане? Это не так. Думаете, что в мире водится еще много тигров? И все они бродят по лесам? Это не так. Позаботьтесь о диких животных, не раздирайте их на части. Пользуйтесь нашим универсальным чудодейственным средством, представленным на всемирной выставке!^[13]

Затем на экране показалась старлетка с огромными глазками и остреньким подбородком. Девушка соблазнительно молвила:

– Я – и сильный, и слабый человек. Знаете, чего не хватает девушке, в руках которой сконцентрирована вся власть? – Я напряг все ментальные силы, пытаясь представить, что бы это могло быть. Но вопрошающая не замедлила с ответом и процедила сквозь зубы: – Ей не хватает идентичности. Попробуйте идентификатор личности по отпечаткам пальцев на основе технологий микрофлоры. По отпечаткам пальцев вы о себе больше узнаете, чем по радужной оболочке глаза!

На меня будто снизошло озарение. Да-да, только в больнице становится понятно, какое положение занимает тот или иной человек, кто он как личность. Больница – остров посреди огромного океана, который несет на себе множество людей, чье существование на этой земле мимолетно. Через болезни мы медленно осознаем, кто мы такие на самом деле. Вот зачем мы, собственно, и попадаем в больницы.

Но меня по-прежнему беспокоила боль в животе, которая уже со всей силы давила на брови и ресницы и грозилась окончательно подорвать меня, если уж не прикончить совсем. И я чувствовал глубокую вину за это перед больницей.

Прошли считаные часы, но казалось, что я пробыл здесь бесчисленные годы, десятилетия, века и тысячелетия... Сестрица Цзян, видя, что я совсем плох, предложила:

– Если вы неважно себя чувствуйте, то можете положить голову мне на колени.

13. Женские ляжки как болеутоляющее

Я на мгновение замер. Положить голову ей на колени? Я еще не одряхлел совсем, как старик, но и не мог столь же стойко, как уроженцы города К, переживать боль, от которой уже было сильное впечатление, что мои кости прогрызает насквозь целая колония муравьев. Мучение сделало меня немощным и слабым. И я действительно только о том и думал, как бы уткнуться во что-то мягкое и теплое. Но я совсем сконфузился. Мы же с сестрицей Цзян только день как познакомились.

Мои колебания, похоже, вызвали недовольство дамочки, которая, откашлявшись, заявила:

– Миленький Ян, куда ваши мысли убежали? – И, протянув руки вперед, она обхватила ими мою башку прямо на виду у остальных пациентов. По движениям казалось, что ей это не впервой приходилось делать. Да и разницы-то, подумал я, все равно я в больнице. Штаны с меня уже успели стащить. К тому же я хотел показать сестрице Цзян, что я действительно верю в больницу. «Бух, бух». Старики закидывали меня косыми взглядами, как гранатами, и их осколки вонзались в меня.

По ощущениям брюки, в которые была облачена дама, были легкими и нежными, как свежевыловленный сомик. Ее ляжки были плотными, но упругими. Моя голова возлежала совсем близко к треугольнику посреди тела сестрицы Цзян. Каких-то специфических запахов до меня не доносилось. И все же я почувствовал, что это была зрелая, полная сил женщина, как говорится, в самом соку. Ножки под моей башкой слегка дернулись, наливаясь кровью и заботливо распространяя вокруг себя тепло. Давненько я ни с чем подобным не сталкивался. Я старался не давать мыслям устремляться куда-либо дальше, но все же представил себе, будто ляжки сестрицы Цзян были болеутоляющим. Тело этой дамы было как продолжение больницы. В самый острый момент сестрица Цзян вновь явилась мне на помощь. Вот что называется профессиональной этикой. Эта дама не относилась ко мне как к незнакомому человеку.

Я воображал себя покладистым, умудренным опытом больным, который старается по возможности не впадать в забытье и лишь прикидывается спящим. Я плотно прикрыл глаза и затаил дыхание, лежа без движения, как покойник. А в голове тем временем носились догадки о том, каким человеком была сестрица Цзян. Наверно, она выросла в самой что ни на есть обычной семье. Никакого особо благородного происхождения у нее и нет. Судя по вежливости, она, должно быть, окончила полную среднюю школу, может быть, отучилась в колледже или университете. В гостинице она, скорее всего, отработала много лет и проявила себя как добросовестная работяга, которая никогда не отказывалась от сверхурочной работы и не щадила себя на посту. Она каждый день машинально заучивала наизусть те нудные постулаты, которые содержатся в должностной инструкции, чтобы в любой удобный момент поделиться ими с больными и унять их сомнения, уговаривая их на взаимодействие с больницей. Она и сама начала беспрекословно верить в эти доводы и уговоры. В больнице у нее возникло много контактов, и она умела без особого труда выпутываться из всевозможных неприятностей. Лучшего человека для того, чтобы помочь больным разобраться на месте, и представить себе было сложно. И выполняла она вверяемые ей поручения не только для того, чтобы ее семья могла сводить концы с концами, но и для приумножения престижа К – искренне и горячо любимого родного города. Она предоставляла каждому гостю высочайший уровень услуг, относясь к пациентам как к родным. Работала она с душой и преуспела в своем деле. Настоящая ударница труда... Сестрица Цзян была плющом, опоясывавшим широко раскинувшееся древо больницы. Самое главное – она верила. И мне было чему поучиться у нее.

Сестрица Цзян, ласково гладя мои мокрые от пота волосы, мягко увещевала меня, будто напевая колыбельную:

– Жалко вас, приезжих. Впрочем, я и сама из семьи мигрантов. Мои родители рано перебрались в город К. Они у меня были строителями. Мы жили в крайней нужде, папе и маме приходилось работать, не зная дня и ночи. У отца приключились интерстициальный нефрит и гипокалиемия. Но тогда и врачей было мало, и лекарства было не достать, поэтому вылечиться он не мог. Так и умер папка, когда мне было три года. Мама из-за меня осталась вдовой, все отказывалась снова выйти замуж. Мне поначалу было непривычно бывать в больнице, знаться с местными, все думала, что это место привилегированное и недоступное для нас, обычных людишек. Но во мне постепенно возникло чувство связи с больницей. Если бы папу можно было сберечь до настоящего момента, то он бы остался жить. Больницы же не только изгоняют наши телесные недуги, но и очищают наши души. Вот я и изливаю всю любовь к родителям на гостей...

Долго мы так просидели. Я, кажется, действительно поспал немного под воздействием гипнотических речей спутницы. Нет, не заснул, а впал в забытье. Очухавшись от головокружения, я обнаружил, что моя башка – непонятно, с какого времени, – расположилась на скамье. Словно бы ее долг передо мной уже был выполнен, сестрица Цзян меня покинула, даже не попрощавшись. Улизнула без единого звука. А я этого даже и не заметил.

Пробудила меня боль. Раздосадованный, я обхватил голову обеими руками и свернулся калачиком, как малыш, окончательно сбившийся с дороги. До меня доносились злорадные смешки хрычей со всех сторон. Вокруг установилась атмосфера всеобщего празднества.

Было понятно, что просто так уйти я не могу, но в отсутствие сестрицы Цзян меня навестило постыдное желание сбежать из больницы. Эх, плохой из меня больной.

14. Человек по жизни – что мотылек, летящий на открытое пламя

Однако рассудок мой никуда бежать не собирался. Ведь я в этой больнице уже много всего оставил: денег, времени и сил. Расходы накапливались, как несущийся с горы снежный ком. Я в этом видел приемчик, которым больница приковывала к себе больных. И этому в совокупности со сговором между больницей и отелем вкупе с усердными ухищрениями многоопытных гостиничных дамочек никто противиться не мог. Я по инерции оказался в полной зависимости от больницы. К тому же боль была такая, что я и пошевелиться не мог, опасаясь, что скоро издохну. Так и остался я лежать, как паршивая псина.

Вокруг меня поблескивали многочисленные незнакомые указательные знаки, а ЖК-экраны транслировали неведомые названия: GE64-томография, GE1.5T-магнитно-резонансная томография, цифровая субтракционная ангиография, 4D-цветовое допплеровское картирование, оптическая когерентная томография-ангиография, позитронно-эмиссионная томография, неинвазивное пренатальное тестирование, центр цифровой радиографии, станция цифровой перфузионной сцинтиграфии, электрокардиостанция, центр антроскопии, автоматизированный биохимический анализ, техническая станция по выявлению скрытой формы тетратрикопептидного повтора SGTB аннексина A6 и прочее в том же духе. Все это, по всей видимости, было призвано гордо продемонстрировать больным, насколько «модернизированным» было заведение. «Все ваши лучшие чаяния сбылись», – проще говоря. На некоторых металлических дверях было указано:

«ЭЛЕКТРОМАГНИТНОЕ ИЗЛУЧЕНИЕ! НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ!»

И еще россыпь нечитабельных специализированных терминов. На стенах были развешаны плакаты, объяснявшие больным, какие обследования им стоило бы пройти. Одной компьютерной томографии было посвящено несколько рядов объявлений, подробно расписывавших все реакции, которые могли случиться у пациента во время получения диагноза, в том числе частоту, с которой больные испускали последний дух. Были здесь и объявления, которые были скорее адресованы самой больнице, в том числе о кормлении подопытных животных, стерилизации лабораторной посуды, кварцевании помещений и так далее. В некоторых анонсах медицинских услуг содержались рассуждения о культуре клеток, иммуногистохимии, полимеразной цепной реакции с обратной транскрипцией, своевременной флуоресцентной количественной ПЦР, проточной цитометрии, растровых электронных микроскопах, трансмиссионных электронных микроскопах, конфокальной лазерной сканирующей микроскопии и закупке реактивов и расходных материалов. Все упомянутые вещи и дела организовывались на кооперативных началах центрами проведения экспертиз при полиции и социальными предприятиями. Объявления вызывали стойкое впечатление, будто вокруг пациента грохотала плотная цепь поставок.

В одном конце коридора собралась группка врачей с рюкзаками, закинутыми на спину. Судя по биркам, которыми был снабжен багаж, врачеватели направлялись куда-то в Африку помогать бороться с эпидемией чего-то опасно-инфекционного. Руководство выступило вперед и зачитывало напоследок важные речи. Журналисты фотографировали и брали интервью у участников действия.

С другой стороны коридора вывесили красный транспарант

«ГОРЯЧО ПРИВЕТСТВУЕМ ПРИБЫВШИХ В НАШУ БОЛЬНИЦУ ПО ОБМЕНУ СПЕЦИАЛИСТОВ НАУЧНО-МЕДИЦИНСКОГО ОБЩЕСТВА ЕС!»

и золотистый плакат

«ПОЗДРАВЛЯЕМ СТАРШУЮ МЕДСЕСТРУ НЕЙРОХИРУРГИЧЕСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ ЧЖОУ СЯОЛАНЬ С ПОЛУЧЕНИЕМ МЕДАЛИ ИМЕНИ ФЛОРЕНС НАЙТИНГЕЙЛ!»

Ко мне постоянно подсаживались только прибывающие больные новички. Это были не наплевательски-спокойные старики. Меж делом перед нами разворачивались занимательные сценки.

Мужчина средних лет, весь в обносках, с заметным акцентом, утверждал сопровождавшей его даме:

– Да пошли отсюды. Денег нам все равно не хвотит. Кто знал, что так много угрохаем на недомогание?

Дама ответила:

– Мы придумаем, у кого одолжить.

– Никто нам ничего не даст. Мы же голодранцы. Я не от хорошей жизни пошел сдовать кровь. Не распродал бы всю кровь до последней капли, не заболел бы. Да к тому же тебя впутал в эту мерзость.

Дама зарыдала.

Тут рядом со мной плюхнулся розовощекий крепыш лет сорока с хвостиком. Новенький заявил мне:

– Ох, говорят, эта больница очень известная. Я только-только объездил местные достопримечательности, решил заехать и сюда. С месяц назад простудился, решил посоветоваться с врачами, не подхватил ли что-нибудь серьезное.

Тем временем на авансцену вышли мужчина и женщина, походившие на отца и дочь. Глаза у них были покрасневшие. Девушка сказала:

– Ты во всем виноват! Доверился этому проходимцу и оставил нас на мели.

Отец отозвался:

– Да ладно! Попробовали сэкономить на лекарстве, чтобы нас не оставили без штанов, как здесь. Все получилось, как милый человек нам предсказал.

Выходило, что дочь приехала с отцом в больницу из деревни. И их сразу же с поезда подловил и одурачил мнимый больной. Послушав его увещевания, они отправились в нелегальную клинику, где с них содрали большие деньги за поддельное лекарство. И только поняв, что их обманули, парочка окольным путем добралась до Центральной больницы города К, но денег, чтобы показаться доктору, у них не осталось.

Молодой человек – по виду рядовой офисный работник – кричал, рыдая, в телефон:

– Нет, я это терпеть не намерен! Я и так перегружен работой сверх меры, выкладываюсь неделю за неделей, батрачу по ночам... И все деньги трачу на то, чтобы тестя водить по врачам. И этого мало! Новые лекарства, импортные лекарства, экспериментальные лекарства – все за мой счет. А жена моя, хотя и на сносях, все равно подыскивает себе подработку. Дом мы уже почти продали. Так и до смерти можно заработаться. И знаешь, у меня в самом деле только что обнаружили рак пищевода...

Подошел к служащему мужик, достал фотку с большеголовой птахой и тихо поинтересовался:

– Сову не желаете? Отлично лечит рак пищевода.

Выдвинулась вперед, размахивая флаером, женщина.

– Нет, нет, лучше уж пилюли на основе жабы. Был у нас один человек, тоже с раком пищевода, пил всякие снадобья, но лучше ему не становилось. Жена пошла, наловила жаб, заставила мужа съесть две с половиной тысячи штук. Так только и откачали.

Великовозрастный дяденька, держащий в руках целую стопку пестрых объявлений, заявлял больным с улыбкой во весь рот:

– Лечиться – только за границу! С нами вы посетите входящие в десятки лучших медицинских заведений больницы США и Великобритании. Вас сразу обслужат «в одном окне». За рубежом умеют дать больному почувствовать себя как дома. У них не только диагностика и лечение проводятся с использованием передовой техники, но и обеспечивается отличное соотношение цены к качеству. Коронарный стент здесь вам поставят за 38 тысяч юаней, а там – всего за 6000; зубной имплант вам здесь продадут за 30 тысяч юаней, а там – за 1200, трастузумаб здесь вы получите за 26 тысяч юаней, а там – за 4000... И главное – никаких очередей, вас положат в стационар, в отдельную палату с собственной уборной. Исцеление просто так на вас не снизойдет, спешите, пока действует акция...

Женщина средних лет поочередно спрашивала у пациентов:

– Цены на лекарства высокие, а купить нужно? У меня упаковочку жаропонижающего можно приобрести за 150 юаней, лекарство от рака молочной железы – по 300, а фторурацил – по 500... – С этими словами она открыла сумку, заполненную новейшими препаратами.

Ее завывания прервал неожиданный шум. Два взрослых парня с побуревшими физиономиями стали стеной напротив паренька помладше. Тот кричал:

– Пропустите меня! Мне нужны ваши доктора, хочу измолотить их! Они лечили отца, выложили мы под это дело миллион, все подносили врачам красные конверты! И даже в тот день, когда папа, не приходя в себя, покинул этот мир, врач умудрился впарить нам импортный антибиотик за восемь тысяч! Позор! Как вы смеете наживаться на чужих бедах!

«Стражники» объявили:

– Да что же вы так? Человека уже нет, ну и ладно. К тому же мы с вами в медицине ничего не понимаем. Кто знает, может быть, и нам с вами придется как-нибудь здесь оказаться?

Мужчина лет за пятьдесят, захлебываясь слезами, сокрушался:

– Меня положили на операцию с переломом кости. А в счете, который выставила больница, указано, что мне еще удалили матку, убрали кисту яичника и выдернули яйцевод. Получилось на десять тысяч дороже, чем обещал доктор. И что мне теперь делать?..

Перед моими глазами проносились все новые и новые сценки из импровизированного коридорного спектакля. И даже обладая самым богатым воображением, не сможешь представить, насколько разнородны обстоятельства, в которые жизнь помещает людей. Приглядываясь к этим субъектам, я невольно припомнил слова, которые вычитал в книге советского писателя Николая Островского «Как закалялась сталь»:

«Самое дорогое у человека – это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире – борьбе за освобождение человечества».

Представление передо мной я сначала смотрел с некоторым интересом, но постепенно оно меня измотало. Больные, которых вылечили, считают, что все получилось, как должно было получиться, а больные, которые еще болеют, винят всех и вся вокруг в своих бедах. Какой вывод из этого можно сделать? Предельно заурядные россказни людей – лишь свидетельство того, что судьба – штука капризная. Человек по жизни – что мотылек, летящий на открытое пламя. В этом можно увидеть обратную сторону взаимовыгодного сотрудничества и процветания больных с больницей. Я бесцельно мучался вопросом: как же меня угораздило оказаться во всей нашей безграничной вселенной именно на Земле?

И еще припомнил я поездку на Утайшань^[14]. Один из паломников всучил мне сборник буддийских сутр. Книжицу я полистал и узнал немного про то, что нас ждет в загробном мире. У буддистов преисподних много. Например, для отдельной категории людей уготована судьба быть покрытыми сверху донизу нарывами, которые ко всему прочему сочатся гноем и беспрестанно пузырятся новыми язвами, пока болячкам уже совсем не остается пространства, а все тело человека не превращается в единую открытую бело-красную рану, где уже непонятно, что – кожа, а что – плоть. В другом местечке стоит такой студеный мороз, что люди бьются в судорогах и выгибаются кольцами, звонко при этом стуча зубами – мучение, которое и на словах-то не описать. Еще есть уголок, где людей поджаривают на сильном огне, так что у них глаза норовят от боли и ужаса выпрыгнуть из глазниц, и остается только, истошно вопя, носиться во все стороны в поисках выхода, которого и нет. Все эти образы предстали передо мной как наяву, когда я оказался в больнице. Если больных и можно назвать как-то, то лучшее определение им – «живые мертвецы». Что есть преисподняя, как не имитация страданий, которые человечество и так постоянно испытывает? В качестве снискавшего себе некоторую славу либреттиста я все это и так отлично понимал, а потому делать шумиху из моего похода по врачам было бы странно. Что же касается копившихся расходов, то даже у владыки загробного мира Янь-вана иногда в книге жизни и смерти не сходится баланс.

Размышления меня как-то обнадежили. Но тут боль стала просто убийственной. Я все беспокоился, что со мной случилась такая страшная хворь, которую и не придумаешь, а значит, мне придется за свой счет покупать много лекарств. Ничего такого на мое скудное жалованье я себе позволить не мог, даже с учетом музыкальной халтуры, которой я баловался последние годы. Наверно, так не один больной пускает по миру семью и проматывает все нажитое добро. И такая перспектива была чем-то страшнее любой преисподней.

На мое счастье, тут ко мне вернулась сестрица Цзян. Вновь поднялась и заволновалась толпа стариков. Все взгляды были прикованы к вещице, которую несла моя спутница: отчет с результатами обследований. Сестрица Цзян с ликующим видом, будто она переделала все возможные дела, громко объявила:

– А вот и ваши анализы, миленький Ян! Скоро ваш вопрос сам собой решится. – И, не дожидаясь комментариев, дамочка рывком подняла меня со скамьи и снова понеслась к доктору.

15. Профессиональная врачебная этика

Было ощущение, что я отправился в дальнее путешествие и только-только добрался до точки назначения. Когда мы вернулись, преждевременно поседевший врач-авангардист сидел все на том же месте с тем же безмерно утомленным видом. Явный упадок сил у доктора немедленно порождал сочувствие. Но – при всей своей изнуренности – он сразу распахнул глаза и быстро пробежал взглядом по листку.

– Вроде бы все недурно, – сказал он это не мне, а сестрице Цзян, – но во избежание осложнений лучше бы еще записаться на компьютерную томографию.

– Хорошо, – отозвался я. Чувство, что цель достигнута, сразу улетучилось. Начало казаться, будто маленькие чертики загоняют мне под кожу острые лезвия. Смог ли я храбро выдержать это истязание, быть достойным звания «героя»?

– Сегодня, наверно, уже не успеете. И сделайте уж заодно гастроскопию. – Врач говорил вроде без раздумий. К нашему второму заходу его успели облепить другие пациенты и родственники.

– А чем я все-таки болен? Когда станет известен диагноз? – На пределе возможностей я сжал кулаки. Я активно воскрешал перед глазами славные образы тех непоколебимо державшихся вопреки всем испытаниям старцев и ужасающие образины самых коварных демонов преисподней.

Врач от моего напора немного опешил.

– Не торопите события. Вы же, в конце концов, находитесь в Центральной больнице города К! – поспешила наставническим тоном вставить сестрица Цзян. – Мы с уважаемым врачом – хорошие знакомые. Он – доктор наук, и ему приходится нелегко, он уже более шестидесяти часов работает без перерыва, выполнил десяток с чем-то операций. Если бы не он, то пациенты были бы обречены на смерть. Проблема в том, что пациенты обычно не видят дальше носа. Почему-то они уверены, что больница – печатный станок, который ломится от свеженьких банкнот. А по факту врачи всем жертвуют для вас. Больнице хронически не хватает специалистов. А больных же – море. Все доктора страшно перегружены. Только подумайте, как много жизней они умудряются при этом спасать, сколько людей вырывают из лап Янь-вана! Врачи служат больным всем сердцем и всеми помыслами. Вот почему они такие обессиленные. Доктор не кушает, не пьет, не спит, не справляет нужду, а посвящает себя целиком осмотру больных. А ему же скоро еще надо направляться в лабораторию, чтобы заниматься научно-исследовательской работой! – С этим моя спутница, многозначительно взглянув на врача, протянула ему мой кошелек.

– Пусть вам пройдутся зондом по желудку. Вытащат все лишнее, что у вас там накопилось, вам сразу значительно полегчает. Подозреваю, что это ретенция желудка. – Врач нахмурил брови и оттолкнул от себя кошелек. Говорил он с нетерпящей возражений решительностью.

– Но... Но я три дня ничего в рот не брал, только один раз попил водички... – Если память меня не подводила, ничего про столовые для обитателей преисподней в сутрах не говорилось.

– Ну что я вам могу сказать? – выпалил врач, размахивая в воздухе длинными, тощими руками, словно рисуя картину. – Это уже медицинский вопрос. Чем больше мы убеждаем себя в отсутствии чего-либо, тем с большей вероятностью оказывается, что кое-что все-таки у нас имеется. – Он будто зачитывал глубокомысленную лекцию о философии. От философии я был максимально далек, да и ответ был совсем несообразный моим словам, так что я не нашелся, что сказать.

– А можно обойтись без зонда? – промямлил я. Мой взгляд уцепился за халат, обволакивающий врача простыми линиями, как отливающая черным пластиковым блеском офицерская форма.

– Боли боитесь? – Врач не без жалости пригляделся ко мне.

– Говорят, что чем больше боли – тем больше счастья. Слышали такое? Вы что, раньше не бывали в больницах? – спросила сестрица Цзя.

Я разжал кулаки и изобразил, будто совсем не чувствую боли. Не хотелось, чтобы доктор увидел, сколь мягким и расхлябанным я был.

Врач с некоторым недоумением заметил:

– Пациент, скажу вам начистоту: мы здесь занимаемся тем, что делаем мучающихся людей счастливыми. Вот и вся этика профессионального врача. Что же вы по-прежнему не доверяете нам? Спасать умирающих от смерти и облегчать страдания больных – наше дело. Врач ценой собственной боли дарует ликование больному. Если бы у пациентов было хоть чуточку больше уважения к нам, если бы вы нас то и дело не прерывали, то нам было бы намного легче исполнять свой долг. Но если вам в самом деле все это не нужно, то вы можете написать расписку и отказаться от наших услуг. Мы уважаем право больного выбирать, что душе угодно.

Сестрица Цзян добавила:

– Доктор все верно говорит. Я много раз наблюдала, как врачи принимали пациентов. Лечение чем-то напоминает рождение ребенка. Это и боль, и радость. Пока идет процесс, пациент кричит от боли и жалуется на то, что врач нерадивый. Но только лечение заканчивается, как пациент испытывает беспредельное счастье, а боль немедленно улетучивается. Какой же неблагодарный народ вы, больные! Впрочем, все это – исключительно по доброй воле. Никто вас насильно в больницу не вез. Но раз уж вы здесь, то стоит прислушиваться к докторам. Миленький Ян, нужно верить в больницу и врачей. Страна у нас еще бедная, денег у государства на строительство клиник нет, публичным больницам приходится самим изыскивать деньги на обустройство и закупку оборудования. Врачам зарплата и премия потихонечку капают на счет, монетка за монеткой. Работают они, стараются изо всех сил, несмотря на маленькие деньги, не жалея себя, лишь бы больным было хорошо. Если с вами что-то непредвиденное произойдет, то врачу от этого будет только хуже.

– Понятно, – протянул я, обливаясь потом.

Словно ощущая некоторую неловкость, моя спутница после некоторых раздумий совестливо продолжила речь:

– Миленький Ян, позвольте вам напомнить, как дела складываются здесь, у нас, в городе К. Может тогда вам все станет понятнее. Регион у нас совсем небогатый, возможности для развития ограничены, инфраструктуры как таковой практически нет, и многое у нас пока еще делается не так, как хотелось бы. Да, больных многовато, запредельно много, медработникам рук не хватает, с палатами и медаппаратурой совсем туго, повсюду грязь, отсутствие дисциплины и дурное обслуживание, а у большинства пациентов в довершение ко всему еще и скверный характер. Это все – реальность, от которой никуда не убежишь. Но вы разве не смотрите новости по Центральному телевидению? Там же рассказывают правду. Несмотря на то что ресурсов у нас в разы меньше, чем у развитых стран, мы умудряемся людей спасать гораздо чаще, чем они. При том, что в нашей стране расходы на медицину самые низкие в мире, средняя продолжительность жизни у нас такая же, как в развитых странах. И это дается нам нелегко. Съездите в США, попробуйте там сходить в больницу. В американской муниципальной поликлинике надо неделю дожидаться очереди. Чтобы попасть на обследования, надо записываться за несколько месяцев, а на гастроскопию – за год. Я не шучу! Для того чтобы удалить аппендицит, нужно потратить тридцать тысяч долларов, чтобы родить ребенка – шестьдесят тысяч. Здесь у нас за запись к специалисту берут всего десять с чем-то юаней, за инъекцию – два юаня! Как за кочан капусты. У нас принцип: больные – всегда на первом месте. Интересы врачей и больницы никогда не идут вразрез с интересами больных... Кроме того, город К переживает переходный период. В любом процессе прогресс наступает постепенно. За один день вес набрать нельзя. Вы собственными глазами увидели все славные перспективы, которые открываются перед нашей больницей, а от светлого будущего больницы зависят все остальные аспекты нашей жизни. Миленький Ян, вспомните о песнях, слова к которым вы пишете. Разве все они не прославляют нашу эпоху? Разве вы при обычных обстоятельствах не предпочитаете видеть светлую сторону явлений? Вас же пригласили сюда для написания такой песни. Так что постарайтесь найти в себе силы и не раскиснуть вконец! Компания Б находится под непосредственным управлением правительства города К, это известная компания, и ее руководство изыскало возможности пригласить вас в город К, чтобы вы написали для нас гимн. Вы необычный больной. Вот почему к вам так много внимания. Для вас мы организуем особенно тщательный и всесторонний осмотр и лечение. Считайте, что вас направили окунуться в жизнь народных масс, лучше познакомиться с их нравами. Ведь только так получаются нетленные произведения, которые потом передаются из поколения в поколение! Просим вас набраться терпения. Терпение – вот что нужно в любом деле! Вам предначертано пережить много трудностей на вашем веку. Только тогда вы сможете благодаря последовательному преодолению сложностей достичь полного просветления и переродиться в вашу наивысшую форму. Никто вам смерти не желает. Когда человек умирает, то ничего после него не остается. Только представьте себе, что ничего после вас не останется! Как жить, сознавая этот факт?

Вот как хорошо распознала всю мою сущность сестрица Цзян! Мне же никто еще не пояснял, сколь значимое дело мы тут выполняем. Я задумался. Но ничего, кроме боли, я не ощущал.

Что такое смерть? Зияющая пустота. Все тревожащие меня яркие образы преисподней сразу же испарились. Неужто все мучения по ту сторону ни в какое сравнение не идут с невзгодами жизни среди людей?

От боли из меня в тот момент непроизвольно полилась моча, и в паху сразу стало сыро. Что тут скажешь в свое оправдание? Однако мое молчание, похоже, только сильнее раздосадовало дамочку и врача, которые обменялись растерянными взглядами. Время в отделении скорой помощи вновь поползло нестерпимо медленно, но на этот раз мне показалось, будто это было течение вспять. Обрушившаяся на меня ураганом боль закрутилась в голове водоворотом воспоминаний. Припомнилось, как я заболел в детстве и родители повезли меня в детскую поликлинику. Я – человек своего поколения. С самых малых лет мы находимся в постоянном контакте с больницами. Подрастали на одних антибиотиках. Но тогда еще не успели провести реформу здравоохранения, а больницы не стояли на рыночных рельсах. Медицина была практически бесплатной для всех. По пути в больницу мама и папа по очереди несли меня на плечах, будто шли на базар с ягненком на продажу. Я все норовил вырваться, но и папа, и мама меня удерживали мертвецкой хваткой за ножки. В больнице не было проходу от рыдающих малышей. Настал мой черед получить укол.

Папа заявил мне:

– Это совсем не больно! Ты ничего и не почувствуешь. Представь, что тебя кусает муравьишка. – Я сразу вообразил красноватую остренькую мордочку муравья и действительно не заплакал.

– Какой ты смелый... – похвалила меня медсестра. И вот тут я разрыдался.

Вспоминая все это, я наконец-то дал волю слезам. Звук плача, протяжный, как кваканье лягушки, по всей видимости напугал и врача, и гостиничную дамочку. В кабинете немедленно установилась гробовая тишина, как на Марсе. И, воспользовавшись удобным моментом, я вдруг развернулся и побежал прочь.

16. Сопротивляться больнице – что ставить на карту собственную жизнь

Не знаю, хотел ли я бегством выразить протест против происходящего. Если даже так – это я, получается, впервые в жизни показал, что у меня яички правильно прикручены? Гостиничная дамочка, конечно, говорила все очень красиво и правильно. Но в глубине души мне хотелось скрыться от ее слов. Слишком уж пламенными были ее изречения! Я вроде бы много ходил по больницам, перевидал бесчисленное множество врачей. Но все равно каждый раз мне хотелось убежать. Не глотать лекарства, не делать уколы, не тратиться на все это. А убежать. И все же из раза в раз я склонял голову и изъявлял покорность примерного законопослушного гражданина. Я боялся умереть. Мне было прекрасно известно, кто в моих взаимоотношениях с больницами хозяин, а кто – холуй и кто к кому угодил в сети. Я досадовал на себя только за то, что у меня ничего более действенного не было, чтобы снискать расположение докторов-чудотворцев. Нет, не «чудотворцев», а чудищ грозных и достопочтимых, под стать Янь-вану. Каждый врач при себе держит книжицу, где записано, какому человеку уготовано еще жить, а кому – встретить смерть. Почему же я не мог уподобиться тем старцам? Те хотя бы виду не показывали, что с ними что-то не так. Временами я вопрошал себя: если с врачами что-то не срастается, это же, наверно, не повод прятаться от них? Но такие мысли, если честно, ведут в никуда. И еще меня мучили сомнения. Сбежав от доктора, я взял ответственность за свою жизнь в собственные руки? Неужели я смогу излечиться самостоятельно? Я же вроде бы хотел побороться за титул почетного жителя города К?

От спутанных мыслей меня бросало то влево, то вправо. Я скачками преодолевал коридор, но убежать далеко не получалось. Боль во всем теле сковывала движения. Единственное, что мне удалось, – затесаться в большую группку старых пациентов, где я и схоронился, как в игре в прятки, сев на корточки за грядой высохших от времени ног.

Сестрица Цзян быстро нагнала меня.

– Миленький Ян, миленький Ян, где вы? Вылезайте сейчас же! – От волнения в ее словах звучала некоторая издевка. Булькала она, как пузырек, который вот-вот лопнет.

– Вы ставите на карту свою жизнь, – крикнула она.

Я сидел тихо и бездвижно.

– Миленький Ян, у меня для вас хорошие новости: врач согласился не делать вам гастроскопию, он вам пропишет капельницу, чтобы сбить жар. Возвращайтесь!

Ее последний призыв прозвучал еще более унизительно для меня. Вся моя женоподобная слабость сразу и вскрылась.

Я как сидел, так и остался сидеть. А в мозгу колошматилась шальная мысль: а вдруг это правда? В словах сестрицы Цзян не ощущалось ни капли фальши. Моя спутница лишь хотела завершить начатое дело и от всего сердца трудилась на мое благо. И все же я колебался. Стоит ли показаться ей на глаза? Точно только капельницу мне пропишут? Операцию мне делать не будут? Мое бренное тело оставят в покое?

Больше всего мне было стыдно за то, что я, наверно, рассердил врача. Как же из меня получился такой человечишка? Сопротивляться больнице – самое глупое из всех сумасбродств, что может творить человек по жизни. Действительно: я «ставлю на карту жизнь»! Да и можно ли такое существование – распластался на земле, как последний слизняк, – назвать «жизнью»?

Тут я увидел, что сестрица Цзян вот-вот расплачется. Она вертела головой в поисках меня. Я поднялся из толпы и слабым голосом позвал:

– Сестрица Цзян! – Та повернулась в мою сторону, и в ее взгляде чувствовалась материнская забота. И я послушно побрел обратно в кабинет врача.

Доктор уже успел оформить листок с диагнозом и рекомендациями по лечению и как раз скреплял его печатью. Превозмогая боль, я согнулся в поклоне:

– Спасибо, спасибо вам, доктор.

Врач вручил листок сестрице Цзян.

– Так-то лучше. – Круглое личико сестрицы Цзян светилось, будто она наткнулась на драгоценный клад. – Радуйтесь, скоро боли не будет. А мне надо уже возвращаться в гостиницу. Менеджер только что поручил новое задание. Еще кто-то испил водички.

– А я-то как без вас? – Я на автомате ухватил ее за рукав, словно тот был мне спасательным кругом. Сердце снова заколотилось в предчувствии опасности.

И тут погремел гром, затрепетали языки огня, в потолок взмыли столбы дыма. Все в кабинете врача перевернулось вверх дном. В глазах помутилось. Сестрица Цзян потянула меня на пол и легла поверх меня.

17. Великая доброта и безмерное сострадание живых бодхисатв

Через некоторое время сестрица Цзян помогла мне подняться. Повсюду был хаос. Бегали и кричали люди. Больница утратила всякое подобие порядка. Сестрица Цзян вместе со мной укрылась в общем туалете. Я не осмеливался и пошевелиться. Думалось, что вот он и настал, конец света. И от того на меня нашло даже какое-то просветление. В туалете толпилась куча народу. Туда набились и мужчины, и женщины. Некоторые были ранены и громко стонали. Все бросились обсуждать происходящее.

– Похоже, на больницу снова нападают родственники больных. Бомба...

– А зачем здесь бомба?

– Вроде бы у одного человека жена с внематочной беременностью умерла при целиоскопии. Супруг решил, что больница в чем-то провинилась. Уверил себя, что у больной случилась геморрагия, а врач ей не поставил канюлю, и от того у женщины произошел ацидоз. Муж пошел в суд, но суд решил, что к врачу не может быть претензий. Вот этот мужик и отомстил больнице за все.

– Подонок... Убил кого-нибудь?

– Точно самого себя. Это был смертник. А вот что с врачом – пока неизвестно.

До меня и раньше доходила информация, что больницы в современном мире – объекты повышенной опасности. По заявлениям органов здравоохранения, 70 процентов докторов хотя бы раз за практику переживали акт насилия в свой адрес. 80 процентов врачей говорили, что из боязни неприятностей активно пускали в ход так называемую «предупреждающую медицину»: прописывали больше процедур и давали больше консультаций, чем нужно, уклонялись от опасных операций, проблемных больных и сложных случаев, предпочитали перенаправлять пациентов в другие отделения, устраивать консилиумы и прочее, чтобы не навлечь на себя чей-либо гнев. Убедившись лично, какие масштабы может принимать недовольство докторами, я начал подумывать, не написать ли об этом песенку, а то и несколько.

Кто-то заявил, что семейство пациента хотело подорвать не врача, а представителя фармацевтического концерна, продавшего им лекарство. Он им, дескать, впарил за баснословные деньги новое лекарство, про которое в рекламе трубили, что оно совсем без побочки. А препарат не только не помог больной, но еще и усугубил ее состояние. Таких продажников подсылают в больницы производители, чтобы было кому сбывать их лекарства и оборудование. Коммерсанты соблазняют докторов походами в рестораны, развлечениями и обещаниями больших комиссионных. Вот врачи и выписывают длинные-предлинные рецепты с кучей препаратов от «спонсора» или вынуждают пациентов проходить множество обследований. Все ради запредельного куша. Эти торгаши, проявляя свою подлую сущность столь же неуловимо, как драконы, у которых зараз увидишь только голову или только хвост, но не то и другое сразу, сложились в мощную группировку, промышляющую на территории больниц. Именно они поставили все лечение на промышленную основу. Больница работала безостановочно, как фабричный цех.

Но были и такие, которые говорили, будто мишенью для атаки были на самом деле лечащиеся за счет государства VIP-больные из палат для высокопоставленных кадров. Нападающий, возможно, хотел таким образом проявить недовольство тем, что чиновники разбазаривают 80 процентов всех вложений государства в национальную медицину...

Можно ли определить, что произошло в действительности, когда по поводу одного события возникают такие расхождения в мнениях? Я поглядел сквозь щелочку в двери. Снаружи все еще стояла неразбериха. Охранники бегали взад-вперед, среди них затесались и силуэты полицейских.

Сестрица Цзян все это время вообще не проявляла признаков какого-либо беспокойства. Приглядевшись к ней, я заметил, что у нее на теле, прямо под ложечкой, появилась дырочка, из которой, не зная меры, хлестала кровь. Моя рука инстинктивно потянулась вперед, чтобы заткнуть отверстие. Но сестрица Цзян отпихнула мою руку и, смерив меня негодующим взглядом, сама прикрыла рану лифчиком.

– Пойдемте поищем врача, – взмолился я.

Она покачала головой. «Ладно, как хотите», – подумал я про себя. К моей боли примешалось зловоние кала, мочи и крови. Я предположил, что меня самого угораздило получить осколочное ранение.

Спутница не без труда ощупала меня, удостоверилась, что в этом отношении я был цел и невредим, и, шмыгая носом, слабо проговорила:

– Раз нам пока все равно нечего делать, то давайте я с вами поделюсь дополнительными рекомендациями.

Я не осмеливался перечить ей. Наставления дамы насчет того, что мы только начали углубляться в больничную процедуру, я до сих пор хранил в памяти.

Сестрица Цзян заметила:

– Все, что я вам рассказываю, – конфиденциальная информация, только для посвященных, так сказать. Постарайтесь хорошенько запомнить мои слова. Вы же сами увидели, с какими вещами нам приходится здесь мириться, хотя, конечно, абсолютно недопустимо, чтобы в больницах учиняли такие кровавые бойни. Когда я вас покину, самое главное, что вы должны помнить, – ни в коем случае не надо возражать врачам. Не должно пациенту подобным образом вести себя в больнице. Постарайтесь войти в положение докторов. Иногда может показаться, что они себя ведут крайне странно, но это все от того, что вы смотрите на них больным взглядом. У человека, переживающего долгую болезнь, чувства и ощущения искажаются, характер портится, к делам уже не получается относиться объективно и спокойно. Пациентам только и хочется, что придраться по любому поводу и без. Они только и думают, как бы обнаружить в курином яичке косточку. Только что-то происходит – они впадают в истерику, сами не ведают, что творят. Стоит врачу слегка повысить голос, как больные приступают к написанию жалобы. И кому от этого лучше?

– Да, так и есть. – Я наверняка выглядел весьма жалко.

– Миленький Ян, вы уж не злитесь на меня за то, что я вам все это рассказываю. Все мои речи – для вашего же блага. Если уж совсем начистоту, врачи же работают с болезнями, а не с людьми. Все очень просто: врачи – те же обычные люди из плоти и крови, их обуревают те же чувства и желания, что и простых смертных. Доктора – технические специалисты. Врачи стараются себя вести предельно осторожно с больными и их родными. Доктора сочувствуют пациентам. Но иногда одним сочувствием ничего сделать нельзя. Бывает так, что и врачи ничего не могут предложить для излечения, а люди, конечно, превратно думают, что это все назло. Не всегда наибольшими усилиями дается наилучший результат. Когда больные погибают, врачам тоже приходится трудно, они корят себя, думают, как они могли бы избежать подобного исхода. В медицине нет места совершенству, доктора могут лишь стремиться к самосовершенствованию. К тому же больных действительно слишком много, а медперсонала недостаточно, чтобы всех их осмотреть. И пациенты еще требуют того, что выходит за пределы возможностей медицины. Врач же, заканчивая вуз и выходя на работу, обычно не имеет особой подготовки по части контактов с больными. И далеко не каждый врач обладает талантом увещевания пациентов, чтобы те сменили гнев на милость. Неужто вы хотите, чтобы вас лечили стендап-комики? Так будет только хуже. Основная обязанность врачей – делать все, чтобы вылечить болезнь, а не веселить больных. Такое уж у них призвание, одновременно и самое достойное, и самое жалкое.

Говорила она это все так проникновенно, будто давала указания на случай собственной кончины, от чего мое раскаяние становилось лишь сильнее. Скрепя сердце я отозвался:

– Понял вас.

Она продолжила:

– Но врачи все же отличаются от обычных людей. В нашей стране вообще врачи западной медицины появились всего лишь чуть более ста лет назад. Это самые что ни на есть «новые люди». И от них зависит, что ждет в будущем все наше общество. Доктора проходят особо тщательную подготовку в ведущих медвузах. Попадая в такое учебное заведение, будущий врач словно приобщается к священному действу. Не зря же наши врачи торжественно клянутся: «Я добровольно посвящаю себя делу медицины... Я буду решительно трудиться на то, чтобы искоренить все человеческие недуги, способствовать всеобщему здоровью и благосостоянию, приумножать славу и почет врачебной науки». Доктора со студенческой скамьи облачаются в халаты, чтобы сразу ощущать бремя ответственности. Вы, обычные люди, учитесь по учебникам, а они – по трупам! Сами понимаете, что один труп – материя куда более дорогостоящая, чем лист бумаги! Ведь каждый надрез можно выполнить всего один раз. Поэтому будущим врачевателям приходится относиться к каждому телу с особым почтением. Кто, кроме разве что военных и полицейских, вынужден чаще иметь дела с трупами? А ведь трупы тяжело добывать. Вот почему рядовые граждане никоим образом не должны сравнивать себя и уж тем более панибратствовать с врачами. Только врачи действительно понимают, чего стоит жизнь, в этом состоит вся их работа. Интересно было бы узнать, через сколько циклов самосовершенствования прошли в былых жизнях те люди, которые в этой жизни избирают для себя профессию врачевателя.

Мне подумалось, что она правду говорит. Я действительно вплоть до сегодняшнего дня не совсем понимал, что собой представляет жизнь. Впрочем, то же самое можно было бы сказать и про все мое окружение. Жизнь никогда не была для нас чем-то особенным. Люди крутятся по жизни, но даже само это слово – «жизнь» – редко всплывает в их головах. Наверно, если не считать врачей, то думать о жизни – удел разве что буддийских монахов из древних монастырей в дальних далях. Ну и покоящегося у себя в могиле уважаемого господина Островского.

Передохнув, дама снова завела речь:

– Доктора повидали на своем веку самые разные жизни и смерти. И врачами руководит одно желание: докопаться до сущности жизни. Может показаться, что эти облаченные в халаты дамы и господа – люди бесстрастные, жестокосердные, даже немного нелюдимые. Но это все от того, что они видят дальше нас, чувствуют глубже нас и мыслят не так, как обычные люди. Доктора понимают, что абсолютное большинство вещей в нашей жизни можно обменять на что-то. Исключение – сама жизнь. И потому они встают за операционный стол с самым профессиональным настроем, точь-в-точь как атлеты, выходящие на стадион. Многолетняя практика все доводит до состояния условного рефлекса. А потому врачам некогда шуточки отпускать насчет жизней больных и собственной профессии. В наши дни отношения между врачом и пациентом становятся все более проблематичными. Но доктору, которого накануне сильно обидел больной, все равно надо на следующий день являться на службу и с прежним рвением осматривать пациентов. Любые офисы могут закрываться. Даже правительство может оказаться не у дел. А больницам суждено вечно стоять открытыми для приема пациентов. Миленький Ян, знаете ли вы, что это такое: вверять жизнь другому человеку? Понимаете ли вы, что это такое: заниматься медициной, чтобы быть в помощь людям? Слышали ли вы о такой вещи: гуманном искусстве врачевания? Вообще, если уж мы говорим откровенно: врачи – самые что ни на есть преисполненные великой доброты и колоссальной скорби живые бодхисатвы. Только вооружены они ланцетами.

Снова зашелестели мысли в моей голове. Нет, все-таки врачи не родня владыке преисподней Янь-вану. Я ненавидел себя за то, что мне вообще такое взбрело на ум. Я заметил, что лицо сестрицы Цзян побледнело. Рана на груди шевелилась, как приоткрытый рот, который все сильнее харкал кровью. Мне очень хотелось закрыть эту пасть кулаком, чтобы остановить кровотечение. Но я не осмелился это сделать.

Дамочка же, словно пограничник на рубеже, самоотверженно оставалась на посту.

– Можно даже понять врачей, которые все-таки принимают красные конверты с подношениями. Вы же видели, как люди, приходящие в храм, устилают землю перед фигурками Будды денежными купюрами? Есть ли другая профессия, где человеку приходится так усердно работать, ощущать на себе такую большую долю ответственности, подвергать себя такой опасности? Врачевание – это вам не песенки сочинять, это жизни спасать, здесь нет места даже для малейшей неточности. Это вам не сфера услуг, где продал кило овощей или постриг одну голову, и, если что-то пошло не так, – можно всегда вернуться и продать кому-то несколько килограммов овощей или постричь голову заново. Есть ли что-то столь же бесценное, как жизнь? С врачей требуют «заниматься медициной во исполнение чаяний простого народа». А это цель абсолютно недостижимая!

– Почему это «недостижимая»? Мы же живем в великой стране, для нас все достижимо.

– Миленький Ян, лечение болезней и спасение больных – это бездонная пропасть. Недовольство пациентов и их родственников никогда не иссякнет. Мне неловко об этом говорить, но у нас же на медицину тратится лишь одна сотая тех средств, которые на те же цели расходуются в США. В нашей стране не могут справиться даже с кормлением младенцев. Родителям приходится ехать за рубеж за сухим молоком. Можно ли при таких обстоятельствах что-то требовать от врачей? Ни один врач не хочет лечить больного спустя рукава. Но люди вечно хотят неправильно толковать их действия. Докторов неистово ругают, угрожают им вплоть до расправы, избивают их до посинения. Врачам поголовно приходится глотать смоченный собственными слезами рис. А ведь они еще постоянно работают сверхурочно. Получается, что закончил службу в одном месте – тебя уже ждут в другом. Больницы настолько лишают докторов свободного времени, что они даже собственным родным уже не могут быть в помощь. И вот с таких выдающихся людей, которые силятся облегчить страдания всего живущего и сущего, государство, с одной стороны, требует, чтобы они из раза в раз одолевали вершины, сравнимые разве что с Джомолунгмой^[15], а с другой – назначает им зарплаты такие низкие, что хоть в Мертвом море топись. Подумайте только: врачи же отучились в университетах, а учатся они гораздо дольше, чем другие молодые люди. Выпускнику со степенью доктора наук – по крайней мере 30 лет, а он только начинает проходить практику в больнице! И денег ему за его время платят меньше, чем рабочим-мигрантам из деревни. Врачей вынуждают работать за гроши. Многие доктора и сами тяжело болеют, но не могут позволить себе лечиться. Миленький Ян, есть же такие профессии, где люди целыми днями ничего особого не делают, но денег за это ничего получают гораздо больше, чем врачи. Справедливо ли это? Доктора продолжают трудиться не из-за жажды денег, а ради того, что вылечить больного, для них это – самая большая радость. Они хотят показать, что они – лучшие целители. Так что не стоит их упрекать за принятие «подношений». А может ли быть как-то по-другому? Ответ прост: нет, они же врачи. Они искренне любят свое дело и бескорыстно служат больным, которых любят всем сердцем. А потому у врачей отключается всякое «я». Они жалеют любую прекрасную жизнь, которая чахнет и угасает на глазах. Им больно наблюдать, насколько недолговечно, подобно яркому цветку, наше существование, исчисляемое считаными годами и месяцами... Но возвращаясь к тому, с чего я начала... Доктора достойны тех денег, которые им подносят. Это минимальное уважение, которое мы можем проявить к докторам. Врач принимает конверт с мыслями о больном, из желания принести упокоение пациенту, обеспечить спокойствие больного во время операции, чтобы медики могли поработать в полной тишине. Это и есть высшее проявление миссии врачевателей: спасать умирающих от смерти и облегчать страдания больных!

Я задумался о конторе, куда я ходил на работу. Людей там было больше, чем нужно было для дела, работали все абы как, прошел день – уже слава Небесам. Мои коллеги даже не думали о профессиональной подготовке, что уж говорить о воспитании в себе каких-то там братской любви, гуманности и справедливости, о которых твердил великий учитель. При любой удобной возможности сотрудники, работавшие бок о бок в одном кабинете, подсиживали друг друга, желая поскорее втоптать в грязь оппонентов. Только долгая болезнь или даже смерть товарища могли принести им облечение. Я же воочию убедился, насколько местные врачи были преданы работе, носились повсюду, как псы, и выматывали себя, как ослы. Причем все отделения больницы взаимодействовали в тесной связке. Да, отдельным докторам, возможно, не хватало времени, чтобы выказывать пациенту благосклонность, но ведь все равно все, что они делали, было для продления жизни больным. Я и на интуитивном уровне это понимал. На всем свете есть только два рода людей, которые будут готовы прийти к нам на помощь, когда приходится выбирать между жизнью и смертью: родители и врачи. Доктора – отдельный новый вид людей, возникший в результате естественной эволюции. С такими мыслями я ничего не мог поделать. Оставалось только онемело кивать головой.

Налетел очередной приступ боли. Я подумал, что пора бы даме помочь мне продолжить лечение, сначала, может быть, позаботившись о собственном состоянии здоровья. Но сестрица Цзян, задыхаясь, проговорила:

– Миленький Ян, запомните: пациент и врач – прихожане в одном и том же святом месте. Они должны проявлять внимание друг к другу, должны любить друг друга. – С этим сестрица Цзян рухнула мне на грудь, усугубив мои мучения. Дамочка дрожала всем телом. Я постарался поддержать ее. Лицо женщины обесцветилось, а руки и ноги похолодели. Кровь, лившаяся из раны, растеклась мне по груди и животу, что дополнило болезненные ощущения внутри меня неожиданным теплом и краской. Но более всего меня удивило то, что сестрица Цзян каким-то неведомым образом умудрялась все это время сохранять ясность суждений и логику мысли. Ее слова звучали искренним душевным порывом. Блефа в них не ощущалось ни на грамм. Эта дамочка была олицетворением высшей сублимации человеческого духа. Да, больница – святилище, в котором творились живые чудеса. Я подумывал о том, чтобы уговорить спутницу сходить к врачу, но все никак не мог придумать, как подступиться к этой теме. Сестрица Цзян же, вопреки ослабевающему дыханию, заявила мне с сожалением в голосе: – Миленький Ян, если получится устроить правильно отношения между мирянами и богами, то нирвана близка, а бессмертие достижимо.

Спорить с ней я не мог. Я лишь заметил:

– Плохо это все. Жалко, что все так. – Я почувствовал, что погрешил перед больницей. Словно это я и был тем подорвавшимся смертником. Но подобным мыслям не стоило давать роиться во мне. Я уже и сам от боли осел на полу. Мое тело омывал обильный пот. Сестрица Цзян с глухим звуком – «бух!» – скатилась с моей груди.

Напрягая последние силы, сестрица Цзян приподняла голову и уже с пола наставила меня:

– Я оставляю вас на братишку Тао. Не беспокойтесь, он не по годам смышленый. – И только после этого она, улыбнувшись, прикрыла глаза, словно хотела чуток прикорнуть.

Из-за толчка тут же вылез мальчишка лет десяти. Лицо его исказила гримаса. Этот оскал, вероятно, стоило принять за улыбку. Я сначала предположил, что это сынок сестрицы Цзян. Мать и сын вместе работают в больнице, трудятся на единое великое дело и получают от чужого горя свою долю прибыли? Но где же тогда муженек сестрицы Цзян? Тоже упился вусмерть? Мне уже не хватало покинувшей меня спутницы. Бросила она меня на произвол судьбы.

Эх, вот какие творятся дела. Что меня ждет дальше? В такие времена, как наши, только и можно, что тревожиться за самого себя.

18. Разминка перед длительным и мучительным лечением

Скоро удалось положить конец хаосу, который поднялся после взрыва. Полицейские ушли, утаскивая за собой молодого человека в наручниках. Это, правда, был не нападавший, а сын одной из пациенток, который сопровождал мать. Матушка этого парня получила тяжелые ранения в результате ДТП и не приходила в сознание. Врачи подключили ее к ИВЛ. Больница все ждала, когда родственники оплатят лечение. Счета росли, а оплата не поступала. Семья пострадавшей была из деревни, поэтому раздобыть деньги им было неоткуда. Доктор направил заявку на получение квоты для экстренного лечения и даже сам пожертвовал какую-то сумму, но такая помощь – капля в море. Горящую повозку чашкой воды не потушишь. Вот парень и выдернул трубки респиратора. Врач вызвал полицию, и молодого человека арестовали по подозрению в преднамеренном убийстве.

В больнице восстановился привычный порядок, будто ничего и не произошло. Больные под напутствием охранников рассредоточились вновь у кабинетов врачей.

Все, что у меня осталось в памяти от сестрицы Цзян, – длинное белое полотно, которым ее накрыли, когда санитарки готовились укатить окоченевшее тело прочь. Было ощущение, что покойную везли на жертвоприношение в храм предков.

Братишка Тао завел меня в наблюдательную палату. Да, это была не операционная, но мне как-то сразу полегчало. Пришло осознание, что в нашем великом походе по больнице наступил переломный момент и что мне наконец-то окажут помощь. Все предшествующие невзгоды и траты оправдали себя. Сестрица Цзян перед кончиной устроила все как надо. Вслед за чувством, что боль идет на убыль и уступает место некоему подобию надежды на скорый положительный результат, забрезжило ощущение, что меня вернут на правильную сторону света. И от этого на сердце было и радостно, и немного горько. И еще была мысль, что это – новое начало, подготовка меня к серии более глубоких обследований, которые предстояли мне на следующий день: Б-скан, компьютерная томография, гастроскопия, энтероскопия, брохонскопия, электроэнцефалограмма, обследование легких и сердца, функциональная магнитно-резонансная томография, обследование с применением молибденовых мишеней, рентгенография, пункция и прочее. Это было некой разминкой перед затяжным и мучительным лечением. Меня чуть ли не в горы отправили жить отшельником в окружении величественных далей и красивых пейзажей. Похоже, свалился я с чем-то очень серьезным. Диагноз мне был неизвестен – ситуация предельно опасная. На мое счастье меня вовремя доставили в больницу. За что большое спасибо сестрице Цзян!

Наблюдательных палат было больше пятидесяти. Я оказался в № 9 – едва подсвеченном лампой помещении чуть более десяти квадратных метров. Темно там было почти как в пещере. В комнате было семь коек, все из которых, за исключением одной, уже были заняты, преимущественно пожилыми людьми. Приподнявшись, наблюдаемые блестящими во мраке глазами приглядывались ко мне с выражением плохо скрываемого восторга, словно бы к ним на смену привели новое поколение больных, которое должно было освободить их от печального существования и дать им переродиться в новом качестве еще в этом мире. Братишка Тао был одет в спортивный костюм, от чего походил на телохранителя. Он неотступно следовал за мной. Меня сильно раздражало, что за мной увязался такой чертенок.

– Не смею тебя задерживать, – сказал я.

– А ты сам с болью справишься? – отозвался братишка Тао с обаятельной смешинкой в голосе.

– За меня не беспокойся, как-нибудь вытерплю. Я – вечный больной. – Сестрица Цзян уже была не с нами, и возлагать тяжелое психологическое бремя на ребенка у меня желания не было.

– А знаешь, зачем ты в больнице? – Воодушевление озарило физиономию мальца.

– Я ничего здесь не понимаю с самого начала до настоящего момента.

– Чтобы жить и дальше! Ян Вэй, хочешь скажу, сколько мертвяков лежало на той кровати? – Братишка Тао вытянул лицо в явно отрепетированной гримасе и указал мне в сторону койки, предлагая мне прилечь. На грязной простыне виднелось несколько наложившихся друг на друга черных силуэтов людей, сверху залитых подсохшими кровавыми пятнами. Братишка Тао нравоучительно, совсем как взрослый, завел речь: – Все только начинается. Некоторые больные не выдерживают и, к несчастью, умирают. Им нельзя дальше жить. А если больной жить больше не может, то все, что с ним предпринимает больница, оказывается ни к чему. Ну разве этого заслужили от нас врачи и медбратья? Тревожно мне от этого. К тому же сестрица Цзян напоследок поручила мне заботиться о тебе.

Братишка Тао подтолкнул меня в сторону постели и наклонился, чтобы помочь мне снять ботинки. Только и оставалось, что, превозмогая страшную боль, сгорбленной креветкой ткнуться в постель, прямо в вымоченной кровью сестрицы Цзян одежде. Подумалось, что я все-таки еще живой. Да и, возлежа в постели, я бы меньше бросался в глаза медработникам.

Как ангел, к нам впорхнула, привнося с собой согревающий ветерок, медсестричка. Ее появление мигом разогнало прохладный мрак. Судя по виду, девушка была так утомлена, что скоро могла потерять возможность двигаться. Но держалась она молодчиной и сохраняла профессиональные улыбку и доброжелательность. Медсестра похлопала больную, лежавшую в углу комнаты, ухватила ее за указательный палец и подергала его вверх-вниз.

– Вверх поднимается? – спросила медсестра.

Больная ответила:

– Да.

Медсестра снова спросила:

– А вниз сгибается?

Больная ответила:

– Угу.

– Все по плану, – заключила медсестра. Девушка еще стащила носки с ног больной. Перед нами предстали распухшие до размеров спелой редьки стопы. Медсестра потерла их. Пациентка загоготала, словно ее щекотали. Улыбка медсестры стала еще более душевной.

В другом углу палаты лежал лопоухий старикан, лицо которого было покрыто обильной щетинкой, как у хряка. Старик вертелся на кровати, словно выброшенный на берег кит, от чего койка беспрестанно скрипела. Шум старика, похоже, в конечном счете и доконал. Больной, свалившись плашмя на лежанку, заснул. Комнату начал сотрясать пронзительный храп, обрушившийся на нас с силой цунами. Медсестра с явной жалостью потрогала лоб старика.

– Бедолага! Если что – зовите меня.

Наблюдая за этой сценой, я и сам расчувствовался. Да, мне было больно, но такого смятения я еще не познал. Хотелось поинтересоваться у медсестры, не пострадал ли мой лечащий врач от того недавнего взрыва. И сможет ли он еще принимать пациентов? Но тут из коридора медсестру призвала орава больных в критическом состоянии. Девушка вылетела из палаты.

На койке рядом со мной возлежала худосочная дама, в которой весу оставалось едва ли больше, чем в тонюсенькой стопке листов бумаги. Женщина таращила на меня впавшие глазищи и осклабила редкие в пропасти рта зубы. Дама полюбопытствовала:

– А что у тебя?

Я не успел ответить. За меня отозвался братишка Тао.

– Мы еще не знаем, ждем результатов обследования.

– А работаешь где? – спросила пациентка.

Братишка Тао снова откликнулся за меня.

Тогда соседка заметила:

– Завидное местечко! Неудивительно, что ты так быстро оказался здесь.

Я раздраженно вернул ей вопрос:

– А с вами что не так?

– Урана не хватает, – ответила она.

– Чего не хватает?

– У меня в организме мало урана.

– Как это так?

– Электричества от меня совсем нет.

– Электричества?

– Для мужчины моего. Нет электричества – у него не стоит.

– Это вам врач такой диагноз поставил?

– Конечно.

– Значит, вам прописали капельницы и лекарства, чтобы восполнить дефицит урана в организме?

– Ну да... Все-то ты знаешь!

Показалось, что у меня по щекам прошелся загробный ветер. Я окинул взглядом наблюдательную палату, будто стремясь обнаружить в ней тайну, которую посторонним людям знать не надо. Первый раз в жизни я осознал, что все наблюдаемое и переживаемое мной было лишь отображением реальности, но не самой реальностью. Я никогда не давал себе удобного случая поразмыслить хорошенько, как делаются дела в мире. И наверно, в этом, к моему пущему ужасу, и скрывалась первопричина недуга, который камнем лежал у меня в животе.

На проржавевшей темно-красной двери в стене напротив меня значилось черной краской лишь одно слово: «МОРГ». Мои выпученные глаза намертво вобрали в себя сие откровение.

19. Ясная картина будущего из нашей действительности

Да, это был морг. О покойницких я знал только по книгам. Хоррор-писатели часто упоминали их. Морги были частым местом событий в историях о сверхъестественном. Но что мне самому когда-нибудь до морга будет рукой подать, я никогда бы и вообразить не мог. Странное чувство. Показалось, что я вижу перед собой обездвиженную, растерзанную на части сестрицу Цзян. Даже по ту сторону света ей не было дано познать покой.

– Возможно, вам кажется, что все это – одна большая несуразица, но каждому человеку по жизни выпадает хоть раз попасть в такую передрягу. – Слова спутницы таинственным эхом прозвучали у меня в ушах.

В этот момент дверь морга распахнулась, и из-за нее показалась девушка-красавица. В руках она несла полный горячей воды тазик. Пришла мыть ноги пациентке со стопами-редисками. Та мне и рассказала, что эта девушка – ее дочурка.

Всю палату сразу же охватила плотная жгучая вонь. Пока даму омывали, она переговаривалась с другими старичками. Собравшаяся в наблюдательной палате компания, по всей видимости, уже успела сдружиться. Опыт подсказывал, что поначалу в больнице пациенты соперничают, но в то же время служат поддержкой друг другу. Так образуется временное сообщество взаимопомощи, где все воодушевляют друг друга на то, чтобы жить и дальше, и обмениваются информацией о том, как лучше устраивать дела в больнице.

Прислушавшись к беседе, я узнал, что немало народу пробыло здесь несколько месяцев, полгода, год, несколько лет, десяток лет с хвостиком, а то и несколько десятков лет... Все эти люди устроили себе логова и расселились по больнице, как обезьянки-мандрилы. Жить подобной отшельнической жизнью – задача не из легких. Читали вы когда-нибудь «Путешествие на Запад»? Там же все взято из канонов, в которых содержатся сокровенные истины. Наблюдательная палата была важным перевалочным пунктом на нашем общем пути. Чтобы оказаться здесь, сначала надо было обзавестись приличной денежной суммой. Нередко случалось так, что люди вычищали полностью все сбережения, брали в долг у родственников и друзей и распродавали всю недвижимость, а по прибытии в кассу со всеми наличными, карточками и депозитными сертификатами все равно были вынуждены тревожно всматриваться в лица сотрудников. Вдруг сейчас на весь зал объявят, что и этого «недостаточно»? А от такого известия какой кандидат в пациенты не обделается прямо на месте? И все же идут все к врачам с красными конвертами наготове, словно собираясь воскурить благовония перед ликами бодхисатв в храме. А от того, что номерок на прием не сразу получается раздобыть, больным приходится останавливаться в гостиницах или арендовать жилье где-то рядом с больницей. Каждый день надо рано приходить и поздно уезжать. Первоначально в домах по соседству размещались квартиры для врачей, но кое-кто из докторов умудрился себе купить жилье получше, а старые квартиры они сдавали по завышенной цене бычащимся перекупщикам, а те, в свою очередь, по еще более заоблачным ценам – пациентам. Больные притаскивают с собой примусы, чтобы было на чем готовить еду. Так и выжидают они мучительно, заодно заводя новые знакомства или на последние деньги получая все необходимое у барыг, чтобы пустить в ход имеющиеся средства для преодоления затянувшейся очереди. Тяжелое это дело – ходить по докторам. Если посчастливится – тебя втиснут в наблюдательную палату, и тогда забрезжит надежда, что потом еще переведут, если поднапряжешься, на койку в стационарное отделение. И если после всех этих ухищрений на полдороге потерпишь крах, то, считай, жизнь твоя уже и так кончилась. Бывают люди, которые ходят в больницы по многу раз, как тот старик с большими ушами. По его словам, у него всегда было отличное здоровье и он вообще никогда не принимал лекарства да еще каждый день пробегал по десять километров. И вдруг однажды черт его побрал увидеть рекламу больницы. Пошел он сделать компьютерную томографию сердца, и врач ему сообщил, что у него многовато кальция в организме, забиты сосуды и нужно обязательно сделать коронографию. В итоге врач поставил старичку пять стентов и прописал ему еще целую кучу препаратов. После этого дед больше не бегал и загрустил. Он регулярно наведывался в больницу. За десять лет ему в общей сложности поставили аж двадцать четыре стента. Да еще провели коронарное шунтирование и раз тридцать шесть делали коронографию. Все накопления старичка иссякли к тому времени. А он все беспокоился, что в любой момент свалится от болезни как подкошенный. Только ему чуть-чуть становилось хуже, чем обычно, он сразу направлялся в больницу и добирался, по меньшей мере, до наблюдательной палаты. Только здесь он начинал себя чувствовать спокойнее.

Пациенты живо судачили о достижениях на ниве исцеления, будто больница была лучшим местом для осмысления правды жизни. Что-то в этом было от бесед между монахами-отшельниками, уединявшимися издревле в горах. Наверно, если хочешь выжить – такой подход как раз в помощь? На меня снизошло просветление.

Речь шла о том, как пробраться в стационарное отделение, к какому врачу лучше прикрепиться, кто из докторов был посговорчивее других. Причем было очень много тонкостей в том, как доктора в стационаре принимали больных и работали с ними. Некоторые лечащие врачи предпочитали, чтобы в палатах все было мирно и покойно, и потому брались только за пациентов с легкими болезнями. Другие доктора как раз желали проверить собственные таланты и прямо мечтали, как бы перетянуть отделение скорой помощи на себя. Третья группа врачей все пускала на самотек и на авось. Четвертая категория занималась конкретными видами заболеваний. У узких специалистов глаза блестели от одного упоминания их сферы интересов... В общем, у каждого врачевателя были свои причуды. Больные переговаривались между собой, то и дело бросая на меня косые взгляды. Если в комнате и был дефицит чего-то, то кислорода, а никак не урана. За разговорами все начали впадать в сонливость и постепенно позакрывали веки. Я же не осмеливался отдаться сну. А вдруг произойдет что-то непредвиденное? Я все никак не мог по-настоящему понять и влиться в этот мир. Но в конечном счете заснул и я. Со сном забываешь начисто, что тебе больно.

Медсестра, похоже, вернулась и поставила мне капельницу... Отсыпаясь, я один раз сквозь сон увидел, что в пузырьке совсем не было лекарства. Одна игла. Братишка Тао временами пропадал, но потом возвращался ко мне, как тень.

Один раз по пробуждении я увидел, что дверь в морг снова открывается. В палату зашли мужчина и женщина. Пара подошла к моей койке. Это оказались начальник и его помощница. Босс лично решил проведать меня! Было и волнительно, и неловко. Руководителю же, чтобы добраться до города К, нужно было преодолеть немалый путь. На самолете прилетел? Кто ему сообщил о моем состоянии: больница или гостиница? Я начал приподниматься, чтобы сесть на койке, но меня придержали чьи-то теплые руки.

Спокойным, звучным басом начальник молвил:

– Лечись, дружище, и не торопись выходить на работу, пока не выздоровеешь. Вся компания за тебя горой, о расходах на лечение не беспокойся. Писать текст песни продолжишь, когда будешь чувствовать себя получше. Мы не просто так тебя отправили в компанию Б, с этим связана целая история. Они же – головное предприятие города К. Их председатель правления – сын одного влиятельного лица в округе. От того, какую ты песню напишешь им, хорошую или плохую, на кону важный проект. Это дело национального, нет, мирового масштаба. От тебя зависит, что будет и с городом К, и с нашей страной. Вот почему твоя болезнь привлекает пристальное внимание стольких людей. Дорожи большой удачей, которая на тебя свалилась. Мы только через сотрудничество с компанией Б умудрились сблизиться с городом К. Судьба города К – это судьба всего мира. Мы полагаемся на тебя. Заболел ты очень своевременно. Ни в коем случае не убегай из больницы, а то все пойдет прахом.

Я был премного польщен ниспосланной мне милостью. Так вот в чем был скрытый замысел поездки в город К! Тайное наконец-то стало явным. От моего физического состояния зависело будущее целой вселенной. К моей боли был причастен не только я, но и мое место работы, и моя страна. А начальник совсем не попрекал меня. Наоборот, утешал и поддерживал. Они вместе с помощницей принесли мне корзинку цветов да лукошко фруктов. Меня охватили муки совести и волнение. Себе я пообещал, что буду работать вдвое усерднее, когда выздоровею. Нельзя подводить ожидания начальства! Раньше я ходил на работу безо всякого энтузиазма. Впредь такого нельзя допускать. Я так вцепился зубами в одеяло, что у меня перехватило дыханье. Тут снова стало больно и стыдно. Я невольно провалился в беспамятство прямо на глазах у руководителя.

Не знаю уж, сколько прошло времени до моего пробуждения. Начальника и помощницы след простыл. Неужто я их разочаровал моим поведением? Снова стало не по себе. Но тут же все во мне затрепетало от вида цветов, которые мне поставили в изголовье. Корзинка была полна лилий, как раз таких, которые обычно покупают на похороны. Братишка Тао успел разодрать корзинку. В ее основании свирепо копошились всевозможные червяки и букашки. Разворошена была и корзинка с фруктами. «Глаза дракона»^[16] уже были изъедены плесенью, яблочки протухли, питайями лакомились опарыши, а цитрусы истлели. Братишка Тао как ни в чем не бывало со смехом вытаскивал цветы и фрукты из корзинок и совал их мне под нос. Я отвернулся и заметил в углу кровати еще какую-то черную штуку. Это был сплошь укрытый личинками труп – мой предшественник на койке. Рядом была выставлена еще красивая емкость, полная его останков. Уж не в морг ли направились начальник с помощницей? Точнее, что за люди были начальник, помощница и та первая женщина, которые оттуда выходили?

От боли я вновь потерял сознание... Не знаю, сколько времени я провалялся до того, когда увидел, что впустую капавшая в меня жидкость иссякла вконец. Перед сонными глазами промелькнула тень медсестры, которая быстренько вытащила из меня иголку и предложила мне минуточек пять подержать на ранке ватный тампон, а потом снова поспать, завтра, дескать, меня навестит врач. Но я к тому моменту уже вознамерился отвадить от себя братишку Тао.

– Видишь, капельницу мне сняли. Не нужен мне охранник. Иди-ка и ты отдохни.

Паренек не выразил никакого сопротивления по поводу такого предложения.

– Тогда до завтра.

Когда мальчик на побегушках ушел, я снова вперился в сторону морга. Но начальник оттуда больше не появлялся, а дверь так и оставалась закрытой. В груди у меня все дрожало. Не без колебаний я слез с постели и подошел к двери в покойницкую. Хотелось понять, как мой начальник там вообще оказался. Может ли так быть, что наблюдательная палата была перестроена в зал ожидания для родных и близких пациентов? Я взялся за ручку двери, собираясь распахнуть ее. Но именно в этот момент меня скрючило от боли. И внезапно на меня снизошло озарение: вся эта ситуация с самого начала была абсолютно ненормальной. Поехал я по службе в город К, выпил минералки в гостинице и сразу же захворал. Сотрудницы гостиницы незамедлительно появились и доставили меня в больницу, по которой мы неотступно бродили, удаляясь все дальше и дальше в ее недра. И наконец, я оказался на пороге морга. Работа, город К, гостиница, больница – круг замкнулся. Я попал в одну большую западню. И за этим явно скрывался какой-то заговор.

Смелости поделиться моим открытием с кем-либо у меня не было. Покачивая головой, я вернулся к койке. Было уже далеко за полночь. Мир вокруг меня впал в кому. Боль в животе не проходила. После мощной борьбы с самим собой я принял решение и собрал свои манатки, в том числе медицинскую карту, лабораторные анализы и рецепты в подтверждение расходов на лечение. Затем я выскользнул из наблюдательной палаты, оставляя дверь, ведущую в морг, позади себя. Все соседи по палате спали. И только дочка пациентки с дефицитом урана следила за моим исходом одним глазом.

20. Все болезни – за стенами

Полусумрачный коридор казался несуразно длинным подобием трубки крупнокалиберного сифона. Здесь стояли тьма, сырость и жуткий холод. Разглядеть перед собой получалось на считаные метры. Неясные силуэты людей – то ли еще живых, то ли уже мертвых – валялись неподвижно на каталках, подстилках и креслах. Кое-кто сидел, скособочившись и прикрыв глаза, под капельницами. Я увидал еще знакомую медсестру. Она ни секунды не сидела без дела и в этот момент помогала врачу с помощью шприца выкачивать у пациента из позвоночника телесную жидкость. Больной наблюдал за их действиями с глубочайшей признательностью. Я осторожно обошел их, стараясь оставаться незаметным. На этот раз я в самом деле предпринимал побег. Как покойник, вырывающийся из гроба. Но при этом я уговаривал себя: да какой это побег! Да, было больно. Но, несмотря на влитую в меня жижу, я вроде бы шел на поправку. Так что я был абсолютно вправе покинуть больницу. На мне же еще лежала большая ответственность, дело государственного масштаба: написать слова к песне... У меня перед глазами вновь всплыл образ начальника. Вот он, вдохновитель моего побега. Хотя я, если подумать, уже успел сделать все супротив указаний босса.

Не успел я пройти и несколько шагов, как повалился от боли на землю, веретеном завертелся в лужах крови и нечистот, в которых начали барахтаться и все мои бумажки. Долго я так пролежал, прежде чем очухался и заставил себя потихоньку подняться. Лифты уже отключили. Нетвердой походкой я вступил на лестницу. С большим трудом мне удалось добраться до приемной. Тяжело дыша, я подошел к дверям больницы и поглядел на город К с внутренней стороны створок. В этот таинственный, неведомый город меня занесло с командировкой. Град вздымался передо мной грядой священных вершин, озаренных несметными огоньками. Всепоглощающий свет, в отражении которого ночь казалась почти что днем. Плотно запертые стеклянные двери больницы были единственным препятствием, отделявшим меня от внешнего мира. И хотя я спешил уйти, выходить я не стал.

Я заметил, что за дверями стояла безбрежная сероватая толпа. Несколько тысяч сгорбленных старичков и старушек, походивших на откопанных из глубин земной породы идолов. Престарелые аккуратно держали над собой устремленные прямо в небо зонтики и застыли в безмолвном, упрямом ожидании. На лицах у них недвусмысленно значилось: «Я еще жить хочу». За спинами собравшихся бродили мутноватые облачка сумерек. Где-то в метре над землей висели сине-белые пузырьки в форме людских фигур. Получается, вся эта толпа пришла на осмотр к врачам, а вышли из дома рано, чтобы подкараулить докторов. Как только утром больница откроется, эта ватага рванет напролом внутрь, в гонке за первым номерком. Не поспеешь – не будет номерка, а без номерка – нет и жизни, одна смерть.

Мне начало казаться, что все самые острые болезни – там, за стенами, в городе. Или же под ногами, в глубокой преисподней. И эти старцы это поняли раньше, чем кто-либо другой, и прибежали сюда, чтобы укрыться от неприятностей. Вот они – умудренные знанием и опытом провидцы и пророки, которые увидели в больнице последнее пристанище. Если кого-то и можно было считать истинными беженцами от мира, то только этих стариков. Спрятавшись в больнице и вверив себя врачам, они могли избежать Судного дня и не провалиться в загробный мир, где их поджидали наказания, тянущиеся всю оставшуюся вечность. И только я зачем-то норовил вырваться из этой обители. За такое поведение с человека обычно просят объяснительную с самокритикой.

Дождь как шуршал, так и продолжал шелестеть. На небе воцарилась тьма, а на земле – мрак. Холод пробирал до костей. По моему выходу из больницы среди стариков установилось особо торжественное настроение. Бормоча себе под нос и двигаясь в одном направлении, они предавались общей молитве. Я обернулся. В амбулатории не было ни души. Белый свет, словно сияющий из глубокой древности, высвечивал отдельные слова: «РЕГИСТРАТУРА», «ВЫДАЧА РЕЦЕПТОВ», «КАССА», «АПТЕКА»... Нет, даже не столько слова, а то, во что они обращались. Значки выкручивались, изгибались, разрастались и превращались в некоторое подобие ангелов с прозрачными крылышками. Эти посланцы неба, колыхаясь, устремились через подернутый антисептиком воздух. Правда, улететь далеко им было не дано. Ведь каждый этаж, каждое отделение отсекались друг от друга закрытыми железными дверями, которые никого и никуда не пропускали. Тогда ангелочки опустились на землю и, вобрав крылья, припали к стенкам, окнам, колоннам и оградам. Отделение скорой помощи охватило яркое свечение, словно это был величественный храм предков, готовый день изо дня принимать наплывы паломников. И это святилище невозмутимо взирало на меня, возможно, пытаясь распознать, не иноверец ли я.

Ой, докторам уже наверняка все было известно. Таких же больных, как я, которые, не обращая внимания на сковывающую тело боль, пытаются предать веру и вынашивают подлые планы слинять из обители, бывает у них немало. Интересно, существуют ли неизлечимые заболевания? Опасная мысль! Мне следовало бы воспитать в себе абсолютную преданность больнице, такое же чувство, которое понуждало стариков посреди ночи приходить сюда и выстраиваться добровольно в очереди у дверей. Не надо утруждать каких-нибудь еще дамочек и заставлять всех насильно возвращать меня под сени этого дома.

Я оказался в полном тупике, выхода не было. Нет, не совсем так, выход, а точнее, вход был. Мне надо было просто по собственному желанию вернуться в больницу, которая любезно стояла с распростертыми навстречу мне дверями. Я же еще ни разу за всю мою жизнь не сбегал из больницы!

Тут я приметил, как в дверях показался, словно ниспосланный Небесами гонец, братишка Тао. Встав руки в боки, мальчик посылал мне улыбку, в которой читались и глубокая симпатия, и небольшая доля упрека. Я стыдливо потупил голову.

И вот я уже с готовностью возвращаюсь под опекой моего юного спутника в наблюдательную палату. От чего я, собственно, пытался убежать? Ведь больница мне желала лишь добра. Она была мне спасительным плотом посреди моря бесконечных мук. Воздух в палате все еще был малоприятным. Но ведь в этом удушье парил благой аромат исцеления! Я же в самом деле болел, болел страшнейшей хворью, подцепленной от того, что я позволил себе один раз испить водички из бутылки. От меня только и требовалось, что признать этот непреложный факт.

Часть II. Лечение

1. За стационар полагается дополнительный топливный сбор (и не только)

Я прождал в наблюдательной палате до следующего дня. Утром братишка Тао сводил меня на череду обследований. И Б-скан мы сделали, и компьютерную томографию. Проблема со мной, похоже, была нешуточная, но диагноз мне так и не был оглашен.

Врач решил, что меня надо положить на стационарное лечение. При содействии братишки Тао я прибыл в стационар. Свободных коек не оказалось, а очередь за местами растянулась на год с лишним. Братишка Тао поспешил позвонить за советом. Сестрицы Цзян уже не было среди живых, поэтому он попросил Аби поискать, с кем можно было бы утрясти вопрос. Только так нам удалось заселиться.

Когда мы вносили предоплату за лечение, нам выкатили длинную-предлинную счет-фактуру, в которой, помимо взносов за лечение, медикаменты, койко-место, уход, питание и омовение, значились еще такие расходы, как сбор за достройку больницы, дополнительный топливный сбор, сбор за перегрузку лифтов, сбор на охрану окружающей среды, сбор на обеспечение общественного порядка и сбор на противопожарные меры. По всем пунктам значилась фиксированная цена. Я держал язык за зубами. Все равно с кошельком я уже расстался и все оплаты проходили мимо моих рук. Со слов служащего, больница старалась по возможности минимизировать расходы, чтобы те не сказывались на здоровье пациентов. Оно и понятно. Больные не столько заключали с больницей контракт, сколько принимали на себя определенные обязательства, давали больнице обещание, выражали ей вотум доверия.

Братишка Тао выдал за меня все необходимые гарантии и объявил:

– Ты – почетный гость в городе К. Если по деньгам что-то не будет сходиться – скажи мне. Если не будет хватать – можно будет взять кредит у больницы. Проценты у них чуть-чуть выше, чем в коммерческих банках. А, и еще: я уже созвонился с твоим работодателем. Тебя же вроде бы даже начальник навещал? Отчитаешься ты по всем расходам, это не проблема. То, что ты оплатишь из кармана, тебе возместят в конторе.

Выпалив все это, мальчишка неловко пожал мне руку и, словно на этом его роль подошла к концу, побрел прочь. Долго я наблюдал за удаляющимся от меня силуэтом паренька, который постоянно клонился назад, как гребенщик. Мне продолжало казаться, что я сплю наяву.

Стационарное отделение располагалось прямо позади амбулаторного. Связывала два отделения длинная галерея, тянувшаяся и вихлявшая, будто толстая кишка. Стационар представлял собой массив мутновато-белых зданий, высившихся над округой, как вулканические сопки, и наполовину утопавших в черных тучах. С самой верхотуры сиял красный крест, походивший на сверхновую звезду, разгоревшуюся посреди необъятной тьмы. Лучи светила островатыми мечами и трезубцами разносились во все стороны, прорубая насквозь удручающе тяжелый ливень, от которого мороз ощущался в костях. Создавалось впечатление, что весь мир мариновался в красном отваре, от чего была какая-то надежда на то, что условная весна рано или поздно наступит и все снова оживет. Но это свечение еще напоминало мне, что я очень давно не видел солнечного света. У подножий многоэтажек выстроилась широкая сеть пристроек и флигелей, переплетенных и спутанных, как корни дерева. Были здесь и строящиеся объекты, которые, как и все припавшие к земле предметы, утонули во мраке, ничуть не менее глубоком, чем тот, что устанавливается в сыром погребе.

При входе в основное здание я сразу увидел сотню лифтов, которые беспрестанно носились вверх-вниз. Как и в амбулатории, здесь был сплошной поток людей, которому некуда было выплеснуться. Девушки-лифтеры были для больных что приглашенные звезды. Выглядели дамочки весьма кокетливо. Одеты они все были в светло-серую униформу, которая позволяла им выделяться на фоне врачей в белых халатах. Девушкам приходилось то кричать на кого-то слева, то ругать кого-то справа, но при этом они держались с достоинством. На их лицах установилось выражение полной уверенности и твердости. Лифтершам, кажется, не хватало рук, так что они себе брали во временные подмастерья отдельных пациентов. В помещении еще сновали взад-вперед со своими профессиональными инструментами уборщицы в желтом.

Я поинтересовался на стойке, в какой лифт мне стоило сесть, и, пробиваясь через толпу с силой девяти быков и двух тигров, умудрился-таки ввинтиться куда нужно. Лифтовая кабина походила на сплюснутое лукошко для варки пампушек на пару, а воздух в камере, забитой до отказа пациентами, был грязный и влажноватый. С грехом пополам мы добрались до 74-го этажа, который оказался еще большим лабиринтом – или высококлассным межгалактическим кораблем. Походил я по нему с полдня и наконец добрался до кабинета того врача, который у меня был указан в направлении.

2. Для быстрого выздоровления нужно быть на позитиве

В отличие от амбулаторного отделения, где все погрязло в нечистотах, отсутствии дисциплины и безразличии персонала, в стационаре все было чистенько и красиво. Такое впечатление, что этому месту была чужда мирская пыль. Пространство было небольшое, но четко зонированное письменными столами, столами для переговоров, креслами и шкафчиками для одежды. На столах были разложены симметричными стопочками медицинские книги и прочие документы. Стены были завешаны памятными вымпелами и вывесками – благодарностями от пациентов. Еще там висели всевозможные почетные грамоты с панегириками. Сюда тоже набилась большая толпа больных, которая кипела и бурлила. Врачам от них некуда было деться. Дежурная медсестра сообщила нам, что у них совещание.

Прождали мы до полудня. Только тогда перед нами предстал доктор средних лет, с очками в позолоченной оправе, с широким лбом и крупным носом, с маленько растрепанной обильной гривой волос. Вычурно обмотанный на туловище халат, больше походивший на облачение буддийского монаха, подчеркивал фигуру врача, которой бы позавидовал любой культурист. Левой рукой он обхватил какой-то трактат на неизвестном мне языке. Больные зарезвились вокруг доктора, как питомцы, для которых настало время кормления. Врач сразу заявил:

– Давайте-ка все в очередь. И подходите по одному. – От его спокойного тона все присмирели.

Не знаю, сколько прошло времени, но наконец подошел и мой черед. Я подал доктору направление на стационарное лечение и квитанцию об оплате, позволил себе поведать в общих чертах мою предысторию. Врач принял бумажки и просмотрел их. Затем он открыл ящик и вытащил оттуда знакомый предмет: мою медицинскую карту! Я заметил, что номер карты был мой, а вот имя на ней было указано чужое.

– Ошибочка вышла? – невозмутимо поинтересовался я, предположив, что в этих краях такое не редкость.

– Где? – Доктор пытливо посмотрел на меня. – Может, это вы по ошибке не туда зашли?

– А такое возможно?

– Ну знаете, бывают больные, у которых по прибытии к нам случаются иллюзии. Вы точно уверены, что с вами такого не произошло?

Я припомнил все, что со мной было в амбулаторном отделении. События мгновенно пронеслись передо мной единым монтажом. А может, у меня от страшной боли начались видения? Это бы многое объяснило. Вслух же я объявил:

– Да нет, кажется, не было у меня глюков. Только ужасная боль в животе.

– Как к вам обращаться?

– Ян Вэй. – И я поведал врачу о себе.

Поразмыслив, доктор открыл мою электронную медицинскую карту и направил ее на печать. В терпении ему нельзя было отказать. Мы прошлись по всем деталям: имя, пол, возраст, место работы, симптомы, течение заболевания, история болезни и прочее. Все данные вносились в электронную табличку.

– А что дальше? – Я изобразил готовность к сотрудничеству.

– Полежите у нас, пока не созовем консилиум. – Врач, похоже, все решил за меня.

– Долго лежать? Мне еще песню писать надо. – Меня не покидала мысль, что в город К я прибыл с важным заданием, словно то могло вернуть мне здоровье. Братишка Тао же не зря утверждал, что я у них – почетный гость. Так что я был просто обязан уведомить стационар об этом обстоятельстве.

– Вы еще умудряетесь думать о песнях, когда со здоровьем беда? – Врач улыбнулся мне интеллигентно-прохладной улыбкой дирижера. – Не волнуйтесь, сможете работать в палате. У нас здесь полная синергия медицины и гуманизма. Больница даже устраивает больным празднества. Мы не хотим препятствовать вашему таланту. Наоборот, дадим вам больше возможностей проявить себя с лучшей стороны.

Врач говорил обстоятельно и с расстановкой. Похоже, так все и было. И может быть, с прибытием в стационарное отделение предполагаемые иллюзии меня оставят? Доктор снова окинул меня взором. Я вспомнил, что кошелька у меня нет, и стыдливо перевел взгляд за окно. Сквозь густой туман и плотную пелену дождя я разглядел внутренний дворик, который был озарен светом красного креста. Садик, похоже. А посреди садика – вольер для птиц.

– Так чем же я все-таки болею? – нетерпеливо спросил я.

– Вы не верите, что больны? Как же так? Нужно верить докторам. Для быстрого выздоровления надо быть на позитиве. – Так фраза за фразой врач подступился к ключевой мысли.

Я понял, что допустил оплошность, залился краской, сразу вспотел и заткнулся. Врач протянул мне кипу листов на очередной раунд обследований.

– Спасибо вам, спасибо, – пробормотал я от чистого сердца.

В стационаре мне нужно было еще раз пройти все обследования. Это я понимал и был морально готов к такому повороту событий. Все эти обходы сулили некоторую опасность. Например, из-за радиации у меня в организме могли завестись и основательно подпортить мне генетический материал свободные радикалы. А по результатам обследований, вероятно, было бы назначено еще больше обследований. Но, со слов сестрицы Цзян, обследование в медицине – всегда к лучшему. К тому же именно по результатам обследований можно было удостовериться, что человек перед тобой – действительно живой человек. Единственный обидный момент – по стационару меня никто не водил. Впрочем, это было и ни к чему: к тому моменту я уже полностью препоручил себя больнице.

Неделю я обследовался, переделал большую часть тестов. Возникло неожиданно много дополнительных анализов, в том числе генетическое секвенирование, которое я прежде никогда не проходил.

Положили меня в палату № 168 отделения общей медицины. Под «общей медициной» подразумевалось направление нового типа, в котором пытались увязать терапевтическое и хирургическое отделение, а заодно всевозможные другие отделения: гастроэнтерологии, пульмонологии, онкологии, урологии, андрологии, гинекологии, психологии, аллергологии. Можно было единым скопом работать с редкими болезнями, не поддающимися моментальному диагностированию. Это перспективное направление развития больницы будущего – продвижение и интеграция разных аспектов медицинской науки на пути к стремительному формированию «общей медицины», где человека лечили бы целиком. Эдакая модель медицины, где бы сливались в единое целое биология, психология и социология.

На глаз палата не дотягивала чуток до 100 квадратных метров, на которых в тесноте да не в обиде разместилось сорок – пятьдесят пациентов. Условия здесь были получше, чем в амбулатории. Только стены и пол выдавали признаки обветшалости, кое-какие койки стояли полуразваленные, больные плевались и мусорили где попало, изредка на глаза попадались тараканы, клопы и мухи, в углах все было подернуто паутиной, отдельные кислородные концентраторы прогнили, у выключателя кондиционера было написано краской «СЛОМАНО», а крышка унитаза в общем санузле все норовила улететь прочь. Но, в принципе, терпимые условия.

Мне выдали синюю робу в полоску. На ней уже были проставлены мое имя и штрих-код. Вскоре я познакомился с пациенткой Байдай. В отличие от сестрицы Цзян и Аби, эта дамочка была совсем молоденькой, всего двадцати пяти лет от роду. Непонятно, по какой причине, но я как-то быстро проникся к ней расположением.

Байдай часто выводила меня гулять из палаты, будто желая поднять мне настроение, а заодно дать мне свыкнуться со стационаром и подготовиться к предстоящему консилиуму и лечению.

Никогда бы не подумал, что в стационарах обитают настолько отзывчивые женщины. В компании Байдай мне было легче и душой, и телом. Без сестрицы Цзян я ходил совсем потерянный.

Как-то раз мы с Байдай спустились вниз, в сад, который разительно отличался от всех других локаций в стационаре. И там я увидел больницу с новой стороны.

3. В болезни узнаешь, что важнее всего

По всей видимости, только в стационарном отделении удалось воссоздать некоторое подобие райского сада на земле, чтобы пациенты могли расслабиться и идти на поправку. Ведь это тоже составная часть лечения. Больница тем самым демонстрирует, что уделяет внимание и психологической поддержке больных. Мосточки, ручейки, декоративные холмики и уединенные уголки петляли изящной вязью. Для больных здесь все было так устроено, чтобы совсем не было оснований почувствовать недомогание.

Байдай и я, вооружившись зонтиками, медленно дошли до птичьего вольера. Моя новая спутница указала на табличку над строением. Там было указано крупным шрифтом «ПАВЛИНЫ», снизу приписано помельче, что представляют собой эти птицы, а еще ниже были высечены жирным слова: «И молвил Будда, что на земле есть павлины, потому что не дано на ней уродиться фениксам».

Сразу подумалось, на что больше походит эта их больница: на зоосад или все же храм? В сравнении с амбулаторией в стационарном отделении установилась неуловимая атмосфера непринужденной искусности. Все свои достоинства и достижения местные предпочитали держать глубоко при себе, а не выпячивать наружу, как всегда бывает у существ, достигших апогея развития. Раз уж я все равно оказался здесь, то стоило ко всему относиться философски, довериться процессу. Не зря врач мне рекомендовал успокоиться.

Вольер разжег мое любопытство. Сразу захотелось разглядеть павлинов. Но утруждать себя не пришлось. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться в полном отсутствии чего-либо живого в клетке. Дождь основательно вымочил укрытые ржавчиной голые сероватые перекладины, складывавшиеся в вольер. В зареве, исходившем от красного креста, конструкция выглядела немного устрашающе, чем привлекала к себе еще большее внимание. Со всех сторон вольер окружали походившие на буддийские ступы каскады цветочных корзин, откуда выглядывали россыпи бутончиков. Наверно, раньше все это великолепие было многоцветным, но из-за того, что всю затею давно забросили, все почернело и посерело, словно тело, изъеденное раком. Гниющее великолепие зловещим тленом проступало из тьмы. Наверно, цветы приносили навещавшие пациентов родные. Медперсонал сносил все корзинки и букеты в одно место и складывал их в кучу, постепенно трансформировавшуюся в некоторое подобие запущенного сада, призванного создавать атмосферу умиротворения и праздника. Вот в чем был источник счастья стационарных больных, то, что отличало их от больных амбулаторных. Благодаря упорным стараниям всем им удалось пробиться на «ту сторону» и возвыситься до статуса официального больного. Здесь им была обещана полноценная забота.

Стационар, высившийся сероватыми утесами перед нами, обступал садик со всех сторон. Под неутихающим дождем создавалось ощущение, будто мы попали в бездну, из которой было уже не выкарабкаться, сколько ни взбирайся вверх по ее стенам. Мрачная и неприветливая погода будто отражала настроение, установившееся на Небесах и Земле в отношении нас. С глупыми улыбками на лицах я и Байдай – мужик и девушка, человек уже почти почтенного возраста и особа совсем юная – наворачивали круги вокруг вольера. Сколько мы так прошли, я и не знаю. Под покровом измороси не было видно, что висит на небосклоне: солнце или луна. За нашими тенями стелился серпантином неустойчивый красный свет, который, вопреки всем препятствиям, складывался на земле в единый крест, до того симметричный, что человек на автомате предавался мечтаниям.

Байдай заметила:

– Солнце не выходит. Вольер почти не видно. Как думаешь, братец Ян? Есть над нами солнце или нет? Наверно, это уже и не так важно.

Я поспешил согласиться:

– Да-да. Даже представить трудно, что здесь вообще может быть вольер. Не вольер мы обходим, а звездочку какую-то. И еще чувство, что может быть в ней и кроется источник болезней. Отгадаешь загадку, скрывающуюся в вольере, и на душе будет спокойнее. – Я вроде бы только понял истинную причину того, почему меня занесло во внутренний дворик. Не все ли недуги человека проистекают из этого всеохватывающего красного света?

Превозмогая тяжкие думы, я поинтересовался:

– А чем ты больна?

– Опухоль мочеточника и вагинизм. Ну и еще мне давно докучает синдром дефицита внимания и гиперактивности. А у тебя что?

– Нет диагноза. Или уже есть, только мне о нем не говорят.

– Не волнуйся. Лечение человека – вопрос не пары дней, – говорила она, будто сама была врачихой.

– Но сколько же мне сидеть и выжидать?

– Некоторые проводят здесь всю жизнь.

– Кхммм... Иногда мне кажется, что моя жизнь принадлежит мне самому, иногда – что она в руках других людей.

– Первый раз вижу такого больного, как ты. Слишком уж ты все принимаешь близко к сердцу.

Я не знал, куда деться от слов девушки. Я не был из того рода людей, которым что ни говори, с них все как с гуся вода. Я сменил тему:

– Слышал я, что больница эта богатая. Это же Центральная больница города К, как ни крути. Чего же здесь так плохо с палатами? Почему бы не улучшить условия?

– Да не сказать, что прямо плохо. Какие больные – такие и условия.

Я-то думал, что Байдай тоже будет рассуждать о том, как много больных и мало средств выделяется на местах. Не мог себе и представить, что она будет говорить в таком ключе. Все-таки они с сестрицей Цзян отличались друг от друга. Что Байдай хотела этим сказать? Дескать, такие больные, как мы, не заслуживали того, чтобы за нами был лучший уход? Или что никто, даже глава государства, не должен был ожидать того, что его будут обслуживать по высшему разряду?

Тут я обратил внимание, что на здании стационара едва различимо виднелся обширный каскад чего-то зеленого, растекавшегося по всем стенам. Это точно не была дождевая вода.

– А это что такое? – спросил я.

– Мокроты. Все, что вытекает из пациентов, – ответила Байдай.

Я с воодушевлением поглядел туда. Трудно себе представить, что зловонный гной и грязь могут сложиться в величественное полотно, достойное сравнения с картинами Моне или Ван Гога. От этого места – зеленого перегноя, красного креста, черно-белого сада, поросшего буроватым налетом вольера и бесконечного ливня – на душе было безмятежно. Такую сцену не воссоздать даже всей магией киноэффектов. Я невольно припомнил императорский летний дворец в столице.

– Братец Ян, сколько тебе потребовалось времени, чтобы добраться до стационарного отделения? – спросила Байдай.

– Да я и сам не помню. Вроде бы несколько дней.

– Это быстро! Тебе кто-то помогал?

– ...Действительно, кто-то помогал. Уф... – Мне стало не по себе.

– Денег много пришлось давать на лапу?

– Думаю, да.

– Значит, ты не умрешь.

– Я же еще не знаю, насколько тяжелая у меня болезнь.

– Ты в станционере, во-первых, чтобы разобраться, кто ты такой, а во-вторых – что с тобой приключилось.

– Один мудрец утверждал, что нельзя сразу отведать и рыбу, и медвежью лапу^[17].

– Хи-хи-хи! Есть же еще принцип Гейзенберга^[18]. О нем сейчас только и говорят.

– Что бы кто ни говорил, а жизнь – тяжелая штука. – Мне было совсем неизвестно про «принцип Гейзенберга», но показалось, что Байдай подразумевала простую мысль: когда со всем вроде бы определились, тогда все оказывается неопределенным. Мой статус больного я будто подтвердил, но чем я, собственно, был болен, оставалось непонятным.

– Это, конечно, избитые фразы, но довольствуемся тем, что есть. Есть одна большая очевидность: все, чем ты занимался до того, как заболел, можно не вспоминать. Только в болезни узнаешь, что важнее всего.

В словах девушки была и толика философии, и основания для того, чтобы поспорить. Говорила она не так бесхитростно, в лоб, как сестрица Цзян. Мне, человеку в свободное время писавшему песенки, понять ее слова было не дано. Но я все равно порадовался тому, что познакомился с Байдай.

После этой прогулки я приступил ко всестороннему знакомству с тем, как функционировала больница. Когда я поступил в стационар больницы города К, мне открылось, что все мои прошлые опыты с лечением были одними метаниями, сущей безделицей по сравнению с тем грандиозным действием, которое устраивали здесь.

4. Люди, которые не могут жить, миру не нужны

В отделении общей медицины было полторы тысячи с лишним койко-мест и почти тысяча врачей, техников и прочего персонала. Стены коридоров были завешаны портретами всяких знаменитых медиков. Как и следовало ожидать – сплошь не китайцы, а люди из западных стран: Гарен, Везалий, Пастер, Павлов, Морган, Хартвелл, Хейманс, Ландштейнер, Монтанье, Грингард, Вейн и прочие. Картины, как поговаривали, нарисовал известный китайский художник. На самом видном месте стояли бюсты американца Джеймса Уотсона и британца Фрэнсиса Крика, которые в 1953 году впервые предложили модель двойной спирали структуры ДНК – достижение, которое в наши дни ценят не меньше, чем ядерное деление и прилунение. Генетическое секвенирование, которое мне сделали, было бы невозможно без этого открытия.

На одной из стен крупным шрифтом была выведена общеизвестная клятва Гиппократа:

«...Я НАПРАВЛЯЮ РЕЖИМ БОЛЬНЫХ К ИХ ВЫГОДЕ СООБРАЗНО С МОИМИ СИЛАМИ И МОИМ РАЗУМЕНИЕМ, ВОЗДЕРЖИВАЯСЬ ОТ ПРИЧИНЕНИЯ ВСЯКОГО ВРЕДА И НЕСПРАВЕДЛИВОСТИ. Я НЕ ДАМ НИКОМУ ПРОСИМОГО У МЕНЯ СМЕРТЕЛЬНОГО СРЕДСТВА И НЕ ПОКАЖУ ПУТИ ДЛЯ ПОДОБНОГО ЗАМЫСЛА; ТОЧНО ТАК ЖЕ Я НЕ ВРУЧУ НИКАКОЙ ЖЕНЩИНЕ АБОРТИВНОГО ПЕССАРИЯ. ЧИСТО И НЕПОРОЧНО БУДУ Я ПРОВОДИТЬ СВОЮ ЖИЗНЬ И СВОЕ ИСКУССТВО. В КАКОЙ БЫ ДОМ Я НИ ВОШЕЛ, Я ВОЙДУ ТУДА ДЛЯ ПОЛЬЗЫ БОЛЬНОГО, БУДУЧИ ДАЛЕК ОТ ВСЯКОГО НАМЕРЕННОГО, НЕПРАВЕДНОГО И ПАГУБНОГО».

Гиппократ, для тех, кто не в курсе, – целитель из Древней Греции, жил аж в V–IV веке до нашей эры. На Западе его называют «отцом медицины».

Соседствовал с изречением Гиппократа длинный список с описанием великих изобретений человечества в области медицины, где значились, помимо прочего, микроскоп, градусник, вакцины, стетоскоп, анестетики, бактерициды, аспирин, гемодиализ, диализатор, антибиотин, химиотерапия, оральные контрацептивы, радиоиммуноанализ, эндоскопы, кардиостимуляторы, операции по трансплантации органов, искусственные сердца, клонирование и генетическое секвенирование – все то, в чем преуспела западная наука. Судя по всему, эта напоминалка должна была вселить больше уверенности в больных стационара по поводу будущего.

У входа в нашу палату, прямо на самом видном месте, наблюдались лаконичные, но сильнодействующие фразы, которые, по моей догадке, являлись девизами, к которым нам рекомендовались прислушаться в больнице:

«ДЕЙСТВУЙ, ОБНОВЛЯЙСЯ, УСЕРДСТВУЙ, ДОБИВАЙСЯ».

Еще там были надписи вроде:

«ПОМНИ НЕ О БОЛЕЗНИ, А О БОЛЬНОМ»,

«ПОМНИ О ПРАВЕ ПАЦИЕНТА НА ОСОЗНАННОЕ СОГЛАСИЕ»

и «УВАЖАЙ ПРАВО БОЛЬНОГО НА АВТОНОМИЮ».

Все эти наставления были обвешаны изображениями, но не патологий, которыми страдали больные, а фотками с праздников и вечеринок, от чего обстановка выглядела почти живо и динамично.

В стационаре беспорядочно разлетающихся веером во все стороны рекламных листовок не было, как не было и лавочников с лоточниками. Все-таки и те, и другие, и третьи были внешними вкраплениями в работу больницы. Еду нам заказывали и доставляли специально назначенные санитары. Меню составляли профессиональные нутрициологи. Нам подавали блюда из таких ингредиентов, как: морской огурец, трехкоготная черепаха, коровья мякоть, свиная печень, овечьи почки, мясо на кости, речные раки и треска. Был даже суп с фрикадельками из вырезки. Конечно, все это было далеко не дешево и не по карману многим пациентам, которым только и оставалось, что перебиваться «быстрой» лапшой. Да и по большей части в наших палатах питались лекарствами. У больных особого аппетита на что-то другое и не было. Прием пищи отходил на второй план. О еде было как-то даже неудобно упоминать.

Врачи устраивали обходы каждое утро и каждый вечер. Моего главного лечащего врача – того самого человека среднего возраста с золотистыми очками, большими глазами, крупным носом и аккуратно зачесанными волосами – звали Хуаюэ. Он был старшим врачом. Хуаюэ был одним из лидеров своего дела, мог даже выступать наставником. Младшие коллеги уважительно называли его «профессор». На мой счет Хуаюэ быстренько созвал консилиум. Но что со мной стряслось, по-прежнему оставалось неясным. Документальные прецеденты моего состояния не были найдены. Недуг, который случился со мной, был самой настоящей диковинкой. Так что я очень кстати лег на стационарное лечение.

При палатах работал своеобразный супермаркет, где я себе прикупил судно, туалетной бумаги и лапши. Так как кошелек я уже давно отдал, для меня открыли отдельный счет. Была в стационаре и библиотека, где больные могли одалживать книги. Большим спросом пользовались всевозможные медицинские труды. Я выбрал для себя несколько томов: «Лабораторные исследования для чайников», «Анатомия в картинках», «Хирургия брюшной полости» и еще несколько изданий в том же духе. Почитав это все, я уразумел, как все устроено в больнице, а заодно – что из себя представляет этот «принцип Гейзенберга». Если совсем просто, то под ним имелось в виду следующее: если у тебя перед глазами есть какая-то штуковина, у которой есть два качества или два состояния, и тебе нужно разобраться, которое из этих качеств или состояний сейчас приключается, то определиться ты сможешь лишь с одним из этих качеств или состояний.

Вечные больные редко заглядывают в книги. Они же сами по себе и есть открытые книги, ходячие энциклопедии всяких хворей. Пациенты быстро становятся почти что экспертами, с готовностью рассуждающими сутки напролет о теории и практике врачевания любого заболевания, приводя при этом бесчисленные имена докторов, будто подсчитывая рассованные по закромам семейные ценности.

К доктору Хуаюэ все относились неплохо. По моим наблюдением, это действительно был человек с развитым чувством ответственности, пускай даже в самом начале он и умудрился напутать с моей медицинской картой. То можно было списать на сбой компьютера. Ну, или на мои иллюзии.

Хуаюэ был человек открытый и общительный. Он без суеты и спешки задавал вопросы, отвечал детально каждому пациенту и вообще не скупился показываться на людях. И еще он отлично знал, как дела обстоят у каждого больного. Во время обходов Хуаюэ держался непринужденно, изъяснялся точно и лаконично и во всем знал меру и грань. Конечно, и такой человек может временами вспылить. Например, был у нас один товарищ, которого так достала боль от химиотерапии, что он самовольно решил, будто его пора выписать из больницы. Хуаюэ окликнул его на пороге и обрушился на пациента с почти двухчасовой речью о том, почему ему никоим образом нельзя отказываться от их ухода. В конечном счете все, в том числе тот самый раковый больной, рыдали от его пламенных слов. В общем, обстоятельный и добросовестный малый был этот Хуаюэ. Даже записи в медицинской карте он всегда делал собственноручно, не оставляя это на усмотрение регистраторов или молодых врачей.

Доктор Хуаюэ еще усердно и терпеливо работал с интернами. Как-то раз он заявился к нам со студентом из медвуза. Начали они осмотр пожилого больного. Говорит Хуаюэ парню:

– Проверь сердце на посторонние шумы. Опиши, что слышишь.

Студент трижды подступался к больному, но ничего расслышать не мог. А у старика к тому времени уже лицо посерело. Доктор Хуаюэ приободрил ученика:

– Послушай еще. Верю, что сможешь.

После десятого прослушивания молодой человек объявил:

– Будто вентилятор грохочет. Митральная недостаточность?

Доктор Хуаюэ обрадовался.

– Именно! С отличным почином тебя! Я засек время. Ты к двадцатой минуте расслышал шумок. Но это даже неплохо. Ты сам все услышал! А это ценнее, чем если бы ты со мной прослушал с десяток разных больных.

Лежавший на койке больной к тому моменту основательно вспотел.

Работать в стационарном отделении было весьма напряжно. Пациентов было запредельно много. Не помню, чтобы доктор Хуаюэ хоть раз вовремя ушел с работы. Он практически жил в больнице. Его нередко можно было застать спящим прямо на столе в кабинете. Несказанно свезло мне попасть на лечение именно к такому человеку!

Но гораздо больше, чем даже трехразовое питание, воодушевляло всю нашу честную компанию лечение. Ведь все мы именно за этим явились в больницу. Да, больных, конечно, было много, но все же, пускай даже номинально, им оказывался первичный персональный уход. К нам теперь относились не как к бесформенной массе, а как к материи, состоявшей из отдельных частиц. Вот на какие подвиги идет больница, чтобы подстроиться под новые обстоятельства!

Получив физиологические данные по больному, врачи на основе генной информации и результатов консилиума создавали отдельный электронный план лечения, в соответствии с которым пациент тартегированно получал необходимые препараты. Это, наверно, и имеют в виду под «точной медициной», о которой в нашей стране всем прожужжали уши. Ведь тело у каждого человека свое. Уже давно ушло в прошлое лечение всех по одному принципу, когда никто не разбирался, кто ты и что с тобой, а сразу выписывали лекарство. Приходилось даже слышать, что некоторые медикаменты отдельно разрабатывают под определенных пациентов с учетом истории их болезни и данных генного секвенирования. Конечно, такое лечение можно получить только за приличную сумму. Я о таком прежде не слыхивал, и уж тем более ничего подобного мне не предлагали. Ввиду отсутствия средств я и подумать о таком не мог. Оставалось надеяться, что в будущем будет развиваться это направление медицины. В местной амбулатории такого вроде бы еще не делали. Да оно и понятно: у нас же по стране в каждом месте, на каждом производстве, да даже на каждом предприятии своя ситуация. Как управишься с таким разнообразием хворей?

В палате стоял невозможный гвалт: приступы рвоты у больных, проходивших химиотерапию, нестерпимые стоны пациентов после операций, перебранки из-за пустяков, громкая танцевальная музыка, которая неслась из радиоприемников, стоявших в изголовье некоторых коек... Все сливалось в один непрекращающийся концерт, который мы разыгрывали круглыми днями без запланированной кульминации, когда перед всем этим должен был опуститься занавес.

Пациенты были едины в своих различиях, но, в общем, про них всех можно было сказать, что они побаивались врачей и поначалу не могли успокоиться. Когда медсестра попробовала сделать укол одному старику, тот сразу подобрал мобильный и стал записывать все ее манипуляции. По выражению лица медсестры было очевидно, что все это ей было не по нраву, но она терпела. Среди пациентов были и люди простоватые, если не сказать бескультурные, и хамоватые по натуре. Им остро недоставало хороших манер в общении с медперсоналом. Даже сказать какие-то слова благодарности для них оказывалось проблематичным. Поделать с этим ни врачи, ни врачихи, ни медбратья, ни медсестры ничего не могли, поэтому предпочитали закрывать глаза на такие вещи.

В стационаре каждый день проводились обследования: от анализов крови утром до компьютерной томографии после обеда. В эти постоянные изыскания вплетались лечебные процедуры. Под потолком всегда маячили разноцветными шарами мешки для капельниц. Это придавало нашей палате некоторое сходство с парком развлечений или детсадиком. Больным такое зрелище было только в радость. Они с любопытством рассматривали сосуды поверх себя, наблюдая, как утекают капля за каплей лекарственные растворы, и забавлялись, задирая руки и балуясь регуляторами скорости инфузии. Эта картина несколько ободряла и умиротворяла.

С походом в туалет были связаны определенные сложности. Санузел у нас был один на всех, поэтому перед ним часто приходилось отстаивать очередь, таща за собой всю навешанную на тебя аппаратуру. Ко всему прочему, смыв воды не работал. Так что ничего более отвратительного нельзя было представить себе, чем пациента с запором. Впрочем, все больные вскоре приучались терпеть.

Еще одним местом, куда нужно было отстаивать очередь, была картотека. Если пациентам вдруг приспичивало сделать ксерокопию медицинской карты, то надо было туда занести денюжку. После этого можно было вставать в очередь перед окошком, куда обращались за денежными кредитами. При больнице действовал собственный банк, который понаделал филиалов в каждой палате. Пациентам предлагалось сначала заполнить с сотню бумажек, в том числе отчитаться о состоянии здоровья и финансов, и поднести всю эту макулатуру сотрудникам в окошке, чтобы те посчитали им кредитный лимит. Народу было много, поэтому занимать очередь за кредитом приходилось накануне вечером. Больным в какой-то момент пришла мудрая идея: составлять списки с номерами коек на отдельном листе, который размещался рядом с окошком. Так можно было дожидаться своей очереди без стояния в толпе. При этом всякий раз, когда окошечко открывалось, все с улюлюканьем сбегались к нему, и все возвращалось к первозданному хаосу, где каждый был за себя и против всех.

При поступлении в палату доктор Хуаюэ подписал со мной контракт-бумажку, содержание которой сводилось к тому, что он наотрез отказывается принимать от меня любые подношения. Но я быстро убедился, что больные изыскивали способы и приносили – иногда без утайки – нашему покровителю всякие дары. Кто-то являлся с целыми ящиками фруктов, кто-то прямо совал в карманы врачу платежные карточки и банкноты, кто-то подносил мобильные телефоны, умные часы и даже планшеты. И, насколько мои глаза могли видеть, доктор ни разу не отказывал пациентам в удовольствии облагодетельствовать его. От всего этого я чувствовал себя законченным негодяем. Ведь мой кошелек остался у братишки Тао. Мне было совсем непонятно, откуда изыскивали дополнительные средства товарищи-больные. Разве они не успели все отдать при попадании в больницу? Да, опыта пребывания в больницах мне явно не хватало. Хотя, если подумать, сколько бы денег ты ни давал на лапу врачу, сколько бы ты красных конвертов ни совал за пазуху, все равно же это, строго говоря, никак не повлияет на то, как врач будет делать свое дело. Просто пациентам нужно было себя чем-то занять.

В палате, куда меня подселили, в свое время были еще кое-какие женщины, но все они померли, и единственной представительницей прекрасного пола среди нас оставалась Байдай. При этом представительницей своего пола она была самой незаурядной, во всем знала толк и делала все так, как ей заблагорассудится. И любила еще тайком пригубить чего-нибудь горячительного.

Мои собратья-пациенты, похоже, не готовы были уразуметь, что у нас был острый дефицит пациентов противоположного пола. После того как врачи заканчивали обход, но до того, как приходили медсестры, чтобы выполнить предписания докторов и сделать уколы, вся эта компания сбивалась единым клубком в объятиях друг друга и концентрировались в одном месте, как урожай мускатного ореха. Периодически из толпы высовывались отдельные головы, устремляли лица в потолок и испускали из себя плотным фонтаном поганые легочные миазмы. Все пациенты были обмотаны сверху или закутаны снизу в полотенца и повязки, от чего толпа напоминала еле-еле держащуюся в вертикальном положении горстку дождевых червей. То ли они хотели таким образом продемонстрировать собственную отвагу перед Байдай, то ли пытались хоть как-то унять боль. В любом случае этим они друг друга поддерживали и приободряли. Но только к нам являлась Байдай, мужики либо разыгрывали перед ней немую сцену, либо, напротив, начинали подлизываться к ней, как бродячие псы, чуть ли не перегрызая себе вены и скуля от боли при первой возможности.

Боль – вот был неизменный лейтмотив, звучавший в нашей палате. Я и к этой шарманке привык. Проблема боли сводится к тому, что она перекручивает, деформирует человека, доводя его до крайне постыдного поведения. А это, естественно, портило воздух во всем нашем цветнике жизни. Больные подстегивали себя взаимными страданиями и заставляли друг друга ощущать еще большую боль. Не того я ожидал от стационарного отделения.

Когда боль становилась особенно невыносимой, в душу у меня закрадывалось некоторое недовольство: вот это – «лучшие условия» для исцеления, о которых мне твердили врачи? Или эту партию больных действительно считали второсортной? Я же, по идее, в городе К по особому приглашению! Почему же мне не выделяют отдельную ВИП-палату? Не стану ли и я таким же, как эти мелкие людишки низкого пошиба? И все от того, что я попил водички, которая оказалась в моем гостиничном номере! Я держал в памяти, что приехал в это место писать песню для небезызвестной компании Б. Но мне начинало казаться, что это было в какой-то прошлой жизни.

Впрочем, чего это я бушую? Это все пустяки. Перед лицом болезни мы все равны. В больницу меня доставили для того, чтобы я вылечился. А выживать – дело нелегкое, никакой тайны в этом нет. В людях, неспособных выживать, этот мир не нуждался.

Такой вывод – плод мысли современного человека. Еще 2300 с лишним лет назад древнегреческий мудрец Платон утверждал, что людей с тяжелыми заболеваниями души и тела лучше пускать по дороге смерти, у таких людей нет права на существование.

Раньше я был уверен, что написать несколько строчек для песни – удивительное достижение, от которого всему обществу польза, и по этому поводу сильно зазнавался. Теперь же я думал, что в моем занятии и смысла-то особого не было. Больница – место, в котором искореняются склонные человечеству самовлюбленность и чванливость.

Держа в уме такие мысли, я взял за правило по возможности не заводить друзей по несчастью, чтобы не проникаться состраданием к их недугам, которое бы могло замедлить мое собственное выздоровление. Как раз по этой причине я все больше сближался с Байдай. Любое правило существует для того, чтобы быть нарушенным.

Однажды, вскоре после того, как я попал в стационар, Байдай неожиданно вспрыгнула на подоконник в палате. Она воспарила высоко-высоко над нами, как выставленный перед гробом покойника траурный флажок. Девушка пронзительным голосом парового свистка огласила на всю мужскую аудиторию:

– Кто хочет узнать, от чего дохнут врачи?

Неожиданный поворот. Я обратил внимание, что синюю робу, в которую была одета Байдай, девушка явно сама смастерила и чинила. Слишком плотно уж ткань облекала фигурку. Капли подсохшей крови смотрелись на ней вышитыми цветами. И еще создавалось впечатление, будто девушка только что прошла через бурю, так ясно вдруг предстала перед нами вся прелесть женщины, у которой наступает золотая пора. Среди нашего безбрежно сероватого сброда Байдай выглядела охваченной ярким пламенем русалкой. Стоял я вместе со всеми и таращился на миловидную деву.

И не удержался от мысли: а как бы она смотрелась во врачебном халате?

5. От чего дохнут врачи?

Только позднее мне стало понятно, что Байдай оглашала эту фразу не первый раз. Она выкрикивала ее многократно. За всю мою бытность вечного больного я никогда не слышал от пациентов ничего подобного. «От чего дохнут врачи?» Ну как можно такое вопрошать посреди больницы? Или девушке не терпелось распроститься с жизнью?

Как только наши товарищи-больные услышали эти знаменательные слова, все сразу изменились в лице, попрыгали по койкам и спрятались под одеялами. Плохо было бы, если бы привлеченные шумом врачи и медсестры нас застали в таком виде.

Я единственный вообще не сдвинулся с места. И не от того, что мне не хотелось скрыться, а от того, что в больнице на всех не хватало ресурсов. На 45 больных имелось всего 20–30 коек. Не каждый день всем удавалось поваляться или отоспаться. Все больные, кроме Байдай, за которой было закреплено отдельное койко-место, были вынуждены бороться друг с другом за постели. Ну, или стелить себе лежанки на полу. Мне как новичку в этих местах койки вообще не полагалось. Так что не от хорошей жизни я остался стоять как пень.

Чудовищный вопрос, который выплюнула из себя девушка, вызывал во мне ужас, но и наводил на размышления. Я поначалу предположил, что она все это говорит исключительно для того, чтобы взбудоражить мужиков, среди которых оказалась, и отстоять собственную неприкосновенность. Но эта версия как-то не клеилась. У больных даже в мыслях не было что-либо сотворить с Байдай. Правда, это абсолютно не значило, будто у меня был какой-то шанс затеять с ней шуры-муры.

Байдай заметила, что я стою и не двигаюсь, в отличие от остальных пациентов, кинувшихся врассыпную. Девушку это, похоже, немного озадачило. Но она тут же с легкой улыбкой спрыгнула с подоконника и, прищурив глазки, изящно подлетела ко мне на цыпочках. Байдай на миг застыла, а потом ухватила меня за руку и потащила вон из палаты. Ощущение от прикосновения девушки чем-то напоминало забавы с цыплятами на ферме. Ее касание было гораздо более влажным, чем у сестрицы Цзян. Вопреки всем моим сомнениям, я не удержался от ухмылки.

Всю дорогу я думал, что сейчас нас остановят врач или медсестра и учинят допрос по поводу нашего пункта назначения. Но ничего такого не случилось. Все двери распахивались перед нами. И наверно, это было неслучайно. Как сестрицы Цзян и Аби, Байдай была любимой пациенткой больницы, так что ее, как старую знакомую, никто особенно не контролировал. Или, может быть, медперсонал хорошо понимал, что больные никуда не денутся от них. Заселиться в палату – еще тот куш. В таком отношении к нам ощущалось даже некоторое почтение.

Так мы и выбрались в сад. Подошли к вольеру.

Но там было совершенно пусто, и мы отправились прочь несолоно хлебавши.

Не сказать, будто я питал особые надежды увидеть нечто сверхъестественное. В любом случае прогулка с пышущей энергией юной подругой по болезни была мне на пользу. За хождениями, вглядыванием в клетки и любованием цветами боль немного забывалась.

Байдай далеко не в первый раз выкрикивала эту фразу, чтобы навести панику на соседей по палате. Девушка выглядела немного удрученной, но, поскольку на этот раз я составил ей компанию, она чуть ли не прыгала от радости, и ее настроение передалось мне, будто нас разом обдал поток воодушевляющего свежего воздуха.

«Что она за человек? Отчего она вздумала следовать за мной как тень?» Такую думу думал я, разглядывая искоса спутницу. Фигуркой она вышла простой и лаконичной, как одноступенчатая ракета. Уродилась девушка красавицей: ясные глаза, белые зубы, четкий овал лица. Все в ней говорило о несокрушимой решительности. Плотно облегающая тело роба не скрывала от постороннего взгляда девичьи достоинства. По виду вообще нельзя было сказать, что девушка страдает какими-либо хворями. Вот только от того, что она любила мучить себя размышлениями, у нее меж бровей образовалась уродливая складка, походившая на гусеницу. На мочке левого уха у моей подруги виднелась малюсенькая серая пятиконечная звездочка. Остриженные волосы плотно обволакивали впалые щечки. В Байдай неуловимым образом сочетались жесткость и мягкость. Вспышкой молнии она сияла посреди тоскливого сумрака больницы, придавая учреждению хоть немного краски и движения.

У меня в ушах снова отдался громом вопрос, которым она меня оглушила: «От чего дохнут врачи?» О чем это она? Чтобы задаваться таким вопросом, надо хранить в себе изрядную дозу злобы. Можно было даже предположить, будто Байдай всем эскулапам желала смерти. Она не верит ни в больницу, ни во врачей? В этих словах еще можно было углядеть некую тайну, которую скрывали в себе и больница, и город, тайну, которую мне так и не поведала сестрица Цзян. Мне подумалось, что с Байдай и ее взбалмошным характером стоило быть настороже.

В сад и из сада вело множество входов и выходов, между которыми можно было беспрепятственно перемещаться. Единственный проход, которого здесь не хватало, был выход из больницы. Байдай будто ненароком и безо всякой цели потащила меня на эту прогулку. Обойдя дворик один раз, мы побрели обратно в стационар.

При входе в лифт на нас вывалилось густое облако с удушливым привкусом антисептика. Сразу подумалось, что никакой павлин – а скорее всего, и никакой Будда, даже сам Будда Шакьямуни – в таких местах долго бы не продержался. Но было в этом запахе и что-то притягательное. Мне он напомнил аромат бензина, который я любил с детства. Возможно, доктор намекал именно на это, когда говорил со мной об иллюзиях? Лифт был насквозь прозрачный, будто мы были не в больнице, а в гостинице. Перед нами проносилось этаж за этажом укутанное в плотный туман здание больницы – длинный, как огромный змей, поддернутый зеленцой и обвешанный бесчисленными шестеренками из красной меди конвейер, который без устали аккуратно и поступательно вертелся, перерабатывая на всей своей протяженности непрерывный поток больных в более-менее готовый полуфабрикат и распихивая лифтами-манипуляторами результаты своих трудов по разнообразным ячейкам-палатам. Кто-то из пассажиров лифтов, похоже, только что перенес операцию, кто-то переезжал из одного отделения в другое. Больные понимали, в каком положении оказались, и без единого звука давали себя аккуратно рассовывать по нужным местам. На общем фоне выделялись врачи и прочие представители медперсонала в отглаженных белых халатах и нарукавных повязках с красным крестом. Сотрудники охраны больницы стояли с суровыми лицами, заведя руки за спину и широко расставив ноги. Они держали караул на каждом шагу в режиме необъяснимо тревожного ожидания. Такими небесными воинами и генералами наверняка даже Верховный владыка Нефритовый государь не мог бы похвастаться.

Я вновь засомневался, не приключилась ли у меня очередная иллюзия. А тут как раз Байдай пояснила, что все это – недавно отстроенные больничные палаты нового типа, соответствующие строгим экологическим стандартам. Там все работало на полном автомате – пускай в пробном режиме. Вслушиваясь в доносившиеся из тех покоев звуки, я мог лишь дивиться и завидовать пациентам, которые там оказались.

Вскоре мы вернулись в родную палату. Когда мы вошли, то увидели, как через прогнившие перила с одной кровати сползает на пол член за членом пациент и, сложившись в мясистый шарик, пытается просочиться через дверной проем. Мужчина с трудом протягивал нам усохшие до плотности неокрепших веток руки. Больной шевелил уже неспособными издавать звуки губами. В трепетании уст угадывался вопрос: «А куда это вы вдвоем ходили без нас?» В этом воззвании крылась и изрядная доля острой ревности, и глубокая обида. Глаза, привыкшие смотреть исподлобья, пылали гневом. Но никто не рискнул полюбопытствовать, от чего гибнут врачи, словно это была черная дыра, с которой никто не решался встретиться лицом к лицу.

Я забеспокоился, что товарищ по несчастью сейчас кинется ко мне на шею. Я бы не смог сразу придумать, что с ним делать. Байдай, глянув на меня, фыркнула и повела меня дальше, прочь из палаты. В этот раз мы не сели в лифт, а пошли по неосвещенной длинной лестнице. Передвигаться приходилось на ощупь с периодическими передышками. Мы забрались на самую верхнюю точку стационара. Наверно, это был сотый с чем-то этаж. Больные сюда захаживали редко. Не предвещало ли мне сложное восхождение скорую поправку, освобождение от боли и начало возвращения к обычной жизни? В сердце у меня проснулось чувство признательности к Байдай.

Девушка вывела меня на смотровую площадку, чтобы я увидел окрестности с высоты птичьего полета. Больших высот я боялся, но не знал, как можно было ретироваться. Поначалу я не отрывал глаз от Байдай, словно желая удержать себя от падения, но затем все-таки медленно взглянул вдаль. Перед нами раскинулась омытая нещадно моросящим дождем больница во всем своем великолепии: не знающее границ скопление домов, зданий, пристроек и флигелей, импозантно раскинувшееся во все стороны хитросплетение выдающихся цитаделей и связывающих их потаенных ходов, собрание торжественных обителей поверх немыслимо пространных подземелий под ними. И все это, извиваясь все дальше и погружаясь все глубже, складывалось в бесконечную гряду гористых хребтов и несметного множества головокружительных обрывов, то возносившихся к небу, то припадавших к земле.

Байдай показала пальцем куда-то, и я перевел взгляд за пределы ограды больницы, к линии горизонта, отделявшей Небеса от Земли. Передо мной предстал город К. Болезнь у меня, конечно, была тяжелая, но на зрение мое она никак не влияла, что, если подумать, было чудом. Возможно, только сила нашего взора позволяет миру вокруг нас продолжать существовать. И при всех моих скитаниях во все стороны света и познании всего его разнообразного наполнения вид перед глазами меня удивил.

6. Город и есть больница

Открывшийся передо мной мир был мне абсолютно незнаком. С жадностью несмышленого дитяти я глазами пожирал город. Сразу обращали на себя внимание накатывавшие волнами гряды бесчисленных небоскребов. На каждом из них, как и на здании стационара, с которого мы их обозревали, было установлено по красному кресту. С такого расстояния они напоминали выбравшихся на землю огромных членистоногих. Весь городской пейзаж был испещрен этими красными крестами, выстраивавшимися в ровные ряды. Напрашивалась ассоциация с обширным девственным лесом, заглубленным в почву и попиравшим небосвод. Конца и края этому зрелищу не было видно. Не только солнце, но и, кажется, все остальные светила были выжжены из высей заревом этих ослепительно блиставших и словно желавших унестись как можно выше у нас над головой крестов. Красное пожарище прорезало пасмурный день и обращало непрерывный поток дождевых капель в тьму бумажной стружки, рассеивающейся по ветру на все четыре стороны света. А под всем скоплением этих ореолов, укрывавших город, подобно маскировочной сетке, виднелись выведенные желтыми лазерными лучами на каждом высоченном здании наименования больниц и клиник:

«ЛЕЧЕБНЫЙ ЦЕНТР “УБЕЖИЩЕ СРЕДИ СОСЕН”»,

«ЦЕНТР СПЕЦИАЛЬНОЙ МЕДИЦИНСКОЙ ПОМОЩИ “ГОРНАЯ ЗВЕЗДА”»,

«ЦЕНТР СКОРОЙ ПОМОЩИ “МИКРОЛИЗ”»,

«БОЛЬНИЦА МИКРОРАЙОНА ГЭГУ»,

«ДОМ ВЕТЕРАНОВ “ОБОРОНА КИТАЯ”»,

«ОБЩЕСТВО ЗДРАВООХРАНЕНИЯ ИМЕНИ ЛИСЕНКА АЛИ»^[19],

«ЦЕНТР ЖИЗНИ И ЗДРАВООХРАНЕНИЯ АССОЦИАЦИИ НЕФТЕХИМИЧЕСКИХ ПРЕДПРИЯТИЙ»,

«ХИРУРГИЧЕСКИЙ КЛУБ КОММЕРЧЕСКОГО БАНКА»...

Помимо надписей на всеобщее обозрение выставлялись категория и сертификация заведений, история их создания, виды услуг, данные о программном и аппаратном обеспечении, область специализации, сканы почетных грамот, сообщения о прохождении врачами курсов повышения квалификации, фотографии членов медперсонала, резюме санитаров и многое-многое другое. Все это еще дополнялось разнообразными посланиями рекламного характера:

«ПРИГЛАШАЕМ ВАС НА ОСМОТР В ПОЛИКЛИНИКУ МИРОВОГО КЛАССА»,

«НА ПОМОЩЬ ПРИХОДЯТ ТЕХНОЛОГИИ КОСМИЧЕСКОГО ИЗЛУЧЕНИЯ»,

«ЛУЧШИЕ ЛЕКАРСТВА И ПЕРЕДАЮЩИЕСЯ ИЗ ПОКОЛЕНИЯ В ПОКОЛЕНИЕ РЕЦЕПТЫ – ТОЛЬКО В БРИТАНСКОЙ КОРОЛЕВСКОЙ БОЛЬНИЦЕ ИМЕНИ БРОМПТОНА»,

«ШВЕЙЦАРСКИЕ ТЕХНОЛОГИИ РЕПАРАЦИИ ОРГАНОВ И МЕРТВОГО ПОДНИМУТ ИЗ МОГИЛЫ»,

«РЕГЕНЕРАТИВНАЯ МЕДИЦИНА ПРЯМИКОМ ИЗ США»,

«ЛЕЧЕНИЕ НА ОСНОВЕ МИНЕРАЛОВ ИЗ МАРСИАНСКИХ ДОЛИН»,

«ВСЕСТОРОННЯЯ МОДЕРНИЗАЦИЯ ЖИЗНИ БЛАГОДАРЯ МЛЕЧНОМУ ПУТИ»

и так далее в том же духе.

Все ресторанчики быстрого питания и магазинчики на улицах, похоже, тоже были переоборудованы в круглосуточные медицинские пункты, чтобы вдруг охваченным острой болезнью прохожим и жителям было куда направить стопы. А ведь и на гостиницу, куда меня поселили, тоже был водружен громадный красный крест. Да весь этот город был одной гигантской больницей.

– Это, что ли, и есть город К? – У меня закружилась голова. Пришлось навалиться на ограждение всем телом, а то я бы полетел вниз. Панорама передо мной казалась скопированной из футуристического фильма.

– Да. – Байдай говорила без тени сомнения. Этот вид она наверняка созерцала многократно.

Мне припомнилось, что я вообще-то прибыл сюда писать слова к песне. По приезде в город К я сразу заселился в гостиницу. Потом была минералка в номере и боль в животе. Из гостиницы меня доставили в больницу. Но теперь получалось, что весь город К и был огромной больницей. Я повертел головой, словно объелся дурману. Заговор, что ли, кто-то устроил против меня?

Я обратил еще внимание на машины. Все сумасбродно носившиеся по местным дорогам транспортные средства – седаны, внедорожники, фуры и минивэны – имели на крыше маячки в виде красных крестов вне зависимости от того, выглядели ли машины частными или служебными. Все автомобили здесь были каретами «Скорой помощи». Город постоянно тек и двигался, словно поток магмы, и испускал из себя пронзительный стон, будто всему населенному пункту сразу устраивали кровопускание. Стон складывался из сирен миллионов медицинских машин. К стенанию примешивался скорбный плач взывающих о помощи больных. И этот вихрь звука был столь осязаемым, что заслонял небосвод и покрывал всю землю. Сновавшие в водах местной реки суденышки, по всей видимости, также имели прямое отношение к медицине, как, впрочем, и жужжавшие меж облаков, подобно саранче, вертолеты, среди которых обнаруживались и разрывающиеся между небом и землей самолеты и автожиры. Авиапалаты для больных? И отовсюду, с каждого проспекта и из каждой улочки, во всю мощь гремела песня под победоносный марш: «Наше дело – спасать умирающих и облегчать страдания больных! Всех мы победим в битве за гуманизм и жизнь!»

– Братец Ян, давай-ка мы проделаем кое-что. – Байдай заявила это как человек, повидавший все виды за свою четверть века. Она подалась вперед, и под облегающей робой проступили пики грудей.

– Что ты задумала? – Сердце еще сильнее затрепетало. Лицо горело. Я тайком скользнул взглядом по груди девушки. Вспомнились ляжки сестрицы Цзян. Неужели...

– Делай то же, что и я, – предложила девушка.

Байдай встала столбом, будто выполняя стойку из цигун, и, словно птица, желающая взлететь, вытянула руки параллельно земле. С обеих сторон постороннему взгляду открылись пиалы подмышечных впадин, которые женщины обычно стараются не демонстрировать. То, что ее подмышки наконец предстали моим глазам, выглядело показухой. К собственному удивлению, я последовал примеру спутницы. Постояли мы так, в душе стало немного поспокойнее, вздорные мысли покинули нас. И только тут я вроде бы начал что-то припоминать.

Смутные мысли пробил неясный луч света. Ведь все, открывающееся глазам, мне должно было быть знакомо. Я, кажется, бывал в этом городе и раньше? Нет, не так, а точнее, даже наоборот. Я никогда его и не покидал. Я с момента рождения был полноправным жителем города К. Вот в чем заключалась истина. Какая еще командировка? Поездка была формальным поводом вернуться сюда, дымовой завесой, скрывающей правду от меня. Даже появилось ощущение, что кто-то пробрался ко мне в мозг и забросил туда псевдовоспоминания. Я всю жизнь прожил в городе К и бывал наездами в больнице неоднократно. Я здесь, считай, был завсегдатаем. Нет, даже не завсегдатаем, винтиком в механизме, клеточкой или бактерией в огромном организме.

Я почти что вспомнил и другое. У меня была семья: жена, дочь... Дочка работала когда-то стюардессой, а сейчас – авиамедсестрой, одной из служащих под руководством командира воздушного судна, обращенного в мобильную больничную палату. И где же теперь были мои родные? Почему они не со мною? Или их госпитализировали отдельно?

Все, что я помнил о жизни вплоть до последнего времени, было иллюзией. Но по какой-то причине я забыл все, что действительно составляло мою жизнь. Врач не зря предположил, что у меня глюки.

У меня в голове пролетали пулеметной очередью кажущиеся совсем правдоподобными картины прошлого, которых не могло быть в действительности. Мне было трудно принять это. Более того, остро хотелось, чтобы это открытие и оказалось ложью. Я направил молящий взгляд на Байдай с негласным вопросом. Что было важнее установить в этот момент: чем я был болен? Или кем я, собственно, являлся?

Вопрос глупый в своей парадоксальности, но другого я задать не мог. Байдай никак не отреагировала на мой взгляд. Ее собственный взор оставался затуманенным. Она продолжила рассказ в свойственной ей манере:

– Даже запускаемые прямо сейчас пилотируемые космические корабли – это больницы. Все без исключения. Бывают такие хвори, которые на Земле не вылечишь. Вот пациентов и отправляют за пределы родной атмосферы. В кораблях проделаны отверстия, через которые внутрь кают поступает космическое излучение. Более прямого и таргетированного лечения и не придумаешь. – Выдержав паузу, Байдай объявила: – У тебя не иллюзии. Просто наш мир таков.

7. Эпоха медицины

С моей спутницей мы долго простояли без движения неприкаянными распятиями на крыше больницы. Мне начало казаться, что город смотрит на меня неисчислимым сонмом окон-зрачков, складывающихся в подобие хвоста павлина. И на высоте, и у земли ритмичными вспышками разливались струи ярко-красного цвета, походившие на цветочные поля. В потоках иллюминации, складывающихся в реющее красное знамя, метались беспрестанно цифры и линии. Это свечение было подобием экрана общего электрокардиомонитора, который навесили на город, где каждое сердце было изъедено недугом, щемило так, что желания жить не оставалось, и громогласно взывало о врачебной помощи. За окнами маячили лишенные выражения лица бесчисленных больных, усохшие до состояния пергаментной бумаги. Еще я обратил внимание, что из нескольких мест к юго-востоку от нас в небо устремлялись искрящиеся отсветы зарева. Со слов Байдай, там в лабораториях случилась утечка штамма «Андромеда», и руководству больницы пришлось пойти на экстренные меры: выжигать все огнем. В принципе, в случае необходимости так могли изничтожить любое отделение дотла. На сжигание вещей требуется большой запас топлива. Этим и объяснялся дополнительный топливный сбор, который больные оплачивали при госпитализации.

– Такое уж у нас время – эпоха медицины, – пояснила Байдай.

– Эпоха медицины?

– Да, именно медицины. Братец Ян, ты что, все проспал? – Девушка завела руку за пазуху и, будто показывая фокус, вытащила оттуда свернутый экземпляр «Новостей медицины и фармацевтики Китая», развернула его и принялась декламировать нараспев. – Смотри, здесь есть передовица как раз на тему того, как в нашей стране наступила великая эпоха медицины:

«Это знаменательная веха. Помните ли вы ту пору, когда в нашей стране, немощной и ни на что не способной, не хватало ни врачей, ни лекарств? Пока все мировые державы кичились тем, насколько они обеспокоены здоровьем граждан, нашу страну ехидно называли “великим больным всей Восточной Азии”. В какой-то мере это был заслуженный титул. В прошлом у нас, при миллиардном населении, на каждых двух людей приходился один человек с туберкулезом, на каждых трех – один с сифилисом, на каждых четырех – один с пристрастием к опиуму, из каждых пяти младенцев два погибали в раннем возрасте, три из шести беременных умирали при родах... На каждых семерых человек у нас было по одному человеку, который был столь изнеможден и вымотан, что, в сущности, становился овощем и только мог сидеть под окном и стонать дни и ночи напролет. Что уж говорить о прочих несчастных, которых и не счесть, о тех людях, которые столкнулись с увечьями, глухотой, слепотой, немотой, слабостью ума и прочими недугами... Целая галерея портретов, в которых проявляется вся убогость и слабость нашей Отчизны. Позволив нездоровью терзать людей, мы подступились к самой грани полного развала и гибели как народ и как государство»...

– Что, неужели все так плохо было? Это ужасно. А я об этом и не знал. – Звучало все это диковато. Почему никто другой не поведал мне об этом?

«Наша страна – колосс, которых захирел с незапамятных времен и долгое время жил с множеством хронических недугов. Но мы предпочитали обманывать себя и не видеть этого».

Байдай совсем не обращала на меня внимания и продолжала монотонно бубнить текст:

«Но оставим все это позади. Настал день, и в нашей стране наконец-то появилась современная медицинская наука. Мы взялись за основательную перестройку, отказывались от всего худшего и поддерживали все лучшее, отбрасывали все ложное и сохраняли все подлинное, развивали медицинские технологии, которые бы отвечали реальным потребностям. Благодаря неустанным усилиям нескольких поколений мы отстроили систему медицины и фармацевтики, которая, отвечая всем требованиям современной конъюнктуры, соответствует нашей национальной специфике. Отныне нашей славной цивилизации, прошедшей долгий путь из древности, более нет нужды горбатиться и горбиться, мы встали с колен и заняли свое место на мировой арене, высоко задрав голову и уверенно выпятив грудь. Мощное развитие первоклассных клиник обеспечивает сотням миллионов человек возможность жить здоровой жизнью. Это великое свершение, которому не было прецедента за всю нашу тысячелетнюю историю. Мы спасли нацию на пороге смерти».

– Ничего себе! – Мне сразу припомнились все горести моей передислокации из амбулаторного в стационарное отделение.

«Мы подошли к переломному моменту в истории. Качество жизни день ото дня улучшается, жить становится проще и удобнее. Одним махом мы обрели чудесные дары восстановления, воскресения и возрождения... Наши больницы оказывают каждому пациенту доскональную помощь и всестороннюю заботу. “Медицина под заказ”, лечение, которое персонализировано под каждого отдельного больного, каждый отдельный случай, – в интересах всех и каждого». И вот еще... «С наступлением эпохи медицины все биологические науки получают стремительный рост, мы активно развиваем отечественные инновации, делаем на этом поприще потрясающие успехи и пробиваемся в авангард всего мира. Пора признать, что в наши дни верховодит всем миром уже не кремний, а углерод. Ведь углерод есть жизнь: он обнаруживается в подопытных крысах, вирусах, генах, окружающей среде, эволюции, рождении, в жизни, наконец... Нет, не углерод даже мы должны превозносить, а сверхжизнь: синтетических крыс, рукотворные вирусы, гены промышленного производства, индустриальную среду, комплексную эволюцию, рождение данных и, наконец, искусственную жизнь... Власти, компании и общественные организации вверяют все в руки медицины. Это полномасштабный переворот. И в основе его лежит простое умозаключение: центр всего – жизнь!»

– «Эпоха медицины»... «Центр всего – жизнь!»... – Из меня вырвался протяжный стон, словно я подавился рыбьей косточкой. Перед моими глазами снова забегали перевозимые по огромной паучьей сети конвейеров закоченевшие тела больных, а заодно вспомнились водопад блевотины, ниспадавший со здания стационара, повсеместные кучи мусора, толпы пациентов в отделении скорой помощи, грязные палаты больных, неразбериха, которая ассоциировалась исключительно с бараками концлагерей. И во всем этом была своеобразная прелесть. Зачаровывали эти образы ничуть не меньше, чем первая увиденная в детские годы утренняя заря.

«В эпоху медицины нет места хворающим особям. Человек либо остается нездоровым, либо доходит в своем оздоровлении до крайности. Ведь мы с вами живем в век великого совершенствования и преобразования самого человека. После начнется цикл великого возрождения и воссоздания человека. Этот этап составляет базис новой экономики, который устраняет любые философические колебания, способствуя воцарению всеобщей удовлетворенности во внутренней политике и уверенности в собственных силах на внешней арене. А разве сильное и процветающее государство может быть устроено как-то иначе? Вспомните, как поется в одной песне: “Пускай со всех сторон света приходят на поклон нашей грозной стране”^[20]. Все эти чувства восходят к уважению жизни как таковой. В Женевской декларации Всемирной медицинской ассоциации заявляется, что “мы будем проявлять максимальное уважение к человеческой жизни с момента зачатия”. Но что есть жизнь по большому счету? И как мы должны ее уважать? Этого нам никто и никогда не мог внятно объяснить. На протяжении многих миллионов лет жизнь представала перед нами делом, в котором царил полный хаос. Мы жили как-то небрежно, не задумываясь о жизни. Теперь же нам доподлинно известно, что смысл жизни заключается в том, чтобы решить проблему того, как жить дальше и дольше».

– Звучит вроде бы разумно.

«И нельзя сказать, что в прошлом этот вопрос был как-либо разрешен. В этом смысле люди Запада, которые изобрели современную медицину, в известной степени лицемерят. Колонизаторская активность западных держав привела к уничтожению огромных масс людей во всем мире. А вот в нашей стране получилось сформировать подлинное уважение к жизни». Братец Ян, в статье как раз пишут, что город К – испытательный плацдарм для нового раунда реформ в области медицины и фармацевтики. «Местное население твердо придерживается шести принципов, которые характеризуют всю эпоху медицины: первое – больны все и каждый; второе – больной человек, в сущности, не приносит пользы; третье – болезни не поддаются излечению; четвертое – любая болезнь требует лечения; пятое – отсутствие болезни как раз и есть болезнь; шестое – тяжелая болезнь именно и есть отсутствие болезни. Вот в чем заключается прогрессивное мышление эпохи медицины. Если наша нация стремится к светлому будущему, то мы должны отстраивать крупные больницы, чтобы расселить всех людей по палатам. В рамках мышления нового типа все природные и общественные ресурсы направляются на медицину, а город обращается в многопрофильный больничный комплекс. Мэр города оказывается одновременно и начальником больницы. Градоначальник обязан направлять все свои заботы на обеспечение здоровья жителей, чтобы все население жило полной жизнью и с готовностью принимало участие в деле обустройства поистине счастливой жизни. Мы не ошибемся, если скажем, что такое предприятие не имеет прецедента в истории».

– Ну что сказать, круто. – Собственно, так меня и затащили сюда. Тело мое сопротивлялось, но я все же по доброй воле прибыл в больницу.

– Но ты же и сам видишь, что существуют настоящие болезни, а кое-кто в это не верит. В жизни или в смерти все равно мы окажемся в больнице, нас сюда доставят силой. А бежать из больницы некуда. Это и абсолютно ни к чему, и принципиально невозможно. – С этим Байдай, будто избегавшая встречи со мной взглядом, медленно подняла мои опавшие руки вверх. По всей видимости, так я должен был вновь обрести связь с реальным миром. Силуэт девушки странным образом наложился в моих мыслях на фигурки сестрицы Цзян и Аби. Но у каждой женщины то тут, то там выпирало что-то свое, особенное.

– Ты права, больше не буду и пытаться. – Я встрепенулся. Внезапно до меня дошло, что вся жизнь моя была лишь одной растянутой во времени болезнью, от которой я пытался отделаться без понимания того, когда стану здоровым. Больница служила мне вечным пристанищем.

– Вот и ладно. И, кстати, во всем этом обретали запоздалое утешение наши предшественники. В этой же статье изложено следующее:

«До наступления эпохи медицины, в те времена, когда наша страна жила в нищете и убожестве, нашлась группка проницательных умов, которые выступили с планом построения утопии. Они предположили, что для процветания и оптимизации управления территорией страны в первую очередь нужно организовать, исходя из диктата биологических наук, соответствующий медицинский сектор. Слово “санитария” в устах этих мыслителей приобрело значение, отличное от привычного. Государство для них было сродни человеческому телу высшего порядка и самому достойному почтения живому организму. И вот это физиологическое государство существует на основе «санитарных коллективов», состоящих из слабых и хрупких молекул – населения. И, как и любому организму, государству крайне важно поддерживать тело и дух в тонусе! Телесное здоровье – первооснова здорового духа и здравого ума, которые предопределяют состояние дел в экономике, политике и культуре. Медицина – это не столько набор технологий, сколько определенная форма общественной активности, по-видимому, даже ведущая форма жизнедеятельности социума. Остается только сожалеть, что предшествующему поколению удалось отстроить современные лечебные центры, однако число последних было столь незначительно, их устройство столь примитивно, финансовые возможности столь скромны, лечебные средства столь ограничены, технические условия столь посредственны, медицинского персонала у них было столь мало и при этом всем делом заправляли иностранцы, что нашим доморощенным интеллектуалам пришлось удовлетвориться этим претворением в жизнь собственных химер. К тому же у этих первопроходцев не было ни авторитета, ни четкого понимания, как эффективно осуществить задуманное. Сейчас же ситуация кардинально иная. Все подчинено интересам больных, и лечить мы будем всех сразу, приводя на прием всех поголовно».

Как тебе? Здорово же!

– Здорово, здорово, – тихо согласился я, – но ведь осматривать больных и тяжело, и затратно. С этим-то что собираются делать?

– Понимаю, о чем ты. Здесь трудно найти какое-то вразумительное объяснение. Просто мир у нас такой.

– Ты о принципе Гейзенберга?

– Вот что пишут в газете:

«При поколении фармацевтики осмотр больных не будет доставлять никому хлопот. Больницы объединятся с банками. Регистрация, оплата, запись на обследования, Б-сканы и компьютерная томография будут происходить удаленно. Кроме того, не стоит забывать о веб-медицине. Очередей не будет. А деньги можно будет платить по излечении».

Разве тебе не хотелось бы такого?

– Утопия... – В голове моей был туман. Я был по горло сыт неясностями и недосказанностями. При мысли о том, что я уже внес плату за стационарное лечение, а с заявками на получение кредита выстроилась длинная-предлинная очередь, у меня по спине пробежал холодок.

– Все, о чем ты говоришь, можно представить как испытание, через которое должны пройти все больные. Это как экзамен в вузы. Получил нужный балл – поступаешь на лечение. Братец Ян, ты что, не учился в университете? Многие вещи, которые творятся в больнице, – это мониторинг наших передвижений в реальном времени и проецирование голограмм. Я слышала, что они отслеживают не только наши движения, но и наши мысли. Вот берут они все фантазии и иллюзии больных насчет больницы, сводят их до средних значений и конструируют образы, которые пациентам больше всего по душе. Так никто не будет пугаться с непривычки и от непонимания того, насколько далеко зашла модернизация больничного дела. Пациенты же – люди невежественные и неопытные. Тревожатся они целыми днями, думают только о том, что скоро помрут, и потому лишь пекутся по поводу того, как завершить свои дела и организовать себе чистое постельное белье. Впрочем, это, может быть, некоторая разминка перед лечением. Эдакая медицина с человеческим лицом.

– А заодно с привкусом горечи прошлой жизни и сладости нынешнего существования. – Было ощущение, словно множество больниц разных времен и эпох наложились друг на друга в одной точке пространства. Возможно, в этом проявлялась общая склонность больного сознания лицезреть взаимосвязи между вещами.

– Тебя здесь наверняка уже спрашивали об этом. Ты веришь в больницу? Веришь врачам? Прежде чем лечиться, надо себе ответить на этот вопрос. – Девушка сказала это спокойным тоном, без того негодования по поводу моего потенциального неверия, которое звучало в речах сестрицы Цзян.

– Ладно уж, мучайте меня вашими испытаниями. Пройдем и этот экзамен. Только непонятно, кто устанавливает проходной балл. Вариантов ответа на этот один вопрос слишком уж много. – В итоге ведь я, после многократных обследований и тестов, добился того, чтобы за мной закрепили статус стационарного пациента. Всеми правдами и неправдами больница, пускай вкривь и вкось, кажется, изо всех сил старалась не забывать о больных. И мои испытания по поступлению в больницу продолжались и в стационаре. Финальную оценку объявили бы, похоже, лишь в день моего полного выздоровления, либо в день моей безвозвратной погибели.

Но у меня было чувство, что в положении мира, как при репликации ДНК, где-то допустили мелкую, но значимую ошибку. Нельзя же все было воспринимать как простую голограмму! В словах Байдай отсутствовала логика или, по меньшей мере, присутствовали несостыковки. Не смел я верить ей на слово и по части иллюзий. Сразу припомнились окаменелости из древнейшей древности, выкопанные из земли и помещенные на всеобщее обозрение в музеи. Чем были эти экспонаты? Свидетельством того, что всеобщая предопределенность была выдумкой? Или же доказательством как раз того, что забавы предшествующих нам существ не были иллюзией? Все пережитое мной походило очень сильно на правдоподобную ложь, однако ложь эту я видел, внимал и ощущал настолько неподдельно, что кости отбивали друг о друга дробь. Иного объяснения ощутимой, совсем недвусмысленной боли, которая охватила мое тело, я придумать не мог. Я существую, ибо испытываю боль... Теперь только не хватало вспоминать о том, насколько мне было больно.

– Братец Ян, послушай-ка, в какое прекрасное время, со слов газетчиков, мы с тобой живем. – Байдай, не обращая никакого внимания на мое состояние, продолжила чтение:

«За веком трения палок друг о друга для добычи огня наступает век засилья коровьего навоза, за ним – век пара и электричества, за ним – век нефти и атома, за ним – век битов, и вот мы наконец подобрались к веку медицины. Это эпоха, беспрецедентная в своей грандиозности. Заправлявшие всем в прошлом интернет-компании, энергетические концерны, транспортные корпорации и финансовые структуры становятся подразделениями больниц и предоставляют все необходимые услуги для организации комплексного лечения. Только с наступлением эпохи медицины мы впервые достигаем момента, когда жизнь никто не недооценивает. С позиции философии, это можно назвать дальнейшим углублением государства в осознании собственной неполноценности. Развитие наук и технологий, в особенности таких проектов, как ”Геном человека”, позволило раскрыть сущность жизни, задать директивы, которым мы должны следовать. И именно поэтому мы с полной достоверностью можем сказать, что наше существование как таковое – своего рода болезнь, болезнь с прекрасными результатами, но от того не менее спорная и требующая дискуссии. Наиболее остро больны те из нас, кто заявляет, что они не больны вовсе. Как можно быть настолько безответственными перед социумом?»

– Да-да. – Я повидал немало людей, которые уверяли всех вокруг, что здоровье у них отличное. И как раз здоровье им при самых неожиданных обстоятельствах вдруг отказывало. Точнее, это люди, получается, отказывали обществу в надлежащем исполнении долга.

«В прошлом вероятность подхватить какое-то заболевание составляла стотысячную долю процента. Заболеть было что выиграть в лотерею. А когда человек действительно заболевал и шел искать себе врача, было уже поздно. И это, конечно же, было разбазариванием национальных ресурсов. Вместо того чтобы играть с ничем не обеспеченными облигациями и статистическими погрешностями, не лучше ли всех заблаговременно записать в больные? А то как-то зря люди рождаются на этот свет. Персонализированная медицина выстраивается на обостренной способности предвидения. По результатам генного исследования, человека, у которого вероятность возникновения рака ободочной кишки составляет 50 %, можно считать заведомо больным. Не в меньшей опасности человек, у которого вероятность возникновения анемии Фанкони составляет 30 %. Наука со всей очевидностью доказывает, что у каждого человека есть какие-то генные дефекты. Проще говоря, людей с идеальной наследственностью не бывает. Каждый человек заключает в своих генах бомбу замедленного действия, адскую машину, которая в любой момент может сработать. И если уж по отдельности деактивировать этот снаряд нет никаких возможностей, то имеет смысл всех собрать в едином месте: больнице. Никакого другого выбора у человека нет».

– Выходит, единственная цель – жить, и чем раньше ты попал в больницу, тем лучше для тебя. – И я сразу подумал, что было бы даже странно, если бы больница не трещала под напором желающих полечиться здесь.

– Да, так и есть, и все это делается для того, чтобы у всего народа накапливалось как можно больше жизненных сил. В «Новостях медицины и фармацевтики Китая» еще вот что говорится:

«В больницу нужно попадать с самого дня рождения, нет, с самого момента зачатия. Мы постоянно рассуждаем о здоровье, но в современных медицинских учебниках слова “здоровье” вы не найдете. Здоровье приравнивается к заболеванию. Позорно, даже абсурдно утверждать, будто тебя болезни обходят стороной. Такие заявления вредны и преступны, это правонарушение против страны. В эпоху медицины все различия между людьми сглаживаются. И вот уже нет разделения на людей больных и людей здоровых. В прошлом бытовало такое поверье: когда у жителя города случается болезнь, он сначала плетется к врачу западной медицины, если результата нет – принимает целебные травы, если и с этим не складывается – отдается суевериям; а когда у жителя деревни случается болезнь, он сначала обращается к суевериям, если с этим не задается – собирает целебные травы, если это не помогает – бежит к врачу западной медицины. В прошлом еще поговаривали, что жить можно, когда у тебя есть деньги, а если денег нет, то остается дожидаться смерти. В наше время таких парадоксов уже не существует. По мере совершенствования и медицинской системы в целом, и уровня лечения наконец-то стало возможно претворить в жизнь мечту, которую мы лелеяли не одно тысячелетие. Покончено с различиями между городскими и сельскими районами, исчез разрыв между богатыми и бедными, искоренены отличия между вещами высшими и низшими, благородными и худородными, дорогими и дешевыми. Все противоречивые начала жизни слились воедино, а все отношения между людьми сведены к отношениям одного рода: отношениям между врачом и пациентом. Если вы хотите жить дальше, то вам нужно ответить на один вопрос: лечиться или не лечиться? Причем неважно, какой ответ вы предпочтете. В любом случае исход будет один, и вы окажетесь в больнице. Только человека больного можно назвать “Человеком” с большой буквы, человеком в полном смысле этого слова. Вот как родилось оно, поколение медфармпанков».

– «Эпоха медицины», «медфармпанки»... Это у нас на Родине придумали? Или этим забавляются во всех странах?

«Это нововведение, к которому пришли в первую очередь в нашей стране. Такое изобретение могло возникнуть только в державе с затянувшейся историей болезни. Когда люди оказываются на пороге смерти, им остается только бороться за жизнь. Или, как говорится у нас в народе, даже в самой безысходной ситуации можно достигнуть всех целей. Преуспевает тот, кто отправляется в путь позже, но добирается до пункта назначения прежде других. Нам наконец-то выпал шанс стать во главе мира хоть в чем-то. Презиравшие нас прежде страны теперь смотрят на нас новыми глазами, хотят перенять наш опыт. В особенности активно учатся у нас менее развитые страны Африки и Южной Америки, в которых часто случаются эпидемии, ощущается острая нехватка врачей и лекарств, а людям дано прожить не столь уж долгую жизнь. Эти страны прямо преклоняются перед нашими наработками. Вот он, новый виток глобализации».

Не знаю отчего, но в излияниях Байдай, излагаемых с самым серьезным видом и духом решимости даже перед лицом собственной погибели, мне слышались ироничные нотки, горькая жалоба вперемешку с болезненным признанием. Во всех этих разглагольствованиях не было искреннего воспевания такой действительности. Напротив, девушка будто выражала недовольство, протест, насмешки и даже обвинения в отношении всех наших реалий. Она словно хотела выговориться, сообщить некую тайну, скрывающуюся за зачитываемыми словами. Байдай озвучила мне целую передовицу из «Новостей медицины и фармацевтики Китая». Тема эта вроде бы была призвана будоражить нервы, но ее тягомотина лишь вселяла утомление. Что хотела сказать этим чтением нараспев девушка? Чего она добивалась? Не хотела ли она поделиться со мной чем-то сокровенным, что нельзя было говорить во всеуслышанье? Не примечала ли и Байдай, как другие пациенты совали врачам красные конверты? Оправдывала ли она те проступки, которые прикрывались торжественными словами «медицина» и «фармацевтика»? Как можно приучить себя к тому, чтобы восхищаться нескончаемым водопадом мокрот? И не существовала ли некая связь между пока что риторическим вопросом «от чего дохнут врачи» и миссией «эпохи медицины»? Мне подумалось, что в сердце и мыслях этой девушки сплелся не один запутанный клубок противоречий. Байдай сильно походила на людей, которые получают удовольствие от самоистязания. Но в то же время, в отличие от сестрицы Цзян и Аби, у девушки были собственные суждения обо всем, она была необычайно независима в мышлении. Мои предшествующие спутницы были способны лишь действовать по жестко установленному регламенту. Они обе были преданными эмиссарами и инфорсерами больницы... Ото всех этих размышлений в голове помутилось. А от того тем сильнее разболелся живот. Создавалось острое впечатление, что эта боль происходила вовсе не в моих внутренностях, не в моем теле. Но ничего поделать я не мог. Оставалось механически кивать головой. Я был самым ничтожным из ничтожнейших больных, самым скудным из скуднейших людишек эпохи больших перемен.

Я снова пригляделся к больничному граду, сплетенному всеми ответвлениями и корнями с городом, удовлетворенному в собственной самодостаточности, умиротворенному в собственной гармонии и процветании, разрастающемуся пуще с каждым днем. Мираж среди пустыни. И в то же время в этом хитросплетении угадывалась некоторая общность с клубком змей, который служил Медузе Горгоне шевелюрой. У меня задрожали колени, да так, что я чуть не опустился на них. Изо рта вырвалось:

– Постоянно больны...

– Ты что-то сказал? – В глазах Байдай сверкнул огонек.

– Да вспомнил я Ницше. Он говорил, что все люди постоянно больны. Передовой мыслитель зрел в корень, опередив свое время. Может быть, если бы Ницше родился в эпоху медицины, то прожил бы дольше?

– Ницше умер, потому что утратил рассудок, – отозвалась девушка с безразличием. – Этот твой мыслитель как-то заметил, что тот, у кого есть «зачем» жить, способен выдержать любое «как». Вот только сам Ницше уже в 45 лет чувствовал себя глубоко одиноким и никем не понятым. Бросился он как-то в Турине лошади на шею, спас ее, но при этом свихнулся и после этого уже не смог прийти в себя. Хотел Ницше стать сверхчеловеком, да не смог. Впрочем, врачи прошлого поколения не могли никак выполнить скрининг новорожденных и ничего не могли предпринять заблаговременно, чтобы потенциальный душевнобольной не стал действительно помешанным. А сейчас все так придумано и имеются условия, чтобы из больных получались сверхлюди.

От ее слов мне показалось, что я и сам скоро сойду с ума. Похоже, моя болезнь сводилась к умопомешательству.

– Ты не сошел с ума, с тобой этого просто не может произойти. В эпоху медицины никто никому не даст просто так слететь с катушек. Братец Ян, вся проблема в том, что ты еще не повзрослел. Ты – мальчик-переросток. – Байдай будто без слов, с одного взгляда поняла, в каком направлении текут мои мысли, и со всей прямотой вскрыла изъяны моего когнитивного процесса. Словно бы девушка только и выжидала момент, чтобы затронуть истинную тему разговора. Я дал рукам опуститься вдоль тела. Все эти экзерсисы оказались немного излишними. Я и без них чувствовал прилив энергии.

8. Модернизация и замена человека

Состояние здоровья и у Байдай, и у меня за время бесцельных блужданий по стационару вроде бы даже улучшилось. А все потому что, исходя из материалов больничных архивов, где все еще не обнаруживались наши диагнозы, можно было узнать, что мы уже прошли через важный этап лечения: нам исправили гены. Доктор Хуаюэ во время обхода подтвердил, что это действительно так. Эта методика, получившая распространение в начале XXI века, считалась сравнительно прогрессивной. Вот только я – хоть убей – не помнил, чтобы с моим телом предпринимали некие манипуляции. Но допускал, что с генами моими поработали где-то на ранних этапах лечения. Вероятно, проблемы со здоровьем у меня вовсе не исчерпывались болью в животе. Наверняка были еще какие-то заболевания, например, вроде весьма кстати проявившейся амнезии, которая, по всей видимости, была вызвана чем-то глубинным, наподобие энцефалотрофии или атеросклероза. Предписанная программа лечения была очередным этапом взаимодействия с врачами. И все же меня смущало примечательное обстоятельство: гены мне полечили, и я выжил, но так до конца и не выздоровел да к тому же позабыл все, что происходило вплоть до последнего времени.

Я отксерил медицинскую карту из картотеки и засел изучать историю моих болезней. В начале записи были четкие и совершенно ясные. Моим трем миллиардам спаренных оснований провели полноценное секвенирование; на основе этого удалось воссоздать мою генетическую наследственность и понять, в каких генах у меня произошли мутации. Был сделан вывод, что у меня риск стать шизофреником был на 15 процентов выше среднего. Я также оказался носителем нескольких рецессивных генов, суливших мне разнообразные хронические заболевания вроде эмфиземы легких, гепатоза, диабета и сердечной недостаточности. К тому же у меня вероятность возникновения рака простаты была вдвое выше, чем у мужчин в среднем. Сверх этого, в моем организме вскрылась целая цепочка дефектов, которые и подсчитать не представлялось возможным. С учетом такого положения дел со мной уже успели поколдовать на генном уровне, полностью ликвидировав все указанные угрозы. Что же касается боли в животе и ослабевшей памяти, то источник этих недугов, по всей видимости, следовало искать в том, что я жил как-то неправильно.

Байдай дала мне почитать собранные у нее выпуски «Новостей медицины и фармацевтики Китая». Так у меня появилась возможность погрузиться во все связанное с идеями и целями эпохи медицины. Раньше я питал иллюзии, будто очень хорошо разбираюсь в больничных делах. Однако на поверку мои познания оказались крайне скудными, так что оставалось методом проб и ошибок восполнять пробелы.

«Больница – великое изобретение цивилизации, результат аккумуляции в течение длительного времени внимания и заботы к ближним, проявление высшей любви на Земле», —

заявлялось в передовице.

«Новости медицины и фармацевтики Китая» были изданием откровенно невнятным. Авторы статей риторически топтались на месте. Понимал я от силы половину из того, что они хотели сказать. Лейтмотивом через все статьи проходила мысль о том, что больница – сложная система, в которую должны безропотно встраиваться больные. Впрочем, то же самое – все как-то сложно – можно было заявить и о «Новостях» как издании.

Я набрел на статью, в которой рассказывалось о разительных отличиях медицинской революции ото всех других научно-технологических прорывов прошлого. Ведь предшествующие нововведения – паровые машины, электродвигатели и Интернет – представляли собой именно материальные революции, которые могли оказывать только частичное воздействие на человека. Медицинская же революция была напрямую направлена на преобразование человека как такового. Эпоха медицины являла собой рассвет модернизации и воссоздания человеческого вида.

Чтобы понять смысл утверждений в газетных заметках хотя бы процентов на шестьдесят – семьдесят, мне приходилось наводить справки в больничной библиотеке и прибегать к помощи Байдай. Больница теперь казалась мне подобием вуза, уж слишком высокими оказались материи, которыми меня пичкали. А я, несмотря на то что считал себя вечным больным, был все же человеком искусства, который умел лишь слагать вирши для песенок. Для подобных мне созданий в эпохе медицины места не было.

Ликбез позволил мне врубиться, что так называемая генная терапия базировалась на технологиях генетического секвенирования и предполагала выявление болезней, которые могли потенциально возникнуть, или обнаружение мутаций звеньев ДНК. На основе этих исследований в соответствующие генные локусы вживлялись взятые извне нормальные гены. Иными словами, хорошие, здоровые гены подменяют аномальные. В результате ДНК преобразуется – в этом суть данного формата лечения. Причем генная терапия была сразу двух видов. «Экстракорпоральной генной терапией» называли процедуры, когда из тела больного вытаскивают клетки, в них вживляются недостающие элементы ДНК, и затем клетки обратно вживляются в пациента; «интракорпоральная генная терапия» предполагала прямое введение нужных генов в органы больного.

Можно было еще таргетированно использовать некоторые препараты для того, чтобы сдерживать эпидермальные факторы роста, препятствуя активации белков и предупреждая недоброкачественные изменения.

«Когда закончатся клинические испытания с нуклеиновым основанием генов человечества, нам откроются тайны патогенеза, стоящие за несколькими тысячами распространенных болезней вроде рака, диабета, сердечно-сосудистых заболеваний, нарушений иммунного дефицита и даже неврологических расстройств. Лечить все эти хвори станет делом пустячным», —

заявлялось в статье из «Новостей».

В газете, конечно же, не было ни слова о том, «от чего дохнут врачи». Возможно, эту информацию намеренно скрывали. Ну, или доктора вообще ни от чего не умирали и жили вечно. В любом случае, вопрос Байдай приобретал неожиданную глубину.

Спутница моя, помимо прочего, была, возможно, наделена даром предвидения. Она как-то заметила:

– Я чувствую, что скорее всего уйду до того, как умрут наши врачи. Но для того, чтобы быть уверенной в этом, мне надо понимать, как именно я покину этот мир. Я не столько боюсь смерти, сколько думаю, что не хочу рано умирать. Хотя это вопрос второстепенный. Братец Ян, могу попросить тебя им озаботиться?

– Ты шутишь? Как мне узнать, от чего ты умрешь? – огрызнулся я.

Байдай с важным видом подергала головой.

– А ты не воспринимай меня как живого человека. Считай, я уже труп. Вот и препарируй меня, – распорядилась девушка. В этой просьбе было одновременно что-то забавное и жуткое.

– Чтобы понять, от чего дохнут врачи, мне приходится ставить себя в максимально уязвимое положение, – пояснила Байдай.

И только тут я понял, что все предпринятые девушкой усилия были направлены на то, чтобы подвести меня к этому моменту. Я незаметно стал ассистентом Байдай.

9. Переосмысление культуры с позиций медицины

Мы с Байдай распределили обязанности следующим образом: она пыталась разобраться, от чего дохнут врачи, а я занимался исследованием причин ее скорой гибели. У нас были четко обозначены цели, к которым следовало стремиться. Вылечиться, конечно, тоже было в планах. В ограниченной жизни всегда важно все обустроить так, чтобы воспользоваться оставшимся временем надлежащим образом. Каким бы человеком – здоровым или больным – вы ни были, жизнь без цели вообще не имеет никакого смысла. Умудриться в эпоху медицины дать хоть одному человеку сгинуть – задачка не такая простая, как может показаться на первый взгляд.

В палатах все чаще появились журналисты «Новостей медицины и фармацевтики Китая». Они приставали к больным с вопросами: если бы у вас был выбор, то в какое время вы предпочли бы жить? Во времена правления блистательных династий Хань и Тан? Или в период Троецарствия, когда в Поднебесной орудовало немало героев?

Вопросы ставили больных в тупик. Да и правильный ответ на них был всего один: «А я никуда и не собираюсь, мне и в наше время хорошо».

А все оттого, что в эпоху медицины дела идут наилучшим образом. Но и в это благое время явственно ощущался глубокий трагизм. И трагедией было не только и не столько отсутствие или недостаток кондиционеров, уборных, газового отопления, душевых, компьютеров, телевизоров, интернета. Поистине ужасным было то, что человек навечно лишался гарантий здоровья. И даже если тебе выпадет счастье дослужиться до высших чинов, в отсутствие такой гарантии придется сознавать, насколько тяжкое и страшное это дело – выживать.

По результатам обследований получалось, что в древности у меня был бы шанс примерно в 20 процентов дожить до преклонного тогда возраста в 40 лет. И здесь важно подчеркнуть, что с век назад в нашей стране такие же шансы на выживание были у всех новорожденных. Даже если при родах ничего непоправимого не случалось, то младенца поджидали многочисленные другие опасности: оспа, дифтерия, столбняк, коклюш и так далее. Все это по тем временам считалось неизлечимыми недугами. Загноилась у тебя малейшая ранка, случилось у тебя рядовое воспаление легких, прохватил понос – высока была вероятность, что ты уже никогда не выкарабкаешься и так и сгинешь во цвете лет. Что уж тут говорить обо всяких воспалениях почек, опухолях, инфарктах миокарда и тромбозах...

– Некоторые люди сейчас утверждают, что самое счастливое время для Поднебесной было когда-то в прошлом, говорят, что все лучшее осталось позади. Так ли это? – поинтересовался у меня журналист с самым простодушным видом.

У меня будто отнялся язык, но на вопрос отозвался чужой голос:

– Эта бесстыжая шайка платит черной неблагодарностью за все предоставленные им блага. Такие люди – самая большая язва нашего времени.

Слова исходили от коренастого пациента лет шестидесяти, благообразного человечка, плешивого и горбатого, который, впрочем, был весьма проворен в движениях. Больной источал устойчивый аромат одеколона, которым он перебивал лекарственный запашок. Все звали его дядя Чжао. По слухам, дяденька этот когда-то был профессором престижного вуза. Послужной список по части стационарного лечения у Чжао был приличный, и в нашей палате он слыл главным добряком, эдакой божьей коровкой. Чжао во всем слушался врачей и делал все возможное для поддержания сплоченности коллектива в палате. За инициативность в обеспечении исполнения распорядка и правил Чжао ценили как образцового больного. Дяденька страдал гастроинтестинальной стромальной опухолью и волчаночным нефритом, которые благодаря таргетированной генной терапии удалось взять под контроль. Чжао считал себя в неоплатном долгу перед больницей и никогда не упускал возможности воспеть осанну врачам за их заслуги.

Журналисты из «Новостей» все тоже были в халатах, наподобие больничных, и выделялись только тем, что вместо стетоскопов у них висели диктофоны. Журналистов сопровождали студенты медвузов, занимавшиеся сбором материалов в «поле». Вопросы, которые задавались в рамках интервью, были тенденциозными, призванными доказать, что любые проявления культуры надлежало рассматривать с позиций медицины. Ведь мы живем в век победы медицины, лучшее время из всех возможных.

Дядя Чжао безапелляционно заявил:

– Мы должны преисполняться чувством благодарности. Больница – наше пристанище с младых ногтей до самого преклонного возраста. Медперсонал обладает сверхъестественными способностями, которые наши предки приписывали небожителям. Даже если мы захотели бы помереть, то у нас бы ничего не вышло. И за это большое спасибо и больнице, и врачам!

И он заставил пациентов отбивать поклоны журналистам «Новостей» и студентам медвузов. У самого Чжао от поклонов верблюжий горб на спине подрагивал, как порция свежемороженого тофу.

Байдай кланяться не стала. Смотрела она на это зрелище без особого интереса, если не сказать надменно. «Вливаться в коллектив» девушка и не собиралась. О вопросах смерти она имела собственное мнение, отличавшееся от воззрений соседей по палате. Дядя Чжао свирепо вытаращил на Байдай глаза и заиграл бровями, но это не возымело никакого результата.

Я же по большей части тревожился о том, получится ли у меня завершить поручение Байдай. Не водила ли меня девушка за нос?

10. Во избежание риска гибели и нации, и народа

Мне было важно узнать, когда у нас в отделении должна была состояться очередная вечеринка. Хотелось тем самым подтвердить свой статус в больнице. Я поинтересовался насчет мероприятия у доктора Хуаюэ, который заявил, что празднество начнется, как только настанет следующий красный день в календаре. С тем же вопросом я явился к дяде Чжао, который сказал, что надо обождать, потому что больница еще не определилась с тем, какой собственно день в календаре считать красным. Это решение принималось с учетом того, в какие узоры складывались линии больных в графиках смертности.

Вместо вечеринок нас повели на экскурсию. При стационарном отделении действовал медицинско-художественный музей, который называли то ли «Образовательным центром образцовой любви к врачам», то ли «Учебной площадкой по отработке взаимодействия между врачами и пациентами».

Больные, разделившись на колонны, двинулись в путь. У двери в музей висела цветастая штуковина, напоминавшая сюрреалистичную петлю для висельника.

– Лента Мёбиуса? – шепнул я.

– Ты что, в первый раз видишь спиральки ДНК? – Байдай прыснула. Мнения о моих академических успехах она была крайне невысокого.

Представив себе, что создание женского пола передо мной выступает, в сущности, огромным вместилищем переплетающихся двойных спиралек, я сразу ощутил, что угодил на какую-то другую планету. Кончина носительницы этих генных структур означала бы прекращение их существования. В любом случае речь шла о материях, которые могли вызывать некие биохимические реакции. Так что экскурсия – вне зависимости от ее заведомо неизвестных результатов – могла бы помочь мне в расследовании причин надвигающейся смерти Байдай.

Купили мы билеты, прошли досмотр, вошли в зал. Здесь была отдельная фотозона, преимущественно со снимками воодушевленных встреч и бесед улыбающихся врачей с не менее смешливыми исцеленными больными. Были здесь развешаны и довольно убедительные шаржи на пациентов с огромными башками и маленькими тельцами. Была еще смастеренная из коробочек из-под таблеток инсталляция в виде огромных медицинских машин, из которой сверху текла какая-то красная жидкость. Фигулька эта выглядела внушительно и величественно. Было в ней что-то от работ японского художника Мураками Такаси. Многие экспонаты были пожертвованы медперсоналом.

Дядя Чжао вызвался быть нашим экскурсоводом. По факту выставку больные посещали по многу раз, но она не надоедала никому и после сотни просмотров. Журналисты из «Новостей» продолжали на ходу экскурсии проводить интервью, а студенты медвузов – делать записи.

В зале была выставлена картина маслом, десять метров в длину и два метра в высоту. На полотне было изображено великое множество людей при всех руках и ногах, взрослых и детворы, мужчин и женщин. Все они были облачены в полосатую форму пациентов. Собралась эта компания на пустыре перед больницей с задранным кверху руками и с глазами, распахнутыми раза в два шире, чем может позволить себе обычный человек. Обливаясь горячими слезами благодарности и запрокинув головы кверху, больные возносили хвалу красному кресту, который заполонил собой все небо.

Дядя Чжао пояснил, что смысл картины заключается в следующем: общая цель генной терапии – начать с трансформации каждого отдельного человека и в конечном счете преобразить всю нацию целиком.

– Любые сомнения – немедленно в топку! – категорично объявил дядечка.

По бокам картины были представлены графики жизненных циклов различных людей. Эти иллюстрации были призваны показать, что лечение человека начинается еще до того, как он появился на свет. Через использование оптимальных сперматид и яйцеклеток в утробе можно создать человека с нормальными генами. Благодаря этому уже на старте мы имеем эмбрион, который может стать полноценным человеком. Что касается пациентов с особо тяжелыми заболеваниями, то им в организме нужно сбросить «заводские настройки» и отредактировать с нуля подавляющую часть генов. Это позволяет с большей вероятностью получить на выходе человека нового типа. В эпоху медицины мы еще на старте имеем возможность распрощаться с данными нам по умолчанию от природы бренными телами.

Некоторые графики были расписаны яркими красками, как картинки на тему циклов перевоплощений и перерождений, которые можно наблюдать в буддийских храмах. Этикетки к экспонатам, напротив, явно были написаны современными беллетристами: утверждалось, в частности, что генная терапия становится средством реорганизации нации, а также основанием и стимулом для вечной жизни.

– «Вот оно, рождение новой государственной нравственности и прогрессивной общественной морали, – наизусть продекламировал дядя Чжао премудрость из «Новостей». – Неважно, какой ты человек, важно, какими болезнями страдаете вы с членами твоей семьи. Это нам позволяет устранить любой риск гибели государства и народа». – Чжао и сам воздел руки к небу. На глазах у него заблестели слезы. Остальные больные последовали его примеру.

Видя рвение и непоколебимость людей на картине, я понял, что пришел в больницу не только излечиться от хвори, но и для того, чтобы посодействовать в установлении долговременного порядка и устойчивой стабильности во всей стране.

На выставке можно было пройти виртуальное обследование. Для этого посетителям нужно было заполнить историю болезней своей семьи. Вот это интерактив!

Любое национальное государство по крупицам собирается из множества индивидуумов, а равно членов их семейств. Прежде во время походов в больницу пациенты были склонны ничего не писать в графе про семью. И это ужасающая халатность! С таким же успехом можно было бы написать, что у них совсем нет семьи и заявить о самозарождении. Не так должны поступать в современном государстве!

Больные ряд за рядом подходили к аппарату диагностики семейной истории. Группки людей проходили через него наборами черно-белых черточек, походивших на карандашные наброски. Сгенерированный машиной голос извещал пациентов о том, что все их родные и близкие хоть чем-то да были больны:

– Если у ваших родственников первого колена, в том числе отца, матери, братьев и сестер, имеются сердечно-сосудистые заболевания, то вероятность этих заболеваний у вас повышается в два раза. Если ваши ближайшие родственники страдали раком толстой кишки, раком простаты или раком молочных желез, то риск заболеть теми же видами рака повышается для вас в три-четыре раза. Примерно те же шансы у вас в случае астмы, диабета, гемофилии, остеопороза и шизофрении.

Люди могли передавать потомкам генные мутации. А поскольку таково было положение абсолютно всех и всякого, то число вероятных мутаций возрастало несоизмеримо, напрямую влияя на качество человеческого сброда, сливающегося в нашу нацию, и затрагивая распределение и использование ресурсов на нашей гигантской территории с учетом нашей длинной истории. Гены внутри человека – вот что лежало в основе всей национальной экономики и всех принимаемых политических решений. Так что заболеть вовсе не плевое дело, как может показаться на первый взгляд.

Возьмем для примера диабет. В анкете указывалось, что половина всех наших сограждан страдала диабетом на ранней стадии. Это обстоятельство могло привести к социально-экономическим потрясениям, сопоставимым с распространением какой-нибудь эпидемии, а также выступало весомым препятствием на пути к поддержанию развития и стабильности государства. Так что заполнять бумажки спустя рукава было неправильно. Не только самого себя подведешь, но и сразу весь честной народ.

Взял я листочек анкеты и попытался вспомнить хоть что-нибудь, что можно было бы вписать в него, но ничего в голову не приходило. Мои воспоминания о членах семьи были уже совсем расплывчатыми. Но что-то написать надо было. Положение других пациентов было ничем не лучше моего собственного. Так что все мы через пень-колоду, но как-то заполняли анкеты. Только Байдай даже не притронулась к формуляру.

В действительности здесь не было места ни думам, ни бездумью, можно было накорябать все что угодно. Вопрос сводился к обозначению человеком общего отношения к больнице. Доверяешь ты больнице? Или нет?

Дядя Чжао, с испариной на лбу, стоял рядом и поторапливал всех. Он бегал от пациента к пациенту, даже выхватывал у них ручки и сам вписывал за них необходимое. Когда с заполнением листов было покончено, бумажки у нас забрали журналисты из «Новостей» и студенты медвуза.

У нас будто только что завершился урок творческой самодеятельности, направленный на придание всему действию ритуальности и формальности. Существование больницы в первую очередь основывается на соблюдении ритуалов и формальностей. Жить дальше людям помогают именно ритуалы и формальности.

Байдай все это созерцала с нескрываемым презрением. Возможно, это самое презрение и должно было свести ее в могилу? Когда не остается ни ритуалов, ни формальностей, то, значит, смерть не за горами. И при посещении экспозиции я убедился в том, что больным было не под силу отказаться ни от ритуализированных действий, ни от формальных процедур, установленных в больнице.

11. Промывание крови

На выставке были представлены разнообразные сенсационные случаи из врачебной практики. Каждая история обыгрывалась всеми доступными художественными средствами. Посыл экспозиции по большей части заключался в том, что в обществе многие вопросы и катастрофы проистекают из проблемных генов. Выставка призывала больных к большей сознательности, чтобы те беспрекословно посвящали себя лечению.

Дядя Чжао стоял и разглагольствовал у картины под названием «Десяток тысяч километров изголодавшихся тел». Чинно и с расстановкой он рассказывал, как медики нашей страны открыли и доказали наличие в человеческом организме пептида под названием PYY3–36. Это так называемый «ген голода» – мутация, которая избирательно охватывает население. В периоды массового голода выживают люди с таким пептидом.

Дядя Чжао с отвращением пояснил, что такие людишки особенно любят кушать, голод для них – перманентное состояние, пасть у них не закрывается; они доводят любовь к еде до тех уродливых масштабов, когда возникают «культ еды» и «философия дела». Любое действие для них вырождается в ритуал вкушения. Причем такие феномены обнаруживаются повсеместно в обществе. Поел что-то – значит можно попробовать что-то еще, и вот – бац! – уже лакомишься человечиной.

Экскурсия по экспозиции оказалась мучительной чередой покаяний и отповедей. От дяди Чжао звучали воспоминания о том, насколько вздорно и нелепо вели себя когда-то пациенты под воздействием гена голода.

– Я же прежде преподавал в вузе, – объявил дядя Чжао, – за что был удостоен многих почестей, но при этом не получал никакого удовлетворения от собственного положения. Критиковал всех напропалую, а глаза все равно застилала темная пелена неизвестности. Боролся я за проекты, за статус, завистливыми глазами проедал сослуживцев и начальство. И еще был нечист на руку: брал себе деньги из бюджетов и закупался квартирами, которых мне бы и на несколько жизней хватило. Вот оно, тлетворное воздействие гена голода. Я совсем позабыл из-за него, насколько я болен. – И он зарыдал навзрыд.

Студенты наскоро все это записывали. Обо всем этом нужно было доложить куда надо, чтобы потом было на что ссылаться, когда составляешь больным план лечения.

Остальные больные тоже рьяно поливали себя грязью. И самое худшее – получалось, что за всеми пролезаниями вне очереди, отбрасыванием других в сторонку, стремлением устроить свои отношения с сотрудниками больницы, передачей красных конвертов, а также безапелляционно безобразном недоверии к медперсоналу скрывалась одна и та же причина: ген голода. И конечно же, все эти признания сопровождались обильными слезами.

В конечном счете получалось, что ген голода являлся первопричиной массовых сокращений численности населения, которые происходили за счет восстаний, борьбы за власть, войн и мятежей, составляющих многотысячелетнюю историю моего народа. На наше счастье теперь все это можно было поправить за счет вмешательства в наше ДНК.

Тут всю мою брюшную полость охватила такая боль, от которой в сердце стопорится. Запрокинув голову, я заметил, что на табличке об оспе под спиралькой ДНК раскинулся рисованный лес вековых деревьев и стародавней ползучей лозы. Под таким великолепием медленно мельтешили похожие на букашек пациенты.

Дядя Чжао тем временем уже вещал, что ген голода свидетельствует о существовании у целого народа отдельной истории наследственных заболеваний. Это особенно касается тех больших народов, которые зародились давным-давно и живут бок о бок друг с другом. Если в таком море людском вдруг начинает распространяться дефектный ген, то, как только сложатся соответствующие условия, не миновать вспышки общего недуга, с которым уже невозможно будет совладать.

– Каждый народ страдает по меньшей мере одним-двумя смертельными наследственными заболеваниями, которых вполне достаточно, чтобы изничтожить себя изнутри. А поскольку любой коллектив складывается из определенного набора индивидов – истоки всех проблем надо искать в каждом индивидуальном теле. – На этих словах Чжао скривил физиономию, будто он напутствовал студентов на очередной поточной лекции.

Соответствующую генную терапию называли еще «промыванием крови».

По правде говоря, до попадания в эту больницу я практически никогда не думал в этом ключе. Я был образованным человеком, культработником, который во всем старался придерживаться правил. Тех амбиций, которые питали дядю Чжао в его бытность профессором, у меня не было вовсе. Составлял я докладики, сочинял я песенки. Бывало, и мне приходилось писать что-то о китайском народе, но моя писанина всегда была обо всем хорошем, что можно было надыбать по этой теме. У меня даже в мыслях не было поднимать вопрос об истории наших наследственных заболеваний. Китайский народ же существует уже много веков. Его ядро возникло несколько тысяч лет назад в бассейне великой реки-прародительницы. И ядро это просуществовало долгое время, почти что без значительных изменений, а тем более без отречений и отказов от собственных традиций, наращивание и приумножение которых и образовало то, что принято сегодня называть «Поднебесной». Не одну тысячу слов об этих обстоятельствах я излил на бумагу, не давая себе даже возможности подумать о том, что именно я пишу. На деле же все мои пафосные изречения были механистическими повторами уже озвученного до меня, поддержанием в силу одной лишь инерции уже сочиненного до меня. За всеми красными знаменами и тигровыми шкурами, в которые я плотно закутывал мои слова, скрывалось лишь безобразное тщеславие. Все, что я творил, было в угоду руководству и клиентам, которым нужно было, чтобы им показали все хорошее и скрыли все плохое. Я преспокойно влачил мое жалкое существование. И вот мне стало наконец-то известно, что все мои деяния объяснялись просто: геном голода.

Только теперь, когда меня как молнией ударила мысль о том, что мое тело как-то связано на генном уровне со всем народом, некоторые вещи прояснились. Так, в афоризме «государство – это я» сразу почувствовались хозяйственные нотки. Вот так творческое начало обернулось в одночасье простой биологией, а простая биология, напротив, – началом созидательным и высокохудожественным. А отсюда недалеко было и до умозаключения, что в «больнице», этом великом слове, есть своя доля чарующей поэзии. С тем большим нетерпением ожидал я праздничного вечера. При этом это ожидание будто шло кардинально вразрез с нашей целью выяснить причины приближающейся кончины Байдай.

Из выставочного зала также можно было созерцать внутренний садик больницы. Многометровый водопад, в который сливались мокроты пациентов, продолжал себе литься нескончаемым потоком ДНК, разливающимся по земле рядом с вольером и цветочными корзинами.

Внезапно в помещение хлынула новая группа людей. На экспозицию стали прибывать больные из сопредельных палат. Все они, вздымая руки высоко над головой, заходились единым громким кличем. Пол под нами не выдержал и просел, началась давка, внутри которой зазвучали вопли ужаса. Байдай, вытянув шею, чтобы получше рассмотреть разворачивающуюся перед нами сцену, застыла неподвижно в полудетском любопытстве. Глаза девушки ничего не выражали.

Журналисты с энтузиазмом защелкали фотоаппаратами, а медстуденты, сначала застрочив для порядка у себя в тетрадях, приступили к практической части обучения и начали оказывать помощь пострадавшим. И тут по мановению волшебной палочки одна за другой попадали из-под потолка широкие и толстые плиты из черной стали, рассекая друг от друга толкающихся больных.

12. Мы уже не настолько твари, чтобы меряться причиндалами

Байдай и меня смерть в давке обошла стороной. Как – объяснить невозможно. А ведь еще чуть-чуть, и я мог бы стать непосредственным свидетелем смерти моей спутницы. Даже как-то жаль, что не удалось бы тогда расставить все точки над «i».

Ко мне еще пришла мысль, что все эти рассуждения о бессмертии были одними гипотезами, теоретическими измышлениями. Даже в больнице вас может настигнуть смерть. Как говорится, лучик надежды среди темного царства...

Вот только, случаем, не было ли это ужасное действо сотворено для нас голограммами за счет отслеживания в реальном времени наших передвижений? Неизвестно. Покамест оставим это предположение без движения.

Уцелевшие больные, оставляя за собой алые следы, продолжили экскурсию под предводительством дяди Чжао. Очень уж эта сценка походила на генеральную репетицию перед праздником.

Была в экспозиции инсталляция, собранная из множества капельниц, которым придали форму цветущего дерева – олицетворение великого процесса эволюции. Дядюшка Чжао пояснил, что генетическое секвенирование позволяет проецировать в настоящем времени будущий потенциал каждого человека. Точно так же, как ствол дерева предопределяет, какие ветви и листочки на нем появятся.

– Какие у каждого из нас будут болезни, что у нас в организмах хорошего и плохого, сколько мы проживем – все это определяется генами и ничем другим! Безоговорочный детерминизм должен возобладать во всем. Никакие ваши там астрологии с картами таро и прочим таких точных результатов не дают!

То есть: если у тебя в генах происходит такая-то мутация, то с тобой случится такая-то болезнь; нет такой-то мутации – не будет и такой-то болезни (что, конечно же, не исключает вероятность проявления какой-то другой болезни). В свете этого все люди как один обязаны проходить генетическое секвенирование. Необходимо было повсеместно вводить скрининг новорожденных, возможных носителей определенных генов, матерей с потенциальными врожденными пороками, зародышей, плодов и кандидатов на имплантацию. Так смерти негде было бы укрыться. Не зря же деревьям подрезают кроны.

По ходу экскурсии нам было доложено, что информация по геному всех наших сограждан уже хранилась на некоем суперкомпьютере, который обрабатывал получаемые массивы данных. На основе таких операций можно было переписать с нуля не только все физические и идеологические атрибуты больного (ведь наши мыслительные процессы и психологические болезни предопределены генами), но и всю судьбу целой нации. Соответственно, для внедрения единых стандартов поведения среди всех граждан нужно было сформировать колоссальную систему, где все бы работало в соответствии с электронными медицинскими картами. Лечение больных замещает собой управление обществом. В этом смысле процветание и расширение больниц является свидетельством развития и усиления государства.

Поверх перегруженной капельницы-дерева проекторами транслировалось трехмерное изображение: густой лес из множества деревьев – недвусмысленный символ стремительного разрастания всеобъемлющей, благодетельной и животворящей сферы здравоохранения, которая в конечном счете должна была охватить всех и вся.

Анимация повела нас дальше, в глубь леса, который явно переживал весеннюю пору. Отовсюду слышались переклички пернатых. К чему птахе, нашедшей себе пару и совершившей с ней природный долг, восседать на ветке дерева и, расходуя попусту энергию, продолжать заливаться песней? Специалисты по биомедицине провели генные исследования, чтобы установить отцов птенцов в отдельно взятом гнезде. В результате оказалось, что у птиц, вроде бы избирающих себе одного партнера на всю жизнь, папа-птаха и мама-птаха действительно вместе заботятся о потомстве. Но это вовсе не означает, что у папы и мамы не было «добрачных связей», а равно и то, что они в дальнейшем не будут тайком перепихиваться с соседями по дереву. Вот почему состоявшая в браке птица продолжает воодушевленно трелить: она не может отказать себе в удовольствии прелюбодеяний. Пением они призывают пташек, которые не прочь слетать на сторону. Как говорится, ветки красного абрикоса всегда устремляются по другую сторону стены. Очень уж прозаичной получилась мотивация пения у птиц.

Из всей этой истории следует очевидное умозаключение: человек ничем не отличается от птицы. Мужчины лезут из кожи вон, чтобы проявить себя, стремятся как можно выше забраться по карьерной лестнице, во весь голос оглашают свои убеждения, до хрипоты спорят друг с другом и становятся успешными политиками, бизнесменами, профессорами, писателями, актерами и прочим ровно по тем же причинам, по которым птахи-самцы заливаются песнями. Всю историю расстановок и перестановок сил можно объяснить как один масштабный спермотоксикоз, великую «конкурентную битву мужского начала». И этот же фактор, стимулирующий все развитие человеческой цивилизации до ее зенита, обращается в тяжелейший недуг. Понимание этого позволяет осознать, кому и какие лекарства целенаправленно прописываются для лечения.

Дядя Чжао заявил:

– За счет всеобщего распространения генной терапии не будет нужды уподобляться древним деспотиям, при которых мужчин превращали в кастратов, кромсая им мешочки. Можно будет избежать и страшного насилия, подобного тому, что учиняли немецкие нацисты в концлагерях, истребляя целые разновидности людей во имя оптимизации человеческого рода. И конечно, не будет нужды делать то, что позволяли себе вроде бы демократические США, где тридцать с лишним штатов и федеральные власти приняли законы, позволявшие стерилизовать слабоумных.

Чжао выдавал все эти откровения на публику с весьма сконфуженным видом. Ему в прошлом, с его же слов, нравилось засыпать в компании студенточек. Через его постель прошло много таких «пташек». Что это, как не «битва сперматозоидов», проявляющаяся в постоянном злоупотреблении властью?

– И таких людей несдержанных, как я в прошлом, еще полчища. При любом удобном случае они готовы сверкнуть хреном, чтобы посрамить окружающих. В наше время мы уже не настолько твари, чтобы меряться причиндалами.

И дядя Чжао пояснил, что все, чем он занимался в недавнем прошлом, ничем не лучше того, что творят птицы, а если еще более наглядно – ничем не лучше того, что творят обыкновенные шимпанзе. Шимпанзе раза в четыре меньше по размерам горилл, зато тестикулы у них – аж в пять раз увесистее. Объясняется это разным «стилем жизни». У каждого самца гориллы есть возможность обладать одной самкой, и, соответственно, ему не требуется повсюду брызгать своей «эссенцией». А вот самцам шимпанзе приходится владеть самками «на коллективных началах». Вот почему этим паренькам нужно вырабатывать побольше семени: чем больше «пловцов» и чем больше «сходок» – тем больше шансов стать папашей.

Дядя Чжао с безмерной гордостью показал нам стенд, который был заполнен изображениями шимпанзе всевозможных видов. Благодаря преобразованию ДНК шимпанзе лишились необходимости вечно находиться «во всеоружии» и получили возможность чаще стрелять «на поражение».

– Когда я попал в больницу, меня всего, как и шимпанзе, перебрали по кусочкам. Больнице я обязан чудесному исцелению. Врачи вытащили меня из тлетворного омута, в который я провалился, сделали из зверя человека... Знаете, в чем единственное отличие между нами, мужчинами, и самцами шимпанзе? В размере наших «инструментов»! В этом мы уж точно чемпионы. Наверно, большой прибор нам нужен, чтобы семя быстрее до матки добралось. Оттарахтел своим дружком, сделал дело – гуляй смело. Ха-ха-ха!.. Стыдоба-то! Я так много времени потратил, меряясь с другими мужиками достоинством. Хотелось, чтобы у меня все было больше и лучше, чем у других. Был случай, мы с коллегой соревновались за самую красивую студенточку потока, да так жестко соревновались, что я был готов прикончить его. И только по прибытии в больницу до меня дошло, что все это – члены, матки, семя – вообще ни к чему. Генетический материал можно взять из тела и подкорректировать его. Берут в лаборатории усовершенствованные зиготы и гаметы и получают из них качественное потомство. Сколько детишек нужно, столько и наделают. Курам на смех эти наши с вами петушки. Не члены нам нужны, а деньги. Все, чем я прежде занимался, – скотское дело.

Сам не понял почему, но у меня в мозгу возникла странная сцена: громадный шимпанзе пронзает своим разбухшим жезлом тело Байдай.

13. Еще одно наименование для больницы

Связь между нашими гениталиями и медициной не так поразила и покорила меня, как чистосердечные признания дяди Чжао о том, какие злодеяния были у него на счету. Мое воображение с готовностью рисовало все увеселения, в которых себе когда-то не отказывал Чжао. Я задался вопросом: не ждет ли и меня в будущем похожее раскаяние?

Мне еще нестерпимее захотелось узнать, какие гены подправили у Байдай. Возможно, это была та ниточка, которая бы позволила распутать весь клубок причин, по которым она должна была умереть. Время от времени меня посещали видения, будто Байдай умрет от... лап шимпанзе, у которого не удалась генная модификация. Вроде бы в больничной лаборатории специально держали таких зверушек.

Перед нами прокручивались, застилая глаза, все новые и новые картинки деревьев и деревообразных форм. Проекторы демонстрировали всякую живность: за шимпанзе на наш суд предстали белогрудые медведи, волки, свиньи и многие еще всякие твари. Воспроизводство себя когда-то было всем смыслом, можно даже сказать, «корнем» жизни всех существ. Когда есть корни, то разрастаются и ветки, и листья. Однако вслед за становлением цивилизованного государства все – от рождения детей до возникновения новых семей, от размножения до развития, от выбора спутника жизни до будущей профессии – стало достоянием современной медицины и физиологии. Даже недуг коррупции, который считался неизлечимым, обещал остаться в прошлом.

Возможно, ген голода и сыграл свою прогрессивную роль в истории. Например, он способствовал тому, чтобы люди одного клана сплачивались, вместе шли против людей другого клана и силой захватывали у последних все съестное. Однако по мере развития цивилизации со всей очевидностью проявлялись и отрицательные стороны этого гена. Он породил ген властолюбия, ген насилия, ген ревности, ген ненависти и многие прочие злокачественные гены, которые многие тысячелетия скапливались в нашем народном ДНК и приводили к дальнейшим мутациям и дефектам, значительно подрывая нам силы. Терапия на основе биоинженерии как раз позволяет точечно вычистить все эти дурные гены и высвободить весь потенциал развития нашей страны. Не за горами время, когда мы догоним и обгоним США.

Больные продолжали с воем и слезами бичевать себя. Кто-то заявил, что у него выявили ген ожирения, который человек наравне с шимпанзе и гориллами унаследовал от общих предков, обретавших на нашей планете где-то пятнадцать миллионов лет назад. Эту мутацию называют еще «геном энергосбережения». Существование его объясняется тем, чтобы в моменты, когда запасы продовольствия подходят к концу или случается неурожай, организм мог преобразовать сахар в жир. Причем обществу жирные туши создают ничуть не меньше проблем, чем худосочные тела. С доброй руки больницы эту напасть удалось искоренить.

К сессии самоосуждения энергично подключились и пациенты из отделения психиатрии. В наши дни взяли под контроль четыре главных заболевания нервной системы человека: шизофрению, биполярное расстройство, тяжелое депрессивное расстройство и аутизм. Все эти недуги так или иначе связаны с генетическими факторами. Заболевания эти происходят от того, что на каких-то участках генома что-то складывается не так, как нужно, и от того наступают тяжелейшие последствия. Вот как зарождаются всевозможные мыслепреступления.

Подавили и нездоровую тенденцию к гомосексуальности. В эпоху медицины похождения за «запретным плодом» оказываются источником малоприятных заболеваний, которые, помимо прочего, выводят из равновесия все общество.

Есть, разумеется, еще и гены, которые предопределяют зависимость от спиртного, никотина и наркотиков. Все эти элементы были подчищены в геномах.

Я не удержался и перевел взгляд на Байдай. На ее лице выступила маска скорби, губы потрескались, звездочка на мочке уха как-то потускнела. Мне было известно, что она страдала от страсти к горячительному. Впрочем, никогда не стоит хвататься за чайник, который еще не вскипел. Захочет Байдай – сама скажет о том, что накипело на душе. Забрасывать ее вопросами во время экскурсии было бы лишним.

– Ну и как тебе? – Кажется, она все-таки заметила мой блуждающий взгляд.

– Вроде все путем. – Я постарался сказать это безразличным голосом. Байдай, что ли, перепроверяла, как я там продвигаюсь с поставленной ею задачей?

– Братец Ян, знаешь, от чего свиньи не летают?

– Свиньи? – От неожиданного вопроса мне стало тревожно. «Свиньи» – случайно не аллегория на больных? Может быть, я в ее глазах – лишь шимпанзе? – Мы же раньше вроде бы жили в стране шимпанзе? – И мне сразу подумалось, что шимпанзе все-таки лучше людей. Вроде бы кто-то рассказывал об одном самце, которого использовали для медицинских экспериментов, а потом бросили на острове. Бедную обезьяну разлучили и с самочкой, и с двумя малышами. Жил он себе одиноко. Но когда врачи все-таки решили проведать его и узнать, как у него идут дела, шимпанзе сразу радостно кинулся обнимать докторов.

– Нет, то был рай хряков. – Байдай скривила уголки рта.

– Вот оно как.

– Так вот о летающих свиньях... Можно, конечно, посадить свиней в самолет, нарисовать им за окном синие небеса, чтобы хрюшки думали, что они – павлины. Но самый простой способ – переделать свиньям гены, чтобы они заделались павлинами.

– Так это же сложно.

– В больнице сложностей никогда не боялись.

– Ну и куда полетят твои хрюшки?

– А ты сам как думаешь?

– В рай?

– На убой.

– Ты хочешь сказать, что у врачей не такие гены, как у нас?

– Врачи уж точно не хрюшки. Но кто они тогда, если не свиньи?

Лицо у Байдай было высохшее и бесчувственное, как безграничная пустыня, в которой вовек не сыщешь оазис. Наверно, только заведомые покойники ведут такие речи. Не нравились мне разговоры девушки о врачах. Про себя я посетовал на то, что с Байдай, похоже, ничего не сделали при рождении. Почему никто не озаботился ее алкогольной зависимостью? Неужели врачебный недосмотр? В то же время я невольно проникался к девушке чувством близости и привязанности. Похоже, именно так чертики заискивают перед Владыкой подземного мира, стараясь понравиться ему.

Наш разговор дядя Чжао не слушал, а продолжал самодовольно громыхать салютом ярких изречений:

– Хвала больнице, благодарение врачам за их благодеяния. По их милости мы сейчас строим новый мир, куда более гармоничный и справедливый, чем раньше, мир, где все будет красиво и все будут полны сил!

У меня перед глазами пронесся лозунг на длинном красном полотне:

«КАКОЙ НАРОД – ТАКОЕ И ПРАВИТЕЛЬСТВО».

Когда народ порывает с дурными привычками, то становится возможным рождение достойного правительства.

Все эти речи меня сильно утомляли. Политикой я не интересовался. Я же сюда прибыл лечиться, а не политинформацию слушать.

Но Байдай заметила:

– Давай поглядим.

– Давай, – отозвался я.

– Как тебе это зрелище? – поинтересовалась она. – Я его видела уже тысячу раз.

Меня охватило острое чувство узнавания. Вдруг показалось, что и я все это уже когда-то переживал.

Байдай продолжила:

– Может быть, так ты поумнеешь и сможешь распутать тайну моей смерти. На тебя вся надежда.

В сущности, медицинские эксперименты с наследственностью и корректировка психосоматики могли бы позволить сделать определенные группы людей сверхумными или, напротив, аномально тупыми. Это закрепило бы деление общества на людей определенных категорий и позволило бы придать структуре социума несколько более рациональный вид. Проделать такое – не Бог весть какая хитрость. Ведь ген, отвечающий за индивидуальный IQ, уже был найден.

В музее была выделена специальная зона инноваций, внедренных при участии больных: всякие там роботы по отпуску лекарств, умные мониторы, обеспечивающие оптимальную работу капельниц, внутрипалатные системы климат-контроля, устройства для преобразования дождевой влаги в поваренную соль и многое другое. По словам дяди Чжао, некоторые гены содействуют выработке в теле человека дофамина, и мутированные версии таких генов непосредственно влияют на способность человека придумывать новые, новаторские вещи. Больше дофамина – больше креативных людей среди пациентов. Есть и гены, чьи мутации позволяют сдерживать индивидуальные порывы у человека. Через культивацию таких генов человек становится куда более послушным и сговорчивым (у меня сразу закрались подозрения, что подобное было совершено в том числе и над дядей Чжао). Были, помимо прочего, выявлены еще гены, отвечающие за чистосердечную преданность и любовь к родине. На это направление бросали большую часть имеющихся производственных мощностей.

Я задался вопросом, были ли у Байдай в организме гены чистосердечной преданности. У шимпанзе, что ли, поинтересоваться?

На отдельных стендах расписывалось, что через манипуляции с генами можно было обеспечивать целенаправленную культивацию больных с такими болезнями головного мозга, как Паркинсон и Альцгеймер. Некоторые корректировки на генном уровне, естественно, могли приводить к непредсказуемым последствиям в виде новых патологий и даже смерти человека. Но разве это не необходимые жертвы во имя благого дела? Медики как раз раздумывали над тем, как бы прописать это на законодательном уровне, чтобы покончить со старыми порядками и наказывать только виновных в истинных правонарушениях. Исторические преобразования нашего времени должны были коснуться и системы правосудия, создавая еще больше стимулов для развития демократии нового типа. В этих нововведениях скрывались основы дальнейшего процветания всей страны.

Изумрудный лес продолжал разрастаться, заполоняя собой безжизненно-белые стены стационарного отделения и вымарывая с них всю грязь и убожество. Перед лицом этого великолепия оставалось только преисполняться искреннего восторга. Таргетированное индивидуальное лечение обещало трансформироваться в высокое искусство, служителями которого должны были стать все члены общества. Снося боль в животе, я внимал ушами и впитывал глазами все происходящее вокруг меня.

Так до меня дошло, почему «Новости медицины и фармацевтики Китая» трубили о самых грандиозных переменах за все существование человечества. Историю делают люди. Соответственно, если получится модифицировать и правильно организовать население, то можно будет контролировать ход истории, ваять будущее в правильном направлении и отстраивать человеческую цивилизацию как нужно.

В сущности, состоятельность отдельно взятого мира можно оценить по одному фактору: может ли этот мир творить новых жизнеспособных людей. И как раз в этом заключалась ведущая роль больниц. В эпоху медицины больница не просто заведение для лечения людей, это целая коммуна, силами которой укрепляются государства. Эдакое «Общество государственного оздоровления».

Больница не только исцеляет людей. Она создает людей новой формации, поддерживая витальность всего государства. Медицина – промышленность по клепанию новых людей. И промышленность крайне новаторская и инновационная.

Байдай пропала из поля моего зрения. Пошла искать, чем бы промочить горло? Я вклинился в толпу и отправился на поиски спутницы. Байдай потонула и пропала в море больных тел. «Нет-нет, Байдай, ты не можешь прямо так сразу взять да умереть! Как я без тебя справлюсь?» – кричал я про себя.

Меня охватили чувства бессилия и одиночества, к которым добавилась боль в теле. И еще я подумал, что когда-нибудь настанет мой черед быть экскурсоводом для новой группы больных. А я крайне сомневался в моих способностях донести до них что-нибудь умное. И может быть, тогда меня, блуждающего в потемках по выставке, тоже схватят и сделают из меня ходячий овощ на радость всем соседям по палате.

14. Хочешь жить – дай себя преобразовать и реструктуризовать

Опасаясь, что меня постигнет наказание и рано или поздно мне придется давать объяснения по экспозиции, я обратился за помощью к дяде Чжао. Может быть, его наставления были бы мне в помощь. Я неофициально прописал самому себе такую ежедневную процедуру. Все равно у меня было предчувствие, что если Байдай было уготовано покинуть меня, то было бы неплохо заручиться покровительством столь достопочтенного пациента больницы.

Я обратился к Чжао с первым вопросом:

– В прошлом было много специалистов, которые надеялись спасти нашу страну посредством медицинской науки. Но все они быстро поняли, что это осуществить не получится. Вот поэтому Сунь Ятсен – а он же был профессиональным врачом! – в конечном счете посвятил себя общественной деятельности и революционному движению. То же самое случилось и с Лу Синем: он бросил медицину, заделался писателем и стал исцелять сограждан кистью и тушью. Сунь Ятсен и Лу Синь видели в медицине средство воздействия поверхностное, которым искоренить суть проблемы невозможно. Неужели ни тому, ни другому не было дано предвидеть, что когда-нибудь мы будем устраивать друг другу «промывание крови»?

Дядя Чжао, изумленно глянув на меня, протянул:

– Мда, ты еще тот неуч... Да и все, о чем ты говоришь, было от ограниченности. Наши предшественники считали, что проблема страны была в «менталитете». Тем самым они – по элементарному незнанию – развели в разные стороны душу и тело народа. Спиральки ДНК тогда еще только предстояло обнаружить, и никто не знал, что каждый представитель отдельной расы наследовал некоторые общие черты. Ты же понимаешь, что радикализмом и политикой Сунь Ятсена и Лу Синя никак не могли искоренить корни социальных недугов и возвысить дух народа. А вот западные миссионеры в то самое время строили у нас новые больницы и помогли в период большой нищеты и великой смуты спасти массу жизней. Благодаря им тьма народу выжила и продолжила строить новую цивилизацию, современную цивилизацию. Именно за счет этого наша страна встала на общемировой путь прогресса, задала правильные параметры для развития медицинской науки, обеспечила искоренение всех болезней и окончательное отделение нас от шимпанзе. Так что в конечном счете все-таки медицина спасла народ.

– То есть мы полностью пошли на попятную? – растерянно уточнил я.

– Да, и только теперь мы можем впервые говорить о себе как о полноценных, современных людях, – несколько высокомерно заявил дядя Чжао.

В животе как нельзя некстати снова разыгралась боль. Мне вспомнился французский психолог Гюстав Лебон, который говорил о единстве души и плоти человека. Впрочем, мэтр Лебон тоже умер еще до того, как открыли ДНК. Но все равно рассуждения Чжао звучали неубедительно. Дядечка, обходя стороной все факты, свел мой вопрос к самой его простой и пошлой форме. Пожалуй, даже «Новости медицины и фармацевтики Китая» не осмеливались бы агитировать за подобные вещи. А значит, Чжао ждала кара. Но все эти мысли так и застряли у меня в голове. Скудных познаний не хватало, чтобы вступить в дискуссию с образцовым больным.

Дядя Чжао продолжил говорить о том, как посредством высокоточной медицины и индивидуального лечения наши тела и души, а впоследствии и все отдельные люди и вся нация, составят единое целое.

– Структура и функции всего, что можно представить, определяются тем, как мы обрабатываем атомы в наших клеточках. Меняешь гены – меняешь и мемы. Ты же знаешь, что такое «мем»? – Пустозвонство дяди Чжао весьма сильно действовало на нервы. «Мем» – это вроде бы что-то про то, как люди передают друг другу культурное наследие. Но что это за штука, я точно не знал.

Операцию по реорганизации моих генов, насколько мне было известно, сделали при помощи микророботов, вооруженных микроиглами. Эти аппаратики засунули мне в плохие клетки здоровые гены. Как указывалось в моей медицинской истории, операция была серьезная: мне обработали 57,9 процента всего генетического материала, в том числе частички с подозрением на дефекты. Так распорядились врачи. За все это я уже выложил немалую сумму (я никак не мог вспомнить, сам ли я был прежде состоятельным человеком, или это члены моей семьи были при деньгах). После этого лечебного перерождения, в ходе которого мне перебрали все внутренности, я уже не был – в биологическом смысле – тем же «я», переступившим порог больницы в незапамятные времена.

Я поинтересовался у Байдай:

– Странно получается. Зовут меня вроде как Ян Вэй. Предположительно, есть у меня где-то отец и мать. Но я как-то не ощущаю связи с этим именем. Кто же я тогда?

Девушка отозвалась:

– Ты еще находишь время, чтобы задаваться такими вопросами? Вообще, все мы должны думать об этом. Кто мы такие? Но по факту мало кто переживает по поводу таких материй. Можно сказать, что все мы – просто больные.

– Мне плевать на «мы». Мне важно, кто есть «я», – заметил я.

– Ну и кто же этот «я»? – спросила Байдай.

Ответа у меня не было. Впрочем, горевать и сокрушаться здесь было не о чем. Наверняка наше «Общество государственного оздоровления» организовало бы нам еще «генную прописку». Ведь в пристанище людей могут происходить самые непредвиденные изменения. «Новости медицины и фармацевтики Китая» заявляли, что все преобразования были во имя здоровья (снова-таки стоит помнить, что ни в одном учебнике по медицине вы такого термина никогда не сыщете, хотя в повседневной жизни с ним приходится сталкиваться постоянно). Нужно было всеми правдами и неправдами сделать так, чтобы люди могли жить и дальше. Если все люди будут продолжать себе жить, то можно было продолжать лелеять надежды насчет нашего народа.

В наши дни меняется и преобразуется сам смысл этих слов. Больница задает каждому человеку всевозможные новые статусы. Когда вам с компьютера печатают номер истории болезни и имя пациента и те не совпадают, это, в сущности, значит, что проблемы и нет.

15. Рукотворные отверстия в теле женщины

Байдай поделилась со мной не только «Новостями медицины и фармацевтики Китая», но и уловками при распитии спиртного. Подруга любила импортный алкоголь вроде виски или водки. Бутылки она хранила под койкой или в уборной. Видя, что я не спешу пригубить горячительное, Байдай немного злилась. Но я быстро приучился спокойно относиться к спиртному. После нескольких стопок все равно, кто ты и что ты пьешь.

Мне все еще не было известно, какие гены «подлатали» у Байдай. Я допытывался у нее на этот счет во время обхода выставки, но она наотрез отказалась в чем-либо сознаваться. Экскурсию в исполнении дяди Чжао девушка вовсе не слушала, а потом еще язвительно отзывалась о ее содержании. Байдай держалась все-таки особняком в нашей палате. Конечно, журавлихой среди петухов ее нельзя было назвать, но остальные больные питали к ней смесь обожания и ненависти.

Девушка пояснила, что у больницы в арсенале было множество средств и инструментов, так что фантазии было где развернуться. Надо было еще очень сильно постараться, чтобы определиться с методом умерщвления больного.

– Эх, братец Ян, тяжелую задала я тебе задачку, – сказала Байдай. Не знаю, прав ли я был, но в этих словах мне послышалась издевка.

В дополнение к генной терапии было еще много ничуть не менее действенных способов лечения. Например, для того, чтобы ВИЧ не потрепал иммунные клетки своему носителю и не довел его до болезни, можно было воспользоваться биоингибиторами, которые прерывают синаптические связи между клетками, или прибегнуть к помощи нанороботов, которые увеличивают дистанцию между клетками, чтобы те никак не могли взаимодействовать друг с другом. Тем самым полностью перерезается дорога к летальному исходу.

Сомнительно, что Байдай упомянула пример со СПИДом, чтобы намекнуть на собственный диагноз. За двадцать пять лет на этом свете спутница моя, должно быть, повидала и подслушала много необычного. Но, судя по всему, душевный стриптиз передо мной она была еще не готова исполнить. Соответственно, не стоило ожидать, что она откроет мне гнетущий ее недуг. У Байдай для того был слишком независимый характер. В стесненных обстоятельствах, с которыми сталкиваешься в больнице, по-другому и быть не может. А потому мне предстояло помучиться с выяснением истинных причин надвигающейся гибели девушки.

Со слов Байдай, когда ей было двенадцать лет, она прошла особую медицинскую процедуру: девочке провели трахеостомию и установили электрод на блуждающий нерв. Сам электрод был выполнен из платиноиридиевого сплава, а дополняющие его анкерный болт и проводник – из кремния. Еще Байдай вживили рассчитанный на пятьдесят лет микроэлемент. За счет настройки этого элемента удалось справиться с синдромом дефицита внимания и гиперактивностью, которыми страдала моя собеседница.

Поясняя все это, Байдай дала робе спасть с плеч и без всякого стеснения продемонстрировала мне две ранки по пять сантиметров длиной каждая на шее и груди. Два отверстия, окаймленные струпьями, позволяли беспрепятственно проникать в тело девушки. У ранок пульсировали синие черви вен.

На теле Байдай была еще одна ранка, куда вставили трехмерный клапан под капельницу. Это был не привычный катетер. Клапан одновременно был и катетером, и беспроводным биодатчиком, который дистанционно передавал информацию по всем показателям жизненно важных функций здоровья девушки – пульсу, кровяному давлению, частоте и глубине дыхания, температуре тела, концентрации кислорода в крови, сахару в крови, биотокам мозга, а также разнообразным параметрам физической и психологической активности – на больничный суперкомпьютер для дальнейшей обработки и анализа. Разворачивающаяся прямо у нас на глазах биомедицинская революция была неразрывно связана с компьютерами, интернетом, мобильными телефонами, социальными сетями и Большими данными, а заодно увязывалась с параллельными революциями в областях энергетики, информации, «умных» технологий и космонавтики.

У Байдай на теле была и четвертая ранка. Она располагалась на спине. Как-то девушка вспрыгнула на подоконник, чтобы проорать что-то, нечаянно оступилась и упала, повредив себе спинной мозг. Тогда доктор Хуаюэ ей рассек позвоночник, выдрал поврежденный участок клейкой нервной ткани, эндоскопом вытащил из глубин носовой полости Байдай кусочек слизистой оболочки длиной где-то в три сантиметра и пересадил его в спинной мозг, чтобы нервные волокна могли регенерироваться. Так что четвертая ранка дополнялась еще скрытой в носу пятой ссадиной.

От таких рассказов я преисполнился к девушке еще большим уважением. Чисто теоретически все эти отверстия, которые вручную понаделали на теле Байдай, сократили вероятность того, что их носительница умрет. А это, естественно, делало мою задачу более сложной. Как ни странно, дополнительные дырочки смотрелись чудесно и придавали еще большую силу облику моей спутницы. Этими ранами стоило восторгаться, если не вожделеть. Вообще, человеку по умолчанию дано от природы всего девять отверстий. И эти дырочки служат нам в какой-то мере так же, как павлину – его роскошные перья. Ведь павлиний хвост существует далеко не только для красоты. Когда к женской обворожительности примешивается мужская бравурность, то уже не особенно важно, в какой позе и с какой стороны тыкать друг в друга. И в этом незнании, к какому отверстию стоит подступиться, есть особое искушение. И в наших изъянах всегда можно обнаружить некоторую красоту.

То, как людям дырявили тела, отражало направления развития больницы, которая неизменно стремилась к совершенствованию технологий лечения, минимизации отрицательного воздействия на организм и закреплению возможностей человеческого организма к самоорганизации, самоконтролю и саморазвитию.

И тут я с удивлением осознал, что меня такие знаки отличия, свидетельствовавшие о заботе и уходе, как-то обошли стороной. У всех больных были установлены датчики и сенсоры. Причем по тому, насколько много посторонних вкраплений было в теле у человека, можно было судить о его материальной состоятельности. Между пациентами возникал разрыв в степени подверженности лечению.

Товарищ-больной может, например, долго откладывать и накопить приличные средства, чтобы культивировать из собственной кожи полипотентные стволовые клетки, которые можно будет впоследствии использовать для лечения старческой деменции. Для этого требуется починить всего четыре гена. Трансплантология на основе стволовых клеток – одно из средств, к которому можно прибегнуть помимо генной терапии. Берешь так называемые индуцированные плюрипотентные стволовые клетки, которые способны дуплицировать себя, и с помощью нанороботов таргетированно доставляешь их в те точки тела, где они необходимы для улучшения состояния больного. Так, какому-нибудь там господину Мэну с богатыми родителями навешают или имплантируют с сотню датчиков и всевозможной медицинской аппаратуры, пока из человека не получится некое подобие киборга. А госпожа Ши заплатит большие деньги за искусственные печень и почки, чтобы было что поставить вместе увечных органов. У старины Ша же есть договоренность с врачами о том, что они напрямую поколдуют с его клеточками и установят ему мини-компьютер, который будет заправлять всеми его внутренними процессами, вовремя синтезируя инсулин или противодействуя распространению на коже нейрофибромы. Наконец, некая многоуважаемая Цзюй может организовать себе на сетчатке глаз режим ночного видения.

Чем более продвинутые технологии, тем больше денег надо выкладывать. Поговаривают, что для современных больниц требуется огромный капитал, причем не только для развития. Операционные расходы во всех клиниках также запредельные. Вот и образуется единый фронт врачей, больниц и индустрии наук о жизни, с которыми по потенциалу сравнится разве что отрасль национальной обороны. Есть одна давно всем известная тайна: мало того, что весь госбюджет перекроили, увеличив расходы на медицину, так еще пациентов теперь считают за ходячие банкоматы. В периоды долговременного мира человеческая жизнь становится особо ценной, а за особо ценную жизнь грех не заплатить большие бабки. Конечно же, есть и такие, кто полагает, что сохранение жизни не должно обходиться настолько дорого. Такие господа напоминают нам, что, в частности, к началу XXI века благодаря новейшим технологиям, вроде специального ПО и локусов CRISPR, рыночные цены на генетическое секвенирование и редактирование сильно выросли. Однако не стоит забывать, что город К превратился в огромный больничный комплекс и система ответственности за лечение вылилась в принятие специфических монетарных решений. У врачей появилось право самостоятельно устанавливать цены на услуги, стали внедряться прейскуранты с фиксированными тарифами. Либо покупаешь, либо остаешься ни с чем. И со всем этим, конечно же, ничего поделать нельзя. Кто будет заниматься обустройством процветающего государства, если не будет больниц?

Мои собственные расходы на стационарное лечение, похоже, опустошили все имевшиеся у меня запасы наличности. Этим, наверно, объяснялось то, что доктор Хуаюэ вообще не ставил мне аппараты. А значит, в глазах Байдай я наверняка выглядел жалким мужичонкой, недостойным внимания. Тем не менее я продолжал, робко и с трепетом, повсюду следовать за девушкой тенью. Наверно, у меня в этом отношении не было выбора, как и в том, в какую эпоху мне жить. Закрались опасения, что без лечения я помру прежде Байдай и совсем обману ее и без того заниженные ожидания от меня.

16. Родные враги

Уже после того, как мы с Байдай просуществовали бок о бок долгое время, я задался сложным вопросом: куда все-таки подевались мои домочадцы? Почему жена и дочь вообще не навещали меня?

От врачей я ничего не добился по этому поводу. А спрашивать у Байдай было как-то неудобно. Оставалось самому логически догадываться о возможных вариантах ответа на мои вопросы. И с течением времени благодаря походам на выставку и визитам в библиотеку я все-таки докопался до истины.

Это было одно из последствий лечения. Генетически пациенты начинают отличаться от родных. Семьи как бы разрубают надвое, что позволяет исключить примешивание дурной крови к уже очищенной. Некоторые враги реформ вообще полагали, что нет более страшного недуга, чем семейная привязанность. Хождение имела хлесткая фраза: родные нам – наихудшие враги. В таких утверждениях проявлялись новые подходы к лечению, которые установились с переходом к эпохе медицины. Подобные идеи восходили к новой социологии с медицинским уклоном. В новой системе лечения каждому человеку было достаточно иметь «генную прописку».

С моими генами поработали настолько основательно, что у меня разорвались кровные узы с собственными родителями. Соответственно, я больше не мог считаться их сыном, а следовательно, и невестки никакой у них не было. Иными словами, наши дорожки с женушкой моей уже разошлись и жить больше под одной крышей мы не могли. В равной мере ненаглядная дочка-авиамедсестра больше не была мне в строгом смысле этого слова дочерью. По биологическим параметрам мы с ней более не были связаны. ДНК-тест показал бы, что мы не родня.

И было во всем этом проявление высокого искусства, сопоставимое с теми зеленоватыми инсталляциями в выставочном зале. Благодаря генной терапии больные приобретали особый статус и права, чтобы вместе с синегрудыми павлинами обитать в больнице, этом подобии рая на земле, и творить вокруг себя новые симбионты – отдельные единицы, объединенные в единое целое процессом симбиоза. Никому бы и в голову не пришло бежать из больницы. Некуда было бежать, тем более – обратно к семье. Только окажешься дома, как сразу заболеешь – и серьезно. Вот так мы как общество и совершили полный регресс, вернувшись во времена, когда жизнь сообща была нормой. Проведение вечеринки для больных было возможностью придать нашей жизни чуточку больше красок. И – догадывался я – в программке мероприятия точно должен был значиться танец павлинов.

Вот почему я, вплоть до знакомства с Байдай, совсем не вспоминал о том, что у меня когда-то были жена и дочь. Теперь они возникли в моей памяти, но лишь весьма мутными силуэтами. Даже примерно воссоздать, как они выглядели, я не мог. И конечно же, не стоило ожидать, что супруга и дочь будут искать со мной встречи.

Временами у меня в мозгу мелькала мысль, что мы когда-нибудь, возможно, еще свидимся. Я вспомнил не только то, что у меня где-то, когда-то была семья, но и то, что мне это доставляло определенную радость. Генная терапия никак не могла из меня полностью вытравить память об этом. Наверно, кровные связи зачистить нельзя даже промыванием крови? Впрочем, назвать это явление недосмотром больницы тоже нельзя было. Со мной случались постоянные недомогания. И наиболее вероятно это было связано с нехваткой финансов на старте лечения.

На тот момент и я, и Байдай были без «багажа». Мы гуляли уже под ручку. Между нами установились и физический контакт, и душевная близость. Товарищами в болезни мы точно стали. Все остальное шло своим чередом.

Иногда я воображал себе, что в наших отношениях с Байдай было что-то от Рембо и Верлена. Будучи поэтом-песенником, я, естественно, играл роль талантливого юного Рембо, который приобщался к миру искусства благодаря поддержке многоопытного Верлена. И постепенно в нас проснулась слепая страсть к телам и мыслям друг друга. А Байдай со своей любовью к спиртному была точь-в-точь Верлен. Я все надеялся услышать от девушки: «Только скажи мне, чего ты хочешь от меня, как ты представляешь нашу дальнейшую совместную жизнь. Все мои радости, невзгоды, пустые слова и бесстыжие мысли я хочу разделить с тобой».

Между нами действительно было замешано немало чувств, но, с другой стороны, ничего и не было. Наши отношения с Байдай были основаны не только на жесткой системе управления больничными делами и недостатке у меня медицинских причиндалов, которые бы послужили мне подобием павлиньих перьев. Более всего наша связь объяснялась тем, что из наших с Байдай генов уже убрали все первобытные порочные инстинкты, накопившиеся за много миллионов лет. Так что мы одновременно и чувствовали что-то, и не собирались отдаваться чувству сломя голову.

Вопреки всему этому, меня все же интересовали семейные обстоятельства Байдай. Я спросил:

– Кто твои родители?

– Не помню.

– Ты думала когда-нибудь, чем бы ты по жизни хотела заниматься?

– Да не особо.

– Может, хотела бы быть моделью?

– А на кой ляд?

– Если бы у тебя была машина, то какой бы она была?

– Я об это никогда не задумывалась.

– Тебе важно, что о тебе думают товарищи по палате?

– А они что-то думают?

– Конечно, ты же больная, как и они.

– Ну и?

– А ты не задумывалась, сколько у тебя будет детишек, когда ты выйдешь замуж? Двое-трое?

– Братец Ян, ты в стационаре провел еще слишком мало времени, – с досадой в голосе отозвалась девушка.

Байдай ничего особо не интересовало, кроме спиртного и выяснения причин, «от чего дохнут врачи». Ничего более существенного, что помогло бы мне выяснить ожидаемый срок жизни девушки, разузнать не удалось. Тень полномасштабного провала становилась все более угрожающей.

В промежутках между лечением и прогулками с Байдай я при всякой возможности зависал в библиотеке, чтобы восполнить дефицит познаний. К тому же так у меня получалось придумывать новые темы для разговоров с Байдай и потихоньку продвигаться к разгадке ее тайны.

– Только создашь семью – сразу докажешь, что у тебя какое-нибудь затяжное заболевание. – Так я хотел покрасоваться перед девушкой своей осведомленностью.

– Братец Ян, а ты не хотел бы пригласить жену и дочку на нашу вечеринку?

– Однозначно нет! – Сердце мое замерло. – Некоторые азы я все-таки усвоил. Источник всех бед – семья. Мало того что кровные узы создают порочный круг! Родные и близкие нас сдерживают и сбивают с панталыку, заражают нас и мешают личностному росту. Постылые друг другу супруги оказываются в одном помещении, теснятся они в одной постели под единым покрывалом, оскверняя ноздри друг друга зловонием. Хлебают они грязную воду из одного стакана, черпают прокисший рис из одной миски. В семье затираются грани личного пространства. Все препятствует и мешает нам существовать в качестве отдельных индивидов. Только подумаешь о таком – сразу в дрожь бросает. Радости супружеской жизни – один сплошной обман.

– Ты сам веришь в то, что говоришь? – Обескураживающий вопрос был задан мне с самым деловитым видом. Я не сразу нашелся, что ответить.

– А я разве хоть раз врал тебе? В книгах указывается, что человечество изначально сбивалось в стаи и совокуплялось друг с другом, как придется. Связи между полами были не чем иным, как чисто меновыми отношениями во имя продолжения рода. Это уже значительно позже ни с того сего все решили – во имя цивилизации – разбиваться на парочки. А потом все эти мужья и жены, обмениваясь растерянными взглядами, шли по жизни, изыскивая средства к совместному существованию и провозглашая во всеуслышанье, что они будут вместе до гробовой доски. Более того, столь противоестественный для живых существ феномен был возведен в закон, за нарушение которого наступала некая ответственность. Причем от супругов ожидали, что они будут намертво держаться друг за друга и тогда, когда уже вырастили всех детей, утратили все желания и способности совокупляться, растеряли все зубы, лишились начисто ясности зрения, обзавелись всевозможными заболеваниями, а детки их разлетелись по разным уголкам света. Вот и приходилось достопочтенным мужу и жене доживать свой век сообща. В угоду прессе и соседям. Все это одна большая деформация принципов биологии во имя удержания частной собственности! – Произнес я это с сокрушительной верой в каждое слово.

– Мужчины и женщины суть два разных вида, которые еще могут принимать всевозможные дополнительные формы. Нас надо было бы рассматривать в рамках отдельных научных дисциплин. Долго сохранялось это заблуждение по поводу нашей общности.

Байдай будто поясняла мне самые прописные истины. А если уж на то пошло, то зачем я к ней приклеился? И если уж союз двух людей – лишь проявления приторной вежливости и пустой услужливости, то, может быть, нам и не стоило больше вместе гулять в садике? Да и к чему мне мучать себя судьбой этой дамочки?

– В лабораториях недавно проводили эксперименты: связывали электромагнитными волнами мысли разных людей. Только так можно понять, что в тот или иной момент думает другой человек. Выводы всех смутили: мужчины и женщины обманывали друг друга при любой возможности. И когда это стало ясно, сразу пропал рынок для притворства и лицемерия. – Говорила девушка без сочувствия и снисхождения. Похоже, ей хотелось развеять мои иллюзии.

Мне не хотелось верить, что наше сосуществование с Байдай – одно сплошное лицемерие. Но девушка, по всей видимости, прежде меня узрела корень проблемы.

И вновь напрашивалась ассоциация с Рембо и Верленом, которые любили друг друга страстно и абсолютно, но были совершенно разными людьми. Общая жизнь лишь изнуряла и изматывала бы их.

Впрочем, без ярма беспокоящихся за тебя домочадцев смерть казалась чем-то несущественным. Быть неприкаянным трупом при жизни – не такое уж удивительное явление.

Самообразование привело меня к пониманию, что в древности ключом к выживанию сильнейших было размножение. В основе естественного отбора лежит борьба не за здоровье индивидов, а за успешное самовоспроизведение (и этим в том числе можно объяснить отсутствие слова «здоровье» в медицинских учебниках). А в этом деле самое важное – так называемый «родственный набор». Ребенок берет себе половину генов у мамы, половину у папы. Соответственно, малыш похож в равных долях на родителей. На четверть дети состоят из генов бабушек и дедушек. В среднем у братьев и сестер сходство наблюдается в 50 процентах генов. Это означает, что чисто на генном уровне выживание и рождение братьев и сестер, а равно и сыновей и дочерей – почти что воспроизведение половинки тебя самого. Соответственно, естественный отбор способствует поддержанию родственных видов. При общей схожести таких условий, как возраст и здоровье, расходы индивида на содействие другим людям оказываются ниже той выгоды, которую извлекают из нас родственники с учетом тесных кровных уз. Иными словами, когда родственники друг другу помогают, это часто происходит в ущерб общественным интересам. Государство несет от семьи убытки. Источником коррупции же выступает желание обеспечить детям и родственникам (а заодно вовлеченным в процесс воспроизведения любовникам и любовницам) неправомерную выгоду. В частности, дядя Чжао как раз попал в такую западню.

Признавая свое поражение перед спутницей, я заявил:

– Торжественно объявляю: семья – раковая опухоль на теле общества, общий источник всех болезней и хворей. Нет заболевания более мучительного, более постыдного, чем причастность к семье. На осознании данной истины в наше время наживаются медфармпанки. – Не успев сказать это, я почувствовал, что тем самым обрубил себе возможности найти причины ожидаемой смерти Байдай через ее семейные связи.

17. Обрушающая Небеса и опрокидывающая Землю Общественно-культурная революция

В действительности институту семьи было тяжело противостоять необходимости проведения всеобщих генных исследований. В больничной лаборатории установили связь генов с уровнем верности мужчин в браке. При наличии у человека двух генов с копиями соответствующих мутаций, вероятность проблем в супружеской жизни, вплоть до развода, составляла 53 процента, а при их отсутствии – всего 11 процентов. Сложность заключается в том, что такие «проблемные гены» довольно широко распространены среди мужчин нашей страны. Это «хронический недуг нации». Дефекты провоцируют общественные волнения и политические бурления.

Вот как все это началось. Компания по генным исследованиям при больнице предложила уже замужним или подумывающим о вступлении в брак женщинам необычный сервис: проверить, ходят ли уже или будут ли ходить в будущем их партнеры на сторону по «чужую плоть». Параллельно проводились исследования с мужчинами. Фактически им предоставлялся законный предлог завести роман на стороне. Вот так по просуществовавшему с десяток тысяч лет – а это, в масштабах вселенной, одномоментная вспышка – институту семьи был нанесен сокрушительный удар.

С позиций современной медицины и биологии то, что мы называем семьей, – лишь временный феномен весьма сомнительной ценности, некий аппендикс, который появился в организме социума далеко не от хорошей жизни. Биологические единицы создали наспех семью то ли от того, что общественные правила начали накладывать ограничения на наше либидо, то ли из желания испытать мимолетную радость. И были вынуждены поплатиться за это собственным беззаботным существованием, наградив себя длинной чередой проблем и тяжеленными кандалами. Поздно пришло раскаяние в содеянном. Но чего не сделаешь ради собственного выживания? Пришлось нести обузу семейной жизни. А в наши дни на смену всему этому пришла единая большая семья: больница. Кому нужны немощные родные, если рядом всегда медперсонал, готовый окружить тебя всей необходимой заботой? В прошлом болезнь одного человека оказывалась недугом для всей семьи. Со смертью родственника у остававшихся в живых родных что-то тоже отмирало. Нет более глубоких страданий, чем встреча с ненавистным человеком и разлука с любимым человеком^[21]. И некоторые больные, никак не считаясь с истинным состоянием здоровья и фактическими условиями, умудрялись от всяких вздорных соображений – родители старые, дети малые, только поженились – настойчиво утверждать, что «мне умирать нельзя», и заверять, что «без меня некому будет позаботиться о родных». Эти пустые мысли становились основанием для разнообразных резких телодвижений, которые нередко оборачивались катастрофой и для больного, и для всего общества.

Так что, если говорить начистоту, суть эпохи медицины вовсе не в том, чтобы помогать больным по возможности отсидеться дома и всеми силами сокращать частоту попадания людей в больницы. Напротив, Высшая миссия всей медицины заключается в том, чтобы подавить и ликвидировать семью – распространенную патологию, с которой слишком долго мирились. Больницы – пространство, где люди обретают здоровье и безопасность. Все, что у нас есть, следует передавать больницам. Это касается умных аксессуаров, клиентских терминалов, портативных диагностических устройств, киосков медицинской самопомощи и прочих вещей, которыми снабжается каждый человек. Вся эта аппаратура подключается к больничным серверам, так что больному действительно зачастую нет нужды выходить из дома, который превращается в отдельную больничную палату. Постепенно все наши жилища слились в единую обитель. Каждый дом, каждая семья стали ячейками больничной структуры. И все так плотно срослось, что уже и не разорвать связи. А институт семьи отмер. За ненадобностью.

В отсутствие у пациентов семей больница получает полный карт-бланш на то, чтобы доводить медицинскую науку до наивысших пределов совершенства. В прошлом действия медиков были сильно скованы в связи с вовлечением в процесс лечения родных и адвокатов пациентов. Врачи, опасаясь навлечь на себя долгие судебные тяжбы и возмещение огромных сумм, от чрезмерного психологического бремени не были готовы на смелые эксперименты с новыми подходами к лечению. Это замедляло и тормозило развитие науки. В таких условиях было тем сложнее обеспечить сохранность жизни пациентов. В особенности все это проявлялось в области педиатрии, где докторам приходилось заниматься детьми и их заболеваниями. Работа стопорилась настолько, что мало кто был готов по доброй воле становиться детским врачом. Это было занятие и крайне утомительное, и весьма удручающее. На каждого ребенка, которого врачу доводилось лечить, приходилось еще с десяток родственников, а то и больше. Дитя являлось на прием чуть ли не со всем скопом близких. Если врач быстро завершал осмотр, то его немедленного обвиняли в безответственном отношении к делу; если осмотр затягивался, то доктору вменяли профнепригодность. В любом случае результат был один: неизменные конфликты. И примечательно, что с исчезновением института семьи пропала необходимость в педиатрии. Человечество же вполне может размножаться и «в пробирке». Врачи контролируют ход человеческой жизни с первых секунд. При этом сильно упрощается решение вопроса о том, что делать с созревшим плодом, у которого фиксируются тяжелые дефекты.

Грех не упомянуть Энгельса и «Происхождение семьи, частной собственности и государства». В этом труде философ категорично демистифицирует феномен злодеяний и преступлений. По мнению Энгельса, ранние общества, существовавшие преимущественно за счет охоты и собирательства, выработали под себя системы общественной собственности и группового брака. Иными словами, до рождения института семьи для людей наиболее естественным состоянием были ничем не ограниченные сношения друг с другом. С течением времени число самок при племенах сильно поредело, что способствовало формированию семей. Мужчины и женщины разделились на пары для совместного проживания. В дальнейшем мужья прибрали всю власть к своим рукам. Жены оказались, в сущности, узаконенными рабынями, предметом для удовлетворения похоти мужчин, инструментом для производства потомства. За счет экономического господства мужья стали наводить собственные порядки в семьях. В такой системе мужей можно представить как класс собственников, а жен – как пролетариат. Семьи как отдельные структуры могли существовать только при наличии частной собственности. В наши же дни больницам удалось расправиться не только с болезнями, но и с частной собственностью. Вот вам и исторический прогресс.

В силу воздействия неблагоприятных факторов окружающей среды только у пациентов, на которых не действует индивидуальная терапия, возникают сумасбродные мысли о создании с товарищами по болезни подобия семей. Например, у нас в палате был один такой. Звали его Гао. Он страдал гемолитической анемией. И вот охватило его неподобающее желание учинить что-то эдакое с Ли, которая лежала с гипотиреозом. В большинстве случаев медперсонал быстро подмечал такие аномалии. Гао и Ли какое-то время тайком поддерживали связь. Их удалось поймать благодаря системе видеонаблюдения. Проверили нашей парочке кровушку на машинах, и оказалось, что у них все так плохо из-за окситоцина – вещества, которое усиливает влечение.

Доктор Хуаюэ назначил и Гао, и Ли специальное лечение. Им прописали сильнодействующее средство, которое подавляет выделение окситоцина. Рецидив обоим пациентам был ни к чему.

– Как и многое в жизни, чувства ни на что не выменять, – заявил Хуаюэ. – Любовь порождает болезненную меланхолию, а потому любовь – суть потенциальный источник страданий, которые в жизни противопоказаны. А нет жизни – все, считай, потеряно.

Для Гао и Ли эта весть была и благом, и несчастьем. У них обоих финансы не просто пели романсы. Дорогостоящее дополнительное лечение им было совсем не по карману. Больница же брала пациентов под свой контроль как раз при помощи финансового бремени. Больным приходилось сдавать все имеющиеся наличные и банковские карточки, а в крайних случаях закладывать все движимое и недвижимое имущество, которым располагали их семьи. И таким пациентам, как Гао и Ли, у которых при возникновении внезапных допрасходов на счетах образовывалась брешь, приходилось изыскивать иные каналы финансирования здоровья: брать, в частности, у больничного банка займы под высокие проценты. Без займа вся жизнь оказывается под жирным знаком вопроса.

Впрочем, насколько я мог судить, этот случай был малоприменим к тому, что возникло между мной и Байдай. Во-первых, на физические контакты Байдай ни с кем из пациентов не шла, а во-вторых – девушка вроде бы всегда была при деньгах. Так что от нехватки средств она точно не померла бы.

Что же касается Гао и Ли, то доктор Хуаюэ развел их по разным палатам, как можно дальше друг от друга. Ведь парочка эта подорвала саму суть учения о совместном пользовании плодами медицины и фармацевтики. И, судя по всему, в этой жизни Гао и Ли уже не предстояло свидеться вновь. Но, разумеется, все это было во имя их же безопасности и здоровья. Не зря же мы рассуждаем о гуманизации медицины.

Раз уж мы зашли так далеко в рассуждениях, то стоит затронуть еще одну тонкую тему. А кто есть «больной человек»? Кого считать «пациентом»? Больной, а равно пациент, – человек, который учиняет всем ненужные хлопоты.

В больнице никто суеты и казусов не боялся. Ведь, в сущности, для того больница и существует: чтобы возни и затруднений не было вовсе.

Данный случай ясно демонстрировал: любая опрометчивость – что придумывать самому себе головную боль, давать жизни вдоволь посмеяться над собой. Кое-кто заключил из этого, что жизнь в больнице – это вся совокупность вещей, которая остается, когда тебе уже не до шуток.

Я же полагал, что жизнь давно трансформировалась в ничто. А разве можно с ничем что-то проделать или придумать?

Так что Байдай и я никак не могли сойтись – ни в теории, ни на практике.

А если уж идти дальше, то стоит заметить, что все эти ограничения действовали вовсе не только для отдельных людей, а для всего человечества в совокупности. На дворе была обрушающая Небеса и опрокидывающая Землю Общественно-культурная революция. Рассуждать в таких антинаучных категориях, как «кровь гуще воды» или «кровь не водица», никто себе позволить не мог. К тому же кровь и вода – субстанции все-таки разнородные, как будто это надо кому-то разъяснять! Только медики могли решать, чью кровь и когда пускать. Что уж точно: тот больной, который уверяет, что он полон горячей крови, наверняка уже достиг критического состояния.

18. Здоровье опосредует болезнь, а болезнь – здоровье

Чтобы поспособствовать нашему исцелению, на смотровой площадке стационара было установлено множество биноклей высокого разрешения. Пациенты могли обозревать мир вокруг себя и преисполняться корректных взглядов на медицину и жизнь.

Каждый раз, когда нам нечего было делать, Байдай приводила меня сюда, и мы долго вглядывались в бинокли. Для девушки это был единственный момент, когда суровость ей отказывала. Ее душа страстно отдавалась созерцанию. Мне из разу в раз думалось, что под личиной праведницы скрывалась любознательная девчушка. Правда, «девчушка» не забывала доставать из тайника в подошве обуви мини-бутылочку Johnnie Walker и втягивать в себя сразу все ее содержимое.

Байдай по силе духа не уступала ни непоколебимой горной гряде Яньданшань, ни устойчивому городу К, будто извечно находившемуся под пеленой мелкого дождя. И этим она привлекала всеобщее внимание. Ее лик возбуждал самые гнусные помыслы в недрах мозгов мужской половины больных, заставлял бурлить все маскулинные соки. Только дырочки, в которую те можно было выплеснуть, все не находилось. Возможно, Байдай было суждено упасть с крыши и разбиться насмерть? Хотя, по идее, уж где-где, а в больнице, такого несчастного случая произойти не могло.

С какого бы угла вы ни обозревали необъятный город К, вы все равно уверились бы, что перед вами вывесили полотно кисти великого мастера. Общим фоном живой картине служили окрашенные во все оттенки бордового огромные экраны. По дорогам, кольцами обвивавшими город, носились беззвучно и бесцельно туда-сюда несметные полчища человечков, походивших с такого расстояния на муравьишек. Среди этой мелюзги вроде бы можно было разглядеть больных, только-только оторвавшихся от семейного очага. Новообращенным пациентам еще предстояло влиться в эпоху медицины. Пока же они в поисках исцеления толпились на входе в больницы. Меж больными сновали на досках с водородным приводом до жути улыбчивые врачи, облаченные в халаты и вооруженные портативными диагностическими устройствами. Большинство людей покорно опускали головы и проходили осмотр, но были и те, кто, не вникнув в новую обстановку, бросался в паническое бегство, не разбирая дороги. Таких, впрочем, было совсем мало. Их все равно распихивали по каретам «Скорой помощи» и отправляли по клиникам. Кровь никто, конечно, никому не пускал, но эти сценки сразу навели меня на мысли об охотниках, вылавливающих добычу. Хотя в лечении все равно рано или поздно кровь проливается. Это неизбежность.

Были и эскулапы, которые предпочитали не уподобляться скейтбордистам. У таких за спинами были ракетные ранцы, а под мышками – аптечки. Парили они в воздухе, совершая облеты пациентов. Медфармпанки? На головах у летающих докторов были установлены радиолокаторы для быстрого отслеживания признаков вирусных заболеваний и экспресс-анализаторы микрофлоры. Достаточно было приглядеться к любой пока что не распавшейся семье. Сразу можно было маркировать соответствующий дом как резервную больничную палату, подлететь к нему и незамедлительно устроить обход. Врачи проникали в квартиры без всяких объяснений. Просто выбивали двери и без лишних приветствий брались за дело. Однако все это делалось исключительно из шкурных долгосрочных интересов самих больных. Вот всем членам отдельно взятого семейства и приходилось, превозмогая боль, выскакивать из постелей, организовывать достойный прием докторам с обязательным съестным, а затем выстраиваться в сторонке и с трясущимися лодыжками и заискивающими улыбками дожидаться мирно, когда доктора их оприходуют. Когда дело было сделано, сидевший во главе стола врач прикидывался, что добродушно приглашает всех разделить с ним трапезу. «Да что же вы так напряглись! Расслабьтесь. Сейчас поедим, а потом можно будет потихонечку переходить к осмотру. Не волнуйтесь, никто не умрет». Только после долгих уговоров и любезностей в сочетании с приоткрываниями аптечки, чтобы продемонстрировать ее содержимое, больные осмеливались подступиться к столу и рассесться по местам. При этом все трепетали, волновались и сидели с застывшими улыбками на лицах. Беспокойство за собственное здоровье – недуг, от которого нет оптимального лечения. Накушавшись и напившись, врачи сразу же принимались раздавать диагнозы направо и налево. Глава семьи сразу же подносил заблаговременно подготовленные красные конверты и подарки с мольбой к докторам как-нибудь посодействовать в избавлении от давно мучивших всех болезней. Временами врачи могли выдвигать какие-то дополнительные условия, что было абсолютно в порядке вещей. И больные в компании всех родственников принимались, со слезами умиления в глазах, изыскивать средства на претворение в жизнь этих требований.

Тут мне вспомнилось, что как-то на мой собственный дом снизошел один такой летучий врач. Дочка моя, на счастье, как раз была с нами. Доктору хватило одного взгляда, чтобы сделать ей полный чекап, и мне было заявлено, что дочку он забирает с собой. Тому славному человеку предстояло повышение по службе: он должен был стать главврачом при взлетно-посадочной площадке. В его ведении была бы небольшая лаборатория полетного лечебного дела. И им как раз не хватало девушки на побегушках. Доктор предложил дочке стать летной медсестрой. Отказываться от такой чести невозможно. Я и обрадоваться-то даже толком не успел. Дочка у меня уродилась и красивая, и талантливая, но из-за меня у нее в жилах текла дурная кровь. Дочка страдала хроническими заболеваниями, а вместе с ней по этой же причине мучился и я. И вот доктор сам сказал, что с дочуркой нашей все будет хорошо. Возликовав, я устроил нашему спасителю самый торжественный прием. Соседи меня попеременно поздравляли, говорили, что наконец-то я выбился в люди, скорешился с врачом, обрел прочные связи в «Обществе государственного оздоровления». Мало того что теперь мне было бы гораздо проще попасть на прием к врачу, так еще теперь нашу шаткую семейку можно было демонтировать как аварийный дом. Завидные обстоятельства!

После того как дочь нас покинула, это воодушевление еще довольно продолжительное время питало меня. А теперь я и сам оказался в больнице. Мне уже не было дано ощутить себя главой семейства, собирать для спустившегося к нам с небес доктора в белых одеждах обед, красные конверты и дочь. Отчасти от этого становилось досадно. Однако все это значило, что таинственное мерцание, исходившее от больницы, озарило наконец и меня. Оставалось лишь отбивать земные поклоны в знак признательности за такой исход. В общем, при содействии Байдай я умудрился вспомнить, что обитал я все это время в этом самом городе, жил здесь с семьей, погрязшей в пороке. Теперь следовало во имя искоренения накопившихся в себе злокачественных новообразований жить ради больницы. Причем речь уже не шла только об исцелении моих собственных хворей. Мое выживание по факту должно было способствовать оздоровлению всего корпуса общества. Незачем было скучать по семье, от которой остались одни клочки да обрывки, временами дававшие о себе знать где-то в глубинах моего бессознательного.

И только эта мысль оформилась, как меня захлестнуло необъятное до дискомфорта чувство счастья, от которого все мое естество трепетало. Припоминая, как я однажды пытался бежать из отделения скорой помощи, я ощутил глубочайший стыд. В ушах зазвенел голос Байдай: «Таков мир». Так что вся эта история с командировкой в город К была лишь приманкой, чтобы доставить меня без проблем в больницу. В процессе корректировки генов и переустройства клеток, наверно, обновлялись полностью и воспоминания. Точно так же, как во время осмотра врачи составляли некий пакет услуг для каждого больного, больница для каждого пациента измышляла источник проявления болезней. В моем случае таким катализатором была минералка из бутылки. В моменте все происходило так естественно, что я не успел опомниться, как загремел в больницу. Вот вам и предусмотрительный, таргетированный сервис. Все для вас, любимые!

Таким образом, желание «вылечиться и выписаться из больницы» было ошибочным ориентиром. До меня постепенно начало доходить, что обычно под выпиской из больницы мы подразумеваем два уровня смыслов. На первом уровне мы имеем в виду перевод в другое лечебное учреждение, на лечение иного порядка. Мы же все равно продолжаем захаживать в больницы и продолжать лечение. Такой «выпиской» может быть переход из отделения общей медицины в более специализированное отделение: пульмонологии, гастроэнтерологии, кардиологии, дерматологии или неврологии. Или вообще – перевод из терапевтического отделения в хирургическое. Различные градации болезненности сменяют друг друга. Или у человека может быть сразу букет разнообразных заболеваний. Расправиться с одной болезнью или даже сразу с несколькими не значит, что ты – здоров. Что же касается «выписки из больницы», то второй уровень смысла здесь куда более определенный: морг.

– Эх, вот почему не надо себя мучить пустыми желаниями. Если уж хочешь о чем-то думать, то размышляй о павлинах. – С выдохом у Байдай из ноздрей и изо рта вырвались винные пары буроватого цвета, обдавая меня неприятно жарким зловонием внутреннего мира девушки.

Что можно сказать про павлинов? Обычно мы под этим словом подразумеваем обыкновенных, или индийских, павлинов (бывают еще, например, павлины зеленые). Павлины относятся к царству птиц, отряду курообразных, семейству фазановых, подсемейством которого они являются. Павлины обыкновенные водятся в основном в Пакистане, Индии и на Шри-Ланке. Они даже считаются официальным национальным символом Индии. Самцы павлинов имеют роскошное оперение на хвосте, которое достигает где-то полутора метров в длину. Павлин может в любой момент распушить хвост наподобие веера. Каждое перо украшает отражающий свет синий «глаз». Такое оперение призвано отпугивать природных врагов, которые могут принять это великолепие за свирепые глазища других тварей. Но даже если хищник не испугается стольких глаз, то павлин может еще потрясти хвостом, чтобы тот устрашающе зашуршал. Более важно для наших целей то, что хвост помогает павлину-самцу показывать, как он себя чувствует. «Не болею!» «Я – силач!» «Я полон энергии!» «Со мной тухлых яиц не сотворишь!» Все эти послания павлин-самец транслирует противоположному полу своим хвостом. В свою очередь, павы – так зовутся самки павлинов – очаровываются именно многоглазьем самцов. «Он глядит на меня во все глаза, – думает про себя пава, – значит, он – здоровый молодец, с ним я всегда буду чувствовать себя в полной безопасности. Грех не отдаться такому солидному господину, мы с ним заживем долгой и счастливой жизнью и много детишек нарожаем». Подобные думы, если они и вертятся в голове самочки, – весьма соответствуют природе живых существ. Все мы ратуем за прогресс и эволюцию и трудимся изо всех сил для достижения данных целей. Однако благие пожелания в конечном счете оборачиваются одной большой трагедией. У пав с течением времени вырабатывалась и оттачивалась способность прицениваться к оперению самцов, и те павлины, у которых хвосты были коротковаты, «глазков» было маловато или с формой причиндалов было что-то не так, оказывались неспособны конкурировать за самочек, от чего они в лучшем случае страдали, а в худшем – оказывались никому не нужными. Вот и получился интересный естественный отбор. Успешно сдавали «экзамены» на сожительство самцы с самыми длинными хвостами. И хвосты с течением времени становились все длиннее, все красивее, все тяжелее, пока не достигли таких размеров, что, в сущности, жить с ними было уже проблематично. Прежде весьма практичный хвост обернулся произведением искусства, а самцы павлинов выродились в панков с патологиями. Несуразно громадный хвост, который приходилось тянуть за собой немощным тельцам, сделал из павлинов инвалидов. В любой момент самца могли застать врасплох лисица или рысь. И павлину, неспособному куда-то убежать под весом своего аксессуара, оставалось только соглашаться на роль обильного кушанья. В таких условиях говорить о детях? Даже выживание становится амбицией высокого порядка. Вот так все подсемейство павлинов, помешавшееся на продолжении своего рода, оказалось на грани вымирания.

Но даже те павлины, которые живут себе в безопасности природных заповедников, так и не осознали всю тяжесть своего положения. Повальное увлечение аляповатыми хвостами стало недугом, которым эти переросшие курицы по-прежнему чванятся!

Чокнутые индийские птахи!

Не переродились ли мы из них? Ведь и мы, пережив различные передряги «на природе», теперь оказались в больнице, человеческом «заповеднике», где воцаряется фармацевтическая диалектика: здоровье опосредует болезнь, а болезнь – здоровье.

В обиходе медфармпанков «выживание» становится выживанием именно во имя продления жизни больнице или создания источников для существования больницы.

Великий замысел, скрывающийся под повседневным пожеланием «займись-ка ты своим здоровьем», сводится к тому, что начинаешь понимать, как у тебя дела со здоровьем, только после длительного лечения в стационаре.

19. Неизбежность пожизненного лечения

Байдай водила меня повсюду явно не на поиски лазейки, через которую можно было бы бежать. Исходя из уже открывшихся обстоятельств я предполагал, что нам предстояло оставаться до конца наших дней в больнице и пользоваться – а точнее, наслаждаться – плодами лечения, дожидаясь исхода, будь то от болезни или чего-то непредвиденного. В больнице – непонятно каким образом – то и дело ошибались: больным прописывали не то лечение. Впрочем, умирать при таком раскладе куда надежнее и спокойнее. Нет нужды хлопотать, как во время гибели при стихийном бедствии, ДТП, преступлении или чем-либо подобном. И все же оставалось неизвестным, какая причина должна была стать основанием для кончины Байдай.

Одно было понятно: «промывка крови» была началом гораздо более продолжительного процесса. Весь отведенный остаток жизни больным предстояло оставаться в стенах обширного больничного комплекса и откорректированными новыми телами продолжать лечение по непрерывно получаемым новым распоряжениям сверху. Причем лечение это было многоплановое, пожизненное, с целью дальнейшей трансформации всей жизни и переустройства как человеческого существования, так и социальных связей. В такой ситуации явление смерти оказывается вплетено в усложненный процесс неопределенных преобразований и трансформаций.

Нам явно предстояло очередное большое свершение, сравнимое с Великим походом^[22]. «Новости медицины и фармацевтики Китая» писали, что в эпоху медицины лечение непременно станет универсальным, скоординированным, всесторонним и перманентным, оно охватит каждый вздох, каждый удар сердца, каждый шаг и каждую мысль. Социальный организм наполнится энергией, только когда лечению будут безостановочно подвергаться все его составные части. И тогда мы, действуя в согласованном едином порыве, явим свету достойное нашего времени чудо.

Тяжелая задачка – из этого жестко упорядоченного, но в то же время пестрящего всевозможными явлениями процесса вникнуть в причины смерти. Все вокруг активно разыгрывали воодушевленное погружение в новые реалии.

Временами Байдай выборочно повествовала о прошлом. Похоже, тем самым она хотела закрепить мою уверенность в собственных силах и по возможности отвадить меня от мыслей, что я могу что-то упустить. Впрочем, если бы она не делилась со мной, то ей самой, скорее всего, было бы неспокойно на душе. Я старался из ее рассказов выудить какие-то элементарные сведения по поводу состояния ее здоровья.

Байдай начала:

– Даже до того, как я была зачата, медицина уже проникла в матку моей матери и устроила там бурную деятельность. Когда я была еще только зиготой, у меня диагностировали ужасающие проблемы со здоровьем. Такие недуги называют «исходными болезнями». Потом эксперты взяли пробу хориона. Маме во влагалище вставили трубочку из углеродного волокна, чтобы собрать небольшое количество клеток из плода. Обнаружили патологию на уровне хромосом. Я прошла первый раунд генной терапии прямо в утробе. Мне не исполнилось и десяти недель. Я еще не сознавала, что существую, а врачи уже поколдовали с генетическим материалом и починили те гены, которые сочли дефектными. Не знаю, сколько маме пришлось за это выложить денег, но точно немало. Мне устроили тотальное лечение, меня, кажется, всю перебрали вдоль и поперек, чтобы ликвидировать наследственные заболевания. Мама забеременела в достаточно солидном возрасте. Врачи предположили, что мне грозит синдром Дауна. У меня в 21-й паре хромосом обнаружилась лишняя хромосома. Ее убрали. Меня можно назвать человеком, собранным под заказ. Но даже человеку, сделанному на заказ, не дано избежать пребывания в больнице. Меня из утробы мамы сразу доставили в больничную палату. И так я здесь и живу.

– Понятно, пожизненное лечение. – Про себя же я подумал, что ключевой момент в этой истории – какие из благоприобретенных тяжких заболеваний, которыми страдала девушка, могли привести к ее кончине. И было ли что-то еще, помимо того, что Байдай уже упомянула.

– Научившись соображать, я сначала тоже была в недоумении. Чисто теоретически, болезни возникают из сочетания наследуемых генов и условий существования. Вот почему врачи часто говорят, что «патрон заряжают генами, а внешняя среда лишь нажимает на спусковой крючок». Но если мне еще в бытность зиготой сделали идеальные гены, то, по идее, среде не с чем было бы работать. А она все-таки нашла, что подпортить, – заявила девушка с вызовом в голосе.

Я оглядел наших товарищей по болезни, которых всякие недуги терзали до того состояния, когда наступление кончины считалось за милосердие. И еще я вспомнил неутихающие волны стонов в амбулаторном отделении и боль в животе, от которой не находилась панацея. Одним словом – парадокс на парадоксе.

– Да, гены всем выправили, но количество больных все равно не уменьшается, – откликнулся я, – все складывается не так, как утверждалось в голограмме.

– А потом я поняла. Клетки внутри человека продолжают делиться и распадаться, и от того случаются новые мутации, которые даже компьютер предсказать не может. Три миллиарда спаренных оснований удается упорядочить, но только в 2 процентах из них можно подредактировать гены, а генов у нас двадцать тысяч с лишним. Оставшиеся 98 процентов спаренных соединений – терра инкогнита, с которой все совершенно неясно. И еще: окружающая нас среда становится все более злокачественной, все более страшной. И это сильно все усложняет. – Байдай анализировала ситуацию с хирургической точностью, которая свойственна больным со стажем.

– Чем больше мы прогрессируем, тем в более неприятных условиях живем. – Я об этом судил по собственному болезненному опыту.

– Например, рак – генетическое заболевание. Он возникает из-за того, что в ДНК что-то сбоит. Но отклонения происходят все чаще из-за внешних факторов, а не по причине дефекта в естественных компонентах. Наше ДНК ухудшается вслед за, к примеру, загрязнением атмосферы. Как вообще так получилось, что мы целыми днями не видим солнца? А еще же есть дыры в озоновом слое, из-за которых мы подвергаемся чрезмерному ультрафиолетовому излучению, и у нас появляется рак кожи. В наши дни большая часть мутаций раковых клеток происходит не из-за плохой наследственности. Мутации потихоньку накапливаются у нас на протяжении всей жизни.

– Чего же в «Новостях» об этом ничего не пишут?

– Они не хотят, чтобы больные знали правду.

– Чтобы не подрывать доверие к «Обществу государственного оздоровления»?

– Да нет, это проблема медицинской этики. Больнице такая среда на пользу, она из нее черпает новых больных, чтобы было кому спасать здоровье. А отсюда уже возникает необходимость спасать умирающих от смерти и облегчать страдания больных. Голограмма эта твоя – просто рекламная вывеска.

– За которой скрываются насквозь пропитанные грязью больничные палаты...

– И что же нам, больным, делать? Доктор Хуаюэ утверждает, что у меня метастазы из-за выпивки, и требует, чтобы я больше не притрагивалась к спиртному. Но вот в чем фокус: чем грязнее у нас, тем тяжелее мне дышать и тем сильнее хочется выпить. Как можно так жить дальше? – Девушка изо всех сил демонстрировала удаль, которой у нее совсем не осталось.

– Но, к чести доктора, алкоголь же действительно сокращает жизнь.

– Ну возьми тогда СПИД. Это не одно из тех естественных заболеваний, которыми люди болели от природы. СПИД возник потому, что мясоеды распробовали шимпанзе. Вот как зараза попала к человеку. Когда все уже приелось, откушаешь и обезьянины. СПИД усугубился быстро еще из-за гомосексуалов, инъекционных наркотиков и переливаний крови, состав которой никто не проверял. СПИД же привел к тому, что снова дал о себе знать туберкулез. Палочка Коха чаще всего пристраивается к людям с пониженным иммунитетом. Но как же получается, что в зоне риска оказываются и люди, которые не едят диковинных зверей, не прелюбодействуют с теми, с кем не нужно, и не потребляют наркоту?

Упоминая еду, питье и соитие, Байдай держалась с детской непосредственностью. Девушка будто ненароком еще раз упомянула про смертельную болезнь, сковывавшую ее. Но смутился один лишь я. Байдай же не чувствовала нужды сдерживаться в выражениях. В отличие от сестрицы Цзян, девушка была куда более словоохотлива. Язык у Байдай был без костей. Рот ее, похоже, наконец-то нашел мусорный бак, в который можно было выплескивать все накопившиеся нечистоты.

Затем разговор зашел о тяжелых формах гриппа. Геном вируса удивительным образом преобразовывался в организмах домашних птиц или скота, которых либо недокармливали, либо раскармливали, чтобы поскорее сбагрить. Зараза свободно перескакивала с одной жертвы на другую, и никакое лекарство этому помещать не могло. Еще мы поговорили о наркомании у нового поколения. Некоторые люди, совсем разочаровавшись в перспективах или пресытившись обычными наркотиками, начинали потреблять химические аналоги синтетического психоделика петидина. В угаре у наркоманов возникали симптомы, напоминавшие болезнь Паркинсона. И нельзя было не упомянуть пневмокониоз – группу заболеваний, широко распространившихся в нашей стране. Хвори эти происходили из-за плохих условий работы на заводах и в шахтах. Это заложило все основы под массовые операции по пересадке легких. Вот только как вы прикажете жить людям, которые готовы глотать пыль?

Нам далеко ходить за темами для обсуждения не было нужды. Возьмем для примера нашего товарища по болезни, старину Жэня. Он давно питался ГМО-продуктами, которыми нас потчевали в больнице, и у него развился атрофический гастрит. Или возьмите добряка Цю, у которого была кишечная инфекция. Цю по ошибке скушал препарат с примесью токсичного вещества, которое прописывали животным, участвовавшим в больничных испытаниях. Была еще почтенная госпожа Ло, у которой в желчном пузыре завелись камни из-за того, что в больничной воде было многовато хрома. А, например, у братца Юаня возник гепатит-Б. Заразу он подхватил от осколка кости того террориста, который пытался отомстить врачам...

Байдай пояснила мне, что общемировые изменения климата также стали фактором ухудшения человеческого здоровья и полностью затерли все «колоссальные многовековые достижения» медицины. Неминуемо мрачная погода с постоянными осадками была тому свидетельством. Дождики эти называли «лечебными». Существование больниц привело к изменению метеоусловий. Скверная погода объяснялась повышенной активностью фармацевтических концернов и огромными выбросами в природу всякой дряни, которая портила качество потоков воды в морях и воздуха в атмосфере. Кроме того, в больницах так активно применяли антибактериальные средства, что у человеческого тела понизилась восприимчивость к бактерицидам, а у микробов, напротив, приспособляемость к условиям среды заметно укрепилась. Число больных, которые умирали от привыкания к лекарственным препаратам, уже превышало число людей, погибавших от рака.

Причем постфактум закрепленная диспозиция влияла и на последующие поколения. Допустим, малыш Цинь не спешит возмужать, у него никак не наступает период полового созревания. Это все от того, что его мамаша в молодости глотала цитрованилин – порошок от головной боли! Или, например, у маленькой Цзян есть патология с аминокислотой, ответственной за генерацию инсулина. А все потому, что матушка имела несчастье загреметь в тюрьму в беременном состоянии. Дама по неосторожности поживилась чужим добром в палате, больничные охранники поместили ее под замок, и опыт пребывания в темной келье, травля голодом и холодом, грубое обращение отразились на плоде в утробе женщины. Байдай также рассказала, что, кажется, видела когда-то пациентку с нехваткой урана в организме (что-то такое и я припоминал). Не так уж давно люди страдали только от нехватки калия, йода или натрия, а вот дефицит урана – совсем новая болезнь, которая возникла вследствие экспериментов с ядерной медициной. Список можно было продолжать до бесконечности.

– Да, я понимаю, о чем ты. Все – во имя пациентов. – Я притворился, будто все эти объяснения меня вполне удовлетворили. Я мог предположить истинный смысл того, что до меня пыталась донести Байдай. Получалось, она мне давала понять, как в ее теле скопились все эти хвори, которые обещали своевременно свести свою хозяйку в могилу. Но со смертью Байдай тайна «от чего дохнут врачи» так и осталась бы неразгаданной.

Да и вполне возможно, что нахождение в больнице сокращало дни Байдай. Хотя то же самое можно было сказать и о множестве других больных. Кто-то не выдерживал затянувшегося ожидания и бесконечных анализов. У кого-то был настолько сильный страх перед больницей, что возникали осложнения. У кого-то органы отказывались нормально работать. Кто-то настолько ослабевал от радиотерапии и химиотерапии, что раковые клетки начинали заполонять организм быстрее. При этом, за исключением того террориста, который попробовал подорвать больницу, да Байдай, никто из рядовых пациентов не осмеливался выражать даже малейшее недовольство.

В общем, пока человека лечили в больнице, возникали новые патогенные условия, в которых, вынужден напомнить, пациентам надлежало пожизненно проходить лечение. Вот так складывались жизни подавляющего большинства наших современников.

Люди, платившие мне за слова для песен, точно так же из-за неспособности адаптироваться к новой среде заболевали и попадали в больницу. Мучения они претерпевали ужасающие, но результаты обследований были аналогичными: совсем непонятно, что с ними приключилось. Страждущим только и оставалось, что прятаться по уборным и сдавленными глотками заводить песни, чтобы как-то излить все, что накопилось у них в нутре. Так лечили в традиционной китайской медицине: открывай все настежь и дай хвори самой выйти из тебя. Важно было петь так, чтобы никто тебя не услышал. Больничные охранники не давали больным заходиться песнями. Любые перфомансы следовало приберегать до торжественных праздничных вечеров. Так что вся моя история с водичкой и внезапно возникшей болью была явлением весьма заурядного порядка. Так мы и жили, в обстоятельствах все более затруднительных, а жаловаться ни у кого храбрости не хватало. Все пеняли на себя: это они виноваты, что у них организм так плохо сопротивляется, они в ответе за то, что вышли слабыми телесно. Жили мы одним днем, стараясь не рыпаться без нужды. С течением времени и не рыпаться становилось проблематичным. И все же мы не только не решались высказываться, но и старались не говорить о смерти. В этом отношении Байдай была уникумом. И мне очень хотелось, чтобы девушка протянула подольше.

– Но, говорят, есть куда более грозная опасность. – Байдай так взволновалась, что брызгала слюной. Последние оковы слетели. – Братец Ян, слыхал что-нибудь про популярный в последнее время синдром Рихтера? Он унес тысячи жизней. «Новости медицины» проинтервьюировали специалистов, а те им заявили, что это все происки торгующих воздухом зарубежных «продавцов воздуха», которые намеренно сфабриковали злокачественный вирус, чтобы нанести по нам сокрушительный удар и подорвать наше «Общество государственного оздоровления». Вирус, легко передающийся по воздуху и особо живучий, так сгенерирован, чтобы бить прямиком по нашим национальным генам. Вирус прорывает все системы биохимической защиты, которые выстроили вокруг больницы, обманывает нашу иммунную систему, превращает препараты в плацебо и вонзается нам в самые уязвимые места.

– Неужто «продавцы воздуха» тому виной? – Я предположил, что Байдай снова подкидывает мне наводку по причинам смерти.

Сразу припомнилось: японский поэт Сюдзи Тэраяма заявлял, будто женщины имеют склонность прикидываться трупами. А все потому, что женщин во все времена считались лучшими находками для шпионов, ведь они никакую тайну удержать не могут. Вот и приходится дамам изображать бездыханные тельца. Может, Байдай и разыгрывала передо мной смерть, подавая мне нужные сигналы? И какая тогда роль уготована в этом спектакле мне, мужчине? Опарыша на мертвом теле?

Возможно, вот она – первопричина моей боли.

Адам же как-то во сне тоже ощутил боль в районе живота.

– Ох, как же так? Куда делось мое ребро? – воскликнул он.

Тут первого человека позвал по имени сладкий голосок. Адам повернулся и увидел перед собой хорошенькую особу.

– А ты кто? – поинтересовался, превозмогая боль, Адам.

– Твое потерянное ребро.

– Шутки шутишь? – прикрикнул на визитершу Адам. – Как звать тебя?

– Ева.

Я невольно дотронулся до брюха. Место касания сразу пронзила острая боль.

Байдай же продолжала вещать:

– Современные больницы организованы по принципам ведомств национальной безопасности. Больница – передовая линия гособороны. У докторов есть свои инсайды, которые им позволяют приходить к неожиданным выводам. Не веришь? Вообще болезнь становится затянутым во времени динамическим процессом, мишенью, которую надо постоянно отслеживать на поле боя. Проживет человек лишний день – а в нем все равно сидит зараза. У меня проблемы и с мочеточником, и с влагалищем, и со спинным мозгом. Плюс синдром дефицита внимания и гиперактивность. Не у мамы я этих генов понабралась?

– Сколько бы мы не бежали от наших недугов, болезни все равно нагонят нас. Наше тело для болезни или болезнь для нашего тела – неизгладимое клеймо на воспоминаниях. Или просто затирание всей нашей памяти. И кажется, даже если мы вылечимся, память к нам не вернется, – сокрушенно заявил я.

– Ты меня совсем не понял, – заметила Байдай. В ее словах звучала досада, что данный ей в моем лице исходный материал все никак не хотел из железа обратиться в сталь. – В конечном счете болеть – это наша судьба. И это очень круто, в духе нашего времени. И чем опаснее наша болезнь, тем больше внимания на нас будут обращать в больнице. Только терминальных больных пускают на вечеринки. Так что лечение наше будет идти без остановки, возобновляясь вновь и вновь, сопровождая нас до конца наших дней. А то, о чем бы врачи писали научные статьи и за что бы получали повышение по службе? Человеческая жизнь – комплекс лечебных процедур. А значит, пожизненное лечение – это проверка больного на силу веры. Только те, кто искренне верят в больницу и во врачей, смогут здесь спокойно и в безопасности провести всю жизнь. Нам оказан огромный почет! Плюс как бы мы с тобой по-другому сошлись? Благодари за нашу встречу «продавцов воздуха». Ха-ха, ха-ха!

Смех ее воссиял, как корона на солнце, но радостной ее улыбку никак нельзя было назвать. Страстными, безапелляционными речами девушка будто хотела заполнить бреши в собственном существовании. При этом теоретически нескладные доводы обнажали быстротечный сокровенный баланс с чувствами, порывами и нервной энергией Байдай. Боюсь, что она сама не распознала бы это. Потоки слов можно было назвать непроизвольным рефлексом организма на хронические болезни и затянувшееся стационарное лечение. Про себя я эту склонность называл «произвольным импульсом на ускорение течения болезни», то есть, проще говоря, неистребимым пристрастием докапываться до корней всего, что было связано с собственным недугом. А какой больной может удержаться от соблазна больше узнать об истоках недомогания?

Я безучастно слушал девушку, понимая, что в утверждениях больных форма никогда не состыкуется с содержанием. Слишком уж сильно воздействие лекарственных препаратов на мозги. Больные непроизвольно тянули ту песню, которая лилась из их глоток вне зависимости от ее смысла. Выплескиваемые чувства были важнее конкретных слов. Так было и с Байдай, и с сестрицей Цзян, и с дядей Чжао. Я же невольно проникался сочувствием и привязанностью к Байдай, которая всю молодость провела в больничной палате. Смог бы я на ее месте оставаться таким же оптимистом? Правда, мелькнула у меня и другая мысль: а могут ли врачи эмбриону намеренно вживлять плохие гены? В этом случае чисто технологически можно было гарантировать немедленное попадание ребенка в больницу на пожизненное стационарное лечение. А что, если Байдай – результат таких опытов? Что, если врачи, окончательно заделавшись медфармпанками, целенаправленно сеяли болезни в тела пациентов?

А может, они и со мной так пошаманили? Лечили меня всеми доступными средствами, а боль все больше скручивала меня. Выяснить ее истоки так и не удавалось. И вдруг всему этому есть простое объяснение: кто-то подпортил мне гены? Возможно, я раньше совершил страшный грех, за который меня приговорили к пожизненному заключению в таких условиях. Ведь что такое пожизненное лечение, как не извечное отсутствие излечения?

От одной фармацевтической диалектики – глотай таблетки или не глотай – больному лучше не станет. А, соответственно, жизнь на этом свете должна была неизменно сопровождаться мучительной болью.

Настолько тяжелыми думами я не осмелился поделиться с Байдай. Скорее всего она меня своим негативом и спровоцировала на такие постыдные мысли. В этом ли был смысл наших разговоров: чтобы мне еще и на душе стало тяжко? Окончательно прийти к такому выводу я еще не мог, так что подруга по болезни могла пока спокойно существовать. Вникнуть в мотивы поведения девушки я оказался неспособен.

И если уж в больнице нечем было заниматься, кроме как ждать лечения или кончины, то можно было думать только о смерти.

20. Любители раскапывать истоки болезней

99 процентов больных точно не будут так рассуждать. Такой образ мысли – еще то бремя. И только Байдай докапывалась до ответа на этот зубодробительный вопрос: «От чего дохнут врачи?» Этим она выделялась из толпы.

Девушка водила меня повсюду. Продолжали мы и в бинокли глядеть, желая увидеть сокровенное: хотя бы один труп доктора.

Байдай чуть ли не помешалась на этом. У больницы сверхъестественное воздействие на пациентов: она всех заставляет вести себя причудливым образом. Точнее, больница делает из рядовых больных людей конченых, которым уже никто и ничто не поможет. На мой взгляд, если Байдай чего-то и боялась, так это оказаться достойной звания образцовой медфармпанкерши.

И, естественно, нельзя было дать врачам понять, что у нас в головах кишели такие мысли. Настолько радикальное мышление было для больницы и провокацией, и угрозой, а может быть, даже первопричиной насилия и террора. Да и если бы врачам стало известно о темах наших рассуждений, то, вероятно, они бы приняли это за новое заболевание моей подруги. Так что я в определенном смысле стал покрывать Байдай. А в этом, судя по всему, и состоял замысел. Теперь мы, подобно разведчикам, прикидывались, что идем гулять или искать павлинов. Походило все это на экспедицию на Марс, которая в любой момент грозила плохо закончиться.

Я уже замечал, что в нашей больнице все было крайне запутанно. Нас будто поместили в огромный межгалактический корабль, под основной палубой которого скрывались технические помещения, наслаивавшиеся друг на друга, подобно растительности в дремучем лесу, а также сложившиеся в гигантскую паутину ходы и всевозможные тайники. Отыскать в таком лабиринте хотя бы один труп врача было бы изрядной проблемой.

Байдай собственноручно отрисовала карту больницы, настолько проработанную, что ее можно было бы счесть за военную схему. По этой карте мы и ориентировались. Многие годы кропотливых наблюдений давали о себе знать, от внимания девушки не ускользала ни одна деталь. Любая мелочь откладывалась в глубинах сознания Байдай.

По карте выходило, что стационарное отделение включало в себя диагностическое и лечебное крылья. Лечебное крыло, в свою очередь, делилось на хирургическую и терапевтическую секции. Ко всему этому еще примыкали три научно-исследовательских флигеля и библиотека. Формально все это было отдельно стоящими зданиями, но они были настолько взаимоувязаны, что сплетались в единый корпус с прилегающими пристройками. Одних операционных здесь было более тысячи, и концентрировались эти помещения именно в основном корпусе. Бесчисленные лаборатории вклинивались между больничными палатами, как жемчуг на декоративной панели. Сюда же впихнули отдел капитального строительства, хозяйственный отдел, отдел жилищного управления, ревизионный отдел, финансовый отдел, управление материально-техническим обеспечением и прочие административные службы, которые были связаны между собой множеством проходов, походивших на укрупненную кровеносную систему. В общем, заведение наше было таким же мудреным и хитро устроенным, как стародавние императорские дворцы.

И Байдай поведала мне, что это было вовсе не впечатление. Больница действительно первоначально была связана с резиденциями императоров.

Девушка отвела меня в свободную комнатку рядом с помещением, в котором складировали дезинфектанты. В комнатке грудились анатомические объекты: черепа, ключицы, обрывки кожи, позвонки, суставы и даже целые мумии. Здесь же обнаружились старинные медицинские устройства: агрегаты на пружинах для проверки артериального давления, ручные дефибрилляторы прямого тока, турникеты, сотканные из мотков проводов, клизмы, походившие на водяные пистолетики, операционная одежда времен Второй мировой войны и многое другое. Целый музей в миниатюре.

По словам Байдай, все это добро собирали в одном месте такие же любители раскапывать истоки болезней, как она (проще говоря, терминальные больные). Тем самым они выказывали почтение больнице. Самопровозглашенным исследователям было мало визитов на экспозицию и ответов на гипотетические вопросы журналистов.

Девушка показала мне круглую бронзовую эмблему, на которой была вырезана змея, целиком обвившая распятие.

Байдай пояснила, что таким образом на первых порах выглядел логотип больницы. В начале 1920-х годов Фонд Рокфеллера открыл в нашей стране учебную больницу^[23]. Эту негласную страницу нашей истории долгое время хранили в тайне. Раскрывая мне секрет, девушка пыталась приблизить нас к ответу на вопрос «от чего дохнут врачи».

21. Медицинское королевство имени Рокфеллера

О Джоне Рокфеллере сложена не одна легенда. Это был богатейший американец начала XX века. Любители истории медицины откопали где-то фотокарточку, с которой на нас с Байдай зорко взирал таинственный мужчина с обильной растительностью над верхней губой. Его можно было легко принять за какого-нибудь философа. В действительности же он был нефтяным магнатом да еще примерным христианином. У Рокфеллера есть такое знаменитое изречение: «Зарабатывайте все деньги, которые вы можете заработать честным трудом, и зарабатывайте как можно больше, а потом раздайте как можно больше этих денег. Это наш священный долг». Во исполнение этой цели Рокфеллер основал благотворительный фонд. За десять лет с момента открытия в 1913 году организация выделила на различные цели 80 миллионов долларов. Более половины этой суммы пошло на развитие общественного здравоохранения и медицинского образования, в том числе на продвижение Института медицинских исследований имени Рокфеллера (с ним в разные периоды было связано более двадцати нобелевских лауреатов)^[24]. Самое крупное единовременное пожертвование Рокфеллер сделал через фонд именно нашей стране: более десяти миллионов долларов было потрачено на учреждение медвузов и больниц не только в городе К, но и в других уголках нашей Родины.

Историки врачевания установили, что американцы в те времена питали глубокий интерес к нашей стране и почитали за воздаяние должной славы своему Всевышнему направить несколько сот миллионов долларов на то, чтобы спасти «восточных язычников» от бедности, отсталости, невежества и мора. Рокфеллер не менее трех раз посетил нашу страну с инспекцией и в конечном счете решил, что первоочередно надо бы похлопотать за нашу медицину. Отстроили американцы клинику, которой было суждено стать прообразом Центральной больницы города К. И таких заведений американцы еще много пооткрывали в нашей стране. Так под знаменами Рокфеллера к нам прибыли с крестами наперевес воины в белых халатах, вознамеривавшиеся покорить Восток.

С собой эти бойцы привезли новейшие технологии лечения, ставшие доступными с промышленной революцией. От новомодных диковинок у нашего населения, по большей части занимавшегося сельским хозяйством, глаза на лбы повылезали. Наверно, для соотечественников повидать таких людей было что встретиться лицом к лицу с бессмертными божествами. Мы смиренно приветствовали их, будто первобытное племя, наблюдающее с благоговением за спускающимися с небес на летающих тарелках инопланетянами.

Рокфеллер учредил и в городе К больницу и медвуз. Разместили всю эту инфраструктуру на месте, где у прежних императоров была походная резиденция. Многотысячелетняя монархия уже была сокрушена одномоментной революцией. Только вот странность: американские архитекторы почему-то сохранили императорские хоромы под крышами с задранными углами.

Весь персонал больницы говорил на английском языке. С Запада пригласили лучших врачей. Цель была поставлена амбициозная: обустроить медицинское учреждение, ничем не уступающее европейским и североамериканским аналогам. В больнице хотели сформировать первоклассный коллектив медработников, а при вузе – отличный преподавательский состав. Местные лаборатории должны были располагать передовым оборудованием. В общем, и больница, и вуз для подготовки медперсонала должны были стать заведениями высочайшего уровня. План заключался в том, чтобы в одном месте культивировать кадры сразу четырех категорий: клинических специалистов, педагогов, ученых и администраторов дела здравоохранения.

Время тогда было бурное. Западные люди, преисполненные идеалистических воззрений, ступили к нам на землю, чтобы построить целое медицинское королевство, которое позволило бы лучшим практикам западной медицины укорениться у нас, на восточной почве. Ну или, по самой меньшей мере, дало бы нашему народу познать сполна всю «подноготную» собственной жизни.

Вот так в дворики императорского походного дворца, олицетворение всех устоев жизни древнего народа, пробралась и навела собственные порядки западная медицина.

В 1921 году сын Рокфеллера – Джон Рокфеллер-младший – пересек океан и, помимо прочего, принял участие в торжественной церемонии открытия больницы города К. Эпохальный выдался год, во многом водораздельный для нашей страны. На церемонии младший Рокфеллер выразил надежду, что наступит день, и он сможет передать больницу в ведение местным:

– Для меня совершенно очевидно, что вся та помощь, которую может оказать этой стране западная медицина, ничего существенного не даст вашему народу, пока вы сами не будете заправлять учреждениями, пока больница не станет обычной частью вашей жизни.

Байдай была сильно потрясена этим проявлением абсолютного бескорыстия. Она тотчас же пошла к врачу за комментарием. Доктор Хуаюэ подтвердил, что так все и было. По его словам, и расцвет современной медицины по всей нашей стране, и тот факт, что бесчисленное множество людей, в том числе и он сам, занялись святым делом сохранения здоровья, и возможность для всех, в том числе Байдай, получать первоклассный уход в больнице, – все это было связано с тем, что сто с лишним лет назад один американец не побоялся большого расстояния, отделявшего его страну от нашей.

– Как врач я специалист средней руки. Я совсем не стальной человек. Я устаю и злюсь, когда работа оказывается слишком тяжелой, когда на меня ругаются без причины или когда я не могу помочь больным. И мне бывает грустно до слез. Но я никогда не ставил под сомнение выбор профессии. Я постоянно вспоминаю того американца, который приехал к нам издалека, – признался Хуаюэ.

Если уж на то пошло, то и за наше знакомство с Байдай стоило благодарить того американца. Дальнейшие поиски позволили нам установить, что прадед Байдай по матушке был одним из людей, которых спасли в больнице Рокфеллера. Причем прадед девушки тогда еще был не женат. И если бы он умер, то Байдай просто не было бы.

Может быть, лучше бы было, если бы мы вернулись в 1920-е годы? Остановили течение времени и так бы и остались там? Только не знаю, пришлось ли это бы по душе журналистам из «Новостей медицины и фармацевтики Китая».

Еще одним известным свершением Фонда Рокфеллера стало выделение в 1928 году шести миллионов долларов на строительство в США 200-дюймового астрономического телескопа^[25]. На тот момент это было самое крупное пожертвование на развитие науки. Самый большой астрономический телескоп, построенный в 1917 году, имел диаметр всего 100 дюймов. Впрочем, узость кругозора не помешала Эдвину Хабблу доказать, что Млечный Путь, в котором мы обитаем, – лишь одна из великого множества галактик. А заодно обнаружить, что наша Вселенная постоянно расширяется.

– И больницы строил, и телескопы сооружал, и о мире думал, и Бога искал. Наверно, Рокфеллер хорошо уяснил тонкие связи, которые существуют между больницами и космосом, – заметила Байдай.

Желание Рокфеллера передать больницу в управление местных жителей исполнилось только по истечении тридцати лет. В 1951 году больница города К была национализирована. К тому времени западный персонал уже покинул заведение, так что больница оказалась целиком и полностью в распоряжении и управлении нашей страны. А власти наши видели в старом учреждении лишь инструмент идеологической и культурной агрессии США против нашего народа под прикрытием филантропии.

Примерно тогда же Запад во главе с США устроил нашей стране полную блокаду. Нам обрезали все ходы для завоза остро необходимых медикаментов и оборудования. В 1960-е и 1970-е годы приходилось обходиться собственными силами. Мы начали сочетать принципы западной и нашей собственной традиционной медицины, взялись за массовую профилактику заболеваний и всеобщее лечение, преодолевали трудности любыми подручными средствами, умудрились производить искусственные сердечные клапаны, приборы для внетелесного кровообращения и искусственные роговицы, приступили к вакцинации от туберкулеза и коровьей оспы, наконец-то избавились от оспы и шистосомоза, продвигали профилактику туберкулеза, энцефалита группы В, эндемического зоба и прочих заболеваний, успешно проводили реплантации отсеченных конечностей, трансплантации почек и пересадки печени, занялись анестезией с использованием доморощенных лекарственных трав и акупунктуры, синтезировали бычий инсулин, способствовали всеобщему оздоровлению за счет искоренения четырех вредителей – мух, комаров, мышей и не то клопов, не то воробьев (источники в разное время называли «вредителями» и тех и других). Наконец нам удалось сместить фокус медицины на сельскую местность. Заметно улучшилось качество ухода за роженицами и младенцами, а младенческая смертность сильно снизилась. Разумеется, центральная больница города К – ключевое учреждение государственного уровня – во всем этом играло далеко не последнюю роль.

По итогу мы получили самый примечательный бум населения за всю нашу историю. В то время многие гордились нашей плодовитостью. Да и в наши дни есть еще много государств, которым не под силу повторить такое из-за ужасающих показателей смертности по болезни и, соответственно, отрицательного прироста населения. Так, в африканском государстве Сомали средняя продолжительность жизни человека в начале XXI века составляла всего 47 лет, а в Зимбабве – вообще лишь 36 лет. Ровно столько же жили в среднем у нас, но только в 1949 году.

Среди наиболее великих свершений стоит отметить тот факт, что в середине 1970-х годов Центральной больнице города К удалось разработать новое лекарство для лечения холеры. В основе препарата лежали наши родные целебные травы. Работали мы над лекарством, чтобы поспособствовать защите стран Юго-Восточной Азии от нападений со стороны армии США. Многие солдаты тогда болели холерой. Строились даже предположения, что это было последствием биологической войны, которую американцы учинили в регионе. Многие наши военные госпитали и исследовательские учреждения попытались что-то придумать для борьбы с холерой, но успеха в этом не добились. А у Центральной больницы города К, вопреки всем ожиданиям, получилось. Не потому ли, что еще Рокфеллер заложил все основы для этого достижения? Поставили мы лекарство на серийное производство и начали экспортировать его в страны третьего мира, устроив им самое настоящее медицинское чудо. На Западе его назвали «цветущими плодами холодной войны».

И вот тогда на врачей, работавших еще во времена, когда больница принадлежала Рокфеллеру, обрушились с критикой. Медиков разослали прибираться в коровниках или перевоспитываться в лагеря. Некоторые позора не выдержали и покончили с собой сами. Вот, кстати, ценная улика: по крайней мере, в не таком уж далеком прошлом врачи от чего-то все-таки дохли. Байдай этим обстоятельством особенно вдохновилась.

Перемещаемся в 1980-е годы. Наша страна снова начинает дружить с Западом, восстанавливаются двусторонние контакты, повышенное внимание уделяется перенятию достижений западной медицины, а вот наша народная медицина, напротив, оказывается на грани краха. Костяк медицинских учреждений снова составили люди, отучившиеся в Великобритании или США. И наш доктор Хуаюэ был из их числа. В последующие десятилетия наша страна стала мировой фабрикой по производству лекарственных препаратов и крупным поставщиком медицинского оборудования, а заодно значимым рынком сбыта и базой для клинических испытаний новых лекарств со всего мира. Во всем, от компьютерных и магнитно-резонансных томографов и линейных ускорителей до крупной и мелкой лабораторной техники, нам приходилось опираться на импорт. Причем цены от этого подскакивали во много раз в сравнении с нашей отечественной продукцией. К таможенным сборам приходилось добавлять еще, по имеющимся свидетельствам, огромные комиссии и большие взятки, а заодно расходы на отправку фармацевтическими заводами специалистов в зарубежные инспекционные – и немного рекреационные – поездки и прочее.

Сформировалось новое поколение врачей, воплощением которого выступал доктор Хуаюэ, поколение людей, прошедших специальную подготовку на Западе. Немного врачи, немного панки. Как заявлялось в «Новостях», эти целители исходили из мысли, что они призваны головой подпирать небо, а ногами топтать землю. То есть, с одной стороны, они должны были удовлетворять самым высоким чаяниям мировой медицинской науки, а с другой – трудиться над разрешением вполне реальных проблем социально-экономического развития нашей страны. Люди это были в высшей степени практичные, мыслили они в категориях КПД. И потихоньку нагнали они – и по продвинутости науки, и по медицинскому оборудованию, и по технологиям, и по много чему еще – американских учителей.

Ну и тогда возник сам собой вопрос: а существуют ли вообще на свете эти ваши США? Не сочинили ли их, чтобы было чем нас пугать? Странно получается, что в глазах стольких людей эта конгломерация, сродни иллюзии, стала правдой жизни и изо дня в день обрастает все новыми и новыми деталями, будто почерпнутыми из реальности. Не пришла ли к нам мысль о США с заболеванием, случившимся в процессе очередной генной мутации?

Кажись, и Рокфеллер, и все прочее – одна большая фикция. Если уж и существовал когда-либо некий фонд, то ему следовало избрать местом для размещения больницы столичный город, чтобы прославиться сразу на всю страну. К чему им было бы припираться в отсталый тогда во всех отношениях город К? Вот вам отличное свидетельство того, что эти ваши США – сплошные враки.

Больницу мы отстроили и развивали исключительно единым независимым и суверенным народом, который проявил в этом деле неслыханные трудолюбие, отвагу, разум и порядочность. И вообще все началось только в 1950-е годы.

Все раскопки доказательств, которые предпринимала Байдай, сразу утратили какую-либо целесообразность. И от того девушке было особо досадно. Ведь она даже не знала, чем заболел ее прадед.

С наступлением XXI века Центральная больница города К сделала большой скачок в развитии. Провели модернизацию, перестроили все, затерли следы прошлого, разобрали остававшиеся от императорского дворца постройки. И вот теперь мы на базе этого грандиозного строения, будто отлитого из металла, строили «Общество государственного оздоровления». Наша больница во всем своем величии была флюгером, который указывал, куда дует ветер в эпоху медицины.

И вот теперь мы с Байдай бродили по этому «единственному в своем роде» заведению в попытках обнаружить трупы врачей.

22. Больные – живые в состоянии смерти

Во время наших прогулок мы часто натыкались на врачей и медсестер, но все они еще были живыми. Временами нам попадались охранники, которые обычно никак не препятствовали нашим променадам. Основной задачей охранников было противодействовать любым посягательствам на медперсонал. Ну и еще не давать пациентам фотографировать, курить, напиваться и воровать вещи из палат. Так, они часто забирали припрятанный у Байдай алкоголь. Впрочем, ей быстро возвращали изъятое в обмен на определенные подношения.

Натыкались мы по дороге и на укутанные в белую ткань трупы скончавшихся от болезней. Тела, брошенные прямо посредине коридоров больницы, походили на бревна. Их не успевали вовремя доставить на хранение в морг. В этих случаях Байдай просила меня стоять настороже, а сама приподнимала простыни, чтобы проинспектировать еще хранившие остатки тепла телесные оболочки. Девушка провела в стационаре долгое время, и потому она хорошо знала всех врачей в лицо. Во время таких осмотров мы работали как идеально слаженная команда. Но трупы докторов нам никогда не попадались. Среди умерших были сплошь обыкновенные всамделишные больные. Причем по виду покидали они мир людей безо всякого ужаса и злости. В их чертах угадывалось некоторое подобие восхищенного экстаза. В отличие от смертных масок героев Хичкока, здесь было чему подивиться. Обзор таких экспонатов был, наряду с хождениями по садику, нашим излюбленным времяпрепровождением в стационаре.

У меня часто случались кошмарные сны, по большей части касавшиеся всего, связанного со смертью. В сновидениях мне вкалывали посторонние гены и моя иммунная система отказывалась их принимать, от чего все мое тело покрывалось злокачественными опухолями. Будучи при смерти, я поддавался ужасающей панике. Я пытался позвать хоть кого-нибудь на помощь, но мой рот отказывался издавать звуки. А в тот момент, когда я уже переступал порог смерти, небо разражалось ливнем черных змей и красных крестов. И вот тут я просыпался. Самым радостным мигом было для меня глубокое облегчение, что я вырвался из страшного сна на самом неприятном месте и что можно было выдохнуть. Обошлось. Правда, чувство это сохранялось недолго. После таких сновидений я задавался вопросом: а что такое вообще смерть? Какой будет моя кончина?

Однако в первую очередь мне надлежало озаботиться надвигающейся гибелью Байдай. Изыскание первопричин смерти девушки стало для меня идеей фикс. Покойников по всем палатам было великое множество. Когда врачи их обнаруживали, они сначала с помощью инструментов устанавливали время смерти, зачастую – с точностью до часа и минуты, словно те им были нужны для сверки какого-то грандиозного графика. Если говорить начистоту, то с середины XX века по всему миру стремительно возросло количество людей, умирающих в стационарах. Жизнь рядовых людей завершается не дома, не на улице и не на природе. Дядя Чжао нередко кичился тем, что затухание жизни – лишняя циферка в данных, собираемых отделением интенсивной терапии. Что такое смерть? Время, когда тебя отключили от машины. Или же иногда время, когда вырубилось электричество.

Систематизированная медицинская кончина – повальное увлечение. Медфармпанки на первых порах могли вам несколько скрасить исход с помощью так называемой «паллиативной помощи», которая в наши дни выглядит уже фальшью и наигранностью. Но ничего лучше предложить они не могли. Уже просто не было такой штуки, как «естественная смерть». В любой кончине должна была быть задействована медицина. Теперь всякие смерти наступают от того, что человека из-за болезни «нельзя спасти». Никому не дано было знать, что такое «умереть собственной смертью».

В таких обстоятельствах товарищи по болезни считали лучшим возможным концом неизлечимые недуги. Тогда можно полностью отдаться в распоряжение докторов, потихоньку попрощаться с этим миром, заблаговременно подготовиться к смерти и осмыслить все, что с тобой произошло в жизни. И в аккурат перед кончиной мысли обретали ясность. Для медиков не было ничего хуже скоропостижной смерти больного, они ее давно списали со счетов как вероятность.

Когда исход все-таки наступал, то даже такие опытные врачи, как доктор Хуаюэ, оказывались, в сущности, лишь сноровистыми технарями, которые максимум могли от лица божеств смерти отчитаться о кончине и зачистить поле под следующую. Не в их ведении было как-то обосновывать смерть. Смерть можно представить в некотором смысле как ошибку. Разумеется, некоторые сочтут уход человека из жизни задачей, которую предстоит еще решить квантовой медицине (здесь грех не вспомнить принцип Гейзенберга). Для таких людей смерть – явление, связанное с нашим сознанием, имманентный атрибут нашего мозга. Умирает человек – с ним исчезает целый мир. Не может же мир продолжать существовать, когда его уже покинули. Мир, раскрывающийся перед нашими глазами, состоит из мельчайших частиц. И если каждая из этих частичек существовала бы только тогда, когда за ней наблюдал человек, и оказывалась бы призрачным миражом, как только ее покидал бы человеческий взгляд, то все то же самое должно было бы происходить и со всем миром, складывающимся из этих частичек. Проявляется ли мир исключительно через его сознательное познание? Такими размышлениями занималась лишь небольшая группка медиков из числа особо увлеченных гиков. Изыскание причин смерти человека через вскрытие его трупа – технология довольно старомодная. Аутопсия нам не поможет докопаться до сути. Особые надежды связывались с дешифровкой скрытых посланий, содержащихся в нейронах. Но нам все равно было еще очень далеко до того, чтобы понять механизм формирования в мозгу мыслей и сознания. Да и нельзя было предсказать, не подтвердят ли по итогу подобные изыскания лишь мимолетную несуразность всех этих категорий.

Среди всех больных только Байдай постоянно думала о смерти. Девушке будто доставляло удовольствие воспринимать смерть лишь как возвращение домой или совершение великого дела. Смерть очередного человека из палаты виделась моей подруге расставанием с бренным существованием. А людей, так простившихся с жизнью, Байдай повидала слишком много за свою четверть века. Ей уже было наплевать, от чего помирали товарищи по болезни. Вообще больные – люди в высшей степени себялюбивые. Мне же оставалось искать вероятную причину кончины девушки. И гадать, что я в конечном счете получу от моих изысканий, было невозможно.

Смерть – еще одна проблемная тема наряду с болью. Пока не умрешь, все умозаключения на счет смерти – бесполезные мысли.

Здесь, возможно, будет полезно сделать отступление и поговорить о VIP-палатах. Там настолько плотно расставляли охрану, что мы с Байдай могли заглядывать туда лишь украдкой. Может быть, сюда и доставляли врачей, которым оставалось недолго жить? VIP-палаты по роскошеству не уступали президентским люксам в престижной гостинице. Места там на одного человека было, по меньшей мере, вдвое больше, чем у нас, простых смертных, в обыкновенной палате. У каждого пациента имелись телевизор, компьютер с выходом в интернет, игровая консоль, беспроводная зарядка, собственный санузел, зона с диванами для приема гостей и поднос с фруктами, который меняли раз в день. А еще свежие цветы и всевозможная аппаратура с названиями, от которых язык ломается. В VIP-палатах вечно толпилось несколько десятков врачей и медработников. Все они обступали больного и хлопотали вокруг него. Даже когда пациент был уже при смерти или уже покинул наш свет, врачи и медперсонал не оставляли его в покое. При смерти и в процессе смерти больному навешивали еще больше устройств, обеспечивающих циркуляцию воздуха и крови в организме, устраивали продолжительные вливания содержимого капельниц и даже иногда полностью переливали кровь и меняли спинной мозг. И такое продолжалось месяцами, а то и годами. Все эти метания – во имя поддержания слабого дыхания и столь же слабого пульса. Не врачами ли были такие пациенты? Наверняка только в отношении доктора эскулапы могли так усиленно выкладываться. Но в конечном итоге статус пациента до болезни был не так важен. Доктором он уже не был. А просто VIP-больным.

– А чего это тебя туда не положили? – поинтересовался я у Байдай.

– Ты спрашиваешь, почему я предпочитаю гораздо более убогие условия? А ты чего не там? – На губах у девушки проступила холодная усмешка.

– Меня по-прежнему тревожит один вопрос. – Я немного смутился. – А зачем вообще вынуждать людей жить дальше? К чему в больнице всем этим утруждать себя?

– Ты действительно не догадываешься?

– ...Я только слышал, что это как-то связано с передачей генов. – Мне вспомнился Ричард Докинз вперемешку с моей сгинувшей в никуда семьей. – Вступаем мы в брак, рожаем детей. И так из поколения в поколение. – Но детей я что-то нигде не видел – по крайней мере, в палатах отделения общей медицины.

– Знаешь, чем люди отличаются от зверей? – обратилась ко мне Байдай.

Я пораскинул мозгами. Наконец я предположил:

– Мы умеем пользоваться орудиями, трудиться, костры разжигать.

Лицо Байдай снова исказила некрасивая улыбочка.

– Поделюсь с тобой одной мыслью. Все нечеловекоподобные создания, в том числе шимпанзе, вообще не понимают, что совокупления с противоположным полом как-либо связаны с рождением детей. Для того чтобы понять это, надо уметь абстрактно мыслить. А потом еще уметь говорить, чтобы донести до всех окружающих идею: «А ведь, оказывается, дети получаются от того, что мы трахаемся!» Человека от всей остальной живности на Земле отличает то, что мы осознали, как происходит размножение. В какой-то момент эволюции у человека еще появилась такая штука: культура. А оттуда к нам пришли идеи о воспроизведении рода и создании семьи, которые у прочих животных отсутствуют.

– То есть больнице нужно сохранить за нами наши человеческие атрибуты?

– Нет...

– А, точно. Семей же уже нет. Да и гены у нас уже не наши. Тогда к чему все это?

– Всем людям суждено сгинуть. – Эту фразу Байдай плевком выплюнула из себя. На этих словах девушка стала особенно отталкивающей на вид.

Моя подруга рассуждала, по всей видимости, о той неизбежной и окончательной смерти, когда от человека не остается абсолютно ничего. Когда человек вымирает как понятие. И тогда, получается, не останется и мира?

Не в этом ли заключалось предназначение всей больницы?

В стационарном отделении находилось множество обездвиженных пациентов. Похоже, это были VIP-больные. Эти живые овощи из года в год пичкали лучшими медикаментами и присоединяли к передовой аппаратуре. Но недотрупам не было дано очухаться. Странное бессмертие, растрачиваемое впустую на больных.

Раз уж зашел у нас такой разговор, то стоит упомянуть еще одно возможное определение для этого заветного слова: больные – живые в состоянии смерти. Они вроде бы уже заступили за порог того света, однако при содействии врачей и благодаря лекарственным препаратам изображают, что все еще находятся по нашу сторону двери. Тем и объяснялось стремление больницы вынуждать людей «жить дальше».

Возможно, сами Небеса ниспослали мне Байдай, чтобы я отделался от этой иллюзии? Единственное, что мне было точно известно по поводу девушки, – ей крайне маловероятно дали бы умереть в VIP-палате.

23. Все ли хотят умирать?

Но не стоило ли мне задаться и обратным вопросом: а все ли хотят умирать? Может быть, рассуждения в таком ключе привели бы меня к новым выводам.

Таинственность смерти проявляется в большом разнообразии жизни. Байдай – лучший тому пример. Девушка была особым существом, сформировавшимся внутри больничных палат, и потому стояла особняком от прочих людей. Ее поместили на стационарное лечение сразу же после того, как она распростилась с материнской утробой. Уже двадцать пять пар зим и лет провела она при больнице. Никто из родных ее не навещал. Первые годы Байдай провела в безделье на койке, вот девочка и пристрастилась задавать себе абсурдные вопросы. Почему это у койки аж четыре ножки? Что у врачей под халатами? Почему в садике ни одной зверюшки? Есть ли еще больницы за пределами звездного небосклона? Мысли каруселью вертелись в голове Байдай, ублажая их владелицу точно так же, как если бы она ласкала себя.

В самом начале девушка, как и остальные больные, подобострастничала и восхищалась при одном виде врачей. Когда оказываешься в больнице, все ее обитатели кажутся богами, которым надо слепо повиноваться. Но постепенно у Байдай возникли сомнения в том, насколько все вокруг нее было нормально. Девушка обратила внимание, что пациенты умирали один за другим, а вот врачи вроде бы вообще не помирали. Да и на соседних койках совсем не обнаруживалось докторов. Складывалось впечатление, что врачи существуют лишь для того, чтобы спасать и лечить других людей и что лекари вовсе не заботились о собственном выживании. Обстоятельство любопытное.

Байдай однажды наблюдала за тем, как доктор Хуаюэ помогал больному СПИДом. У пациента тело и лицо были испещрены красной сыпью, а изо рта и языка сочился белесый гной. Прочие больные обходили его стороной. А Хуаюэ не только совершенно спокойно подходил к пациенту и утешал его, но даже самолично подключал его к ИВЛ, вводя мужчине в трахею специальную трубку. Вдруг больной отхаркнул из себя фонтан крови. На халате Хуаюэ остались красные пятна. Кровавая пена попала, кажется, врачу в глаз. Но доктор вел себя так, будто ничего не произошло, и, вопреки уговорам медсестры, не ушел, а спокойно довел дело до конца, пока сатурация крови кислородом у пациента не вернулась к более-менее нормальным значениям. На руках у Хуаюэ к тому времени уже осталось множество следов от соприкосновения с пациентом. Байдай, наблюдая за этой картиной из-за стеклянной стенки палаты реанимации, без меры поразилась поведению врача, сопереживая участникам действа.

По сути, непостижимым во всей этой ситуации было то, что можно было избавить живое существо от любого мучения и посодействовать в преобразовании жизни. Такое было подвластно, наверно, только божествам. А божества же не болеют и не умирают, они смерти не знают. Больные, сидящие по палатам, на этот счет не разглагольствовали. Очевидная неуязвимость врачей – символ всестороннего вступления в эпоху медицины. У больницы еще было наименование, дополнявшее громкое название «Общество государственного оздоровления»: «Место, где творят чудеса».

Байдай была уверена, что после работы с тем пациентом доктор Хуаюэ неминуемо умрет. А тот взял и не умер. Байдай от того впала в тоску и предавалась постоянным навязчивым мыслям. В том, что другие воспринимали как рядовую ситуацию, девушка углядела нечто извращенное. Хотя у самой Байдай со здоровьем дела обстояли не ахти, девушка стала одержимой вопросом смертности врачей. Такие пациенты – крайняя редкость в клиниках. Вот и в нашей больнице за многие-многие годы одна лишь Байдай озаботилась данной проблемой. Нельзя было исключать, что в этом проявился полный провал лечения и что в теле девушки крылась опасность.

Все, что волновало Байдай, можно было назвать довольно элементарными вещами, в том числе идея о том, что всем людям суждено – вероятно – умереть. Однако для рядовых больных думать о таких штуках – ой, как непросто. В «Новостях медицины и фармацевтики Китая» вы о вещах такого плана ничего не прочтете. Чрезмерный прием лекарственных препаратов и вторжение в глубины нейронных процессов подорвали нормальное мышление. Немало пациентов мирно отбрасывало копыта, проведя в больнице не столь уж продолжительное время, и потому даже не успевало задумываться о таких материях. Байдай же умудрилась продержаться здесь значительно дольше. За 25 лет у девушки выработался иммунитет к токсичным свойствам препаратов, а под воздействием вживленных в тело электродов заметно усилилось действие нейромедиаторов, отчего в некоторых генах произошли мутации. Байдай никак не могла проконтролировать ход своих мыслей.

Так, девушка негодовала по поводу того, что она ни разу не видела и даже не слышала о том, чтобы врачи болели. И от наших докторов действительно не приходилось слышать жалобы, вроде «я простудился!», «у меня зубы болят», «сердечко пошаливает» и прочее. А ведь они целыми днями проводили в условиях распространения всевозможных патогенных бактерий и находились в постоянном контакте с больными. Как здесь умудриться не заболеть? Разве возможно не заразиться хоть чем-то? Или доктор Хуаюэ действительно совсем не боялся подхватить ВИЧ? Кроме того, идея о том, чтобы больница просуществовала как можно дольше, предполагала гораздо более глубинный смысл: надо было обеспечить перманентное существование врачам! Как это получалось, что все больные – смертные, а все врачи – абсолютно бессмертные? Или же сама мысль о том, что всем людям суждено умереть, была навеяна иллюзиями, вызванными нашими недугами?

Ходили пересуды о том, что врачи себе обеспечили вечную жизнь с помощью особо передовых технических средств. Неужели доктора уже давно уяснили себе, как остановить рост и развитие наших органов и организма и перекрыли себе какими-то технологиями все ощущения, чтобы познать бессмертие? Смогли ли наши врачеватели поставить на паузу процесс деградации систем внутри человека? Может быть, им даже удалось довести иммунные клетки до того уровня, что и ВИЧа уже можно было не бояться? Или же наши лекари сломили непреложный закон о том, что дублирование генома неизбежно приводит к мутациям и ошибкам в генах, а также завершается выводом из организма здорового белка или накоплением в организме токсичного белка? Отыскали ли они способ избавиться раз и навсегда от старения клеток? Ведь если подумать, то более высокой целью медицины, помимо восстановления здоровья, должно быть обеспечение человеку вечной жизни, правильно же? Это уже медицина в квадрате! Две тысячи с лишним лет назад император Цинь Шихуанди отправил придворного мага Сюй Фу в море искать эликсир бессмертия. Не случилось ли и у нас что-то похожее? Еще вспоминается, что во время путешествия на Запад за сутрами всевозможные оборотни и духи все норовили полакомиться монахом Тан Сюаньцзаном, надеясь обрести бессмертие. Не придумали ли современные врачи какую-то эффективную замену шашлычку из монашеской плоти? Не имеем ли мы уже на руках после долгих и неустанных изысканий истинный эликсир бессмертия? Может быть, это даже не эликсир вовсе. А просто медики, фармацевты и биологи обнаружили в теле человека какой-то секретный рубильник, который лишает организм нужды погибать.

Я еще читал, что существует некий ген смерти (а точнее, группа генов, отвечающих за кончину человека), который только остается отыскать и подрегулировать, чтобы все работало, как часы. Впрочем, дело же не только в генах. Много еще можно придумать способов управлять тем, кто еще поживет, а кто может сгинуть. Некоторые высказывали предположения, что врачам уже удалось в некоторой степени удерживать контроль над энтропией. «Энтропия» – это когда некая упорядоченная система утрачивает свой порядок. Это общее качество любого процесса жизнедеятельности. В 1944 году австрийский физик Эрвин Шрёдингер написал целую книгу под названием «Что такое жизнь?». Там он выдвинул понятие «отрицательная энтропия» и обосновал с позиций физики биологическую в корне проблему. Шрёдингер замечал, что биологическая материя живет за счет отрицательной энтропии. А из этого следует, что энтропия – основополагающая категория жизни. Если добиться контроля над энтропией, то можно взять под контроль и жизнь.

Байдай с детства зачитывалась в больничной библиотеке разнообразными книгами, из которых она вывела для себя общее умозаключение: это противоречит теории эволюции. Смерть – базовый закон природы. Смерть связана с круговоротом веществ в природе. Старое убывает, а новое прибывает. Существование и выживание сами по себе не столь уж важны. Нет никакого значения и в том, кто сколько прожил. А вот в старении смысл таки есть! Не зря же естественный отбор прошли не такие уж долговечные лососи и растения-однолетки. И тем и другим достаточно размножиться один раз – и можно отправляться в лучший мир. Вселенной абсолютно без разницы на гены, которые продлевают существование. Ей подавай гены, которые позволяют живым существам более эффективно размножаться. Когда дело продления рода свершилось, то и долго жить совсем не обязательно. Да и вообще долголетие не показатель. Даже в биологии мы можем наблюдать, что наиболее продолжительную жизнь проживает далеко не всегда самая здоровая, самая сильная или самая быстрая особь. В нашем мире у людей, которые демонстрируют лучшие показатели в физкультуре и спорте, нередко бывает маловато детей. А вот у слабаков и больных жизнь под конец вдруг складывается очень даже недурственно.

И больница – «место, где творят чудеса» – противоречит как раз этому закону. Медицина бросила вызов самой природе. Получится ли у кого-то воспротивиться воле Неба и не умереть? Байдай в этом глубоко сомневалась. Долголетие – от жадности. Умирать лучше молодыми и красивыми!

Даже если технически можно было добиться долголетия, то справедливо и разумно ли это? И если уж вы открыли секрет эликсира бессмертия, то почему бы не попотчевать им больных? Байдай же наблюдала исключительно смену дохнущих день за днем пациентов. Им энтропию никто не отменял.

Смерть – по идее, штука, о которой тяжело говорить. Но в больничной палате имеешь с ней дело каждый день. Когда наступал критический момент, ни высокоточная медицина, ни индивидуальный подход не срабатывали. Вся наша больница была парадоксом на парадоксе. А парадоксы Байдай ненавидела.

24. Отношения между божествами и людьми на словах блистательны, а на деле блеклы

Стал я приглядываться к тому, при каких обстоятельствах наступала смерть у товарищей по палате. Хотел так разобраться, как может покинуть этот мир Байдай.

Дядюшку Чжао – нашего уважаемого образцового больного, который еще накануне балагурил, смеялся и читал друзьям по болезни научно-популярные лекции, – как-то вдруг хватила кондрашка. Лицо у него побагровело, изо рта пошла пена, все конечности задергались. Датчик на теле Чжао отправил сигнал помощи. Но когда перед койкой больного появились медработники, дядюшке никто уже помочь не мог. Чжао умудрился отгрызть себе язык, который попал ему в горло и стал душить бывшего обладателя. Специалисты взялись за дело, начав с того, что попытались нормализовать сердечную аритмию с помощью специального регулятора. Но сердцебиение вскоре прекратилось. Тогда больному взрезали грудь, запихнули руки в дырку и стали напрямую массировать сердце. Вокруг собрался рой любопытствующих пациентов, которые, плотно сжав губы, с радостью наблюдали за тем, как пузо дяди Чжао медленно сдувается, как надорванный резиновый мяч. Горб на спине больного, поначалу неустанно дергавшийся, наконец беспомощно опал. Мертвяки вроде бы похожи на нас, еще живых. Все знакомые черты остаются на месте. А все же в сумме мы имеем уже что-то иное. Вот в чем соль. И больше уже дядюшка Чжао не мог воспевать чудесную эпоху медицины, в которой нам посчастливилось жить. С кончиной пациента улетучились и все страхи, и вся зависть, которые сотоварищи в болезни испытывали к нему.

После исхода дяди Чжао я постоянно думал не только о непредсказуемости человеческой жизни. Это была смерть почти картинная, хоть в галерею вешай. И в то же время кончина эта была столь же мизерабельной, как камушек, заброшенный в глубину чащи. В ней совсем не было духовности, которую вкладывал в полотна норвежец Эдвард Мунк, пытаясь за короткие солнечные дни на севере Европы успеть запечатлеть хоть что-то. Мне вообще показалось, что такую смерть Чжао сам на себя навлек бесконечными заверениями, что Сунь Ятсен и Лу Синь ничего не смыслили в медицине и ее роли в спасении Отчизны. Однако дядюшка и в век медицины не смог спастись. Каждому да воздастся по деяниям. Когда из дяди Чжао больше нельзя было извлечь никакой пользы, «Общество государственного оздоровления», «место, где творят чудеса», просто отбросило его в сторонку. Байдай никакого вклада в больничное дело не сделала, так что, вероятно, ей была уготована смерть иного порядка.

Еще был среди нас человечек, которого звали братец Се. Он страдал от рака желудка в поздней стадии. Вот ему и выдрали весь желудок, а тонкую кишку подвязали прямо к пищеводу. Се устраивали сеансы химиотерапии, разогревая его брюшную полость до 42 градусов. Пациент от этого истекал потом, испытывал непередаваемую боль, не раз его всего выворачивало от рвоты. Приходилось по капле кормить его через нос. Но скоро и нос схлопнулся. У братца Се обнаружили сердечную недостаточность, отек кожи под названием анасарка, дисфункцию почек и много еще всяких неприятностей. Устроили нашему товарищу очередную операцию, чтобы разобраться с непроходимостью кишечника. В результате у больного начали подтекать связки между кишками, и все – кишечные соки, кал, кровь – хлынуло к нему в брюшную полость. Все тело Се оснастили трубками: трубками к капельницам, трубкой для дыхания, трубками, чтобы отводить содержимое кишок, трубками и катетерами, чтобы осушать брюшную полость от крови, а заодно выводить из организма кал, мочу и прочие секреции. Причем, чтобы удерживать каждую из этих трубок неподвижно на фиксированном месте, пришлось еще добавить по две дополнительные трубочки. Братца Се охватила гипертермия. Кровяное давление у него неизменно падало, а сердцебиение неустанно росло. Наконец он впал в шок. Пациента сразу же явились спасать врачи и медсестры. И тут у больного случилось прозрение. Он загоготал, как ребенок, в глазах его воссиял огонь. Невидящим взором он осмотрелся по сторонам, вонзил ноги с хрустом в койку и прокричал напоследок:

– Я больше не могу! – Голос оборвался так же внезапно, как прорезался. Все ждали того, что он сейчас толкнет речь, достойную достопочтенного политика. В итоге же братец Се скончался от сепсиса крови: бактерии забились в клапан капельницы, подпитывающей вену на руке.

Стоит упомянуть еще старину Цзяна, у которого при смерти из ноздрей полилась жижа кофейного цвета. Месиво заполнило ему рот. Цзян при этом вроде бы еще умудрялся улыбаться. Но улыбка оказалась искаженной гримасой, в которую сложилась напоследок его физиономия.

Сестрица Цянь перед смертью орала от боли, да так, что казалось, вся больница вокруг нее рухнет. Вся палата дрожала. Мы кинулись в коридор и вернулись только тогда, когда ужасающий гвалт прекратился. А случилось это нескоро. Когда мы нерешительно вошли в палату, то увидали, что все тело Цянь сложилось комком, напоминавшим подушку.

Не хотелось мне думать, что Байдай может настигнуть такая смерть. Трудно было представить, как это миловидное личико от боли искажается в нечто страшное, уродливое и тем не менее притягательное.

Старина Лу испустил дух прямо на операционном столе. Он страдал синдромом Марфана: аорты в груди и животе норовили отслоиться и лишить хозяина жизни. Доктор Хуаюэ решился на операцию, хотел поставить пациенту искусственные кровеносные сосуды. Лу от страха не соглашался ложиться под нож. Но врачи таки настояли. Хуаюэ с командой провел за операционным столом тридцать с лишним часов. Доктора постоянно сменяли друг друга. Но в итоге старину Лу увезли не в палату, а сразу в морг.

С хирургическими навыками у доктора Хуаюэ все было отлично. Через его руки прошло множество больных. В больнице просто действовал неписаный закон: больного, которого можно реанимировать, а можно не реанимировать, по умолчанию лучше не реанимировать, а вот обследование, которое можно делать, а можно не делать, нужно проводить в обязательном порядке. Однако Хуаюэ постоянно отступал от этого правила. Совершенно не опасаясь оказаться в затруднительном положении, врач брался за спасение самых критических больных. Все равно же в лечении не бывает нулевой смертности. В крайнем случае всегда можно сказать, что не сложилось. Одним словом, «судьба». Даже в эпоху медицины судьба оставалась самым надежным инструментом во врачебной практике.

Хуаюэ пояснял это следующим образом:

– Когда утеряно и здоровье, и деньги, в большинстве случаев исход определяется тем, в насколько запущенном состоянии болезнь у пациента и насколько он хорошо себя чувствует перед операцией.

Но ведь и то и другое известно заранее. Чего же тогда уповать еще и на удачу? Подумалось, что как Будде не под силу спасать людей, которые утратили тягу к жизни, так и врачам не под силу реанимировать пациентов, которые подошли к порогу смерти.

На счастье, семьи у меня уже не было, и не было нужды о чем-либо конфликтовать с медперсоналом. Врачи могли в свое удовольствие колдовать надо мной.

Эвтаназия – смерть благая и мирная – получила большое распространение. Такой исход под наблюдением врачей уподобляют «рукотворному суициду» или «убийству из сострадания». Эвтаназия строится, в общем-то, на том, чтобы оказать больному наилучшие сопутствующие услуги, не злоупотребляя достижениями высоких технологий и не настаивая на чрезмерном медицинском вмешательстве.

Байдай замечала, что она вполне готова была бы на эвтаназию. Но, пока ей не стали известны действительные причины очевидного бессмертия докторов, с мирной смертью, наверно, стоило повременить.

Мне также стало известно, что решить проблему со смертью благодаря научно-техническому прогрессу можно было не только через манипуляции с генами. Судя по книгам из больничной библиотеки, сознание, содержащееся у человека в мозгу, можно сканировать. И когда мясная оболочка человека рушится, соответствующие данные можно сохранить на жестком диске компьютера. Человек мог обрести вечную жизнь в виртуальном мире. С помощью так называемых фемтосекундных лазеров, работающих на сверхкоротких импульсах, данные о человеческом сознании можно было вписать на прозрачный как стекло кварцевый носитель. Такой носитель имеет специфическую наноструктуру, которая хранит в себе данные с учетом расположения, размеров и направленности размещающихся на кварце точек. Объем данных на единичном носителе может достигать 360 терабайтов, а сам носитель может работать абсолютно стабильно даже при температуре в 1000 градусов Цельсия. При температурном режиме на уровне 190 градусов Цельсия такой носитель продержится не менее 13,8 миллиарда лет, а при комнатной температуре – почти вечность.

Но в палатах мы пока не наблюдали всего этого. Возможно, потому что до конца еще не выяснили, что именно представляет собой наше сознание. Уж точно не просто набор данных. Нам, похоже, еще предстояло долго прорабатывать картографию нейронной системы. Дело далеко не самой близкой перспективы.

Много я смертей повидал. И посреди бескрайнего запустения и всеохватывающей скуки эти сценки виделись мне как великолепные действа, достойные сопоставления с многократными Судными днями. Наблюдать за мертвыми людьми сродни прогулкам по развалинам зданий, принадлежавших некогда славной и блистательной цивилизации.

Раньше я так не думал. Напротив, смерть мне казалась чем-то страшным. Но ведь в таком огромном количестве романов, стихов, фильмов и сериалов фигурирует смерть! Когда пуля пробивает свежую плоть молодого человека, читатель или зритель на миг ощущает течение жизни. А значит, смерть – это красиво. Только понаблюдав за тем, как умирают больные, начинаешь осознавать, насколько бесподобен исход человека с этого света. Со смертью мутное существование человека обретает ясность. Это сопоставимо с тем ощущением, когда вычищаешь переполненный контейнер от мусора. Все процессы, которые творятся в нашей вселенной – доброе предзнаменование, в том числе сам таинственный «процесс» возникновения и становления вселенной. Война – хорошо, политика – хорошо, революции – хорошо, насилие – хорошо. Как только наши действия приводят к смертям, вся жизнь становится очевиднее. В момент кончины жизнь достигает апогея. С уходом отжившей свое прежней формы образуется пространство для наполнения жизни новой красотой. Нет, стоп, даже не так. Когда наступает наш черед уйти, все, что примешано к нашей красоте, – глупость, уродство, мягкотелость, растление, бесстыдство, угрызения совести и душевные колебания – одномоментно растворяется. А боль уходит на дальний план. И в результате возникает красота высокого порядка, то, что можно назвать «летальной красотой». Почему именно «летальной»? Потому что ее можно прочувствовать сполна только в больничной палате. Лишь больница позволяет смерти предстать перед нами во всей ее совершенной красоте.

А потому и у такого человека, как я, – испытавшего сполна горе и мучимого томительной болью – естественным образом возникало желание свидеться со смертью. Когда настанет мой черед покинуть мир? И удовлетворит ли меня конечный исход? Здесь, наверно, мне стоило поучиться у Байдай, которая за время затяжного стационарного лечения перешла от страха перед смертью к очарованию ею.

А когда смерть подступает, иногда нужно еще время, чтобы она, собственно, настала. И все это время микроаппаратура, вживленная в тела больных, записывает данные о приближающейся кончине, чтобы потом передать их на обработку на больничные сервера. И это, в дополнение к реанимации пациента, беспокоило врачей прежде всего. То, что человек переживает в момент кончины, – медицинская загадка, схожая по масштабам с квантами, задачка, завязанная на таинственный феномен человеческого сознания, с которым одной геномикой ничего не сделаешь. Разгадка тайны, судя по всему, предопределила бы все будущее развитие больниц и разработку новых методов лечения.

Покойнику дают отлежаться на койке, словно бы больничной палате с ним обидно расставаться. Но потом труп все-таки отвозят в морг. И это движение бренного тела заставляет задумываться о том, куда направляется человеческая душа.

В наши времена отпала насущная потребность простаивать в почетном карауле у мертвых тел. Но я довольно часто задерживался и разглядывал неподвижные и постепенно охладевающие тела товарищей. Мысли, тяжелые, как дождевые облака, заставляли меня проецировать самого себя на труп. И каждый раз я себе представлял, с какими большими надеждами прибывал в больницу тот человек, каким высшим почетом, моментом наивысшего счастья он считал размещение в больничной палате. Потом пациент проходил через бесконечные диагнозы и лечебные процедуры, которые доставляли ему непередаваемые страдания. А человек все равно твердил про себя: потерпи, потерпи еще чуток, потерпишь еще немного – и все наладится. И после длительного терпения у всех наступала смерть – великая награда за упорство.

«Терпи» – призыв, часто звучащий в больничной палате. «Терпи вплоть до самой смерти» – замечательное утверждение!

Такой плотный поток смерти, помимо больниц, можно наблюдать разве что на поле боя. Причем познать ее наступление было вещью столь же недостижимой, как разом запрыгнуть на тибетские горы – эту крышу мира – и ожидать, что весь испещренный звездами небосклон будет у тебя как на ладони, и в то же время столь же доступным, как просмотр хрустальных финтифлюшек в витрине магазина – только руку протяни. Некоторым все это покажется бреднями. Смерть, заявят эти люди, сродни времени, которое если и существует, то только у нас в головах. Но за доказательствами реальности смерти достаточно заглянуть в морг. Туда же свозили всех больных.

Говорят, что на момент поставки в морг тело теряет ровно 21 грамм. Дескать, столько весит душа. Душа отправляется в новый путь. Не в следующую ли больницу?

Когда смерть становится занятием столь повседневным, как питание или стирка одежды, заурядным чудом, человек волей-неволей вспоминает о слове, часто фигурирующем в буддийских сутрах. Слово это – «прозрение».

Такое ощущение вырабатывалось, по всей видимости, от той магической энергии, которая накапливалась в ходе овладевания «смертью» и «бессмертием». Не намеренно ли врачи придерживали при себе эти формулы, чтобы удерживать все рычаги управления и чтобы пациентам нечего было противопоставить их богоподобному всевластию надо всем, что творилось в больнице? Если и пациенты смогли бы испытать бессмертие, то у них не было бы нужды ни бояться смерти, ни молить о смерти. И кто бы тогда подносил дань врачам? Для кого тогда врачи были бы идолами, требующими преклонения? Больницы вообще утратили бы всякий смысл! А эпоха медицины оказалась бы никчемной примочкой к народу и государству, которые припеваючи могли бы существовать и без нее.

На все это можно было еще посмотреть с точки зрения сбора данных о предсмертном опыте. И тогда для общего блага некоторые больные должны были жертвовать собой. Я никак себе не мог представить, чтобы такие открытые, восприимчивые, преисполненные человеколюбия и лишенные корысти врачи, как доктор Хуаюэ, могли бы отказать кому-либо в такой почетной миссии.

И только Байдай наперекор всему докапывалась до причин, от чего дохнут врачи. Она не хотела мириться с фактами, не верила, что доктора сотворены из какой-то особой материи, не ощущала, что врачам было дано не стареть и жить вечно. Такие верования были иллюзией, проявлением того, что больные обделены информацией. Девушка была абсолютно уверена, что и врачи мрут. Целители – люди, а не боги. Их можно было бы назвать полубогами или божками в знак признания некоторой биологической специфики. Но ведь и Ахиллес был наделен злополучной пяткой, так что и у богочеловеков должны были иметься определенные недостатки. В текущих условиях жить вечно врачи просто не могли. Да, человечество вступило в эпоху медицины и уже стояло на пороге великого возрождения, однако при всех достижениях научная революция еще не достигла настолько высокой стадии, чтобы даровать живым организмам неугасающее бессмертие. Да и если бы это чудо возможно было сотворить, то дожидаться его пришлось бы еще много лет. Ожидать, что уже завтра утром проснешься бессмертным, точно не стоило. Врачи лишь напускали на себя вид бессмертных, чтобы обманывать, пугать, подчинять и контролировать больных. Пристыженным пациентам сомневаться, сплетничать, устраивать какое-либо насилие над врачами, пытаться убежать из палат уже никак нельзя было. Оставалось только послушно сдавать денежки и терпеть лечение. Эта схема позволяла врачам испытывать определенное душевное удовлетворение от спасения умирающих от смерти и освобождения больных от страданий. И, к их чести, врачи вели себя расчетливо и осторожно. Прилюдно они вообще не утверждали, будто познали бессмертие, а лишь давали больным возможность увериться, что тем выдался шанс общаться с существами вечными. Вот она истинная первопричина противоречий между врачами и пациентами: у последних к первым всегда слишком завышенные ожидания.

Все эти мысли по прошествии долгого времени запали Байдай в сердце еще более страшной болью, чем даже мучения, которые ей доставляли опухоль мочеточника или вагинизм. У девушки было ощущение, что ее обманывают, и этого стерпеть она не могла. Вот она и преисполнилась праведного негодования. Она целиком посвятила себя тому, чтобы вода спала, и камни под ней обнажились. И это было для Байдай куда более важно, чем даже перспектива жить дальше.

Девушка допускала, что в городе имелась специальная больница, куда на лечение тайно принимали только больных врачей. И вот там те доктора, с которыми лечение не срабатывало, дохли так же, как рядовые больные. Нельзя же было допустить мысль о том, что доктора и больные – разного поля ягодки. Отношения между врачом и пациентом не должны трансформироваться в отношения между божеством и смертным, это должны быть отношения равноправных людей. Да, в общении с божеством есть свои блистательные стороны, но по факту блеск этот пустой, от него больше тревоги, чем умиротворения. Пациент вынужден постоянно находиться в боевой готовности. Больного словно отправляют бродить над пропастью по канату. В этом разночтении можно проследить истоки всех разногласий и недопониманий на почве медицины.

Одного я не уразумел: зачем думать об этом, если тебя уже в следующий миг может не стать? Мне начинало казаться, что Байдай извлекала удовольствие от ощущения, будто ее обманывают. Может быть, предполагаемое крушение идолов доставило бы ей радость, сопоставимую с кульминацией самоублажения? Иногда я еще допускал, что Байдай так предпочитала думать, потому что особо жаждала свободы. Словно от природы у моей подруги была отдельная потайная часть, к которой наследственность не имела никакого отношения и к которой, соответственно, даже генной терапией нельзя было подкопаться. Девушка всем сердцем желала переломить программирование, которое ей навязали в больнице, и действовать по собственному разумению. Байдай будто вознамерилась стать первой, кому удастся вспахать эту нетронутую целину. Отсюда усиленное противостояние промывке мозгов со стороны «Новостей медицины и фармацевтики Китая» и скепсис к экспозиции. Тезисы, выдвигаемые Байдай, были нацелены на отторжение предначертанной нам судьбы. Если уж и врачи мрут, то, может быть, и лечиться не имеет смысла? А если так, то почему бы не вернуть девушке свободу, чтобы она могла по собственному желанию покинуть стены больницы? Да, моя спутница хотела бежать отсюда. В ее взгляде – высокомерно-горделивом, но мрачно-язвительном – чувствовалась тяга к свободе.

Говорят, что свобода дарована нам самим миром, и только нашествие больниц лишило нас ее. При детальном сопоставлении в больнице обнаруживалось удивительное сходство с тюрьмой. Халаты для пациентов – что робы заключенных, палаты – камеры в изоляторе. Добавьте к этому пункты контроля на каждом шагу, фиксированное время осмотров и прогулок, старших врачей, напоминавших тюремных распорядителей, и медперсонал, походивший на тюремщиков... Как в таких условиях не возникнуть мысли о том, что надо бороться за свободу? Но в эпоху медицины само слово «свобода» становится чуждым и отпавшим по ненадобности, как, впрочем, и такие слова, как «здоровье» и «смерть», которые давно исключили из словарей. Но и в этом смысле Байдай все же оказывалась больной незаурядной и оригинальной. В отличие от сестрицы Цзян и Аби, которые бегали за пациентами, как гиены, желавшие полакомиться падалью, Байдай на глубинном уровне сопротивлялась контролю больницы. Пускай девушке все равно предстояло умереть, но умирать лучше было где угодно, только не в больнице. Байдай хотела сама определить свой исход, совершить бегство от жизни в подлинном смысле. И это было бы, конечно же, ударом по авторитету больницы. Но в этом было и превосходство над сверхъестественными способностями медфармпанков.

Из раза в раз прокручивая все эти мысли в голове, я находил Байдай все более и более привлекательной. И от того кровообращение во всем моем теле если не ускорялось, то точно не стопорилось.

В душе каждого пациента постепенно возникает порыв все снести и перестроить. Однако мы оказываемся по большей части в столь стесненных условиях, что не можем даже придумать, как облечь наши мысли в форму, а уж тем более сообразить, какое действие стоит предпринять. Я сам уже осуществлял попытки по этой части, но потерпел крах. Догадка о том, что Байдай размышляет в том же самом направлении, помогла мне ощутить себя как рыба, которую забросили на глубину водоема. Захлопали мои глазки. Я почти что позабыл, что в нашем ограниченном пространстве бытовала некоторая страшная опасность. Я окончательно стал апостолом моей подруги.

Однако перейти к конкретным действиям было не так просто, как прошвырнуться по садику. Мы же нацелились пробиться не в клетку к павлинам, а в пучину к драконам, в пещеру к тиграм.

25. Место, куда бессмертные попадут лишь после смерти

В тот же день мы, спустившись со смотровой площадки, вернулись в стационар и, держась за руки, продолжили поиски хотя бы одного врача при смерти или на лечении. Еще лучше было бы, если бы нам на радость попался оставленный на всеобщее обозрение труп доктора, которого подкосила неизлечимая болезнь. Захватывающая перспектива. Я робко осмеливался воображать себе такие сцены, будто скорейшее распространение лучей смерти на врачей позволило и Байдай, и мне обрести свободу.

Мы пересекли необъяснимо растянутый коридор и оказались у какого-то помещения. Как свидетельствовала табличка снаружи, это была комната отдыха персонала. Внутри никого не наблюдалось. В помещении были установлены четыре двухярусные кроватки. На них были разложены аккуратными прямоугольниками пестрые узорчатые одеяла. У подушек лежали пушистые зверюшки, которых обожают девушки. Обстановка как в детсадике. Этому впечатлению мешали только громоздившиеся на столиках стопки «Новостей медицины и фармацевтики Китая». На страницах издания виднелись подсохшие капли крови. Будто учуяв добычу, я зашмыгал носом. Байдай же нахмурилась.

– Кровь есть, а запаха смерти нет. Здесь не морг, – мудро рассудила девушка.

– А как там, в морге? – Я вспомнил те откровения, которые открылись мне в наблюдательной палате. Сердце непроизвольно сжалось. А я ведь тогда был почти готов отворить дверь.

– Каждый из нас по-своему представляет морг. Впрочем, это место, где все мы все равно окажемся после смерти.

– То есть там мы и обнаружим мертвых врачей?

– Надеюсь.

– Ты раньше бывала в морге?

– Ну... – По всей видимости, однозначно отвечать на этот вопрос она не собиралась. Как тургид, который предпочитает не рассказывать путешественникам наперед обо всех достопримечательностях, которые им откроются по дороге.

– Зачем тебе вообще знать, от чего дохнут врачи? – Чтобы задать этот вопрос, мне пришлось собрать в кулак все мужество. Мне словно хотелось услышать из уст самой Байдай это слово: «свобода». Тогда можно было с некоторой уверенностью бросаться напролом в морг. И все же были у меня опасения, что нервы мои не выдержат всего этого. Слово то было, наподобие моей скованной болезнью подруги, соблазнительное, сокрушительное. Я и стремился к нему, и боялся его.

– Потому что странная штука получается. – Заметив мое волнение, Байдай подняла правую руку и пригладила волосы. – В природе старое всегда уходит, и ему на смену приходит новое. У всего на свете наступает день кончины. У животных это так, у растений тоже, у гор и рек – тем более. Даже Солнечная система и Млечный Путь обречены когда-нибудь закончиться, как и вся наша Вселенная. Все мы окажемся в морге. И, по идее, это должно относиться и к врачам, и к больнице. Не бывает так, чтобы что-то просуществовало аж сто лет и продолжало демонстрировать необузданную энергию. Вот они и прикидываются на потребу публике бессмертными. И в этом есть что-то противоестественное. Заговор целый.

– Вот-вот, заговор. Я то же самое думаю. – Не ожидал я услышать такое прямолинейное утверждение от Байдай. Да к тому же она еще связала смерть врачей с гибелью всей больницы. Рассудительность моей спутницы вновь превзошла мои самые смелые ожидания. Я восхитился девушкой. В то же время замечание, что «все мы окажемся в морге», меня несколько разочаровало. Ведь я только что уверовал, что Байдай не хочет умереть в морге. Или же просто не сможет вот так взять и умереть в морге. Впрочем, наверно, у моей спутницы были собственные мысли по поводу кончины.

– Это все вопрос господства. Всевластия больницы. Управления, основанного на мудрости, профессионализме, глубинных исследованиях и целенаправленности.

– А какой человек не явится в больницу по первому зову?

– Они постоянно рассуждают о том, что пациент – центр всего, что для них интересы пациента превыше всего, что медицину надо демократизировать, социализировать, гуманизировать, что больные – потребители, которым надо потакать во всем, что во всем следует исходить из конъюнктуры рынка. А по факту человека раскладывают на гены и хромосомы, травят аппаратурой и лекарствами. Человечество на молекулярном уровне делят по группам. И даже круто, что кому-то это пришло в голову. Вот это полномасштабный контроль. Они держатся за каждую нашу клеточку, заявляя, что в противном случае не смогут оказать нам оптимальные услуги. Раньше я все пыталась сообразить, не стоят ли за кулисами какие-то влиятельные персоны, которым это все на руку, потому что они хотят через больницы контролировать весь мир. А потом осознала, что, к сожалению, это было бы слишком просто. Никакому человеку не дано оседлать больничного левиафана. Больница всегда была наделена самобытным сознанием, она неустанно разрасталась во весь стороны, как бамбуковая роща, и вдруг, неожиданно даже для самой себя, заменила старые власти. Больница – новый нарост, благодаря удачному стечению обстоятельств вдруг заполонивший давно сформировавшиеся полости. И организм этот весь преисполнен желания захватить реальность, которая его не устраивает, и воссоздать ее заново. Вот он в один присест и подорвал всю заданную экосистему, сбросил прежних гегемонов, занял их место и подмял под себя все вещи насущные и несущественные. А когда вся власть оказывается в твоих руках, ты начинаешь противиться самой смерти. Сталь хочет перевоплотиться в алмаз. Вот про что думают все медфармпанки.

– Красиво излагаешь. – Я отдался завороженным размышлениям. Минуло так много лет, что девушка после затяжной болезни сама стала врачом. У Байдай ощущался системный подход. Если бы ей было дано оказаться в университете, то ее бы наверняка сразу произвели в профессора. Больница так сильно ассоциировалась у меня с образом Байдай, что я с готовностью представлял себе, как девушка сама себя коронует царственной диадемой и вступает на престол этого учреждения. Дочь Неба, которой суждено обрести власть и положить начало новой династии. Или классная панкерша. Но была ли в Байдай хоть капелька бунтарства? Возможно, ей просто не нравилось, что ей всегда приходилось конкурировать с больницей за всеобщее внимание.

– Я не хочу сказать, что больница – прямо краеугольный камень государства. Точнее будет предположить, что больница хочет осторожно, почти неприметно подменить собой государство. И те льстивые слова, которые льются на ее счет из «Новостей», служат прекрасной дымовой завесой, чтобы скрыть все это от посторонних глаз, – заметила девушка.

– А зачем это больнице?

– А какие у нее есть варианты? Она постоянно расширяется, требует все больше денег, все больше усложняет систему управления. Только подумай: секвенирование генов, беспроводные датчики, система обработки данных о здоровье пациентов, аппараты по штамповке органов... Больничное дело вовсе не такое простое. Если больница вознамерилась охватить весь мир, то куда может деться от нее пациент? Все без толку. Она же призывает спасать всех больных под Небесами. И это не красные слова. Больница подчиняет своему влиянию не только больных, но и государства. А если государство нельзя вылечить, то от него надо отказаться, ограничить или заменить.

– А ты хочешь отстоять государство? – Меня охватили сразу возбуждение, зависть и разочарование.

По логике нашего древнего языка, семья – основа государства, а государство – эдакая укрупненная семья^[26]. И если семьи больше нет, то и, это предельно очевидно, не должно быть и государства. Именно этим, по идее, и собирались заниматься в дальнейшем больницы.

Не в государстве ли крылись все истоки нашей болезненности? Государства же – слабоватые организации. И как раз поэтому они чувствуют нужду по поводу и без повода предпринимать отчаянные действия, чтобы продемонстрировать всю свою мощь и самоуверенность, единство внешнего и внутреннего. В эпоху медицины достаточно было в некоей лаборатории синтезировать новый вирус. И тогда один медик мог по своему разумению взять в заложники целые государства.

Да и государство вовсе не извечная вещь, а лишь продукт развития общества до определенной стадии, неизбежный результат взятия под контроль классового антагонизма. Государства – образования относительно новые. Современная медицина ставила перед собой цель устранить все коренные различия между классами, уравнять всех на генном уровне по факту рождения. Поэтому замена государства на больницу была бы вполне себе закономерной. «Промывание крови» по высшему разряду.

На первый взгляд, можно было посчитать, что это все – во имя лишения больных страданий. Как там говорила сестрица Цзян? Только врачи способны к великой доброте и великой скорби, ведь они – живые бодхисатвы. Так что вполне можно было все отдать им на откуп. Только благодаря участию и содействию бодхисатв наш мир не впал в еще более глубинный, еще более всеобъемлющий хаос. С одними государствами мы все уже давно лежали бы при смерти. Куда каким-то там государствам тягаться с системой ценностей, которую нам несут бодхисатвы!

Парадокс заключался в том, что бодхисатвы по определению не могут умирать. Байдай, «приговорив» врачей к смерти, самовольно низвергла врачей до статуса полубожков, если не совсем уж заурядных людей. Вот и рассудите теперь, кто здесь прав, а кто неправ?

Байдай неодобрительно усмехнулась:

– Оглядись. Все отсюда до линии горизонта – сплошная больница. Даже непонятно, куда подевалось государство. И больница так разрослась не для того, чтобы спасти побольше людей, а чтобы саму себя обессмертить.

Я ничего не ответил на это. Вроде бы прибыл я в город К, чтобы помочь написать песню. И мне поначалу твердили, что это дело государственной важности. Но если государства не существует, то существую ли я? Я даже хотел было спросить: вот узнаем мы, от чего дохнут врачи, и тогда, наверно, можно будет восстановить государство? Семьи у нас снова появятся? Но последнее утверждение Байдай произнесла таким зловещим тоном, что я не решился на дальнейшие расспросы. К чему рассуждать о государствах, когда уже завтра ты можешь сгинуть со свету? К тому же я все еще немного терзал себе душу насчет домочадцев, но мало что знал про семью Байдай. Мне доподлинно было лишь известно, что у девушки была мать. Кто-то же должен был произвести ее на свет. За пределами этого открывалось сплошное белое поле незнания. Скажу что-то невпопад – только обижу ее. А злить Байдай я не осмеливался.

Важный вопрос: нужно ли пытаться сбежать из больницы? Для больного человека, оставляющего больницу, свобода равнозначна смерти. Сколько дней продержатся бывшие пациенты без ухода медперсонала? К чему такая свобода? Вот бы только Байдай не померла из-за нее!

Я предпочел не делиться спутанными мыслями с Байдай, чтобы не нарушить тонкий баланс, установившийся между нами, не подпортить большими усилиями давшиеся нам отношения, наш молчаливый сговор, подобный тому союзу, что возникает между рыбой и крючком, на который та попала.

Я периодически украдкой смотрел на девушку. В ее глазах-миндалинах, с легкостью отличавших свет от тьмы, горела вызывающим пламенем решимость со всеми имеющимися знаменами идти на бой против смерти. Ротик Байдай складывался из двух параллельных линий, в которых читалась строгая непоколебимость. Лоб у девушки был широкий и светлый, словно демонстрируя всю обширность ее познаний. Копна волос спадала до плеч, таинственным ночным пологом скрывая воинственный дух своей владелицы. Под полосатой робой виднелись плотные, сплетенные в единое целое крепкие мышцы, а умеренный жирок поверх них, приходя в движение, напоминал волчью стаю, пришедшую поживиться накопленными запасами.

Мне очень захотелось вцепиться в Байдай. И не от страсти или любви, а от сознания собственных потерянности и одиночества.

Но я ничего не сделал. Я даже не упомянул то слово: «свобода». Байдай тоже ничего не сказала. Каждый из нас обдумывал перспективы исчезновения больницы.

Наконец девушка потащила меня прочь из комнаты отдыха. Нам еще предстояло обнаружить морг. Место, куда бессмертные попадут лишь после смерти.

26. Революция пожрет саму себя

Мы прошли стойку медперсонала и миновали кабинеты врачей. Перед нами открылось большое скопление халатов, которые реяли и блистали, как языки бушующего пламени или стадо танцующих посреди мрачного леса бабочек. Я непроизвольно покрепче ухватился за руку Байдай. Больная подруга спокойно кивнула мне. Я чуть не пошатнулся от исходившего от всего ее тела перегара.

Мы нигде не задерживались и успели обойти, помимо прочего, отдел по воскресению вымерших животных, рентген, лабораторию сновидений, центр анализа больших данных, отделение молекулярной энергетики, отдел обеспечения нанометрическими материалами, центр нейроэкономики, отделение стимуляции овуляции и склад имплантов.

Особо занимательным оказалось управление человеческих эмбрионов. Здесь хранилось множество замороженных плодов. Чисто теоретически каждая оплодотворенная яйцеклетка – потенциальный человек, но в текущих обстоятельствах эти зиготы во всей своей массе считались никчемными. Лишь небольшая часть плодов должна была пойти на производство стволовых клеток для платежеспособных больных. Стволовыми клетками лечили всевозможные хвори вроде травм спинного мозга, диабета и старческой деменции. Со слов Байдай, некоторые из плодов были произведены на свет за счет трансплантации ядер соматических клеток. Проще говоря, клоны. В больнице на каждого пациента имелась резервная копия, на всякий случай, чтобы, если что, можно было дуплицировать человека и подарить ему «вторую жизнь».

– Кто-то говорил, что это заготовочки на случай, если когда-нибудь будет недостача больных. Так больница продлевает себе существование, – заявила Байдай. – Даже если мы все-таки умрем, нас все равно смогут «воскресить». – Про себя я подумал: а что, если эти два человечка, которые зовут себя Ян Вэй и Байдай, – копии, сделанные с трупов давно почивших людей?

Байдай фамильярным движением распахнула дверь, на которой висел желтый предупреждающий знак

«ОСТОРОЖНО: БИОЛОГИЧЕСКИ ОПАСНЫЕ ВЕЩЕСТВА!»

Из помещения подул настолько холодный ветерок, что показалось, будто мы перенеслись за полярный круг. Механические руки, мотаясь сквозь белые клубы дыма, погружали и разгружали какие-то штуковины. На поверку оказалось, что это образцы: ДНК, костный мозг, пуповинная кровь.

Пройдя дальше, мы оказались в коридоре, который привел нас в лабораторию генетического секвенирования и дата-центр по секвенированию. Через малюсенькие окошки можно было разглядеть, как роботы принимают образцы. Окошки открыть было нельзя из-за двухслойного стекла, призванного, судя по всему, воспрепятствовать загрязнениям. Более ста секвенизаторов, испуская вокруг себя тусклое голубоватое свечение, работали на страшной скорости. Машины уже были доведены до минимальных возможных размеров и действовали без посторонней помощи. Перед секвенированием образцы запускали в считыватель, который их распознавал и выдавал пачками генные шифры. Секвенировали все, что только было можно секвенировать: панд, поливной рис, шелковичных червей, сою, яков, тибетских антилоп, орхидеи, огурцы, куриц, арабских верблюдов, североамериканских грифов, антарктических пингвинов, элементы микрофлоры кишечника человека и, конечно же, разнообразных больных, от пациентов с опухолями до детишек-аутистов, от страдающих ожирением дам до слабоумных стариков. Даже трупы здесь обрабатывали. Например, мы заприметили жившего четыре тысячи лет назад древнего человека, которого откопали под слоем льда в Гренландии. Апогей цифровизации.

– Сейчас возрождают вымерших животных, в том числе мамонтов, птиц додо и речных дельфинов. Новый фактор роста экономики. Больница этим заметно пополняет финансы. Нельзя же, чтобы клетки простаивали пустыми. Надо из них соорудить целый зоопарк и собирать с пациентов деньги за билеты. Плюс зверушки еще могут быть резервным источником продовольствия. Вот так больница и собирается жить дальше. – Байдай говорила с очевидным знанием подоплеки. Было ощущение, что только в этот миг она наконец-то определилась на мой счет. Впрочем, ничего из ряда вон выходящего в том, что она рассказывала, не было.

Девушка также добавила, что врачи особенно рьяно ищут специфические гены, ответственные за психическую деятельность, в первую очередь – религиозную веру. Этим должны были стать так называемые «гены прозрения». Для простоты их иногда грубовато называли «генами перевоплощения в Будду». Медфармпанки верили, что существовала определенная наследственная изменчивость, напрямую связанная с преодолением собственного «я». Чтобы отыскать ее, нужно было составить общий список проявлений мозговых генов. А это было весьма проблематично. Мало того что надо было запротоколировать назначение десяти миллиардов с лишним нейронов, которые входят в мозг. Надо еще было не забыть про то, чем занимается квадриллион с чем-то нервных окончаний. Задачка куда более сложная, чем генное секвенирование. Пока что квантовой неврологии с ней справиться не удавалось. Прорывов не наблюдалось, вот и приходилось довольствоваться результатами изучения генома. Этим, кстати, объяснялось расширение генетического секвенирования до таких масштабов. Как только с квантами что-то срослось бы, больница приобрела бы больше оснований для существования и тогда действительно стала бы «местом, где творят чудеса».

– В общем, все трудятся вовсе не для того, чтобы нас вылечить. Заниматься только здоровьем пациентов – беспросветная тьма, это же очевидно. Многим врачам не нравится с нами возиться, – заключила Байдай.

– Вроде бы в любом деле главное – чтобы тебе платили деньги, чтобы ты делал что-то полезное и чтобы тебе было интересно этим заниматься. – Я припомнил материалы, которые мне удалось полистать.

– Вопрос в духовном удовлетворении. Больница совершенно разумно делает упор именно на нем, уговаривая наших «ангелов в белых одеждах» работать не покладая рук ради «великого дела». И доктора не в обиде, они действуют в собственных интересах: получают доступ к передовым технологиям, узнают сокровенные тайны жизни. Однако в политическом отношении врачи маргинальны. Так больница преуспела в том, чтобы заменить собою государство. – И девушка развязно зашагала вперед большими шагами, словно бы все окружавшее нас должно было когда-нибудь стать ее вотчиной.

– Если врачи бессмертны, то, получается, они бессмертны в первую очередь духом? – поинтересовался я. Байдай не ответила.

Рядом с дата-центром по секвенированию размещался кабинет эпигеномического анализа, при котором имелась отдельная кладовка. Здесь хранились разнообразные человеческие клетки, в том числе иммунные и дермальные, которые применялись для восполнения недостатка иммунитета, лечения ран и борьбы со старением. Все это активно использовалось в управлении человеческими эмбрионами. В этом месте росло множество культурных растений, которые сложились в целый папоротниковый лесок. Никаких питательных веществ, кроме азота из воздуха, рощице не требовалось.

Среди чащи обнаруживались аппараты, которыми штамповали печенки, почки, сердца и прочее. Дребезжащие 3D-принтеры безостановочно выплевывали из себя искусственные органы. С пылу с жару, налетай и разбирай!

Чуть дальше размещалась база снабжения, где находилось множество, на первый взгляд, чистеньких загончиков с постоянным температурным режимом. Загончиков, похоже, было столько, что в комнату они не влезали и частично громоздились у дерева посреди коридора, охватывая все пространство от корней до самой кроны. В загончиках неустанно шумели и метались мыши, крысы, кролики и прочие грызуны, у которых что-то проделали с генами или которым вживили человеческие гены. На каждый загончик был налеплен ярлык с ценами. Рабочие спешно оформляли заказы, отбирали зверьков, рассовывали их по упаковочным ящикам и отправляли клиентам по всей больнице для исследований и выявления различных заболеваний.

Затем мы добрались до центра выращивания особых форм жизни. Здесь размещалось несколько десятков потаенных помещений, некоторые из которых использовались для медицинских целей: по заказу пациентов побогаче фабриковали генно-модифицированных павлинов. Павлинов же тоже можно было употреблять для лечения человеческих хворей. Всю эту затею устроили для исцеления особо больных ВИПов. В древнем – еще времен династии Мин – «Компендиуме лекарственных веществ» за авторством Ли Шичжэня четко указывается на ценность павлинов для медицины: «Поедая павлинье мясо, человек избегает зла. Кушанья из мяса павлинов помогают при отравлениях всевозможными ядами, токсинами и препаратами. Продегустировав плоть павлина, человек более неспособен усваивать пилюли. Те сразу же утрачивают всякое действие». Говорят, новые разновидности павлинов, выведенные с помощью современных технологий, имеют человеческие гены. Яд надо лечить ядом. Так что без павлинов, бесценного источника лекарственных препаратов, нам обойтись никак нельзя было. Традиционный способ врачевания в прошлом получил широкое развитие, а к нашему времени его успели уже записать в общераспространенные методики современной медицины. Говорить о какой-то там народной медицине уже не приходилось. Все теперь было завязано на молекулах и атомах.

Двери и окна центра выращивания особых форм жизни были плотно закрыты, так что павлинов мы так и не увидели. Меня давно мучил вопрос: что делают с павлинами? Приносят в жертву? Или сублимируют во что-то более совершенное? И павлинам пришлось отринуть родных и близких, отставить родные дикие края, отвергнуть естественные атрибуты и стать вечными постояльцами больницы.

Со слов Байдай, все, что мы наблюдали, было отчаянным сопротивлением смерти со стороны больницы. Но даже если бы больнице удалось узурпировать всю полноту государственной власти, а также сфабриковать и установить себе некое подобие души, то все равно бы бессмертной она не стала. Критический момент наступает тихо и незаметно. Пациенты же видят перед собой только внешние проявления успеха и процветания. Больница вроде бы переживала бурный рост. Цветущая ветвь всегда кажется более интересным зрелищем, чем ветвь оголенная. Врачи были уверены в собственных силах, ситуация была, кажись, под полным контролем. Даже если в какой-нибудь палате и заводилась непрошеная бактерия, то ее можно было сразу выжечь. Во врачевании промаха ни в одном из десятков тысяч дел нельзя было допускать. Вроде бы все возможности для совершения ошибок были исключены.

И вот здесь наступал острый момент, проблема, которую язык не поворачивается обозначить. Темпы роста больницы уже замедлились. Прибыль сначала достигла наименьших значений, а потом и вовсе сошла на «нет». Производственных мощностей было много, а вот применить их было некуда. Нереализованные лекарственные препараты складывались в целые горы, а снизить цены для того, чтобы хоть как-то продать товар, никто не собирался. Врачей и медработников было больше, чем людей, которым требовалось лечение. Повсеместно царствовала коррупция. Даже искренне преданные своему делу люди впадали в отчаяние, допускали халатность и ломались вследствие наплыва все большего числа больных и роста показателей КПД. Больные же никак не могли прийти к общим воззрениям и упованиям на медицину и преисполнялись надеждами и требованиями, непостижимо завышенными. Управление в больнице вышло из-под контроля. Статьи расходов разбухали. Участились несчастные случаи. Биотических данных было так много, что их не успевали обрабатывать. Информация легко утекала в неизвестном направлении. Новоизобретенные вирусы мутировали до такой степени, что их никаким лекарством нельзя было одолеть... Больница, от которой все ожидали, что она станет путеводной звездой, вступила на путь мучительного затухания до полного мрака. Что такое больница со всеми ее врачами и больными, как не павлин с переросшими причиндалами?

Байдай будто болтала о чем-то, не имеющем к ней ни малейшего отношения. Я не понимал, какие выводы я должен был сделать на основании этой информации. У больницы в распоряжении были и огромные финансы, и запредельные технологии, и целая новая система ценностей, и сложная организация, и жесткий санитарный порядок, и масса лекарственных препаратов, которыми можно было подчинять (или покорять) несметные множества больных. Как могло случиться, что больница может в ближайшее время прекратить существование?

Байдай равнодушно молвила:

– Медицинская революция в конечном счете пожрет саму себя.

27. Тайны микробиологической операционной

– Дядя Чжао перед смертью не о том твердил, – заметил я.

– А о чем он еще мог рассуждать? Спорить с больницей было поздно. – Девушке, похоже, было без разницы.

– А на что рассчитываешь ты?

– Я готовлюсь к смерти.

– Ты не умрешь, – раболепно отозвался я, сознавая, к моему стыду, что я до сих пор не выявил причину надвигающейся кончины Байдай.

– Чем активнее ведут себя врачи и больные, тем осторожнее с ними лучше держаться. Все мы находимся в беспрецедентной опасности. Все мы умрем. – Межбровье девушки блистало цветом распустившейся розы.

– Ну, допустим.

– Братец Ян, все очень просто. Наша биомедицина умудрилась преобразовать человека. Мы уже давно не те люди, которые существовали первоначально. Мы – мутанты. Превращение плиопитека в человека было громадным прыжком эволюции. Но этот виток прогресса меркнет по сравнению с тем, что творится с нами сейчас. Что мы представляем собой? Никто нам не скажет, к какой разновидности существ нас можно отнести. Приходится задумываться о том, в какой геологической эпохе мы живем. После плейстоценовой эпохи и голоценовой эпохи наступила антропоценовая эпоха. Человек разумный занялся земледелием и добычей горных пород. Эти виды деятельности достигли такой степени развития, что температура на Земле начала расти, разрушился озоновый слой, повысился уровень моря, а сами моря и океаны окислились. От того возникли всевозможные новые заболевания. Тогда и появились больницы, предназначенные для переустройства человечества. По окончании антропоцена наступила эпоха медицины, время самых масштабных изменений за всю историю нашей планеты. Как обозначить это время, даже главные специалисты не могут придумать. Надо садиться и переписывать с чистого листа все наши теории об истории, обществе, политике, экономике и жизни. Братец Ян, тебе же кровь уже отмыли. И у тебя на теле скоро появятся новые наросты, ответвления и корешки. Ты и сам себя не признаешь. А потом ты перестанешь узнавать мир вокруг себя. Больница, конечно, строит амбициозные планы, но уразуметь, а тем более одолеть новые реалии ей не под силу.

Фигурка Байдай все норовила ускользнуть от моего взгляда, будто слова девушки были для меня дурманом. Только напрягая зрение, мне удавалось разглядеть, что она тарабанила, как пулемет. При этом в речах Байдай не чувствовалось сочувствия к моему положению, лишь изумление по поводу того, что я сокрушаюсь о предстоящем исчезновении созданий того вида, к которому девушка себя не причисляла. У больных, которые лечились достаточно долго, исчезало всякое сознание собственной и чужой индивидуальности. Было чувство, что на подсознательном уровне Байдай ощущала себя врачом. А может быть, она даже уверовала, что понимает наш мир получше врачей. Возможно, девушка считала себя богиней? И все же от нее исходил плотный сыроватый аромат смерти. Я начинал тревожиться за нашу безопасность.

По логике Байдай напрашивался вывод: эпоха человечества уже завершилась. Пять тысяч лет миновали в одно мгновение, и натуральных людей уже и не осталось. И в первую очередь последствия этого ложились бременем на больницу. Если на лечение не поступают больные, то больница утрачивает и материальную базу, и стимул для развития. При этом самое странное во всем этом было то, что больница сама и способствовала тому, чтобы человечества не стало. А когда больницы не станет, то по цепной реакции настанет конец и всему нашему миру. Вот она, фармацевтическая диалектика, в этом заключается вся философия медфармпанков.

Меня как-то не особо волновало то, продолжит ли свое существование или сгинет больница. Я был скорее поглощен созерцанием ран и имплантов на теле Байдай. Будучи пациентом со стажем, девушка производила впечатление нечистоплотности и рискованности. Поэтому она в дополнение к проницательности и оригинальному мышлению культивировала в себе красоту, чтобы воздействовать на сердце человека как можно более прямолинейно. Лишь сильным напряжением воли мне удавалось не дать моему телу разразиться непрошеными реакциями.

Тут мы дошли до микробиологической операционной. Здесь сновало много врачей и роботов. Найдя укромное место, мы тайком заглянули внутрь. Унылая мина на лице Байдай вдруг сменилась живым интересом, в котором тем не менее ощущалось томление затяжной скуки.

В дверях микробиологической операционной было развешено несколько плакатов в стилистике аниме. На одном из них был запечатлен британец Александр Флеминг, который открыл пенициллин и получил за это Нобелевскую премию. Рядом с ученым был нарисован череп, призванный изображать извечное существование смертельных болезней и недопустимость вторжения в лечение их посторонних лиц.

Предки людей жили под открытым небом и не имели доступа к такими вещам, как пенициллин. В те времена между человеком и естественной средой обитания происходил активный обмен бактериями. Люди вынужденно уживались с бактериями.

По мере развития человеческой цивилизации лейтмотивом обыденной жизни стала «санитария», требовавшая предельной, безупречной чистоты. Ведь на чисто-белой яшме не должно быть ни единого пятнышка. Вот и возникла потребность в уничтожении микроорганизмов. И именно этим делом занялись больницы. В палатах стали активно применяться дезинфектанты и антибиотики, и человечеству становилось все проблематичнее поддерживать естественный обмен с бытующими в природе бактериями. Дошло до того, что человеческая иммунная система оказалась неспособна сопротивляться воздействию даже самых ничтожных патогенов.

– Современные люди настолько выродились, что сомневаются во всех и вся. Они боятся трепета травы и хруста веток. Что касается микроорганизмов, то их мы вообще хотим истреблять сотнями миллионов, чтобы ни одного в живых не осталось. Врачи постоянно что-то исследуют, чтобы не дать ни одной бактерии, ни одному вирусу проникнуть в наши тела. Сидят доктора и придумывают всякие способы не пустить в нас бактерии или просто навсегда изничтожить их. Все прямо-таки помешались на этом. – Байдай неожиданно втянула и прикусила губы. Девушка свирепо вглядывалась в выкрашенную в белый оттенок зубной пасты операционную, словно ожидая, что на нее сейчас нападет могучий враг.

Белого она, что ли, боялась? Я заключил, что в этом цвете ничего особого не было. Стандартный белый цвет для больницы или госструктур, которые та стремилась заменить. Норма. Вслух же я спросил:

– А чем они травят микроорганизмы?

– Возможно, зайдем и все узнаем. – Байдай пожирала глазами, будто желая его отполировать, изображение скелета на двери.

Осмеливаться воспротивиться ее предложению я не мог. Мы без спроса шагнули в микробиологическую операционную. Самое опасное местечко во всей больнице. В помещении трудилась тройка врачей, которые мне показались смутно знакомыми. Это были те же врачи из амбулаторного отделения, с которыми я когда-то встречался: высокий, как рукотворный холмик в декоративном садике, пожилой доктор, врачиха средних лет с изящной фигурой скрипачки и походивший на художника-авангардиста молодой врачеватель. Они сразу заметили нас с Байдай и великодушно поприветствовали, предлагая присоединиться к ним. Оказалось, что мы – первые пациенты, которые к ним забрели, прежде таких гостей они не принимали. Наверно, и врачам иногда хочется, чтобы за их делом кто-то понаблюдал. Подумалось, что им было не менее одиноко на душе, чем мне.

28. Цели священной войны

В операционной на стене висела наглядная таблица, некое введение в то, что такое микроорганизмы. Ее разместили будто специально для случайных посетителей.

Микроорганизмы – самые широко распространенные, самые многочисленные существа в природе. Это одни из древнейших обитателей Земли, первооснова жизни. Можно даже сказать, что микроорганизмы – жизнь в жизни. Клетки, которые в дальнейшем легли в основу фауны и флоры, первоначально эволюционировали из бактерий. Отдельного человека можно обозначить как совокупность несметного числа бактерий. И центральной задачей больницы было обеспечивать наши контакты с микроорганизмами.

Под категорию «микроорганизмы» подпадают бактерии, вирусы, грибки и прочая живность, которую разглядеть можно только через микроскоп. Эти создания вызывают у человека болезни и даруют человеку последующую жизнь. В организме одного человека обитает с квадриллион бактерий или килограмма три микроорганизмов, если бы их можно было взвесить. Причем в нас куда больше бактерий, чем клеток, которых на нас приходится по десять триллионов. Генов у этих бактерий в триста раз больше, чем у человека, в котором содержится где-то тридцать тысяч генов. Вот и сожительствует человек со всей этой мелочью. В поисках некоего баланса бактерии адаптируются под человека, а человек – под бактерии. Например, в кишечнике у нас паразитирует сотня триллионов бактерий. «Паразитирует» – сильное слово, ведь эти микроорганизмы обитают там на легитимных началах и приносят пользу человеку.

У врачей есть множество способов работы с микроорганизмами. Бактерии вовсе не обязательно истреблять. Вот у нас перед глазами действовала научная группа в составе врача-руководителя, которого обзовем «Царьком горы», и еще двух коллег рангом пониже: «Скрипачка» и «Художник». Сидят они за компьютерами и мастерят бактерию нового типа, имплантируют ее в искусственный основной радикал, из которого, в свою очередь, делают синтетический белок. Доктора берут гены лягушки и вставляют их в бактерию, и еще прорабатывают «ручной» вирус, который сможет успешно доставить куда надо чужеродную последовательность ДНК и «сообразить», как при этом не залететь в человеческую иммунную систему. Специалисты еще выращивали более сложную бактерию, обладавшую некоторыми магнитными свойствами. Она пригодится, когда нужно будет добывать определенные молекулы и клетки. Для больных глаз все эти махинации казались сродни магии.

Царек горы отдал распоряжение Художнику и Скрипачке гостеприимно принять нас с Байдай. Неожиданная милость, которая мне даже польстила. Я осознал, что в наших отношениях с врачами случился какой-то перелом.

Художник был какой-то подавленный. Возможно, он только отошел от операционного стола? Но в его манерах была вальяжность, которая притягивала к себе. Припудренное лицо сияло зачатками творческого гения. Художник скользнул по нам с Байдай взглядом и с едва заметной улыбкой молвил:

– А мы с вами, больной, виделись еще в отделении скорой помощи. Старые друзья. Ну и как вы поживаете? Как себя чувствуете? Приглашаем вас осмотреть операционную.

– Вы хотели сказать «опорный пункт спасения больницы»? – отозвалась Байдай.

Скрипачка сурово отчеканила:

– А вы, больная, не особенно разбираетесь в нюансах нашей работы.

И стали врачи нам лаконично, но доходчиво объяснять, чем они занимались. Помимо тех штук, которые мы уже подметили, исследователи вырабатывали антибиотик нового типа, который должен был стимулировать мутации в бактериях, чтобы из них можно было извлекать ДНК для дальнейшей работы. Они также преобразовывали кишечную палочку таким образом, чтобы ее можно было вживлять в неорганические носители. В частности, можно было попробовать с помощью бактерий управлять роботами. Еще специалисты занимались разработкой топливных элементов на микроорганизмах, которые можно было бы вставить в искусственные почки, работали со штаммом оспы с тем, чтобы понять, можно ли было вернуть к жизни этот уже отмерший вирус и довести его до еще большей вирулентности, мастерили из бактерий аналоги человеческого мозга, чтобы подключить их к компьютерам – перспективная революция в области нейробиологии и ИИ. И так далее в том же духе.

Однако ключевым был проект с общим наращиванием размеров генов власти, насилия, ревности и вражды. Их собирались с помощью микроорганизмов-носителей в решающий момент отправить в «большой мир», чтобы посмотреть, что получится. В том числе предполагалось вживлять такие гены в химер, выращенных из симбиоза людей и зверей. Такие твари были в процессе разработки. Все это делалось с целью сохранения медицины. Больницы, как и люди в них, пребывают в состоянии перманентной борьбы и непрекращающейся конкуренции. Те заведения, которые довольствовались статус-кво и не желали соперничать за выживание, в итоге были зачищены. От власти, насилия, ревности и вражды не просто нельзя было отказаться, их надо было форсировать. И вот именно по этой причине больных не отпускали из больницы.

Врачи также объяснили нам, что многие исследования были направлены на противодействие вирусам продавцов воздуха. Работали они и из соображений самосохранения, и из чистого интереса.

– Панки – технари, гики в самом буквальном смысле этого слова, – заметил Художник. – Но мы всегда рады пациентам. С одними врачами каши не сваришь.

Усердно трудившийся над чем-то в сопредельном отсеке за стеклом Царек горы вскинул голову и мельком глянул на нас, будто прицениваясь к нам как перспективным биологическим образцам. На компьютерной консоли были установлены две умные камеры, которые крутились туда-сюда и фиксировали, словно для документального фильма, каждое действие врачей. Царек горы сделал знак Художнику, и тот повел Байдай к нему в отсек.

Я остался наедине со Скрипачкой. Только тут я разглядел, что это была дама весьма уточненная, зрелая, но не успевшая растерять девичью кокетливость. Глаза ее светились знанием, но также достоинством и уверенностью женщины, привыкшей всего добиваться умом. Было ощущение, что я пришел на аудиенцию к особе голубых кровей.

– Вы тут священным делом занимаетесь, не так ли? – Охваченный непонятно откуда взявшимся смятением, я выпалил вопрос из предположения, что именно в микробиологической операционной должны были заниматься делом уничтожения государства во имя его замещения больницей.

– Вы, похоже, ничего еще не понимаете, вот и удивляетесь всему. – Скрипачка механически залилась грубоватым оленьим смехом, но не утратила свою высокомерность, словно при разговорах о целях священной войны она не полагала необходимым считаться ни с чьим сторонним мнением.

– Насколько мне известно, вам предписано как можно меньше вести отвлеченные беседы. Каждая секунда на счету, и ошибок вам допускать нельзя. И вопросы нравственности вас не шибко заботят, ведь так?

– У нас на это времени нет, – решительно заявила собеседница. – Мы же занимаемся переустройством человека. А о том, что есть человек, во всех уголках мира есть собственные представления.

Я разглядывал выглядывавшие из-за спин врачей генераторные установки, лабораторные приборы и высокоскоростные компьютеры – нагромождения металлических плит и стеклянных сосудов, дополненные сплетающимися в единую сеть проводами и трубками. В помещении также стояли белые и черные доски, испещренные записями и вычислениями. Выглядело все как декорации для фильма, в котором нам предстояло сниматься наравне с врачами.

Царек горы и Художник опустили затемненную створку на одной из стеклянных поверхностей, так что я даже не мог разглядеть, что они творили с Байдай по ту сторону. Я сомневался, что Байдай может умереть прямо здесь. А если и умерла бы, то я с этим ничего поделать бы не смог.

Скрипачка пояснила мне, что она раньше работала педиатром. Еще в институте дама только и мечтала о том, как станет врачихой. Ей нравилось ставить перед собой дерзкие вызовы и жить в состоянии неопределенности. Проснувшись утром, Скрипачка сразу начинала себе представлять, каких больных она будет принимать сегодня. И этого воодушевления ей вполне хватало. Вылечила ребенка – и чувство, что день прошел не зря, и ощущение, что тщеславие удовлетворила. Только подумаешь, что ты даровала нескольким людям жизнь, что именно благодаря тебе они все еще существуют и живут хорошо, качественно, и сразу начинает казаться, что ты – эдакая современная богиня Нюйва, сотворительница рода человеческого. Да и взаимодействие каждый день с тайнами жизни и вселенной кого угодно заставит возгордиться и чувствовать себя божеством среди людей.

Но прошло два года работы, и Скрипачку оставил пыл. Ему на смену пришли выгорание и множество обид от постоянных конфликтов с родственниками больных. Только представьте себе: каждый день вы боретесь с опасными недугами, и вам еще приходится опасаться, чтобы ненароком не наступить кому-то на пятки. Каждая ситуация – новый кризис, от которого в душе все перетягивается. Каждый день для вас – на грани срыва. А начальство еще требует, чтобы доктора неизменно проявляли весь свой скрытый потенциал без остатка. В перерывах между пациентами Скрипачка обменивалась с коллегами колкими шуточками на грани черного юмора. Самым лучшим днем был тот, в который ничего дурного не происходило. Да, ты постоянно на пределе, но жить как-то можно. Правда, тело так и норовит отказаться работать. И еще иногда чувствуешь полную безысходность. Слишком многих больных вылечить не удается, что уж говорить о том, чтобы доподлинно установить причины их смерти.

Как-то раз в больницу приняли на лечение мальчика, у которого вдобавок к красной волчанке была тяжелая форма легочной гипертензии. Скрипачка при содействии непосредственного руководителя прошерстила все имеющиеся книги и материалы в надежде подобрать для ребенка эффективный, но доступный по деньгам вариант лечения. Постепенно благодаря специальным консилиумам и корректировкам курса лечения состояние мальчика взяли под контроль. И вот накануне выписки из больницы, когда Скрипачка готовила анамнез, к ней ворвалась в кабинет медсестра.

– Койка схлопнулась и раздавила мальца! – Врачиха сделала все от нее зависящее, а больного все равно упустила.

Скрипачка стала прятаться в кабинете, как беглый дезертир. Переписывая историю болезни на свидетельство о смерти, она обнаружила, что на следующий день у мальчика был день рождения. И тут у нее перед глазами все потекло. Не то пот, не то слезы.

На счастье моей собеседницы, в больнице затеяли масштабное переустройство, вот она и воспользовалась первой возможностью уйти из педиатрии. Скрипачка уже не выискивала пациентов с тяжелыми заболеваниями. Она начала молиться перед сменой, чтобы работа в тот день выдалась спокойной, чтобы с больными все было в порядке. Ей хотелось, чтобы каждый день был примерно такой же, как и предыдущий, чтобы менялось как можно меньше вещей. В таких чаяниях она провела многие годы.

– Но в больнице нет места равнодушным врачам, ведь на нашу подготовку потратили уйму времени и денег. Мне становилось вся тяжелее на душе, было ощущение, что я отказалась от идеалов молодости. Так что по рекомендации старших я заделалась панкершей, вступила на путь поиска пределов возможностей медицины, исследования передовых методов новой медицины, которая превзойдет даже самые смелые ожидания. И в меня будто впрыснули гормон азарта. Я сразу ожила, – призналась Скрипачка. Ей, кажется, было в радость общаться с таким больным, как я.

– Вот она, преданность делу, – вздохнул я.

– Ой, я вас умоляю, не надо о «преданности делу». Вы принижаете истинные заслуги врачей! – Голос дамы вдруг засвистел, будто ей сунули в глотку гармошку.

– Да, вы правы... – Я с горечью понял, что позабыл наставления сестрицы Цзян.

– Именно в тот момент, когда чувствуешь наивысшую усталость, когда становится тяжко и когда особенно хочется опустить руки, медицина приобретает в наших глазах божественное очарование. Мы любим медицину всем сердцем, и эта любовь не менее величественна, чем романтические или родственные чувства. Она сродни вере. Если бы вы ощутили любовь, которую врачи чувствуют к медицине, то вы все сразу поняли бы, почему мы, несмотря ни на что, вкалываем как проклятые. Эта любовь, вполне возможно, кому-то покажется тщеславной...

Скрипачка пояснила, что пока что в рамках исследований они обработали лишь малую долю микроорганизмов. Однако некоторые ключевые бактерии нового типа уже начали репродуцироваться, а дальше все должно было пойти по цепной реакции. И это вселяло в исследователей уверенность, что они трудятся не напрасно.

Дама вытащила из кармана штуковину, напоминавшую мобильный телефон, и нажала на какую-то иконку. В процессе морфогенеза бактерий, разыгрывавшемся на ЖК-экране, начались изменения. По словам Скрипачки, аппарат у нее в руках назывался регулятором жизнедеятельности. Он был связан со всеми живыми организмами. При помощи такого умного пультика можно было работать с атомами, преобразуя назначение и вид любой живности. Это было устройство на стыке различных технологий, подрывающих все грани материи, все цифровые показатели и все проявления жизни. Разрабатывали исследователи полуискусственную бактерию, которая могла бы усиленно размножаться, вбирать в себя посторонние бактерии, но так, чтобы те продолжали существование внутри поглотившего их создания. В результате должна была возникнуть сверхмощная бактерия нового типа, которая заглатывала бы еще больше бактерий и в конечном счете превратилась бы в живое существо нового типа, способное к самовоспроизведению и самопреобразованию. Такое создание стало бы мощным оружием в руках больницы для борьбы с продавцами воздуха.

И еще один интересный момент: все это теперь удавалось делать в считаные клики. Проектировщикам микроорганизмов будущего необязательно было проходить долгую подготовку и становиться специалистами по биомедицине. Абсолютно любой человек мог воспользоваться регулятором жизнедеятельности и смастерить себе бактерии или вирусы по вкусу. Один взмах – и все.

И это влияло на человечество как таковое. Долгое время вполне уживавшиеся с людьми группы микроорганизмов переживали резкие изменения. И медфармпанкам было интересно понаблюдать за результатами.

– То есть настанет день, и обосновавшиеся в теле человека микроорганизмы вдруг изменятся? Они больше не будут функционировать, как прежде, не будут производить вещества, в которых нуждается человек, не будут препятствовать вторжению в организм патогенов, а возможно, даже станут вредными для нас бактериями. Верно? – не без дрожи в голосе спросил я, предугадывая, что ответ станет для меня не менее сокрушительным, чем сход горной породы в долину.

Дама усмехнулась и приказала мне стягивать брюки, чтобы она взглянула на мое добро. Против собственной воли я немедленно последовал ее указанию. Скрипачка достала шприц, ввела его мне в отверстие на головке моего дружка и впрыснула мне под крайнюю плоть какую-то желтоватую жидкость. Сквозь жуткую боль я представил себя в образе подопытной морской свинки.

– Вакцина. Можете больше ничего не опасаться. В обычной палате такое никому не вкалывают, – самодовольно объявила Скрипачка. Бутончик мой действительно расцвел пышным маком.

Тут открылись двери отсека, и нам навстречу вышла Байдай. Пациентская роба была приспущена, так что на всеобщее обозрение были выставлены покрытые блестящими язвами груди и бедра. Раны девушки испускали винные пары. Художник поддерживал мою спутницу. Да, не умерла, подумал я с некоторым сожалением.

– И это еще не все, что они собираются делать, – проговорила Байдай, цепляясь за врача. Взгляд ее был затуманенным.

Скрипачка заносчиво, но как-то невпопад заявила:

– И то правда, наш коллектив занимается делами поважнее.

– И что это за дела? – спросил я.

– Уничтожаем гены. – Художник огласил это с кислой физиономией, будто его заставили жевать и глотать воск.

29. Нет жизни, нет и болезней

Вообще мы же с Байдай вышли на поиски ответа на вопрос, от чего дохнут врачи. И вдруг открыли для себя такое. Мой петушок вмиг покрылся гусиной кожей. Я резко крутанулся, чтобы Байдай не увидела мою срамоту.

Умные камеры метнулись за мной, прицелились и сфоткали. Я смутился.

Положение наше с Байдай было конфузным. Мы же не записывались в приспешники к врачам. Но дороги назад уже, кажется, не было. Нас втянули в заговор.

Пока все увлеченно реорганизовывали и редактировали гены, воспринимая это как ведущий тренд настоящего и будущего, в больнице окопалась небольшая группка гениальных целителей, которые вознамерились изничтожить гены.

– Пусть уж лучше начальник вам рассказывает. – Скрипачка покосилась на все еще расхристанную Байдай. В тоне врачихи зазвучали наигранно презрительные нотки. – Да здесь, в сущности, и нечего скрывать. Нам надоедает изо дня в день редактировать гены. Любой кошке приестся целыми днями играться с мышкой. Рано или поздно, но головы мышка точно лишится.

– Так же ведут себя люди, родившиеся под знаком Девы. – Мне хотелось несколько разрядить обстановку. Мало им было стереть с лица земли институт семьи, так они еще взялись за гены. Что же удумали больничные служащие?

Художник откинул заслонявшие глаза, подобно ветвям эвкалипта, седоватые волосы.

– Все сложнее становится постоянно придумывать что-то новенькое. Генная инженерия уже достигла той точки, когда мы знаем, откуда растут ноги у любой раковой клетки. А больные все равно продолжают умирать один за другим. Нельзя полностью излечить вас. Болезнь вылечить можно, а человека нельзя. Мы, доктора, всю жизнь докапываемся до того, куда еще дальше повести медицину, но на душе у нас – уныние и разочарование. Есть во вселенной диковинки, которые человеку не дано ни воссоздать, ни скопировать. Чем больше медицина уходит в вещи сокровенные и чем дальше она погружается в детали, тем яснее становится, что возможности наши предельно ограничены. Дело доходит до того, что все становится настолько сложным, и мы уже не понимаем в полной мере суть того, чем занимаемся, и хватаемся за совершенно противоположное. И еще мы не можем отыскать гены превращения в Будду, которые нам предначертано найти многими пророчествами. Панки все более тревожатся и превращаются в маньяков. Был у нас раньше план: взять гены превращения в Будду и связать их с генами власти, насилия, ревности и ненависти, чтобы создать невиданную с самых древних времен новую жизнь – истинную вещь в себе, самодостаточный дух. Это бы уберегло больницу от неминуемой гибели. Но эта затея обернулась провалом. Стыд и срам! Каждый день на операционных столах оказываются изношенные до крайней ветхости души. Мы спасаем их тела, но для чего? Что они потом будут с собой делать? Детей же от них мы не ждем. Мы на одних клонах можем вывести сколько угодно здоровых особей для размножения. Человек как носитель генетического материала нам уже, в принципе, не особо-то и нужен. А вопрос это такой, что никакой врач вовек на него ответ не найдет. Возможно, человеческий мозг еще не достиг той степени сложности, чтобы понять, что в нем, собственно, происходит. Или, пожалуй, нет у нас души – вот и все. В прошлом были вещи, которые мы понять не имели возможности. И все равно дело стоило того, чтобы мы, не щадя себя, работали над их пониманием. Сейчас только и остается, что смеяться над нашей ограниченностью. Мы даже не Дон Кихоты. Пока мы замерли в замешательстве, продавцы воздуха взялись за генное редактирование и применили его в качестве оружия массового поражения, заблокировав и вытеснив нас с международной арены. В этом коварная задумка: высосать из нас все соки притворной игрой в большую науку. В Фонде Рокфеллера хорошо понимали, что великая сила, которая руководит жизнью во вселенной, вовсе не гены...

Не думал я, что от врача услышу такие признания. Особенно в части отсутствующей души. Есть ли у больных душа? Чешский политик Вацлав Гавел как-то заметил, что вера вселяет в материальную оболочку дух, а не наоборот. Получается, что мы, притом что всем сердцем верили в больницу и врачей, все равно не имели души? Или же врачи так рассуждали от того, что слишком долго бессменно простояли у операционных столов, а потом еще в микробиологической лаборатории открыли для себя вещи совсем невразумительные? Человек, живущий на пределе, долго не выдерживает. В отличие от больных, врачи могли утверждать все что угодно.

Может, мы с Байдай еще могли пойти на попятную? В лаборатории установилась звенящая тишина. Что-то здесь было нечисто. Байдай ничего не говорила. Ее лицо приняло сосредоточенный, настороженный вид, словно девушка пыталась не остаться в дурах. Сложно было сказать, не попали ли мы здесь в какую-то неочевидную ловушку. Что делал Царек горы с Байдай за перегородочкой?

– Так что? Нашу текущую жизнь сотрут? – констатировал я, совсем неуверенный, что я правильно понял. Промелькнула мысль, что уничтожение генов сродни смертному приговору жизни как таковой.

– Да, все текущие формы жизни будут целиком затерты. Точнее, мы избавимся от жизни в ее традиционном понимании. Нет жизни – нет и болезней. Нет мозга – нет и неведомых мозгу вещей. Больница будет нужна только тогда, когда в ней отпадет всякая надобность. Человек может сохранить себя только через полную дегуманизацию. Понимаешь, к чему я? Продавцам воздуха нечем будет торговать, если все, что они будут получать от нас, – это ничто, – патетично озвучил бравурный Художник. В его фигуре я нашел что-то общее с древнегреческим Сизифом.

Закрались подозрения, что всю эту троицу какая-то бактерия укусила. Или заразил общий вирус. Наверняка они экспериментировали и на собственных телах: наглотались по собственной воле каких-нибудь бактерий, как австралийский доктор Барри Маршалл, принявший бактерии Helicobacter pylori. Маршалл тем самым хотел доказать, что эта бактерия вызывает язву желудка. Вспомнился еще перуанский медик Даниэль Каррион, который, чтобы проверить, вызваны ли два симптома одной и той же болезнью, сделал надрез на бородавке у пациентки, вытянул оттуда немного крови и самому себе ее вколол. От чего скончался в конечном счете. Чем не панк?

Но врачи, стоявшие передо мной, по виду были самыми обычными людьми, какими, наверно, кажутся и любые террористы, чье поведение, доходящее до страшного абсурда, объясняется вовсе не тем, что они страдают шизофренией. Глаза у этих докторов были похожи на очи глубоководных рыб. Взгляды их выражали надменность ума, для которого безобразия бытия становятся высшим проявлением чистой непосредственности. И разум этот сочился наружу, заливая сиянием весь мир.

– Но это не значит, что жизнь прекратит эволюционировать. Просто появится новая жизнь, существующая вне ДНК. – Скрипачка вновь притронулась к экранчику мобильника и вывела на экран 3D-фигуру: крутящуюся и изгибающуюся стекловидную белую колонну. Это было абстрактное олицетворение мнимой жизни вне генов. Какой-либо стройной последовательности генов здесь не наблюдалось. Однако фигурка все-таки как-то жила. Вот оно, будущее существование живых существ.

Художник пояснил, что только низшим формам живности для увеличения популяции нужно полагаться на размножение. Новые гены требуются для того, чтобы совершенствовать имеющиеся свойства и качества. Гены, конечно же, можно редактировать и методами, придуманными людьми. На первых порах за это дело взялась больница. Такие свершения отвечали стремлениям высшей прослойки целителей, в руках которых концентрировалась реальная власть над заведением. Однако этот путь завел всех в тупик. «Продавцы воздуха» подослали хакеров, и те умыкнули процентов восемьдесят пациентских данных в попытке прибрать больницу к своим рукам. Вероятно, продавцы воздуха успевали поработать с больными в удаленном режиме и откорректировать им гены таким образом, что получались люди нового образца. Вот и не задавалось с лечением. Если уж в будущем все хотели как-то довести эволюцию до наивысшего предела, когда наше существование становится неприступной крепостью, которой не страшны никакие воздействия, то следовало отказаться от генов. Ну к чему нам избыточная и обременительная двойная спиралька ДНК, которая и запутанная, и неудобная, да к тому же работает из рук вон плохо? В ней недостатков больше, чем достоинств! В жизни – да и в медицине – все проще. И тогда больница станет поистине великой и сильной. Эпоха медицины – перевалочный пункт на пути к чему-то большему. Вспомните: до того, как мы изобрели бумагу, был период, когда мы писали на бамбуковых дощечках, а до изобретения компьютеров мы все пользовались счётами.

– Чтобы спасти больницу, надо зреть в корень. – Байдай начала машинально нацеплять на себя пациентскую робу, наполовину скрыв разрезы на теле. – И как вы называете эту свою школу?

– Мы – «Группа новой жизни», – огласила Скрипачка.

– Но это же все та же фармацевтическая диалектика, – прошипел я сквозь боль.

– «Фармацевтическая диалектика»? О чем это вы, голубчик... Мы здесь дело делаем, а не имидж себе подправляем! Впрочем, что такое Вселенная, если не один сплошной проект, рисуемый нашим воображением... – Царек горы вдруг показался из своего отсека и, подмигнув Байдай, завел неожиданную речь. – Есть у нас одна идея, которую мы пока придерживаем при себе. Боимся, что ее вам будет тяжело принять: все это – дело ради дела. Больница работает на проектных началах. Если бы не было проектов, то нам и заниматься было бы нечем. А что дают проекты? Тешат тщеславие. Это вы, наверно, уже и без нас поняли. Но с течением времени тешишь уже не собственное тщеславие, а тщеславие начальника больницы или тщеславие мэра города. А это господа потрясающие, уверенные, что они смогут открыть пилюлю бессмертия, которая сделает из них первоклассных панков. Как они воровато держатся, но распинаются о том, какие они великие! Все окружающие должны пресмыкаться перед ними, превращаясь в трамплин для их помыслов. И еще они плетут небылицы, будто борются против продавцов воздуха. Ложь, ложь, все одна сплошная ложь. Ха-ха-ха!

– Но это же как с павлиньими перьями. Любая проблема в конечном счете уходит как можно дальше от первоначальных истоков. Разве самцы павлина не обрекли себя на смерть чисто из желания показаться молодцами? Что такое павлиний хвост как не имиджевый проект в чистом виде? Такими темпами вы не только больницу не спасете, но и вашу панковскую культуру искорените. И в этом я могу вам, докторам, даже посочувствовать. Вы вроде бы обрели бессмертие, но что значит бессмертие, если тебе приходится вечно жить в аду?

– Кто знает, что нас ждет дальше? Никто предсказать не может, какой именно будет жизнь в отсутствие генов. Можно ли ее вообще будет называть «жизнью»? Для этого нового феномена имени еще не придумано. Никакие Будды нам не потребуются, но и демонов нам тоже не надобно. В любом случае мы нуждаемся в какой-то замене. Нельзя же, чтобы у нас внутри была пустота. И в этом наша главная печаль, наша полная никчемность, наша главная помеха к преодолению чувств. Зато мысль о том, чтобы разделаться со всем этим, придает врачам новые силы и не дает нам совсем захиреть. Мы так воодушевились этой затеей, что спать ночью не можем. Только подумайте о том, что мы хотим предпринять: испепелить фениксов, чтобы те заново родились еще сильнее и краше! Нирвана! А какой высшей цели это все служит... Пусть это заботит кого-то другого, – торжественно заявил Царек горы. Но сказал он это довольно неприятным тоном. Доктор вытащил карандашик и помахал им передо мной. Походил он на монаха-даоса, изгнавшего из головы любые спутанные и лишние мысли. Камеры дернулись в сторону движения.

– Но что же мы все-таки получим в итоге? – Все окружающие нас опасности будто сгрудились в одну точку. Я покосился на Байдай.

– Братец Ян, не туда твоя мысль пошла. Тебе стоило бы спросить другое: кем мы в итоге станем? Врачи над этим работают.

– То есть снова мучаемся над вопросом, кто мы такие? – Я был в замешательстве.

– Никто на этом свете не скажет, сможем ли мы испытать нирвану. Всем нам неведомо, каким будет завтрашний день. – Моя спутница демонстрировала навевающую ужас трезвость мысли.

– Тотальная неопределенность. – Я старательно изобразил, будто желая заслужить одобрение Байдай, крайний испуг. – И тогда получается, что все хвори исходят от больницы.

– Ну это вы немного преувеличиваете, – вставил Царек горы, – если уж по правде, то завтрашний день может для вас и не наступить.

30. Смерть – финал, а финал – начало

Царек горы продолжил:

– Продавцы воздуха уже приметили, чем мы занимаемся, и спешно работают над созданием новой международной организации, чтобы отрезать нам дальнейший путь. Они не хотят, чтобы мы изничтожили гены.

– А разве это не чепуха, которую плетет начальство больницы? – спросил я в недоумении.

– Всякая чепуха рано или поздно становится реальностью, – отозвался Царек горы с прохладцей в голосе. – Или вы мультики никогда не смотрели?

Я окончательно запутался в том, можно ли было наш диалог счесть фармацевтической диалектикой. Я просто прислушивался к тому, как эти люди оживленно рассуждали о международной геомедицине. Такие беседы были куда более занимательными, чем работа в лаборатории.

Царек горы заявил, что текущая общемировая война есть, в сущности, столкновение различных взглядов на жизнь. Джона Рокфеллера следует признать основателем современной системы больничного дела. Этот многоуважаемый господин полагал, что здоровье – основа благополучия человека и что развитие медицины позволит нам решить все проблемы. Медицина – единственное занятие на Земле, которое можно назвать общечеловеческой ценностью. В какой бы уголок мира мы не устремились, медицинское дело везде будет в целом организовано по схожим принципам, преследовать общие идеалы, добиваться общих целей. Представления о жизни, которых придерживается весь институт медицины, восходят к христианству и его склонности к всеохватывающей универсальности и единению. Собственно, эти категории как раз и сподвигли Рокфеллера заняться устройством больниц по всему миру. Исследователям удалось открыть двойную спиральку ДНК, которая стала базовым ориентиром глобальной медицины. Рокфеллер спокойненько манипулировал миром, оставаясь невидимым кукловодом за кулисами. Но потом люди во всех тех местах, где открылись больницы, повыгоняли крестоносцев в белых одеждах, которых им подослал Рокфеллер. «Аборигены» восприняли предоставленные им технологии, но отвергли их универсальность и преждевременно учинили медицинскую революцию, положив начало эпохе медицины и процессу формирования «Обществ государственного оздоровления» и «мест, где творят чудеса». Одного Бога они заменили на других, разом подорвав всю общемировую систему здравоохранения, которую Рокфеллер неустанно отстраивал всю жизнь. Бум обрабатывающей промышленности на базе биотехнологий при низкой себестоимости производства способствовал тому, что нарождающиеся государства переживали взлет экономической и военной мощи. Однако после того, как все это признали злокачественным наростом религиозного экстремизма, пошли разговоры о терроризме на медицинской почве, деле без легитимных целей, с максимально непрозрачными методами и навязчивыми идеями по поводу ценности биологических существ, предприятии инфантильном и популистском, которое способствовало безынициативности и безответственности. Новые воззрения на жизнь, зародившиеся на Востоке, нарушили баланс сил в мире. Руководство Фонда Рокфеллера в шестом поколении потеряло терпение по поводу дальнейших перспектив. Отсюда хакерские и вирусные атаки. Пока что все это предпринималось для остановки и затирания генов, но шли они на меры еще более лихие. Они хотели все устроить таким образом, чтобы вся больница лопнула по швам и развалилась. Неприятели не могли допустить ни возникновения, ни уничтожения медицины естественным путем.

– Звучит это все как большая теория заговора, которую придумали, чтобы сбивать людей с толку. Не публиковали ли «Новости» опровержение на эту тему? – У меня возникла мысль, что, может быть, никакого Рокфеллера никогда и не было. Фикция, а не фигура.

– Публиковали. – Байдай невозмутимо вытащила из-за пазухи свеженький номер издания, словно только и дожидалась возможности пошелестеть им перед моим носом. Девушка всунула газету мне в руки, будто исполняя заданную ей функцию, и глянула на старшего врача, который в ответ начал гоготать, пока не покраснел, как доведенный до предельного ликования ребенок.

Реальность и вымысел смешались в единое целое. Я принялся зачитывать вслух передовицу, в которой заявлялось следующее:

«Теория заговора Рокфеллера – перепевы старых рассуждений о том, что все зло – от медицины. Такие речи неспособны сбить с верного пути наших медработников, в массе своей любящих мир».

Автор статьи призывал читателей принять бой и дать сдачи. Настала, дескать, пора перетасовать миропорядок, преобразовать отведенные каждой державе роли, перераспределить власть, переосмыслить соотношение сильных и слабых. Государства становились оппонентами в деле политического выживания. Человечество вновь вступило в эпоху блуждания по непроходимым джунглям. В преддверии истребления всей жизни на Земле между исконными государствами и нарождающимися странами будут введены встречные санкции и развернется противоборство как раз по поводу того, кто и кому может навязывать свои воззрения на то, что представляет собой жизнь. А тем временем все каналы возникновения новой жизни будут перекрыты, и мы подступимся к образованию черной дыры, которая будет проглатывать все живое. В таких условиях не грех устроить очередную мировую войну.

– В общем, не мы виноваты в развязывании войны. – Байдай приняла у меня газету и зачитала статью выше:

«Мы – панки, мы – борцы, мы – деятели искусства в экстремальных масштабах. Мы – терминаторы. Нам суждено покончить с проклятым постмодернизмом в духе Рокфеллера».

Я подумал, что войнушку, пожалуй, действительно самое время забабахать. Возможно, боль проходит только со смертью.

– Как бы то ни было, мы одиноки именно в том, что нам есть чем гордиться. Такова наша особенность. – Царек горы перехватил «Новости» и карандашом почиркал в них. – И еще: как только нас атакуют, мы сразу призовем людей себе на помощь. Возродим Бетьюна. Новое начало истории.

– Бетьюна? – изумленно выпалил я.

– Канадский врач, участвовал во Второй мировой войне, сильно поменял положение на фронте^[27], – пояснила Байдай.

– Мы уже давно обнаружили, что между нами и продавцами воздуха есть разночтения на генном уровне, сопоставимые с разницей между неандертальцами и хомо сапиенсами. Две разновидности людей, которые друг друга понять не могут совсем. И дело даже не в том, что культура разная. Из двух родов человека в ходе эволюции образовались две разные сущности. Во времена Второй мировой войны немцы – люди с западными физическими данными и мозгами – пошли против себе подобных. Это был конфликт в пределах людей одной расы. Японцы же боролись против американцев, а это уже война между людьми разных видов. Неравномерно в качественном отношении человечество. – Экскурсы Царька горы в историю ясности не привносили.

– Значит, Бетьюн тоже был человеком из другого теста? – предположил я.

– Он был выше всего этого. Мало того что он был отличным медиком, так он еще был хорошим человеком, единственным в своем роде благородным мужем. Высший уровень медицины – когда не заботишься о себе, а думаешь о том, как бы принести пользу другим. Нужно отвергнуть все низменные чувства. Идеальные люди проявляют себя только в военное время. Нет, даже не идеальные, а сверхлюди, – благоговейно молвил Царек горы. – Так что победа в новой мировой войне нам обеспечена.

– Но тогда это не совсем война между людьми. И даже не война вирусов. Это война за «бытие» в небытии. Генов же не будет. Значит, всех настигнет смерть? Даже врачей? – Байдай вцепилась взглядом в Царька горы. Вот мы и затронули ключевой вопрос. Вот зачем Байдай сюда явилась. Девушка по-прежнему искала смерть.

Царек горы грозно объявил:

– Панкам неведомо это слово: «смерть». Это будет лишь финал, а финал – начало. А что страшного в новом начале? – Он вскинул руки и отправил «Новости» в полет, будто те были бумажной голубкой, и позволил им спикировать в блестящую лабораторную посудину. Умные камеры проследили за улетающей газетой.

– Так что же нас ждет? – осторожно спросил я.

– В системе, которая придет на смену или станет преемницей государствам, начнется решающая битва больниц друг с другом. Почти что бой теней. Для обновленной, чистой версии жизни на Земле это будет «промывание» и крови, и плоти, и даже души. И конфликт этот будет похлеще, чем ядерная война. Бух! И снизойдет на вселенную вечная ночь. Вот оно, ваше начало? – отозвалась Байдай.

– А души-то наши останутся?

– После войны узнаем.

– Так ты хочешь бежать? Не хочешь разделить жизнь и смерть с больницей?

– Нет, даже не подумаю!

Вот так поворот! Не ждал я, что она будет от этого так категорично отнекиваться! Я ощутил смущение, хотя истоки стыда были неочевидными. Сокровенные мысли подруги оставались все еще вне пределов досягаемости. И поделать с этим было нечего.

В тот момент мне подумалось, что свобода – вещь, которой обольщаешься по неопытности, а с мудростью находишь, что она подрастеряла юное очарование, поистаскалась и захирела. В лексиконе медфармпанков места такому слову не находилось. В сравнении с такими категориями, как «бытие» и «небытие», «свобода» звучит никчемным прибамбасом.

Но если и так, то к чему же тогда вообще допытываться до того, от чего дохнут врачи? Разве ответ на этот вопрос убережет человечество от истребления или предотвратит новую мировую войну? Сколько я не общался с врачами и моей спутницей, вразумительного пояснения никто мне не дал.

Байдай же, наградив меня таким сюрпризом, осталась стоять с суровым видом. В уголках рта у нее наметились две глубокие борозды морщин, будто она чародейка, собирающаяся выпалить какое-то проклятие. Мне показалось, что девушка в единый миг постарела лет на двадцать. Я машинально отступил на пару шагов, чтобы между нами оставалась дистанция. Болела моя подруга страшно, но успевала беспокоиться о вещах неописуемых. К чему ей было все это? Искала ли она на свою голову погибель? То ли она была слишком простодушна, то ли я был по-детски наивным. И, похоже, у наших отношений не было перспективы.

Мне в голову закралась нехорошая мысль: а не проверяет ли она меня все это время на вшивость? Что у нее на уме? Может, она вообще сговорилась с врачами? Не срежиссированы ли ею эти тщательно проработанные мизансцены? И вот миновал очередной раунд испытаний? Опыт подсказывал мне, что пациентам в больнице не следовало быть чрезмерно доверчивыми. Каждый норовил докопаться до сути окружающих, понять, какими хворями страдают товарищи по болезни, и предугадать, когда настанет смертный час для соседей по палате, чтобы вовремя успеть перехватить высвободившиеся средства исцеления.

31. Опрятная птичка не задержится в грязной клетке

Тело мое уже делало все на автомате, не давая мне что-либо предпринять. Следуя за Байдай, оно покинуло микробиологическую операционную, оставляя позади нас всю предшествующую интерлюдию, не сказать что веселую, но опьяняюще занимательную. Изнеможденные, мы пошли прочь. От всех разговоров про мировые войны во мне возросло ощущение неотложности момента. Ушел Рокфеллер, пришел Бетьюн. Вот так история решительно меняет направление. Но я не был уверен, действительно ли случилось все то, что я только что пережил. Наша прогулка и беседа с докторами прошли сильным ливнем, не оставив и следа. А все разглагольствования по поводу человеческого рока казались прямо выдранными из кошмарного сна. С другой стороны, мне стали чуть больше понятны устремления врачей. «Группа новой жизни» полагала, что без участия пациентов вся их афера пойдет насмарку. Вот потому Царек горы и предложил нам с Байдай осмотреть операционную. Предполагалось, что больные и врачи помирятся, объединятся, заживут по-нормальному и установят некий паритет. Но дальше-то что? Что следовало из всех этих полунамеков?

Дорогу к моргу мы так и не отыскали, зато наткнулись на склад отходов у реанимации. Здесь было свалено в одну кучу множество черных мусорных пакетов, от которых исходил густой, едкий дух, сразу вызывавший рвотные позывы. Фекалии, опарыши, мокроты, моча, кровь, пробы, обрубки животных тканей смешались воедино. Чьи это были отходы? Больных? Или врачей? Распознать не представлялось возможным. При входе в такое помещение дыхание сразу перехватывает, а вот центральная нервная система немедленно вскидывается и приходит в движение. Байдай чуть ли не прыгала от радости при виде такой находки. В комнате было узенькое окошечко овальной формы. Через него открывался вид на наш садик, лежавший посреди сыроватой пучины, подобно тому, как Андромеда висит в туманных далях. Вольер с высоты походил на блестящий ноготок, яркую звездочку, до которой надо было лететь несколько сотен тысяч световых лет. За стенами больницы уже сгустились сумерки. В плотно стелющейся по земле мгле порхали животные, походившие на птиц. Но нельзя было понять, были ли это павлины, которые нам все не попадались на глаза. То возникающие, то затихающие переклички птах переворачивали все внутри. Может, это пациенты закатили праздник, забыв позвать нас? Эта мысль расстраивала. Еще послышался чей-то робкий плач. Мы дернулись и кинулись бежать со склада отходов. Только миновав несколько отделений, мы обнаружили, что плач исходил от больного, уже успевшего испустить дух. Снова пациент умирает, а не врач. Байдай выглядела разочарованной. Я же, напротив, вздохнул с облегчением.

– Идите, лучше посмотрите на распущенные хвосты павлинов. Эти красивые птахи любят чистоту. Среди отходов их не заприметишь.

Слова прозвучали раскатами грома. Доктор Хуаюэ стоял у нас за спиной со скрещенными на груди руками и дружелюбно рассматривал нас. Врач, как всегда румяный и воодушевленный, держался невозмутимо. Походил он на героя древнегреческих мифов, которые никогда не демонстрируют, что смерть им страшна. Колени мои тотчас же обмякли. Запинаясь, я попробовал что-то сказать в наше оправдание, но слова не шли с языка. Показалось, будто Хуаюэ намекал, что отходы, особенно в сравнении со статными павлинами, – это мы, вверенные в их распоряжение больные.

Всякая болезнь неизбежно оборачивается отвратительным срамом. Когда существуешь в нечистотах, то и война желанной будет, и смерти будешь рукоплескать.

Доктор Хуаюэ, которому довелось препарировать огромное множество трупов, был просто обязан понимать эту простую истину. Красота современной медицины, так будоражащая человеческие души, открывает себя взору слой за слоем, пока скальпель все глубже погружается во внутренние органы.

Странно... Хуаюэ был тем еще панком, но не сидел в лаборатории, поджидая изничтожения генов. Почему? Похоже, что-то отделяло его от Царька горы, Скрипачки и Художника. Они находились с ним по разные стороны баррикад. Возможно, он был представителем той «высшей прослойки целителей», о которой говорил Художник?

Вокруг нас стало собираться еще больше важных с виду и бодрых врачей. На все здание загрохотала оглушительная музыка, напоминавшая по экстатическому звучанию церковные песнопения. Посреди ночи врачи устроили сеанс коллективной гимнастики. Белый свет очерчивал с неумолимостью меча их силуэты. Со всех сторон звучали хлопки, сливавшиеся в единое полотно звука. Да, в этих как на подбор бодрых драконах и тиграх ощущалась несокрушимая жажда жизни. И чем дольше они жили бы, тем больше в них накапливалось бы сил и здоровья. Фармацевтическая диалектика родилась и достигала своего апогея в симбиозе – и антагонизме – между целителями и исцеляемыми. Не только врачи, но и вся больница провалиться в тартарары никак не могли. Все, что мы лицезрели, свидетельствовало, что жить – наивысшее искусство, требующее постоянного совершенствования. Однако было и ощущение, что врачи специально разыгрывали перед нами эту сценку. Словно бы они нарочно высыпали, чтобы попасться к нам с Байдай на глаза. Каждое движение докторов было столь непринужденно и естественно, что приходилось отгонять от себя мысли о том, что они выпендриваются перед нами. К чему врачам куражиться перед больными?

Смотрел я на все это, основательно потея всей спиной и сконфуженно улыбаясь доктору Хуаюэ. На счастье тут Байдай потащила меня прочь.

32. Все под необъятным небом – больница

У меня в голове постоянно прокручивались слова доктора, которого я решил величать «Царьком горы». «Финал – начало»... Начало чего именно? Мои неустанные догадки на этот счет успехом не увенчались.

Некоторое озарение снизошло на меня как-то случайно, за чтением в библиотеке книги под названием «Космическая медицина». Рассказывалось в ней о том, что происходит с телом человека во время космического путешествия и как можно в таких условиях предупреждать и лечить заболевания. После очередной мировой войны, когда Землю выжгут до основания, остаткам человеческого рода придется, скорее всего, перебираться в космос. Однако, по всем свидетельствам, для обычных существ продолжительное обитание в таких экстремальных условиях крайне проблематично. Преодолеть беспощадную тьму межпланетных пространств и распространиться по неизведанным галактикам в многих миллионах световых лет от нас могут лишь организмы, которые устроены из чего-то попроще генов. Похоже, произвести на свет нечто подобное и стремились медфармпанки.

Больницы должны были переместиться на Небеса. И если к тому времени в них еще будут тусоваться пациенты, то они обретут причудливые инопланетные формы. Впрочем, быть человеком и на Земле – доля горькая и тяжелая.

Во вкладке в книге я обнаружил иллюстрацию – фантазию на тему того, как бы выглядела больница на Марсе. Это было здание величественное, украшенное множеством красных крестов, огромная цитадель, возвышавшаяся на уже и так неприступном вулкане. Место для возрождения после войны, которой человечество опустошило свое первоначальное пристанище. Выстроить такую крепость – задача для незаурядных умов. Значит, ее надо было успеть выполнить до кончины врачей. Но как мы должны были понять, что докторам оставалось жить недолго? Мы с Байдай попали, кажется, в квадратуру круга вечных недопониманий.

При нашей больнице работало более десяти тысяч медиков, и многих из них Байдай знала поименно. Она с детства на автомате запоминала их имена. Каждый день из минувших двадцати пяти лет девушка вдалбливала в память одно имя. Вот так она их все и выучила. Запоминать такое в больнице особенно сложно, ведь память больных сильно подрывают регулярно принимаемые лекарственные препараты. Впрочем, Байдай была из тех людей, которые трудностей не боятся, и она запоминала имена через силу, писала их на клочках бумаги, вырезала их в изголовье кровати, повторяла их про себя, будто учила иностранный язык по слову зараз. Девушка рассуждала примерно так: если какой-нибудь из врачей все же умер бы, то его или ее имя вычеркнули бы изо всех систем, а отсутствующее имя – вполне себе ниточка к распутыванию тайны со смертью докторов. Но со временем Байдай пришла к выводу, что это все было ребячеством. Цели своей она так и не достигла. Имена, кажись, были столь же несокрушимыми, как время и пространство.

Я заметил:

– Ну не может же быть, что никто из врачей и медработников, которых мы знаем, не захочет нам выложить правду?

На это Байдай отозвалась:

– Я пробовала от них чего-то допытаться. Обращалась к доктору Хуаюэ. Но кто будет разговаривать с больными о таких вещах? Врачи все как один корчат благосклонность и ведут речи за здравие. Скажут они тебе что-то простенькое на своем птичьем языке, приласкают тебя, дадут наставления. Но слишком уж укоренилась граница, отделяющая целителей от исцеляемых. Много воды утекло, и в глазах обычных людей отношения между врачом и пациентом давно закрепились. Может быть, это не отношения богов и обычных людей. Но по самой меньшей мере это отношения властителей и подданных, старших и младших. В таких условиях речи о том, чтобы погружаться в глубокие материи, и быть не может. Медицинская наука развилась до такой высоченной точки, что врачи и больные уже не находятся в общем измерении. Врачи заведомо знают, что больные ошибаются, и спорить с ними о том, что правда, а что заблуждения, они не собираются. К чему тратить время и силы? Врачам и больным не дано понять, убедить хоть в чем-то и даже просто взаимодействовать друг с другом.

Я обратил внимание, что даже на уровне языка между врачами и больными отсутствовал паритет. Пока доктора твердили о физиологии, тирозинкиназных ингибиторах, трехмерной радиотерапии, генетических рисках и многом другом в этом роде, больные рассуждали о вещах другого порядка: как подобрать более бюджетный аналог препарата, нужно ли вручать красный конвертик не только хирургу, но и радиотерапевту, с кем надо быть знакомым, чтобы записаться на прием к специалисту, и так далее. Медсестры разделяли больных на отдельные классы: пациенты общеуходовые, пациенты эмоционально нестабильные, пациенты, способные самостоятельно передвигаться, сваливающиеся с коек пациенты и многие другие. Пациенты же выделяли такие категории медсестер, как медсестры «укол с первого раза», медсестры добрые и недобрые, медсестры юные и преклонных лет, медсестры красивые и заурядной внешности, медсестры работящие и забывчивые.

– Они все время скрывают от нас что-то, – проговорила Байдай.

– Ты о том, что нам сказали в операционной?

– Многое осталось за скобками.

Девушка явно была не в себе. Она цеплялась за мою руку, словно я, будучи относительно свежебольным, мог ей сообщить что-то новенькое и помочь выполнить задуманное. Только этим и объяснялась ее готовность оберегать меня в ответ. Должен был настать день, когда связывавшие нас отношения достигли бы конечной точки и девушка покинула бы меня.

Я остро ощущал, что Байдай внутри себя хранила накопленные за двадцать пять лет огорчения и жажду большего. После девяти тысяч с лишним дней одинокого существования в больничной палате девушка более не могла смиренно сносить свою долю. Если врачи бессмертны, то она была обязана умереть. Если волки сыты, то овцы просто не могут быть целы.

После визита в микробиологическую операционную изменения затронули и наши настроения, и наши чувства. На носу же был конец света. Надвигалась беспрецедентная катастрофа. Конечно, наше сознание не требовало от нас, чтобы мы попытались воспрепятствовать неумолимо надвигающейся беде (да и сомнительно, что мы что-то могли предпринять в этом отношении). Просто было бы страшно обидно, если до наступления Судного дня мы так и не разузнали бы, от чего, собственно, дохнут врачи.

Наслаждение от соприкосновения с Байдай лишало меня понимания, куда стоило направить наши стопы. И позади, и впереди нас открывались неопределенные перспективы. Я дозволил терзаниям прорваться наружу:

– Знал я одну девушку. Она мне была даже дочерью. Чуть младше тебя. Увязалась за врачом, стала ему помощницей, выучилась на медсестру-стюардессу.

– Помощницей? Летной медсестрой? Говори уж прямо: легла она под врача, как наложница. Больница запрещает больным иметь семьи. Зато врачи себе не отказывают в интрижках на стороне! Лишняя привилегия бессмертных. – Байдай посмотрела на меня настороженно, будто увидела во мне совершенно чужого ей человека.

– Так что, тот доктор мне теперь зятем приходится? – Мое лицо горело.

– А ты сам что думаешь? – Она словно выжидала, что я скажу дальше.

– Я... тоже так думаю. – Я смутился. – Но здесь возникает еще один парадокс. Гены же мне подлатали. В теории я уже совсем не тот я, которым был раньше. Дочь мне уже и не дочь вовсе, а значит, и врач мне тот никоим образом зятем быть не может. Вот так, наверно, и получается. Даже если нам выдастся встретиться, то возникнет крайне неловкая ситуация, и мы не признаем друг друга. Даже открыть рот будет как-то неудобно. Значит, эти отношения с недочерью мне, наверно, и ни к чему пока.

В такой решающий момент, когда смешанные, не поддающиеся описанию чувства захлестнули меня, я все-таки дал слабину. Байдай разочарованно отвела взгляд. Ее рука обмякла в моей. Кровь, было хлынувшая в голову, резко затормозила. Я еще сильнее впал в панику.

– Ты только не волнуйся. – Я хотел показать, что я не беспомощен или лицемерен. – Я тут еще одну вещь вспомнил. Врачи точно умирают! И тому есть доказательства. Я в «Новостях» наткнулся как-то на «список героев» – медиков, которые пали достойной смертью при спасении людей. Так что у нас нет нужды носиться повсюду в поисках мертвых врачей. В газете все о них написано.

– Это «утка». – Байдай фыркнула со смесью презрения и отчаяния. – Обычные пациенты не запоминают врачей по именам, поэтому они на такие штуки легко ведутся. Насколько мне известно, «героев» после смены переводят работать в другое отделение или другую больницу. «Новости» эти твои сплошные фейки публикуют. Это чистая пропаганда, чтобы больные восхищались и преклонялись перед врачами, добровольно кололись, жрали лекарства и послушно сидели по палатам. Больные принимают врачей за богов. Отсюда впечатление, что доктора, как и боги, бессмертны. Больших мозгов не нужно, чтобы понять, что в эпоху медицины каждый человек – больной по умолчанию. Врачей на всех не хватает. Так что никто жертвовать ими не собирается.

По моему самолюбию был нанесен очередной удар. Я запнулся. Пришлось сменить тему:

– Эээ... Догадаешься, о чем я сейчас подумал?

– О павлинах?

– Нет, о слонах. – Это была ложь. Все мои мысли были сконцентрированы на той неуверенности, которая отдавалась в каждом движении подруги. Очень хотелось заручиться ее расположением и как-то спасти себя после падения лицом в грязь. Самоуничижение не позволяло мне, подобно павлину, распушить хвост.

– Да, слоны уж точно не павлины.

– Я задумался о том, как умирают слоны. – Я руками дурашливо изобразил у себя длинный хобот и бивни. Я готов был на все, чтобы показаться хоть немножечко милее в ее глазах и разрядить обстановку. – Слоны – цари мира животных суши, поэтому они и в старости сохраняют приличествующий им горделивый вид. Но как только слон ощущает, что скоро умрет, он тотчас же, ни с кем не прощаясь, покидает стадо и отходит в сторонку. И никто не знает, куда уходят испускать дух слоны. – Мне припомнились мрачное, без единого источника освещения помещение скорой помощи и старики с заткнутыми трубками ноздрями. Сразу представил себе, как они медленно бредут большой толпой к нам в стационарное отделение.

– Братец Ян, ты это к тому, что нам не попадались могилы врачей?

– Нет, я это к тому, что какой слон решится избрать морг местом переселения в лучший мир?

Эти слова были нацелены прямо в сердце Байдай. Девушка изменилась в лице. Увидев смятение в чертах спутницы, я неописуемо возрадовался, но продемонстрировать это я, разумеется, не мог. Надо было поискать место захоронения врачей, какое-то подобие кладбища, куда приходят умирать слоны. Задача заведомо неисполнимая. Да и даже если бы мы такое место отыскали, то разве оно избавило бы наши тела от охватившей их боли? Смогло бы такое открытие отсрочить мировую войну и гибель человеческого рода?

И еще мне в голову запала мысль о том, что я все-таки – как-никак мужчина. И перед лицом общемирового бедствия, в котором сгорят напрочь даже камни, на мне тем более лежал долг окружить Байдай заботой и помощью. Нельзя было давать ей одной оберегать и поддерживать меня. Представь себе только, братец Ян, как твоя подруга оборачивается в прах. И ведь это может случиться совсем скоро! Стоило ценить те последние мгновения, которые мне было дано провести с девушкой.

Однако я впал в оцепенение. Только в воображении я мог себе рисовать сцены, как, например, мы с Байдай после долгих поисков набредаем на обернутую белыми халатами высоченную груду давно остывших трупов, такую огромную, что она возвышалась над нами величественной горной вершиной, повыше даже, чем Джомолунгма. Пик этот располагался бы, похоже, где-то на самых отдаленных рубежах космоса. Байдай и я, как истуканы, встали бы, держась за руки, у подножия громады, попирающей синие небеса над нами. Дыхание у нас сперло бы. Запрокинув головы так, будто хотели надломить себе шеи, мы напряженно смотрели бы ввысь, а конца нагромождению тому так и не было бы видно. Мертвечина, естественно, к нам не проявляла бы ни малейшего внимания. Стояли бы мы, подобно отправившемуся на Запад за сутрами буддийскому монаху и царю макак. После долгих блужданий и многих невзгод мы оказались бы у подножия Чудотворных гор, к которым стремились всем сердцем, а вершины эти нас отвергли бы, не позволяя продолжить путь дальше.

Может быть, в каком-то неизвестном уголке нашего города устроили для врачей тайную усыпальницу? Гробницу, связывающую Небеса и Землю множеством белых надгробных камней? Если таковое захоронение и имелось, то это точно моргом нельзя было бы назвать. И я пришел к выводу, что даже если мы стерли бы себе ступни до обрубков, то мы все равно бы, вероятно, не нашли ту мертвую гору и тем более не заслужили бы себе аудиенцию у Будды Шакьямуни. Негде искать пристанище прозревшим в эпоху медицины.

Я уныло обратился к Байдай:

– Знаешь, мне все-таки кажется, что даже если бы мы облетели весь мир, то везде бы нас поджидала больница. Все под необъятным небом – больница. Нам с тобой не дано отыскать во всем свете кладбище врачей. Это будет даже посложнее раз в тысячу, чем сходить пешком в Индию за священными книгами. – У меня в мозгу запрыгала мыслишка: а что, если нам попробовать самим умертвить какого-нибудь врача? Вот и посмотрим, как и от чего дохнут врачи.

33. Добросердечный и милосердный начальник больницы

Но я лишь помышлял об этом, не осмеливаясь что-либо предпринимать. Да и Байдай не дала мне возможности себя проявить. Девушка самовольно написала начальнику больницы письмо с просьбой объяснить, от чего дохнут врачи. Раз уж из людей рядовых никто ответить на этот вопрос не мог, то оставалось взывать к человеку, у которого каждое слово на вес золота.

В письме Байдай прямо спрашивала начальника больницы: «Вы умирать собираетесь?»

Узнав содержание послания, я перепугался за подругу. Это была неприкрытая провокация. Такой вопрос помощнее будет, даже чем подкинутая во врачебный кабинет самодельная взрывчатка. Байдай настолько желала умереть?

Вплоть до этого момента мне не приходилось слышать о том, чтобы больные обращались к начальнику больницы. Его никто и в глаза не видел. Среди пациентов только ходили легенды о героическом самопожертвовании этого славного мужа. «Новости медицины и фармацевтики Китая» извещали, что во главе больницы стоял крепкий хозяйственник, который неотступно находился у штурвала нашего судна, основательный реформатор, который посредством укрепления престижа врачей усиливал больничный бренд, эффективный новатор, который модернизировал административные меры производственного контроля, переделал должностные инструкции в части окладов для всех категорий сотрудников и за счет режима экономии обеспечил прорыв в контроле издержек. Начальник ввел новую политику неограниченного приема больных и гарантированной записи, чтобы все держатели номерков проходили досмотр день в день. Наш руководитель заручился поддержкой общественности и уважением больных. Теперь каждый врач ежедневно принимал по 500 пациентов. Реагируя на критические замечания в СМИ, что в медицине все плохо обстоит с технологиями, начальник распорядился устроить врачам и прочему медперсоналу специальные тренинги. Лидер наш вознамерился создать самую большую и мощную больницу в мире... В сущности, коммунальные больницы сверх целей работы ничем особо не отличаются от коммерческих предприятий. Больницам тоже нужно зарабатывать достаточно, чтобы покрывать производственные издержки и иметь возможность продолжать деятельность. Однако не стоит забывать о том, что начальнику больницы еще приходится считаться с ожиданиями вышестоящего руководства, да и всего общества. А наш старший врач как раз умудрился добиться того, чтобы больница перешла от времен пассивной рекламы к времени проактивного формирования отличной репутации. Помимо всего отмеченного, начальник больницы еще самолично вступил в ряды исследователей-экспериментаторов, став передовиком научной сферы. От начальника зависело, сгинет наша больница или продолжит жить многие лета.

Письмо Байдай адресовала лично почтенному начальнику больницы. Девушка вычитала его имя где-то в «Новостях». Шаг отчаянный и вызывающе дерзкий. Байдай нарушила все границы допустимого, но ей уже было совершенно наплевать на последствия. А ведь если врачи действительно скрывали тайну вокруг обстоятельств своих смертей, то это письмо было бы расценено как в высшей степени оскорбительное. Я допускал, что начальник больницы в порыве гнева может потребовать прекратить лечение Байдай, а может быть назначит ей сразу эвтаназию. По крайней мере, тогда бы все стало ясно с причиной смерти моей спутницы.

Прошло каких-то полгода, и Байдай получила от начальника больницы собственноручно написанный ответ. Наш великий руководитель одобрительно отзывался о готовности Байдай неустанно докапываться до истоков любых вопросов, но выражал озабоченность состоянием ее здоровья и рекомендовал ей беречь себя. Тело – залог любого начинания, а от недолеченного организма ничего хорошего не приходится ожидать. Начальник также посоветовал девушке воздержаться от посещения мест, подобных нашему садику, потому что контакт с пыльцой и прочими аллергенами могли дурно отразиться на ее состоянии. Но вопрос о том, мрут или вечно живут доктора, начальник оставил без ответа.

Байдай так и осталась стоять с этим письмом. Девушка остолбенела и ничего не говорила. Даже стало страшно. Возможно, Байдай не ожидала, что начальник больницы отыщет минутку в забитом графике на то, чтобы ответить ей. И главе нашему было отлично известно все, что предпринимала вне его поля зрения девушка. Больница – громадная, сложносочиненная, всевидящая система, в которой возможно все что угодно.

Однако начальник больницы не распорядился, чтобы охрана задержала и под белы рученьки увела разразившуюся письмом больную. В равной мере обделил он Байдай смертью. Я рассудил, что начальник был человеком добросердечным и милосердным, и попенял на себя за убожество и злобность мыслей.

В то же время обстоятельства переписки меня обескуражили. Я себе представил длинный поименный список обитателей больницы, которым располагал начальник. И в списке наверняка в первых строках значились Байдай и я. Начальник, подобно безграничному в способностях Будде, сразу раскусил детскую шалость, которой мы попытались себя позабавить. Куда бы мы не носились и на какие бы ухищрения мы не шли, мы все равно резвились бы в руках начальника больницы.

Я трусливо ретировался в нашу палату и больше оттуда не высовывался. Даже в сад не заглядывал. Ну мне-то какая разница, от чего дохнут или не дохнут врачи?

34. Живой доказывает, что нездоров. Мертвец лечение принять не может

Видя, что я окончательно сдулся, Байдай заявила мне как-то:

– Эх, братец Ян, вроде бы ты грозный, высоченный мужик, в отцы мне годишься, а в самый решающий момент даешь задний ход... Я внимательно ознакомилась с ответом начальника больницы. Он предлагает нам не посещать сад. Удивительно, но по поводу морга он ничего не написал. Явный пробел. А что это значит? Я думаю, что начальник и сам понимает, в каком кризисе оказалась вся больница. Потому он никак не препятствует особо активным пациентам. Возможно, главе больницы претят подчиненные, которые и бездействуют, и слишком радикальны. Но в силу статуса начальник никому об этом в открытую поведать не может. Так что останавливаться нам никак нельзя!

Товарищи по палате обступили нас с зелеными от зависти глазами. Все навострили уши, страстно желая и сильно боясь разузнать то, о чем мы говорили. Сомнительно было, что кто-то вздумал бы настучать на нас, чтобы выклянчить себе лечение получше.

Байдай заметила:

– Когда меня выкармливали грудью, с женским молоком я впитывала симпатомиметические аминокислоты. От препаратов у меня ускорялось сердцебиение, а мозг работал резвее. Мне казалось, от будущего ничего хорошего ждать не стоило. Каждый день был одинаково бесцветным. В стесненных условиях больничной палаты любое слово и действие, в особенности мои, только всем докучали. По жизни мне было дано только одно: думать. Вот я беспрестанно и думала. Если все люди болеют, значит, людей без болезней и не бывает? А если всех вылечат, то откуда будут браться больные? Нет на свете большего философского парадокса, чем больница. И, пока я жива, мне надо разобраться с этим парадоксом. Поймем, от чего дохнут врачи, – разом вскроем все остальные проблемы.

– Но если доктора бессмертны, то они же и есть эти твои «люди без болезней». Вот тебе и антитеза людям заболевающим... – пробормотал я себе под нос.

Байдай сразу же откликнулась:

– Но если кто-то не болеет – рушится вся логика. Ведь болеть по определению должны все.

Мы оба осознали, что такая игра не стоит свеч, и вместе предались молчанию, пристыженные невероятным абсурдом, на которой нас обрекала Вселенная. Загадка без разгадки. Космос во всем своем величии будто создан для того, чтобы насмехаться над человеком. Древо жизни из мрака приносит нам урожай весьма жалких плодов. Да и предпосылкой для этих печалей выступает то, что жизнь все-таки реально существует, а не бытует у нас в иллюзиях. И, что важно, это тоже говорит о нашей склонности педантично хвататься за уже безнадежно отсталые идеи.

Байдай достала фляжку и залпом выпила треть содержимого. Я горько усмехнулся.

– Ладно, твоя взяла. У меня тут появилось одно соображение, от чего дохнут врачи. Может, оно тебе как-то поможет. А что, если врачи – вообще не люди и не боги, а инопланетяне или роботы? Тогда весь твой вопрос сам собой снимается. – Порадовавшись чуток собственной смекалке, я снова погрузился в меланхолию.

Байдай оторвалась от фляги, с горестным изумлением вытаращила глаза и, вглядевшись в меня повнимательнее, молвила:

– Братец Ян, даже ты так думаешь? Ты воображаешь, что мы с тобой – герои голливудского кино? Или что врачи родом с Марса? Бога-спасителя в нашем мире точно не имеется. Мы сами отстроили больницы и сами себя лечим от болезней. На каждую болезнь находилось свое лечение. Это потом ситуация достигла апогея, и больницы взялись за управление людьми. Никто нам все это не навязывал. Никаких инопланетных сил нет. Списывать возникновение и существование больницы на инопланетян или роботов – слишком просто. Такие буйные мысли появляются от скудоумия, лености и трусости. Эх, братец Ян, поскорее отделайся от этих соображений. Так думают несмышленые младенцы, застрявшие на оральной стадии. А ты же известный поэт-песенник нашей страны! Или ты за сочинением песен все думаешь, что и государство наше родное построили инопланетяне вперемешку с роботами? Конечно же нет! Это маловероятно. Все, что сотворено в мире, в том числе морги, мы выстроили сами кирпичик за кирпичиком. И ломать кирпичики нам тоже придется самим.

На этих словах ее губы наконец-то тронула улыбка. Уголки рта задрались кверху, что придало облику девушки некоторую прекрасную шаловливость. Байдай продолжила:

– Братец Ян, когда я в тот день встала и заорала на всю палату, только у тебя хватило смелости подойти ко мне. И ты все это время оставался со мной, а не давал тягу, вместе со мной захаживал в сад, вместе со мной заглядывал в вольер. И меня это очень трогало. Ты меня старше на пятнадцать лет, но еще не старый, особенно сердцем. Может, еще поддержишь меня? Больница – ворота, ведущие к смерти. И на наше счастье мы уже у нее на пороге. Что нам стоит сделать еще один шаг?

Девушка вцепилась в меня горячими, как кузнечные клещи, руками. Я ощутил, что внутри нее все клокотало, подобно магме в вулкане. Магма эта была готова вырваться наружу, через многочисленные поры, чтобы расплавить меня насквозь. Но никакого извержения не произошло. Вместо этого Байдай опрокинула недопитую фляжку на мое собственное израненное тело, которое сразу же бурно отозвалось, повергнув меня в мучительную борьбу с собой. Наконец я покивал в сторону Байдай. Собравшиеся вокруг нас больные разочарованно прикрыли лица руками и побрели к своим койкам.

35. А бессмертие все не наступает

Я решился преодолеть трусость и снова покинуть вместе с Байдай палату на поиски причин, от чего дохнут врачи.

С позиций медицины смерть не одномоментное явление. Остановка дыхания и сердцебиения вовсе не единственное достоверное свидетельство того, что жизнь прекратилась. В 1968 году исследователи из Гарвардского университета предложили констатацией смерти считать гибель головного мозга. На первый взгляд, все сводится к тому, чтобы освободить пациента, у которого уже не осталось надежд на исцеление, от излишнего бремени и без того значительных медицинских расходов. Но еще более важная цель такого умозаключения – посодействовать трансплантации органов.

Выводы гарвардских ученых подхватили по всему миру, что послужило стремительному развитию индустрии трансплантации органов и сделало возможным пересадку сердца и печени, которые в прошлом пропадали впустую. Для медицины наступила новая эпоха.

Но некоторые все-таки продолжали утверждать, что прекращение работы головного мозга нельзя считать истинным моментом смерти человека. Развернулись большие споры о сущности человеческого сознания и о том, в какой мере человек, мозг которого отказался работать, отличается от полного трупа. От того, как мы решаем для себя эти вопросы, зависит, как мы подходим к вопросу продления жизни.

Для больниц подобные темы открывают поле для размышлений, которые являются пустым звуком для обычного человека. Ведь речь о том, когда конец становится началом, а начало становится концом. Этими измышлениями и объясняется огромное скопление врачей, которые, подобно мотылькам на огонь, слетелись на подступы к священной горе Хуашань^[28], чтобы заделаться медфармпанками.

Мертвых врачей мы с Байдай по-прежнему не могли отыскать, потому что не понимали, что представляет собой смерть как таковая. Это вопрос, которым люди страдают уже не одно тысячелетие. Мы ошибочно полагали, будто дешифровка генного кода нам как-то позволит заодно понять, что такое смерть. Но правдоподобного ответа мы пока так и не нашли. Возможно, теория энтропии была нам здесь в помощь. Смерть же – энтропия на максималках. Но даже это не объясняло природу смерти. К чему вообще у вселенной должна быть энтропия? Полный хаос, без очевидного выхода.

Или, может быть, те врачи, которые выбежали на гимнастику, уже давно умерли, и только какой-то неизвестный механизм, спрятанный подальше от посторонних глаз, заставлял дрыгаться их тела? Если так, то болезнь следовало почитать за здоровье, а жизнь приравнять к смерти. Как больные мы получали только небольшую частичку всей информации и потому никак не могли разобраться с тем, где кончалась жизнь и начиналась смерть.

Среди рядовых больных действует странное табу на упоминания смерти. Они каждый день о ней думают, но всеми силами стараются от нее укрыться. И только Байдай делала ровно наоборот: прямо говорила о поджидающей нас опасности, искала с ней встречи. Она напоминала буддийского монаха-аскета, обрекающего себя на столкновение с собственной тленностью. Был, правда, еще один вариант: может быть, Байдай тоже умерла, и я наблюдал, как ее хладный труп продолжал трепыхаться?

Смерти в конечном счете никому не дано избежать. Это истина запредельно очевидная. Даже если избегать разговоров о смерти, все равно избежать смерти как таковой не получится. В буддийских канонах много говорится о жизни и смерти. Есть ли возможность не умирать, но и не жить? Байдай, правда, не исповедовала буддизм. И сложно было сказать, было ли это обстоятельство ей на пользу или во вред.

В буддизме никто не рассуждает об энтропии. Сутры лишь указывают, что продолжительность жизни зависит от благих деяний и отпущенных человеку лет. Если в том или другом аспекте наблюдаются перекосы, то неминуемо наступает смерть. Человек в момент кончины достигает четырех разных пределов. Смерть люди переживают различным образом. Самые большие приверженцы буддизма, которых абсолютное меньшинство, во время смерти совсем не испытывают боли. Однако абсолютное большинство простых смертных поджидают мучения вплоть до кончины. Мирская суета – непроглядный омут, возникающий вследствие безграничного производства лекарственных препаратов на основе опиоидов.

Смерть – это некоторый навык. Буддисты верят, что человек может посредством активных стараний изменить саму природу своей кончины. И в этом буддизм и медицина едины. Только больницы, чисто формально, не устраивают по этому поводу при себе никаких храмов.

Способна ли современная биомедицина, полагаясь целиком и полностью на собственные свершения, подправить карму смертным? Пока что, похоже, не может. По итогу мы имеем лишь, что несущие на себе бремя спасения других врачи, желая казаться душами «милосердными», превратились в соучастников и сподвижников «ассистированного суицида», или «заботливой казни».

Почему все так сложилось, ни Байдай, ни я никакого понятия не имели. Точно как мухи, тщетно бьющиеся в окна, вообще ничего не думают о стекле, о которое ударяются. Так что нам оставалось только искать морг в надежде, что там нам что-то откроется.

В тот день мы сделали большой круг по больнице. Будто совершили кругосветное путешествие из одного конца мира в другой. Но морг нам так и не попался. Вот мы и вернулись в знакомый нам склад отходов. Мы так притомились, что еле стояли на ногах. Мы улеглись плечом к плечу на влажных кучах мусора и устроили себе привал. Байдай снова припала к фляге. На стенах были развешены анатомические схемы. Мы их растерянно разглядывали, сперва – отстраненно, потом – увлеченно. Сквозь плоть орангутанга отчетливо проступали мышцы, жилы и отливающие перламутром кости. Картинки вселяли странную трезвость мысли. Поверх наглядных пособий размещался знакомый символ Великого предела: шарик с двумя точками черного и белого цвета, соответственно, на белом и черном фоне. Огромное колесо, в котором соединялись темное начало инь и светлое начало ян, было помещено в походившее на трон навершие в виде распустившегося лотоса. Шестерня свободно вертелась сама по себе, словно бушующее пламя – то раскаляюще-горячее, то морозно-холодное. Это было единственное движение в окружавшем нас унылом запустении. Мы с Байдай будто очутились на Марсе и вертелись по кругу в начисто лишенном признаков жизни кратере. Два одиноких зернышка, заброшенных в огромную вселенную и подававших надежды на то, что они вскоре распустятся пышным цветом, словно раскрывшие хвосты павлины.

Неожиданно мы, ведомые неизвестным образом настигнувшим нас молчаливым согласием, отчаянно схватились друг за друга и обнялись. Будто потом у нас возможности познать друг друга больше и не было бы. И в этот же миг до меня дошло одно. Я-то думал, что склад для отходов служил неким подобием комнаты отдыха для медперсонала. Но нет, какая это комната отдыха? Это морг и есть! Ведь мы умрем? Да, однозначно. Бессмертие же все не наступало. Сгорая от нетерпения, я лихорадочно содрал с Байдай робу, под которой у нее ничего другого и не оказалось. Причмокнув, я проник в ее тело, чем-то напоминавшее фляжку для спиртного.

36. Отношения между врачом и пациентом и сношения между полами

«Я ее беру силой! Это надругательство над девушкой, которая мне в дочери годится!» От этой мысли я еще больше раздухарился. Язык мой полез в источавшие плотные миазмы перегара бордовые язвы и повертелся там, надеясь разжечь огонь страсти и во внутренностях девушки. Я почувствовал, как задрожали мышцы верхней трети ее тазовой полости. Но это было не от похоти. О себе дал знать вагинизм. Спазмы охватили ее влагалище. От того у меня изо всех пор вырвался бешеный рев, который дополнился полившейся наружу белой пеной. Страшное эхо, которым помещение встретило рык, заставило даже меня повернуть голову. Сплошное разочарование: вокруг не оказалось никого, кто мог бы вмешаться в действие, а в смерти мне все было отказано.

Прошла лишь минута. И мы, будто очнувшись от кошмара, остановились, вырвались друг от друга, в запоздалом ужасе отшатнулись в разные стороны и, переводя дыхание, вперили глаза в потолок. И вот тут я осознал, что это я так попытался полечить мою спутницу. Неожиданное, но многозначительное открытие! Байдай потом замечала, что и она почувствовала то же самое: она так помогала вылечиться мне.

Мы действительно были тяжело больными людьми. И попытались исцелить друг друга собственными телами. Более того, «курс лечения» начался еще в тот момент, когда мы пошли в сад поглядеть на вольер. Я был для Байдай сразу и врачом и пациентом, ровно так же, как и она для меня была сразу и врачихой и пациенткой. Мы только ждали кульминационного момента, когда мы смогли бы преодолеть естественные рубежи, отделяющие старших от младших, отцов от детей. Отношения между врачами и пациентами сводятся к тайнам динамики половых отношений, в которых каждый постоянно примеряет на себя противоположную роль. Только поистине больные люди могут стать врачами. И взаимное исцеление продолжается вечно, пока не достигается предел, за которым смерти уже не остается. И тогда наступит последнее откровение: человек мертвый и человек больной – суть одно и то же. А потому вопрос о том, смертны или бессмертны врачи, был просто несуразицей.

Но как назвать такой акт процессом взаимного лечения? Придумала ли для него медицина отдельное название?

Тут перед нами появился доктор Хуаюэ, будто явившийся для того, чтобы положить конец блуду, потрясшему стены больницы. Но разве то, что случилось между мной и Байдай, можно было назвать «прелюбодеянием»? Нашими действиями мы, наоборот, возвеличивали друг друга. Сходиться мы, вероятно, не собирались. Просто решились чуток друг друга подлечить. Не только экстаза, но даже удовольствия мы от того не испытали, лишь впечатали боль друг другу поглубже в сердце. Представьте себе, как игла пронзает артерию. Вот что мы испытали. В преисподней страдающим грехом похоти мужчинам и женщинам вроде бы суждено сливаться плотью непрерывно, подобно сплетающимся между собой ветвями и листьями плюща? Наше же взаимное «лечение» с Байдай проходило при полном отсутствии анестетика.

Однако пускай даже так. Мы же остановились, то ли по собственному хотению, то ли по чьему-то зову. Неужели тем самым мы преступили какие-то положения, действовавшие в стационарном отделении? Доктор Хуаюэ с помощью мониторов не упустил из виду ничего из того, чем мы только что занимались.

– Семьей мы жить не собираемся, – промямлил я, заливаясь краской, вместо объяснений доктору Хуаюэ. Байдай хранила молчание. Только голову склонила вбок.

– Понятно. – Хуаюэ мы ничем не удивили. – Вы прямо как Гао и Ли.

– Мы друг друга лечили, – добавил я.

– Вот вы и прозрели. – Врач молвил это скучающим тоном, будто он уже давно предполагал, что этот момент наступит. Но в Хуаюэ ощущалось и беспокойство.

Я обратил внимание, что на его лице промелькнуло выражение, которое умом фиксируешь, а словами не передашь. Видимо, все прошло по заведомо известному плану. Наверняка мы только что миновали еще один этап общей программы лечения при больнице. И теперь нас ожидали новые испытания.

Хуаюэ подошел и развел нас в стороны. Байдай повели прочь, усадили в «Скорую помощь» и повезли в другую больницу. Девушка уже считалась не больной, а стажеркой, кандидаткой на титул врачихи. Ей предстояло начать заниматься лечением пациентов.

Вот нам и открылась важная информация: врачей набирают или готовят из числа больных. В эпоху медицины все больные имеют скрытый потенциал для занятий врачеванием. Или, точнее, в каждом пациенте спит, дожидаясь пробуждения, доктор. Это обстоятельство мы раньше, в сущности, ощутили, но не реализовали. Только сеанс взаимного лечения пробудил в нас прирожденные таланты и способности. Врачи и больные соотносились с собой не как организмы и бактерии, их населяющие. Отношения между нашими двумя лагерями были скорее самым что ни на есть простым симбиозом. Все мы были, по логике вещей, частями единого целого. В одном теле сливались вместе и человек, и бог (или полубог). И, разумеется, мы могли служить друг другу Янь-ванами – властителями преисподних, в которых все мы варились.

Байдай и мне стало известно, что существование (читай: «дальнейшая жизнь») больницы сводилось к тому, чтобы постоянно фабриковать новые заболевания. Только так больница могла жить и здравствовать. И то, что мы с девушкой сотворили на складе отходов, было одновременно и самой суровой хворью, изведанной человеком, и самой действенной вакциной. Хворь и вакцина в одном флаконе. Очередной симбиоз. Без хвори не может быть вакцины, без вакцины не бывает хвори. Снова дает знать о себе фармацевтическая диалектика. Так и лечимся мы сами и лечим других. Полученный нами после соприкосновения опыт использовали бы в клинических целях. Ведь мы нутром почувствовали, как лучше применить возникшее у нас в результате усердного труда лекарство по назначению. А больные болваны, сидевшие по палатам, так и оставались в полном неведении.

37. Сущность лечения

С Байдай я не поехал. Меня оставили проходить врачебную стажировку в той же больнице. И я с радостью принял это назначение. Оказывается, у меня были все задатки врача. Докторов, скорее всего, категорически не хватало, поэтому их приходилось то и дело искать среди больных. Благодаря таким дополнительным наборам больница оберегала себя от риска скоропостижной кончины, отодвигала подальше Судный день и обеспечивала себе многие годы процветания. Наконец-то мне это все открылось.

Но за это пришлось расплатиться невозможностью оставаться вместе с Байдай. Нам было теперь дозволено только переписываться друг с другом. Общаться мы могли исключительно по рабочим моментам, а не о делах мужских и женских. То, что между нами произошло, нельзя было назвать «делом мужским и женским». Это были всего-навсего отношения между врачом и пациентом в их самом глубинном проявлении. Но все равно наши дальнейшие изыскания вертелись вокруг этой формы исцеления. Что это было? Определенный вид лечения? Чем он выделялся на фоне других? Была ли такая методика индивидуальным подходом, не допускающим дупликации? И почему нас именно после того, как мы набрели на него, сразу произвели во врачей?

Байдай считала, что это было некоей попыткой вернуться к истокам, что-то вроде «спиралевидного подъема», с которым мы знакомы по философии^[29]. Затерли семью как социальный институт и ее производную ценность в виде размножения, а больница все равно переживала кризис. Некоторые врачи осознали, что межполовые сношения могут иметь практическую пользу в отношениях между врачами и пациентами. Ведь что есть связи между полами, как не отношения кооперации и противостояния, продолжающие общую логику связей между врачами и больными, лекарственными препаратами и патогенами, индивидом и коллективом, семьей и государством и, наконец, жизнью и смертью? Генная терапия свела на «нет» эти умозаключения. Теперь нам предстояло к ним вернуться, привести их в порядок и вывести на следующий виток развития, чтобы получить основания для возникновения новых болезней и средств их исцеления.

Эти выводы можно пояснить на одном простом примере. В крови матки содержатся антитела. Это так называемые «спермагглютинирующие антитела». Из-за них сперматозоиды склеиваются и становятся бесполезными. Содержание таких антител достигает предельных значений в матках проституток. У замужних женщин их поменьше. У незамужних женщин – минимальные величины. Вполне можно допустить, что антитела в теле замужней женщины как бы приспосабливаются к нашествиям сперматозоидов мужа. Отсюда у женатых мужчин возникает проблематичное снижение потенции. Иммунная система женщины начинает отлавливать сперму, которая регулярно попадает в матку. И тогда, как ни странно, гораздо более действенными оказываются головастики любовника. Попавший в такую западню господин испытывает почти болезненные страдания, его охватывает ревность. Женщина же лишь проявляет данную всему женскому роду от природы способность мягкостью преодолевать жесткость. Это дарованная женщинам самой эволюцией способность одновременно вбирать в мягкие складки твердые орудия мужчин и отвергать выбрасываемое последними семя. Упругая плоть оказывается средством гораздо более действенным, чем крепкий остов. И это тонкое мастерство человеческой натуры может быть обращено в эффективное средство лечения. Так женские яйцеклетки могут вбирать в себя более качественное семя. А скуфы, даже пресытившись проникновением в давно изведанные глубины, все равно вынуждены хранить лояльность брачному обету из чувства ревности.

Комическая сценка из общей трагедии человеческой жизни раскрыла сущность лечения, а именно – единство природы врачей и пациентов. Врач и больной друг другу – что муж и жена. На вид – вместе, сердцем – врозь. Делят общее ложе, но сны к ним приходят разные. Партнеров по лечению снедает напряженное противостояние, но порвать друг с другом они никак не могут. Друг без друга они жить не смогут, нуждаются друг в друге, извлекают друг из друга пользу. Во мне, как говорится, – частичка тебя, в тебе – частичка меня. Натянутые отношения скрепляет взаимопонимание без слов. Вот поэтому-то нам остро нужно было, будто археологам на раскопках, задумываться и обсуждать опыт прошлого, выискивать в последнем свидетельства, возвращаться вспять за ответами и восстанавливать систему референсов, по которым можно было бы найти точки соприкосновения. И все же: что бы мы ни делали, для больницы уже настал роковой момент между жизнью и смертью.

Согласно новейшим предписаниям, в будущем все врачи должны были располагать собственной историей болезни. Передовые медицинские теории и практические нововведения всегда уступали личному опыту переживания заболевания. Непереболевший хоть чем-то доктор не мог быть хорошим врачевателем и вырваться из порочного круга. Чем больше лечишь, тем больше болеют. Только в тесном общении с больными врачами достигалось нераздельное единство доктора и пациента в едином теле. Раньше было принято считать, что лечение – работа трудоемкая, соответственно, врач обязательно должен обладать отменным здоровьем. И это крайнее недоразумение. При новом раскладе возникал бы паритет врачей и больных. Все были бы повязаны круговой порукой. И в этих условиях больница продолжала бы отдавать все силы ради благоденствия страны, осваивала бы новые горизонты, постоянно выступала бы с новыми идеями и жила бы многие лета.

По крайней мере, такие доводы приводила Байдай. Ее продолжали мучать философские абстракции. Я же чувствовал, что, к сожалению, все не так просто. Кто все это подстроил? Хуаюэ? Царек? Или начальник? К чему больнице потребовался хилый либреттист? Лучше уж было бы экспериментировать на спринтере, человеке покрепче. К тому же нас с Байдай все-таки связывали отношения, совершенно лишенные близости родственных связей. Свел нас вместе, в сущности, морг. Но в природу вещей мы проникнуть не смогли. Истинное положение дел в больнице мы разгадать не могли.

Впрочем, думы эти не столь уж часто тревожили мои мысли.

38. Под чарами белого халата

Мне больше не к чему было допытываться о причинах ожидаемой кончины Байдай. Я был озабочен явлением другого порядка: Байдай, став доктором, сменила пациентскую робу в синюю полоску на белый халат. Новый образ будоражил фантазию.

Я всегда считал, что белые одежды хранят в себе особую прелесть. Белый цвет ведь олицетворяет не только чистоту и порядок. Примечательно, что люди, постоянно контактирующие со смертью, часто ходят в белом. Помимо врачей и медработников здесь стоит упомянуть, по меньшей мере, умертвляющих животных и растения поваров, умертвляющих волосы – составную часть тела человека – парикмахеров, перевозящих трупы санитаров, умертвляющих врагов бионических бойцов, работающих с опасными веществами и по неосторожности способных себя умертвить лабораторных сотрудников и приводящих трупы в надлежащий вид бальзамировщиков.

В нашей культуре белый цвет традиционно считается траурным. Белизна приравнивается к смерти. Отсюда непроизвольная связка между белым цветом и попаданием на тот свет. Роковая красота.

Однако в буддизме, получившем распространение в глубинах материковой части нашей страны, бодхисатва милосердия Гуаньинь практически всегда изображается в виде стройной женщины в белых одеждах со множеством складок. Ритуальный кувшин, который держит Гуаньинь, нередко служил вместилищем для обрубков вырезанных под корень демонов.

При этом синие робы в полоску, в которых облачают пациентов, – те же стандартные формы узников. Любой узор из полосок, будь то «зебра» на переходе или решетка на окне, обозначает принудительное заключение. В больницу вроде бы являешься по собственной воле. Однако по факту делаешь это волей-неволей. Выбора у тебя нет. Да и в какие бы цвета и узоры не предпочитали облачаться в обычное время люди, все наши тела в итоге будут укрыты белыми полотнами.

Антропология научилась различать людей по одежке. А отсюда недалеко и до мысли, что кусок ткани может служить обозначением жизни или смерти, утрачивая всякую связь с соображениями удержания тепла и сокрытия позорной наготы тела.

Этим люди отличаются от зверей. Я в библиотеке как-то видел фотографию: посреди поля где-то в Африке лежит мертвая зебра со вспоротым брюхом, целиком облепленным личинками мух. Долго взирать на такое невозможно. А ужасная эта картина запечатлевается в мозгу по одной причине: никто не озаботился тем, чтобы покрыть тело белым полотном! Интересно, что будет, когда настанет день, и человек больше не будет человеком? Будут ли и тогда колыхаться знаменами на ветру белые халаты?

С Байдай мы больше не обсуждали пресловутый вопрос «от чего дохнут врачи». Мы же сами стали врачами и облачились в белые одежды. А потому всякая необходимость общаться о таких материях отпала. Все изыскания, нацеленные на чересчур конкретную цель, в итоге ни к чему не приводят.

Что же до меня, то я наконец-то привел в порядок все рулевые перья, направлявшие меня, и вступил в самый безмятежный и умиротворенный этап, который дано испытать по жизни человеку. Даже болезнь моя мало-помалу пошла на спад. Пока однажды Байдай – совершенно внезапно и без объяснений – не прервала со мной связь.

39. Жизнь – фальшивка, кошмар – вот подлинная жизнь

В тот день я пошел по непроглядно темному проходу и оказался у входа в какое-то помещение. Потоптавшись в дверях, я все-таки вошел и увидел перед собой труп, покрытый белой тканью. Тело преспокойно лежало себе в морге. Я приблизился и снял полог. В зеленоватом свете ламп лицо Байдай выглядело особенно жутко. Багровый язык высовывался изо рта. Признать подругу я смог по пятиконечной звездочке, все еще украшавшей ухо. Изо всех ранок девушки, похоже, обильными ручейками вытекло немало крови, но та уже успела свернуться. Осуществила все-таки моя спутница свое начинание. Наконец-то обнаружился хотя бы один труп врача.

Все прошлые сомнения были ни к чему. Вот к какому итогу стремилась Байдай. И после лишений и поворотов она его достигла. И теперь она ожидала от меня, что я установлю причину, по которой ее не стало. Тогда бы стало ясно, от чего дохнут врачи.

Я долго стоял посреди того морга, разглядывая девушку. Наконец я наклонился, слегка приоткрыл ей рот и втянул меж зубов ее язык. Пальцы мои принялись ощупывать язвы на теле подруги. Внутренности ее уже успели стать холодными, как льдинки, но еще источали знакомый аромат перегара. Руки мои покрылись нечистотами и болезненно сжимались. Я подметил, что на теле Байдай появилось несколько лишних ранок, причем они пронизывали ключевые органы. В руке девушки обнаружилось ответное письмо от начальника больницы.

Я уподобился божку, тайком пожирающему возбужденным взглядом предусмотрительно разложенное на столике жертвоприношение.

Пробудившись, я ощутил недомогание. Весь день неприятный сон давал о себе знать. Казалось, что жизнь – фальшивка, кошмар – вот подлинная жизнь. Я осмелился набрать номер рабочего телефона Байдай. Дозвонившись, я попросил уточнить, как дела у «доктора Бай». Ответил мне, судя по всему, дежурный врач. От него мне стало известно, что в другую больницу перевели женщину с похожим именем. А моя Байдай накануне повесилась.

Повесилась? Но откуда тогда на теле взялись новые раны?

Я вспомнил: «Смерть – финал, а финал – начало».

Привиделся мне и сон, где умершая Байдай предстала передо мной в виде Будды Шакьямуни. Знакомая сидела в позе для медитации под двуцветным символом Великого предела. С замершей на лице улыбкой Байдай махала сильными ручищами, прибивая витавших вокруг нее павлинов. В воздухе парило марево красной жижи.

Я проснулся в холодном поту и сильном волнении. Сконцентрироваться у меня не получалось, от чего качество врачевания сильно просело. Что все это означало? Действительно ли умерла Байдай? Или же ее душа овладела мной?

Мало-помалу я пришел к мысли, что, может быть, Байдай хотела воспользоваться мной как инструментом для достижения статуса полноценного врача. Все ее намерения сводились к этой цели. Спутница моя долго вынашивала планы на этот счет. Она думала только о себе самой. Когда же я исполнил мое предназначение, то я сразу же утратил для нее всякую ценность. С другой стороны, разве все люди не извлекают точно таким же образом пользу друг из друга? Это особенно показательно на примере врачей и пациентов. Если бы они не были нужны друг другу, то разве между ними могло бы возникнуть единение? Мне следовало бы раньше додуматься до этого. Я же сам когда-то воспользовался собственной дочерью. Так что, вне зависимости от того, покончила ли с собой или обратилась в Будду моя подруга, можно ли было на нее обижаться? Нельзя было исключить, что девушка не рассталась с жизнью по своей воле.

Мысли и чувства мои пришли в смятение. У меня не только не получалось заняться лечением больных, но я перестал следить и за собственным здоровьем, и это не замедлило сказаться на моем состоянии. Боль в животе, смягчившаяся настолько, что почти исчезла, проявилась с новой силой, предвещая конец моей не успевшей начаться врачебной практике. Я снова превратился в больного. В моей епархии осень уступила место зиме, которая принесла с собой вымораживающий все живое холод. Естественный цикл. Меня вернули в палату, облачили в пациентскую робу и снова вверили заботам доктора Хуаюэ.

Вот так обнулись все мои планы. Я вновь вернулся к нулевой точке.

40. Начало нового круга

Когда я явился в палату, там было заметно больше женщин. Любопытствуя, они обступили меня, словно бы я спустился с Марса.

Возраст у меня уже был почтенный, и потому я боялся умереть. Тем паче хотелось вновь дать проявиться врачу, скрывающемуся под моей оболочкой. Только в этом случае можно было надеяться на выздоровление. Байдай пробудила во мне потенциал врачевателя, дав мне на краткий миг испытать прозрение. Чтобы избавиться от иллюзий, обязательно требуется внешнее воздействие. Самому все осознать невозможно.

Моя неудовлетворенность добавила мне смелости, и я, пытаясь подражать тону Байдай, обратился шепотом к больным:

– Эй, кто-нибудь хочет узнать, от чего дохнут врачи? – Как только я это сказал, на глаза навернулись слезы.

Пациенты, услыхав такое, зажали уши и попрыгали по койкам, а пациентки задрали полы роб, словно павы, резко вздернувшие хвосты, и загородились от меня одеждами. Оставалось лицезреть их дрожащие ляжки и придерживать тупой скальпель между ног. Однако обнаружилась одна юная особа, которая стояла и не отводила от меня взгляда. Я понял, что вот оно, начало нового круга. Я постарался превозмочь двойственный груз разницы в возрасте и половых различий и, глубоко выдохнув, сделал шаг навстречу девушке, взял ее за руку, повел ее прочь из палаты и направился в сад.

Мы встали у вольера. Я нетерпеливо сказал:

– Погляди! Что-нибудь видишь?

Она покачала головой.

– Присмотрись повнимательнее. Точно ничего?

Она придвинулась к клетке и, хохотнув, заметила:

– Ой, петушок! Там петушок.

Я досадливо подумал, что нет, она все-таки не Байдай. Обидно... Дитя это было столь же непорочно, сколь невежественно. Однако мне было без разницы. Возможно, девушка страдала передающейся через поколение склонностью к иллюзиям. И она очень кстати оказалась в больнице, где это можно было вылечить.

Байдай уже была не со мной, но я обнаружил новую возможность в этом ребенке. Девушка пробудила нечто, глубоко спрятавшееся во мне. И это нечто я собирался как можно скорее выдрать из себя. Болезни нельзя было дать вновь обосноваться в плоти.

А потому оставался один вопрос: что дальше?

Часть III. Операция

1. Воришкой прокрадываюсь внутрь чертогов подруги по болезни

Дождь не прекращался с момента моего прибытия в город К. Ледяной поток превращал все в смутный фон, так что проблематично было даже определить, какое время года на дворе. Весны, лета, осени и зимы в природе не осталось. При этом растительность повсюду демонстрировала излишне бурный рост. Груды облаков стремительно проносились мимо, больно кусаемые морозным ветром.

Временами посреди непроходимо густого тумана являла вершины наша больница. Поутру солнца было не видать. Приходилось гадать, сохранялась ли еще вселенная вокруг нас. Временами в таких условиях забывалось, что мир, вполне возможно, подходит к концу, человечество доживает последние дни, а Небеса и Земля должны были оказаться в распоряжении новой жизни. Все это одномоментно казалось вещами в высшей степени неправдоподобными. Думалось, что все так и застынет в неизменности.

Эти обстоятельства могли повергать людей в обманчивое состояние, будто настало время постапокалипсиса, или после апокалипсиса, когда все люди уже успели поумирать по несколько раз. Поговаривали, что в такой момент ощущения во время операций должны были быть особо отчетливыми.

Вот тогда я познакомился с Чжулинь, очередной подругой по болезни. Когда я выкрикнул то, что выкрикнул, только Чжулинь не проявила недовольства и не побежала прочь от меня. Так я претерпел неожиданную метаморфозу и принял на себя роль, которую прежде исполняла Байдай.

Мы с Чжулинь отправились на прогулку и пошли бродить в сад у подножия здания стационара. Такое ощущение, что нам предстояло повторить все ранее предпринимаемое мной и Байдай. В жизни так всегда и бывает: сплошные повторы.

Под холодным дождем и морозным ветром мы нарезали круг за кругом. Прихваченные с собой зонтики так и остались закрытыми. Мы позволили призрачной влаге омывать нас.

Вскоре мне стало известно, что Чжулинь – дочь той дамы с дефицитом урана. С этой госпожой я пересекался еще в наблюдательной палате приемного отделения. Девушка вообще-то первоначально пришла в больницу с матерью за компанию. Отец Чжулинь понадеялся, что жена будет жить вечно, если ее тело сдать на генерацию электричества. Но дочку решили тоже оставить в стационаре.

Чжулинь представляла собой пухленькое созданьице. У нее только начали вырисовываться бубенчики грудок. Глаза у девушки походили на две плошки. Длинная копна черных волос буйными зарослями ниспадала с головы. Чжулинь только исполнилось шестнадцать лет, но внешне она оформилась в подобие взрослой женщины. Девушка страдала эпилепсией. Когда случались припадки, Чжулинь падала в обморок, изливала из себя мочу, харкала кровавой пеной и заходилась в конвульсиях. Доктор Хуаюэ уже успел лишить девушку височной доли.

Но Чжулинь меня помнила. Она заметила:

– Дядюшка Ян, а я же вас и раньше видела. Вы так и не сбежали отсюда. – Чжулинь выразила готовность ходить со мной на вылазки. Правда, в голове у нее все было не совсем в порядке. Каждый раз, заглядывая в садовый вольер, девушка твердила: – Петушок, цып-цып!

– Что с твоим папой? Есть новости? – спросил я, принимая озабоченный вид.

– Вообще ничего. Ничегошеньки! Ха-ха! – Дрожащий смех будто выплескивался прямо из трепещущих грудок.

– Вот оно как! Я тревожусь за тебя. Как ты будешь жить вдали от мамы и папы?

– Я об этом и не думала. Да и папа всегда при мне, если подумать. Мамка как-то в телеграмме написала, что папка, уже лежавший трупом, вдруг ожил и тигром накинулся на нее. Но не от того родилась я. У папы раньше была еще одна женщина. Они пробовали сделать ребенка в пробирке. Вот папа и вставил маме внутрь замороженный эмбрион, полученный от той женщины. Так я и получилась. Не уверена, чьим ребенком меня считать. Развивалась я быстро. Уже в шесть лет у меня была грудь. А в восемь лет пришли первые крови. Но жить в нашем мире мне как-то совсем грустно. Грустненько... – На этих словах лицо Чжулинь утратило все признаки радости. У нее, как и нормальных девушек, на глаза выкатились слезы, но она рассмеялась сквозь них. – Хе-хе! Я не такая, не такая, как они. Я хочу новой жизни. Я с детства мечтала о том, чтобы стать ангелочком в белых одеждах, тоже хочу спасать умирающих и облегчать страдания больным. Это же святое дело! И вот я заболела, попала в больницу. В больнице моим мечтам точно суждено сбыться!

И Чжулинь неприкрыто загоготала во весь рот, почти что давая мне проследить, как ее сырой багряно-красный пищевод устремляется навстречу червеобразным внутренностям. Девушка мучилась болезнью и болью, однако стремление к лучшей жизни ей не изменило. Меня кольнуло сознание того, что вся ее фигурка излучала жажду жизни. Меня пугал заразительный смех Чжулинь. Но в нем я услышал и удобный шанс для самого себя.

Можно ли было применить весь бесценный опыт, накопленный за время нашего сосуществования с Байдай, на этом наивном ребенке? Мои мысли не покидал маневр совместного лечения через слияние тел больных противоположного пола. Может, я тем самым вновь активирую скрывавшегося во мне врачевателя? И снова пойду на поправку? Да, свет должен был скоропостижно закончиться, но себе я не хотел скорой смерти.

Я спросил:

– Слушай-ка, а не хочешь узнать, как врачи умирают?

Мы сходили на склад отходов. Чжулинь сначала перепугал вид крови и кала. Именно такого эффекта я и добивался. Я не упустил возможность обнять девушку. Та лишь слегка воспротивилась близости со мной. В душе я преисполнился самодовольства, но по факту испугался не меньше нее.

– Не бойся, – проговорил я. Сказано это было что самому себе. Увы, я был не просто больным, а совершенно конченым больным.

Однако мое излечение все-таки началось. Я рискнул и, подобно воришке, вторгся в чертоги моей подруги по болезни. Внутри у нее стоял знатный морозец, будто я пролез в расщелину где-то за южным полярным кругом. Но девушка быстро расслабилась и даже сказала со смехом:

– Хорошо, дядюшка Ян, хорошо. И вы тоже ничего не бойтесь. – Она снова припала к моей груди и заплакала, вся вжавшись в меня. Ее слезы плескались о мою грудь, неся с собой горькую прохладу. Я почувствовал, что стал чуть ли не отцом девушке. Такому ощущению способствовало то, что разница у них в возрасте с моей дочерью была не столь уж значительная. Было мне суждено выступить опекуном для сиротинушки. Мои глаза тоже увлажнились.

Так и повелось, что я каждое утро и каждый вечер производил над Чжулинь сеанс лечения. В дополнение к курсу препаратов. Терлось одно больное тело о другое в надежде высечь целительную искорку. Я действовал быстро, прямолинейно и даже грубовато. Девушка же все больше отдавалась удовольствию. Ее иногда даже забавляло, насколько я заботливо проникал в ее укромные местечки.

Однако кульминации действия мы так и не достигали. Каждый раз оставляли занятие на полпути. И в обычном наслаждении, и в повышении до врача мне было отказано. Что же до моей пресловутой боли, то она ни на йоту не ушла. Лечение мне в этом никак не помогло.

2. Хроническая боль – тоже болезнь

В больницу я загремел с болью в животе. Долго отсидел на стационарном лечении. А боль все не проходила. Даже причину моего заболевания я так и не узнал.

Боль изливалась из надчревья, ровнехонько между солнечным сплетением и верхней частью желудка, затем перетекала в нижнюю брюшную полость, распространялась по левому и правому плечам, внутренним частям бедер, промежности и пояснице. Меня постоянно тянуло вывернуться наружу. Из медицинской карты я узнал, что моему состоянию было присвоено название «стойкой боли пятого уровня» и что последняя уже затронула эндокринные и метаболические функции организма.

В книгах из больничной библиотеки я вычитал, как зарождается боль. Начинается все со свободных нервных окончаний на коже и тканях. Ощущения повреждения, которые эти окончания принимают на себя, трансформируются в закодированные определенным образом нервные импульсы. Импульсы медленно продвигаются по довольно узким мембранам через миелиновые оболочки на узенькие афферентные нервные волокна. По спинным ганглиям импульсы поступают в задний рог спинного мозга или на соответствующие нейроны ядер тройничного нерва. Кроме того, по боковым канатикам импульсы переносятся на значимые болевые точки: таламус (его еще называют зрительным бугром), иные области мозга и еще кору головного мозга. И вот тогда боль становится ощутимой и провоцирует соответствующие реакции.

Хуаюэ пояснил мне, что боль называют «пятым симптомом жизнедеятельности человека» после температуры тела, пульса, дыхания и кровяного давления.

– Боль же не просто симптом болезни. Хроническая боль – в некотором смысле тоже вполне себе болезнь, – подчеркнул врач.

Можно было даже заключить, что люди устроили весь этот невообразимый кипеш по поводу долгой жизни – в том числе строили больницы и морги при них – лишь для того, чтобы избавиться навсегда от боли.

Здесь грех не упомянуть преисподнюю, которая также вся зациклена и устроена вокруг боли. Точнее, загробным миром вертит боль. Горы из мечей и моря из огня считались там за благо, как и масляные котлы, кровавые пруды, ножи без рукояток и заостренные листья. Все эти вещи были устроены так, чтобы боль пробрала человека до мозга костей. В буддийских канонах я как-то наткнулся на соответствующие комментарии. Стражи ада выкладывают умерших на огромные наковальни и начинают стучать по ним железными молотами; или бросают их в металлические ступки и начинают перемалывать их в мясистое пюре, пока кости и плоть не оборачиваются жидкой кровавой массой, которую выставляют под животворящий ветер, чтобы месиво сложилось обратно в человека; или пропихивают им в задний проход булавы с зубцами, пока шипы острые, как волчьи клыки, не распарывают все тело насквозь, не проникают во все органы и не вносят во весь организм невообразимый хаос. Еще бывает так, что людей выпускают из самой первой по счету преисподней. Выбегают человечки, видят перед собой зеленый лужок, радостно устремляются к нему, а лужок тот оказывается усеян бритвами. Вся открывающаяся земля – длинные поля, где растут вместо травы одни пламенеющие угли. Причем подлость еще вот в чем: наступил на острие, оно тебя пронзило насквозь, отводишь ногу назад, и она у тебя сразу исцеляется, будто с ней ничего не произошло. И все это для того, чтобы ты снова наступил, снова проткнул себе ногу и снова ощутил нестерпимую боль.

Я уже переживал некоторое время боль, почти приближающуюся по всем параметрам к таким описаниям. Разница между моим положением и преисподней заключалась в том, что в аду аж восемнадцать уровней, а медицина предпочитает подразделять боль на пять категорий. Живым людям и пяти уровней живого ада хватает.

Английский врач XVII века Томас Сиденхем замечал, что врача должны беспокоить в первую очередь не анатомическая практика и не физиологические эксперименты, а страдающий от болезни пациент. Соответственно, первостепенной задачей доктора является точное выявление сущности снедающих больного мук. А потому миссию целителей Сиденхем представлял следующим образом: «Если я не сойду за больным в преисподнюю, то кто же это сделает?»

Но объясните тогда, отчего со мной приключилась столь лютая боль! В чем ее суть? И почему никто меня не смог освободить от этих мук? Да, после долгой болезни любой пациент мог бы заделаться врачом. Я сам пребывал в долгой болезни, но на эти вопросы не мог предложить вразумительных ответов.

В медицинских книгах отмечалось, что боль может быть связана с такими факторами, как травмы органов брюшной полости, язва желудочно-кишечного тракта, острое желудочно-кишечное кровотечение, стойкое или повторное желудочно-кишечное кровотечение, прободение кишок, мезентериальный лимфаденит, тромб в брыжейке, непроходимость кишечника, паразитическая инфекция, паховая грыжа, аппендицит, холецистит, острое воспаление желчных путей, камни в желчном пузыре, инфаркт селезенки, острый гепатит, абсцесс печени, острый цистит, острое или хроническое воспаление поджелудочной железы, рак желудка, рак желчного пузыря, холангиоцеллюлярный рак, рак поджелудочной железы, колоректальный рак, рак печени, рак мочевого пузыря... Список можно продолжать до бесконечности. Много я «открыл» заболеваний, которые могли расстраивать человека. Вообще непонятно, как жили несколько десятков тысяч лет назад наши предки, люди первобытного общества.

Более того, боль могут вызывать такие психологические факторы, как тревога из-за провала лечения, угнетенность тем, что соседи по палате не замечают твоих мук, изнуренность и бессонница.

План по всем возможным обследованиям я не только выполнил, но и перевыполнил. И ни один врач – ни в амбулатории, ни в стационаре – так и не смог точно сказать мне, чем я болею. Я постоянно переспрашивал доктора Хуаюэ об этом. И он постоянно твердил мне одно и то же:

– Не волнуйтесь, на диагноз и лечение любой болезни требуется время.

Но сколько еще предлагалось мне ждать? До следующей мировой войны? Есть раскаленная донельзя преисподняя, где людей далеко не только насаживают на шампура и жарят на огне. Стражи местные еще вооружаются медными шприцами и поочередно впрыскивают в пасти своих подопечных жидкий чугун, который проедает все у человека изнутри и, замешиваясь в единую жидкость с кровью и мясом, вытекает изо всех имеющихся щелей. Или же смотрители подбирают трезубцы и прокалывают ими человека насквозь, пока острия не прорываются через макушку головы и оба плеча, и тогда в ранки подливают еще полыхающий алым раствор. Зрелища, о которых, конечно же, ужасно думать, не то что глядеть на них. А срок истязания – 1600 лет, что равно времени прохождения человеком шести кругов перевоплощений или 3,084137 квадриллиона лет. В современной астрономии такими величинами не оперируют. Наша вселенная просуществовала каких-то 13,7 миллиарда лет.

Иногда мне казалось, что врачам уже давно была известна первопричина моей боли, и они из каких-то глубокомысленных соображений мне ее не сообщали.

И ведь даже нельзя было поставить это докторам в вину. Они вкалывали на всю катушку, демонстрировали высокую профпригодность. Тело мое было сопоставимо с местом преступления. Врачи действовали как полицейские, проводящие расследование в отношении задержанного подозреваемого. Мои симптомы подвергались поэтапному досмотру. Применялись все установленные и неустановленные методы одоления боли, в том числе частичное блокирование или приостановление активности тонких волокон с помощью анестезии, всевозможные растирания, массажи, термотерапия, электротерапия и другие формы физиотерапии, иглоукалывание и умеренная стимуляция нервов электричеством, преоральный прием для воздействия на предстательную железу синтетических ненаркотических болеутоляющих вроде аспирина и для воздействия на опийные рецепторы наркотических болеутоляющих вроде морфия, потребление противовоспалительных лекарств без стерола и подавляющих средств вроде серотонина, норадреналина и отдельных видов полипептидов, глубинная электростимуляция и даже хирургическое вмешательство, нацеленное на окончательное прекращение или смягчение болевых процессов. И так далее по длинному-предлинному списку.

Тело, пережившее такое количество лечебных воздействий, может считаться твердым и крепким. Я сознавал, как много терпения и упорства проявляли медработники.

Поговаривают, что вообще до того, как установлена причина заболевания, проводить с пациентом обезболивающее лечение нельзя. Однако моя болезнь была столь специфического свойства, что с ней приходилось бороться всеми доступными методами.

Я полагал, что боль получится одолеть. В больничной библиотеке я наткнулся на статью, авторы которой утверждали, будто медицинские технологии достигли такой степени совершенства, что человеку могли дать осознать боль, но не почувствовать ее. Переделкой нейронов или установкой на кору головного мозга особой машинки можно было полностью парализовать в человеке само ощущение «боли», свести чувство боли на «нет». Болезненные ощущения фильтровались через электронные импланты. Вроде бы даже существовала пациентская роба, которая в случае сильного кровотечения у больного сама распознавала, откуда текла кровь, и пережимала в нужном месте рану, заодно не давая болевым сигналам поступить в центральную нервную систему.

В этом было некоторое сходство с сирингомиелией. Это когда из-за патологических изменений у больного в спинном мозге нервы оказываются просто неспособными ощущать боль. Пациент может даже запустить руку в кипяток, изрядно обжечься и ничего не почувствовать по этому поводу.

Настолько прогрессивных методик лечения у нас в палатах я не видывал. Более того, иногда создавалось впечатление, что пациенты признавали больницу за больницу только благодаря заполнявшим ее коридоры беспрестанной музыкой болезненных стенаний. Более гуманный подход к боли, чем совать руку в кипящую воду.

Вообще можно было предположить, что последовательное поддержание ощущения боли было стратегическим приемом, который больница применяла к долго лечащимся в станционере больным. Как раз поэтому в ход шли все имеющиеся в наличии лекарственные препараты, чтобы люди могли продолжать жить и дальше. Чувствуешь боль – значит, еще живой. Боль – лучший стимул для больных, предупреждающий сигнал для всех систем обороны нашего организма, который дает человеку понять: не надо рисковать, надо обуздать себя. Есть свидетельства, что некоторые люди от рождения не знают боли. Такие и до тридцати лет не дотягивают.

Некоторые еще поговаривали, что боль позволяла осознавать всю опасность наступления со стороны «продавцов воздуха». Мучения принуждали держать активную оборону, что обеспечивало сохранность «Общества государственного оздоровления».

Я постепенно уверился, что в обязанности врачей входило напоминание пациентам через ежеминутные болезненные ощущения простого посыла: помните, вы больны, а больного нужно лечить; лечение позволяет поддерживать мучительное существование и ничего сверх этого.

Как здесь не вспомнить сюжет о том, как Хуэйнян – будущий шестой и последний патриарх чань-буддизма – прибыл в обитель Восточной горы, где наставник Хунжэнь доверял ему лишь подметать полы и стряпать еду.

Так я возвращался к мысли: «Если я не сойду за больным в преисподнюю, то кто же это сделает?» Или по-нашенски, по-простому: «Я клянусь не становиться Буддой, пока преисподняя не опустеет». Да, эти слова обращены скорее к таким одержимым личностям, как Хуэйнян и Хунжэнь, – гикам на религиозной почве. Врачи были едины в деле созерцательности. А я так безнадежно отстал, что мне оставалось лишь буравить взором их спины.

Чем дальше, тем больше мне претили попытки обеспечить самому себе спасение посредством тела Чжулинь. Это была дорога в черную бездну.

3. Смерть не страшна, страшны муки предсмертные

Доктор Хуаюэ прибывал на обход каждый день в сопровождении врачей-стажеров и врачей-практикантов, вопреки широкому распространению в медицине технологий видеосвязи и смарт-устройств. Хуаюэ по-прежнему устраивал всем личный осмотр. Доктор проявлял похвальную настойчивость в работе, веруя, что общение напрямую, близкая дистанция и зрительный контакт с больными будут при любых обстоятельствах необходимы вплоть до того дня, пока медицинские роботы полностью не заменят врачей.

– Как мы сегодня? – Хуаюэ опрашивал нас всегда с теплотой горячего источника. В длинном халате – пологе, протянувшемся меж Небес и Земли, – он походил на первосвященника.

Я открыл рот, но не раздалось ни одного слова. Врач протянул руку и выдернул у меня из-под головы подушку. Я сразу лег плашмя. Дыхание мое заметно участилось.

Хуаюэ распорядился, чтобы один из практикантов пощупал мне живот. От боли во мне прорезался звук. Хуаюэ поинтересовался:

– Как думаете, о чем свидетельствуют симптомы?

Молодые врачи пошептались друг с дружкой, но единого мнения так и не достигли.

– Может, увеличим дозу морфина? – предположил один из стажеров.

В голове у меня возникла мольба: есть что-то еще, помимо болеутоляющего?

Хуаюэ заметил:

– Причины боли у человека крайне сложны. Тело человеческое – как черный ящик. Самое важное – четко проследить ход болезни. Однако, боюсь, сколько бы ни надрывали пупки сотрудники стационара, иногда бывает крайне проблематично поставить диагноз. Эмпирическая медицина, доказательная медицина, даже таргетированная медицина имеют определенные пределы. Медицина – безбрежный океан, в котором нет ни конца ни края.

– Но, наверно, в этом и состоит главный вызов, – заявил один из практикантов.

– И радость врачевания, – огласил один из стажеров.

– Я вообще никогда не выпишусь? – проговорил я с трудом. Никто не упоминал приближающуюся скорую гибель человечества.

– Не впадайте в уныние. Подозреваю, источник вашей боли как раз заключается в неверии в способность врачей ее унять. Может быть, вы даже вбили себе в голову, что это мы сфабриковали вашу боль. От того нарастает тревога, а боль усиливается. Это неправильные мысли. Надо верить в больницу и во врачей. Давайте-ка мы вам пропишем участие в какой-нибудь из наших вечеринок. Прислушивайтесь к предписаниям врачей, не занимайтесь самолечением. Мы вам не просто так предлагаем заместительную терапию. На то есть основания. Самое страшное для нас – вы можете утратить веру и стать пленником иллюзий. Тогда ваша болезнь станет неизлечимой. – В словах доктора звучало заботливое предостережение.

Иногда мне и самому казалось, что боль, может быть, я сам себе нафантазировал. Она превосходила по мощи все прочие препятствия и самым непосредственным образом воздействовала мне на мозг. Ни предписанные лекарственные препараты, ни генетическая инженерия, ни взаимное лечение с особами противоположного пола не возымели действия над моими иллюзиями. Впрочем, а могло ли быть по-другому?

Нет, нет, это не могла быть иллюзия. В равной мере страдание не было «срежиссировано» по общему замыслу моих работодателей, сотрудников гостиницы и докторов больницы, чтобы вынудить меня поддаться искушению поступить на лечение. Нет, мучение мое казалось чем-то врожденным, изначально укоренившемся в моем теле, напоминающем ежеминутно о своем присутствии, подсказывающем мне, что жизнь есть томление на медленном огне. Боль казалась искусным демоном, умело уворачивающимся от любых целебных мер.

Если изъясняться точнее, то создавалось впечатление, словно какая-то внешняя сила проникла внутрь меня и оставила после себя «болевое устройство», которое достаточно было дистанционно врубить, чтобы я начал корчиться.

В любом случае мне не стоило пенять на врачей, следовало роптать на самого себя. Я был неизлечимым больным, от которого у больницы была масса хлопот.

Можно было пойти и дальше: возможно, моя боль – частичка общего кризиса, перед лицом которого оказалась больница? Не предвестьем ли напророченных человеку конца света и гибели Земли она была? Если так, то я был лишь одним из многих людей, тонущих в безграничном водоеме страданий, и потому не заслуживал особого внимания.

Боль моя не имела перспектив излечения. И даже если бы я помер не от болезни, то точно откинулся бы от боли. И многие пациенты сознательно и добровольно вынуждены принимать это. Смерть не страшна, страшны предсмертные муки. Что же касается мук после смерти, то здесь все на усмотрение Янь-вана.

Но есть и вещи, которые вызывают большее беспокойство, чем боль. Как-то раз проснулся я от колики посреди ночи и понял, что Чжулинь пропала из палаты.

4. Тайна взаимоотношений врачей и больных

Я вскочил с койки и вышел из палаты.

В коридоре, залитом пронзительно холодным светом ламп, стояла мертвая тишина, через которую шла на заплетающихся ногах Чжулинь. Сомнамбулизм? Девушка покачивалась в такт шагам и что-то бормотала себе под нос, словно разговаривала с невидимыми человечками, зависшими в воздухе.

Чжулинь добралась до врачебного кабинета. Там был доктор Хуаюэ. Он сидел и читал книжку. Все в нем, от лица до тела, было бледно и безжизненно. Замолкнув, девушка встала перед врачом.

После долгой паузы Хуаюэ приподнял голову и проговорил:

– Вот ты и пришла.

– Вот я и пришла, – эхом отозвалась Чжулинь.

Хуаюэ отложил книгу, поднялся, притянул Чжу Лянь к себе, помог ей взобраться на стол, уложил ее и медленно раздел, пока та не осталась в чем мать родила.

– Состояние у тебя критическое. Сейчас ты пройдешь процедуру специального лечения, – тихо пояснил доктор Хуаюэ.

Вел он себя буднично, словно бы делал обход по палатам. Гипнотические слова лились из него каплями жидкого металла. Чжулинь поглядела на врача. Слезы покидали ее глаза длинными ручейками.

Хуаюэ и Чжулинь приступили к взаимному лечению. Он стащил с себя халат, под которым не оказалось ничего. Врач натренированным движением вошел в больную.

Я будто оказался на площадке, где снимали фильм. Смятение мое не знало пределов. Я невольно спросил себя: а не из больного ли переродился наш доктор?

Я не осмеливался допустить, что врач таким образом пытался спасти самого себя, и предполагал, что, наверно, состояние Чжулинь было весьма плачевным. По опыту я знал, что у пациенток часто возникала зависимость к врачам-мужчинам. Зависимость перерастала в привязанность, а привязанность – во влечение. Чжулинь всегда считала нашего доктора человеком достойным, стремилась проводить с ним время, надеялась, что он во время обхода навестит ее и устроит ей тщательный осмотр. Внутри меня все кричало, но поделать ничего с этой картиной я не мог.

Хуаюэ и Чжулинь вжались друг в друга, словно бы их потроха переплелись воедино. По телу врача, напоминавшем оболочку жука, сочилась густая светло-зеленая жидкость. Мне показалось, что все это сон. И все мы – и больные, и врач – оказались в нем.

Если бы я сам это все воочию не видел, то пласт тайны так бы и остался мне неизвестным. В безмолвной пустоте здания стационара все накалилось, будто в преддверии взрыва.

Я все опасался, что Хуаюэ застукает меня за подглядыванием. Но врач так погрузился в свое занятие, что вообще не обращал внимание на окружающий мир. Может быть, Хуаюэ и сам забыл, кем он являлся. На лице нашего целителя проступила маска страдания. Он напоминал в тот момент больного. Хуаюэ весь напрягся, как тетива, которая вот-вот лопнет. Я учуял наступление для больницы критического момента. Во вроде бы неуязвимой, но столь же смертной, как у мирян, плоти врача блистало зарево преисподней.

Мои мысли устремились к ранее возникавшему вопросу: а что, если врачи уже умерли? И выставляли они наружу лишь еще живое лицо? Только мертвецы могут лечить людей на пороге смерти. Яд излечивается с помощью яда. И к тому же врачи, похоже, черпали недостающие им иммунные силы из тел пациентов. Смерть – вот лучшая пилюля от смерти.

Каждые трое суток Чжулинь в ночи на автомате устремлялась во врачебный кабинет, дозволяя доктору Хуаюэ собственным телом врачевать ее. По возвращении в палату щечки и тело девушки покрывались багряным румянцем, как у свежесваренной креветки. Походила она на несправедливо обвиненную и подвергнутую пыткам героиню какого-то романа. Экстаз Чжулинь удерживался долго. Я не смел допрашивать ее, чем они занимаются с Хуаюэ. Оставалось блуждать в тупике недоумения и ревности. В таких условиях вероятность самоспасения становилась тем более ничтожной.

Пришлось мне стиснуть зубы, расправить плечи и снова устроить Чжулинь сеанс лечения. Воображение мое рисовало, будто я преобразился во врача. Лечение продолжалось, пока я совсем не выбился из сил. И тут у меня в брюхе отозвалась такая боль, что я потерял сознание прямо поверх девушки.

5. Внезапный диагноз

Когда я очухался, оказалось, что товарищи по болезни меня уже стащили с Чжулинь и бросили на пол. Тело мое было покрыто плевками и прочими испражнениями. Я был опечален и опозорен. Все, что я мог, – заискивающе улыбаться всем с самым виноватым видом.

Первое время у меня даже получалось как-то сдерживать себя. Но при виде юной девы я проявил всю свою неполноценность и позорную убогость. Чжулинь же, по всей видимости, была в высшей степени обеспокоена моим состоянием. Она немедленно вызвала доктор Хуаюэ.

Хуаюэ совсем не удивился произошедшему и только слегка упрекнул меня:

– Больной, с вами, похоже, снова приключилась иллюзия.

Я взмолился:

– Простите, я ненароком.

В глубине души я надеялся, что раз уж меня застали с поличным, то, может быть, Хуаюэ соблаговолит снова произвести меня во врачи.

Но доктор лишь распорядился устроить мне очередной осмотр.

На следующий день Хуаюэ объявил, что я подхватил смертельную болезнь.

Приговор был вынесен с той поразительной внезапностью, с которой ночную мглу прорезают лучи рассвета. Предположительно, целитель хотел свести со мной счеты. Впрочем, я не особо был посвящен в планы старшего врача.

Я быстро успокоился. После стольких осмотров и столь продолжительного лечения появился хотя бы один вывод по поводу моего состояния. И это было радостным известием. Больница наконец-то признала и приняла меня.

– Отлично, я уже давно мысленно готовился к такому исходу. Наконец-то мы избавимся от боли. – Я растрогался до слез и неустанно благодарил доктора, словно подозреваемый, признавший в суде вину.

Я хотел выразить признательность и Чжулинь, но заметил, что девушка вцепилась в рукав врача и вжалась в него. Чжулинь смотрела на меня тем печальным взором, с которым созерцают птаху в клетке.

Во мне зародилось дурное предчувствие.

Доктор Хуаюэ так и не пояснил, в чем была суть неизлечимой болезни.

– У меня, случаем, не рак поджелудочной железы или печени? Это ведь самые частые виновники смертей... – предположил я.

Хуаюэ заметил, что из соображений здоровья мне не следовало поддерживать связь подобного рода с Чжулинь. После чего врач разослал подчиненным извещение по поводу моего лечения: нужно было вырезать очаг болезни.

Мне быстренько устроили предоперационные приготовления – целую серию обследований, в том числе общий анализ крови, проверку почечных функций и свертываемости крови, ЭКГ, обследование легких и коронарографию.

В отсутствие родных я сам расписался на бумажках в том, что я дал информированное согласие на операцию и анестезию.

Накануне операции я все никак не мог заснуть. Может быть, так действовали введенные мне заблаговременно лекарства. Меня охватило ощущение, что это мой последний день перед смертью. На операцию я шел как на казнь.

Я, конечно, тот еще завсегдатай больниц, но операций у меня на счету не было. В стационаре я провел долгое время и иногда позволял себе воображать, как можно операционным путем полностью устранить мой недуг. Но вот пришло время ложиться под нож, а я страшился наступления решающего момента.

Операция – мера принуждения, почти что штрафная санкция. Со слов проходивших операционное вмешательство больных, тебя кладут на стол ободранным от всех покровов. Лежишь ты нагишом, надеясь на тот исключительный случай, что все твои беды уйдут и ты будешь спасен. Абсолютно неприкаянный и беспомощный, целиком вверяешься судьбе. Операция сродни выходу в открытый космос. Бестеневые хирургические лампы блещут, как светила, а врачи в специальных халатах походят на облачившихся в скафандры тайконавтов. Людские личины преображаются настолько, что кажется, будто тебя препарируют инопланетяне.

Некоторые больные, ложась на операционный стол в одном состоянии, покидают его уже в кардинально ином. Операционные столы напрямую связаны с моргом.

В моем случае плохо еще было то, что не было родных и близких, которые могли бы засвидетельствовать результаты операции. Все женщины, с которыми я как-либо контактировал, – сестрица Цзян, Аби, Байдай, Чжулинь – меня оставили.

От всех моих выкрутасов на койке боль стала нестерпимой. И вдруг я услышал пронзительный, срывающийся голос:

– Не надо операции! Не надо операции!

6. Не очаг заболевания, а частичка тела

Необычный глас исходил из моего собственного тела. Звук стал развратно шарить по моим налитым соком липким внутренностям, подобно пальцу, рыщущему в непристойных полостях. Меня потянуло блевать. Однако голос этот был не человеческий. Да и не голос вовсе, а сигнал, достигший, подобно звуковым волнам, акустического центра у меня в коре головного мозга.

– Кто это? – поинтересовался я.

– Тсс! Дух, который поселился у тебя в теле.

– Как? Какой такой «дух»? Может, ты врач, который спрятался во мне?

– Я та штука внутри тебя, которую обозвали «смертельной болезнью». – Голосок, напоминавший юношеский, звучал категорично. Его носителю было не до шуток.

– Что со мной происходит? Неужели действительно мне это все кажется?

– С чего ты взял, что у людей легко возникают иллюзии? Нет, это не иллюзия. Вовсе нет. Это долгая история, а времени у нас нет, так что не расспрашивай меня. Я никакой не очаг заболевания. Я обыкновенная частичка твоего тела. Как же это меня можно так просто вырезать?

– Врачи же хотят спасти меня. Я еле дождался этого дня.

– Похоже, им удалось науськать тебя против меня. Спасение твое – иллюзия. Тебя пичкают этой идеей, чтобы ты успокоился и не пытался покинуть больницу. Так проще будет тебя ножиком пырнуть.

– Ты меня пугаешь.

– А ты не пугайся. Я тебе буду в помощь. На твое счастье ты еще не мертвый. Давай поразмыслим, что можно сделать. Только ни в коем случае не позволяй этой банде резать нас по живому!

Передо мной будто предстал ротик, напоминающий язычок от духового инструмента. Тот шамкал, выжимая из белой сжатой гортани насыщенные звуки. У меня в организме пробудилась какая-то штуковина. Ее будто оживил неожиданно поставленный мне «диагноз». Однако паренек этот точно не был врачом, который, как я ошибочно полагал, скрывался во мне.

Чем больше я обдумывал все это, тем страшнее становилось. Сам того не желая, я тосковал по Байдай. Если бы она еще была со мной, то, наверно, помогла бы чем-то. Я живо представлял, как помираю ровно в тот момент, когда меня распахивает скальпель.

Раньше я, бывало, пытался представить себе мою кончину. Но когда ее момент практически настал, я съежился от страха.

7. У больного нет права на мрачные мысли

Рано утром доктор Хуаюэ вернулся в сопровождении врачей-стажеров и врачей-практикантов. Встали они в изголовье кровати, меряя меня взглядами, будто все таившиеся в моем теле секреты им были давно известны.

– Я не хочу делать операцию, – неуверенно взмолился я.

– Как это? Подпись вашу мы уже получили. – Врач говорил спокойным тоном добросовестно исполняющего долг специалиста.

– Но...

– У больного нет права на мрачные мысли. – Такую фразу крыть было нечем.

Врачи-стажеры и врачи-практиканты встали кругом. На лицах у них читалось сочувствие с примесью недобрых замыслов. Я понимал, что у всех были определенные профессиональные ожидания по поводу этой операции. Им хотелось оросить шершавые ручонки алой кровью больного, чтобы наконец-то стать светилами медицины. Подумалось, что Дух все-таки не покривил душой. При условии, что этого типа я сам себе не нафантазировал.

– Не надо операции! Не надо операции! – Я и сам поразился тому, что осмеливаюсь так распоряжаться, стоя прямо у пасти вулкана. Похоже, я взывал так к Духу, хотел, чтобы он себя проявил (пускай будет «он», я его воспринимал почти как живого человека). И все-таки я робел от мысли о том, что такое диковинное существо неизвестного происхождения обосновалось у меня в теле. Прожил я сорок лет и даже не допускал такой симбиоз – тело в теле. Припомнилось, как Байдай предупреждала, что у меня в теле повырастают причудливые листочки и веточки.

Хуаюэ перевел глубокомысленный взгляд на одного из молодых коллег.

– Это совсем безрисковая операция. Шанс умереть у вас меньше одного процента. Вам нечего бояться, – заявил стажер.

– Вашу проблему мы можем решить только хирургическим путем. Медицина сейчас такая продвинутая, делают операции на сердце, мозг, глаза... Скальпель можно погрузить в любое святилище человеческого тела. Врачи орудуют ножом так же искусно, как сотрудницы прядильной фабрики – иглами и ножницами, – добавила одна из практиканток.

– Для больных операция почему-то всегда как гром посреди ясного неба. С точки зрения врачей же, это самый естественный исход. Пациент, уверяю вас: вы не отдаете себя на растерзание. Мы с вами все пошагово проговорим, расскажем, как у нас все организовано, – вставил еще один молодой врач.

– Больные боятся операций. Но для врачей операция – регламент. Мы все сделаем по правилам. Не волнуйтесь! Мы такие штуки проворачиваем каждый день по несколько раз, – озвучил, будто зачитывая по памяти текст учебника, практикант.

– Мы понимаем, что вы сейчас расчувствовались. Вам действительно пришлось нелегко, денег много потратили на лечение. Операция вам предписана, если вы хотите отделаться от боли, – с доброжелательно-решительной миной проинформировала меня еще одна стажерка.

– Я только минералки выпил! – выкрикнул я. Внутри меня теплилась надежда, что они вспомнят мое кратковременное пребывание врачом. Мы были почти коллегами.

Доктора не удержались от взрыва хохота. Они поочередно выступали вперед и неуклюже водили стетоскопами мне по черепу, животу и паху, словно желая хором объявить: «Эй, а ты не забыл, что вообще-то больной?» Я извивался, подобно букашке, пытающейся улизнуть из-под струи инсектицида. Я подумал, что, может быть, внутренний Дух меня как-то поддержит или, по меньшей мере, что-то наболтает мне в помощь. Но я не чувствовал в себе ни движений, ни голосов. Наверно, Дух боязливо спрятался в моих глубинах и теперь настороженно, опасливо подглядывал оттуда за разворачивающейся сценой.

Хуаюэ взял последнее слово:

– Вы обязаны верить в больницу и во врачей. Мы плохого не посоветуем. Операцию эту мы решили сделать еще в тот день, когда вы прибыли к нам. И все это время лишь ждали подходящего момента, чтобы ее выполнить. Никто в больнице сам себя не спасает. Надо слушаться врачей. Нельзя считать себя пупом вселенной и заставлять мир крутиться вокруг вас.

8. Боль врачей

И только тут благородно впалые щеки доктора Хуаюэ тронула смутная пелена печали. На лбу у врачевателя, познавшего многие превратности судьбы, проступил легчайший пот, словно каждое слово было произнесено им против воли, в неописуемом духе противоречия. Возникло ощущение, что он не больного увещевал, а самого себя уговаривал на преодоление опасного рубежа. Столь необычная операция явно была испытанием и для Хуаюэ. Перед моими глазами возникла сцена его слияния с Чжулинь, когда врач трепыхался с резвостью утопающего.

Все во мне задрожало. Хуаюэ обязан был понимать, что моя боль была столь затяжной и что даже такой грандиозный целитель – к своему пущему сожалению – не мог придумать ничего, чтобы одолеть ее. Знатный парадокс. Врачи же существуют для того, чтобы больных лишать боли. Но как только боль исчезает, существование врачей утрачивает всякую ценность. И что же вы прикажете делать в таких обстоятельствах доктору? Или здесь просто нет выбора? И эта операция была актом самосохранения для врача? Если никому не дано себя спасти, то не распространяется ли это и на врачей?

Я подумал, что боль врачей схожа с болью пациентов. Однако у эскулапов боль куда более ядреная. Ведь им надо перед больными отстаивать престиж и авторитет медицинской науки. А потому докторам приходится скрепя сердце сносить мучения, не позволяя даже крайним их проявлениям извергаться наружу. Взаимное лечение врачей и пациентов, вероятно, призвано умерить эту немыслимо глубинную боль. Но откуда берется боль у целителей? Ощутим ли был и для Хуаюэ дамоклов меч, нависший над макушкой больницы?

Страшные мысли. Врачи не могли даже самих себя избавить от мучений, что не мешало им рекламировать предстоящую операцию как сверхбезопасную и качественную. Этими речами они хотели скрыть собственную неполноценность. И если они ко всему прочему действительно бессмертны, то сколь же горестно их существование! С какой стати я должен ложиться им под нож?

Но ясно высказать все эти соображения я не мог. Я не осмеливался сказать, что у меня в теле скрывался Дух.

– У меня совсем не осталось денег! – наконец возопил я так, будто желая отогнать от себя врачей. Крайний ультиматум, последний козырь в моей колоде.

Врачи-стажеры и врачи-практиканты на мгновение замерли. Затем все окружили Хуаюэ и посовещались между собой. Старший врач даже достал калькулятор и принялся что-то подсчитывать.

– Мы все проверили. Медстраховка у вас еще действует, а на счету остались деньги. Расходы за лекарства, которые вы покупали на собственные средства, вам возместят по месту работы. В самом крайнем случае больница с радостью выдаст вам кредит. Вы же больной особой важности, так что и проценты мы с вас возьмем не такие уж высокие. Не беспокойтесь, мы не дадим вам загнуться. – Доктор проговорил это с торжественной любезностью, даже не заикаясь о заветном красном конвертике.

Хуаюэ, покачав головой, сообщил врачам-стажерам и врачам-практикантам:

– Пациент все еще страдает иллюзиями. – Молодые врачи переглянулись с понимающими улыбками. Камень со своей души они сбросили.

Я растерянно посмотрел на доктора Хуаюэ. И тут же, ощутив приступ резкой боли, потерял сознание.

9. Брешь в системе

После краткого сеанса шоковой терапии меня уложили на каталку и повезли в операционную. Один из врачей-практикантов пичкал меня разнообразными наставлениями, почерпнутыми у доктора Хуаюэ.

Перед операционной нас ожидал предбанник. Меня поставили в длинную очередь. Лампы в этом помещении были приглушенные, от чего создавалось впечатление, будто нас поместили в камеру для смертников. В темном воздухе витало зловоние. Немало пациентов приподнимались на своих каталках и, обхватывая голову руками, заходились рвотой. Тоже «неизлечимые» больные, которым наконец-то поставили диагноз? Прибыли сюда также вместе со своими внутренними духами?

Врачиха-стажерка читала нараспев по брошюре:

– Кхм-кхм...

«При слове “операция” больные сразу думают о крови, гное и грязи. Словно бы пациентов привезли на мусорную свалку. По мнению же врачей, свежепролитая кровь подобна теплому душистому меду, а кожа в испарине – мягкому шелку. Мусор здесь лишь одно – боль. И все, что предпринимают врачи, направлено на ее изничтожение. Операция – капитальный ремонт человеческого тела. Прошедший операцию больной – что вычищенная дочиста комната. Во время операции опытные доктора воспринимают лежащий под белым полотном прямоугольный предмет не как человека, а как требующий обработки набор деталей. И это ни в коем случае не презрение к жизни! Это обретаемая со временем способность равнодушно воспринимать стоны, кровь и проявления болезни. Только в таком настроении врачи способны как можно более оперативно препарировать многоуважаемое больное тело, давая тому добраться на ту сторону, где его ожидает возрождение»...

Дух снова подал голос. Он приказал мне бежать.

С момента перехода в стационарное отделение я оставил любые мысли о побеге.

– Я пытался. Из больницы не убежишь, – заметил я.

– Ты просто не тем путем бежал. И не только ты пытаешься бежать. Многие это пробуют. Не сбежишь – тебе точно крышка. – Голос звучал непреклонно.

– Но у меня же есть диагноз.

– Диагноз – прелюдия к смерти. Ты раньше не мог убежать как раз потому, что у тебя не было диагноза!

– Но как же я удеру?

– В любой системе есть бреши. Больница – система. В ней точно есть прорехи.

– И почему это я должен тебя слушаться?

– Потому что только я могу помочь тебе избавиться от боли. – Дух был совершенно безапелляционен. Самоуверенности у него было поболее, чем у врачей. – Ты слишком долго задержался в больнице. Растерял весь потенциал самоспасения. Тебя нельзя оставлять без поддержки.

Мне предстоял выбор: Дух или врачи. Выбор невозможный. Все они заявляли, что хотели избавить меня от страданий. Возникало стойкое ощущение, что в этом деле они готовы были побороться за меня друг с другом. Даже если бы я умер, их жизням ничто не угрожало. Плоть моя служила им театром боевых действий.

Человек я был по характеру пассивный, в действиях нерешительный, но по итогу заключил, что надо было покориться наставлениям Духа. В них чувствовалась мощная воля. Я уже был под его контролем. Вероятно, Духу для того, чтобы ворочаться у меня в брюхе, все-таки требовалась моя жалкая душонка. Да и сам я пошел на попятную: страстное желание прооперироваться сменилось паникой перед операцией. Я испытывал противоречивые чувства и к больнице, и к наводнявшим ее целителям.

Вот я и бежал. Это получилось благодаря чрезмерной расхлябанности медперсонала. Они понадеялись, что больной, доставленный к операционной, уже никуда не денется. Но никто не хотел умирать, поэтому бегством спасались пациент за пациентом. Эта лавина стремящихся покинуть больницу была оборотной стороной наплыва больных стариков, желающих прорваться в учреждение. Последствия такого обратного движения предсказать было сложно. Большинство пациентов, скорее всего, делали это не по собственной доброй воле, а потому что их науськали на это неожиданно взявшиеся из ниоткуда духи. В том, что такое вообще могло происходить, ощущалась халатность врачей. Как вообще мой Дух умудрился спрятаться от разнообразных высокоточных медицинских приборов? Возможно, он обладал специфическими свойствами, позволявшими ему укрываться от докторов. И не получается ли, что именно по этой причине так неспешно производилось диагностирование болезни? Я все еще пребывал в замешательстве по поводу наличия Духа во мне.

Дух умудрился продемонстрировать незаурядные таланты в здании, доверху напичканном устройствами видеонаблюдения. Подобно умному навигатору, он избирал для нас оптимальный маршрут отступления. Он с поразительной точностью ориентировался на местности, решительно уберегая меня от столкновений с преследующими врачами и медработниками. Мы продвигались в глубь здания.

Однако больница оказалась еще тем колоссом. Бегство наше лишь свидетельствовало в пользу мистических качеств этой махины. Я все никак не мог определиться со своей ролью в ней. Винтик в огромном механизме? Или частичка большого организма, отправившаяся в свободное движение? Вновь я себя подчинил причудливому существу, от которого мое недомогание достигало крайней остроты. Я не столько спасался бегством, сколько сдался в заложники. Я даже не мог определиться, оставался ли я все тем же «Ян Вэем» – чиновником-поэтом, когда-то поступившим в эту больницу на лечение.

Я пробегал этаж за этажом. Из тянувшихся сплошной чередой больничных палат изливался багряный свет. Перед каждым окном стояла группка людей. Погрузившись в мрачное молчание, они смотрели по сторонам. Это были исключительно послеоперационные больные. В их скорбных взглядах, давно подрастерявших последние надежды, читался единственный немой вопрос: «Ну куда ты бежишь? Некуда тебе скрыться! Допустим даже, что ты вырвался из непрерывного ада, где рождение сменяет смерть, а смерть – возрождение^[30]; узрел ты темные дали, устремишься туда в большом ликовании; окажешься в конечном счете в другом аду, на этот раз – непроходимой канаве, полной огня и золы; вскипятишь себе кровь, сожжешь плоть и будешь трепыхаться в невыносимых мучениях».

– Не надо убегать! Давай лучше уж с повинной вернемся. – От охватившего меня ужаса я даже остановился.

Дух начал читать мне нотацию:

– «С повинной»? Когда это ты кого-то успел прикончить? Или устроить поджог? Или изнасиловать кого-то? Нет, ты всамделишний больной! Смиренно отжил полвека, позволяя себе только в свободное время зарабатывать песенками. Так что же, тебя за эти «проступки» надо покарать больницей?

– Но я в самом деле болею. Причем с детства. Все люди в мире больны... А больница делает все, чтобы вылечить наши хвори и спасти нас. Я с готовностью принимаю мою кару. Мы же как-никак живем в эпоху медицины? Нельзя не лечиться. – Я наконец-то припомнил наставления, за которые сестрица Цзян поплатилась жизнью.

– «Лечиться»? Тьфу! Эта твоя «эпоха медицины» делает из здоровых людей нездоровых, из нормальных людей ненормальных, из легкобольных людей тяжелобольных, из живых людей мертвых. А мертвяков подвергает перерождению, чтобы те испытали на себе кару небесную. И ты еще собираешься перед ними виниться! Болезнь тебя совсем попутала. На твое счастье я сберег для тебя резервную копию трезвого ума. Так что истинное спасение твое – во мне одном. – Дух говорил возмущенно, словно только ему было дано рассуждать от моего лица. Нет, точнее, будто он и был мной.

– Но куда нам бежать? – Я беспомощно поглядел на больничный массив, окружавший нас грядой вулканов, и на красные кресты, сиявшие с мощью олимпийского огня и распространяющие концентрированное, но умиротворяющее зарево. Кресты озаряли все вокруг себя. Некуда было от них спрятаться человеку.

– Иди куда говорю, и все сложится, – отозвался Дух. Его ничего в нашей беде не смущало.

Дух вывел меня из стационара. Мы оказались в амбулатории. Людей здесь как было, так и оставалось море, как в самом начале, когда я только попал сюда в сопровождении сестрицы Цзян и Аби. Больные с усохшими от жажды лицами поднимали громкий вой и топтали нечистоты под ногами. Кабинеты врачей люди брали штурмом, словно бы пытаясь спрятаться от преследовавшей их по пятам грозной пары привратников подземного мира, одного – с головой быка, другого – с головой лошади. Время будто откатилось в прошлое. Я почувствовал себя полностью дезориентированным. Мне на автомате захотелось снова встать в конец очереди на регистрацию. Но Дух своевременно отвадил меня от этого порыва. Под руководством Духа я пробрался в отделение скорой помощи, а оттуда – в наблюдательные палаты и, наконец, в ту палату, в которой я когда-то лежал. Сопротивления у нас на пути не возникало. Больные только провожали меня изумленными взглядами. Дух потребовал, чтобы я открыл дверь в морг. Я прошел туда. Нас встретила кромешная тьма, в которой стоял злотворный аромат. Кажется, я ненароком прикоснулся к оторванным конечностям и нечаянно пнул упавшую на пол башку. Не находя себе места в сумраке, я долгое время бродил, пока не наткнулся на заднюю дверь. Предчувствие подсказало мне, что там будет истинный ад. Но Дух приказал мне следовать через эту дверь. По ту сторону оказался старомодный лифт. Сел я в него и спустился вниз, в крытый металлом подземный ход. В земле копались опарыши. Шел я по коридору, пока сверху на меня не пролился свет. Я набрел на лазейку. Задрав голову, я увидал через проем, узкий, как горлышко бутылки, клочок неба. Сквозь завесы красного света и обильного дождя виднелась грязная земля, на которой были отпечатаны следы. В разбросанных повсюду истлевших костях уже обосновались змеи и скорпионы. Периодически меж скелетов шмыгали мыши и шебуршали насекомые. Среди разросшихся моховых зарослей скрывалась глубокая выбоина диаметром более десятка метров, которая бесхитростно взирала на меня огромным глазом.

Дух самодовольно отозвался:

– Вот тебе и брешь в системе.

10. Клинико-промышленный комплекс

Кокон шелкопряда распутывают слой за слоем. Вот так же потихоньку, шаг за шагом, раскрывалось истинное положение дел при больнице. Многое от нас скрывали врачи. Сознание этого лишь укрепило доверие к Духу. Превозмогая головокружение, охватившее меня, я заглянул в дыру. Когда взгляд попривык к темноте, я разглядел внутри тусклый свет. Во мраке скрывалось поселение с возделанными угодьями. Всюду мельтешили куры, утки, свиньи и псы. Деревушка складывалась из плотных рядов убогих домиков. Целый малый мир, затерянный в мире большом, прямо под носом у врачей. Это чудо, а не брешь, подумал я про себя. Сон? Или снова глюки?

– Быстрее! Быстрее! – настойчиво поторопил Дух. Я медленно пошел по устроенной из камней лестнице, вдоль поросшей влажным мхом длинной стены. Спуск проходил под жутковатые отзвуки жизнедеятельности обитающих под землей зверушек. Мне пришлось миновать с тысячу метров. Большим трудом я все-таки добрался до низа. Непонятно откуда мне навстречу выпрыгнуло несколько худосочных, как лозы, мужичков. В лицо сразу засветили лучики ручных фонариков.

– Ты кто? – грубо окликнул меня вышедший вперед упитанный мужчина средних лет с седеющей бородой. Одет он был в покрытую узором плесени и обтрепанную, но до боли знакомую пациентскую робу в синюю полоску. На ногах у него были продырявившиеся матерчатые туфли с красными цветочками. Мужик этот выглядел грозно, ни дать ни взять владыка преисподней Янь-ван кисти художника-иллюстратора. От растрепанных волос тянуло плотным запахом могильного кургана.

– Не бойся, он свой. Это бежавшие из палат больные. Они зовутся фармотбросами, – пояснил мне Дух.

– «Фармотбросами»?

– В нашем мире всем верховодят владыки-лекарства. Больные безостановочно пьют медикаменты, будто набожно молясь Небесам. В больнице используют лекарства, которые производятся в подземных цехах. Мы попали в один из таких цехов. Его закрыли из-за загрязнения. Вот беглецы и обосновались здесь.

На груди у фармотбросов красовались значки с изображением павлина. Жирный бородач смерил меня лукавым взглядом и задал мне несколько вопросов. Считай, провел дознание. По окончании расспросов он и мне нацепил павлиний значок. Дядька показал в сторону пещеры, предлагая пройти внутрь. Там было темно и сыро. Все свободные поверхности облепили личинки, между которыми лежали или сидели мужчины и женщины – видимо, такие же беженцы, как и я. Я сильно вымотался и, ни с кем не здороваясь, прямо там и рухнул отсыпаться. По пробуждении мне показалось, что я лишился чего-то. Будто я испустил Дух. Я в панике принялся искать вокруг себя.

– Чего ты рыщешь? Я у тебя внутри.

Дух снова подал голос. Похоже, малец тоже решил передохнуть. Мне даже стыдно стало, что я его потревожил.

– О чем задумался? – спросил Дух. Личного пространства он мне, видимо, не был готов оставить.

– Ты вроде говорил, что являешься частичкой меня. Другим «я»? Если так, то тебе хорошо должно быть известно, о чем я думаю.

– Сохнешь по той девчонке? – Не в бровь, а в глаз.

– У меня будет еще возможность с ней повидаться? – смущенно спросил я.

– Эхх... Репродуктивную функцию человеку вроде бы купировали, а мужики все равно за версту чуют мясистый запашок женского тела! Разве так можно жить дальше? Да и эта твоя Чжулинь – еще та штучка.

Мне вспомнилось тело девушки, которое напомнило щель во льду, но я ничего не сказал, прикинувшись, что держу себя в руках, и завертел головой по сторонам, осматриваясь на новом месте. Пещеру эту сотворила не природа, а человек. Похоже, шахта была устроена под какой-то крупный инженерный проект. Множество солидных металлических ворот, складывающиеся в плотную сеть основная магистраль и расходившиеся от нее ответвления, устремляющиеся вдаль рельсы, спутанные мотки кабелей, нескончаемые ряды цехов и вплетающиеся в них, подобно жемчужинам, лаборатории... На земле лежали бесчисленные таблетки-драже и желатиновые капсулы. Через разбитые стеклянные приборы текла стремительными потоками мутноватая субстанция, сливающаяся в реки и озера между нагромождениями несгораемых железных шкафов. На проржавленных до дыр полках изредка встречались записи: «ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЙ ПРЕПАРАТ ДЛЯ ПРОЕКТА Н», «ПО ЗАПРОСУ ФАРМАЦЕВТИЧЕСКОЙ КОМПАНИИ Г» и так далее. Еще здесь значились полные имена ответственных за исследования врачей. В разрозненных документах фиксировались данные по исследуемым и контрольным группам, а также все процедуры по регистрации антибиотиков нового типа. Стройными колоннами выстроились громоздкие металлические жбаны, в которых ферментировали и перемешивали реагенты до достижения необходимой химической реакции. Отдельные устройства были маркированы табличками, по которым становилось понятно, что перед тобой: например, вакуумно-дистилляционная установка под нормальным или повышенным давлением, центрифуга, фильтр-пресс, автоклав, ложе для отсадков или для псевдосжиженного слоя, газофазный или жидкофазный реактор, ионообменная колонна и так далее в том же духе. Все это по большей части уже не работало. Еще обнаруживались названия различных фармацевтических конгломератов:

«ПУРПУРНЫЙ ВЕНЕЦ»,

«ВЕЛИКИЙ КИТАЙ»,

«СОВМЕСТНОЕ ПРОЦВЕТАНИЕ»,

«ГАРМОНИЯ И СОГЛАСИЕ»,

«НОВАЯ СЕМЬЯ»,

«НЕИССЯКАЕМЫЙ ИСТОЧНИК»,

«ИСЦЕЛЕНИЕ И УМИРОТВОРЕНИЕ»,

«ЗДОРОВЬЕ ПО НАСЛЕДСТВУ»

и так далее.

Дух рассказал, что все эти предприятия прежде составляли «Клинико-промышленный комплекс», который работал заодно с больницей и был напрямую связан с реанимацией и моргом. Действовала здесь когда-то зона с особым торговым режимом. Контейнеры заполнялись под завязку. Посреди всего этого великолепия вздымалось высоченное здание таможни. Сюда поставляли импортную медицинскую аппаратуру. Все указывало на единый факт: больница – лишь самая верхушка скрывающегося под водой айсберга. Надо было идти значительно дальше и глубже, чтобы наткнуться на основную махину, на которой держалась вся эпоха медицины.

Среди фармотбросов скрывались свыше десяти тысяч больных. И тело каждого из них оккупировал такой же дух, как и мой. Толстенького бородача звали староста Ай. Он руководил подготовительной работой по организации бегства людей из больницы. Все собравшиеся горячо обсуждали пути и философию спасения. Причем речи эти принимали удивительный характер. Староста Ай ходил взад и вперед через толпу и сыпал обвинениями в адрес всей эпохи медицины. С его слов, фармацевтические компании в свое время числились среди особо прибыльных «голубых фишек» на рынке и выступали локомотивом всей мировой экономики. «Клинико-промышленный комплекс» препятствовал окончательному излечению заболеваний. Ведь это бы лишило всю отрасль доходов. К нашему времени фармацевтические конгломераты подрастеряли новаторский задор. Их вот-вот должны были поглотить возросшие до неприличия НИОКР-расходы. Только исследования в области биологии злокачественных опухолей проедали каждый год столько ресурсов, что можно было с лихвой проинвестировать всю отрасль космонавтики. Это свыше ста триллионов юаней. Однако масса новых лекарств не имела вообще никакого лечебного эффекта. Медикаменты производились наобум. Авось прокатит. Даже если возбудители болезней обнаруживались и устранялись на генном уровне, все равно оставалось великое множество хворей, которые не поддавались лечению. Или же их – то ли преднамеренно, то ли случайно – не лечили, чтобы поддерживать необходимую массу больных. В любом случае ради извлечения выгоды медикаменты продолжали восхвалять до небес. Фармацевтические концерны под контролем иностранного капитала пошли на сговоры с нашими больницами, активно продвигая заведомо ложную рекламу и скрывая все скандалы с побочками. Маржа промежуточного навара, получаемая только за счет поставок лекарств с производства в больницы, по самой меньшей мере превышала 500 процентов, а на максимуме достигала 6000 процентов. Врачи получали откаты и снабжали всех подставными данными об испытаниях. Все больницы успели коммерциализироваться. Личные доходы медперсонала были напрямую связаны с прибыльностью больницы. Состояние дел на личном счете зависело от того, как часто прописывали компьютерную томографию, лабораторные анализы, обследования и рецепты на лекарства. Во время испытаний нередко случалось, что прием нового медикамента приводил к каким-то неприятным последствиям, и руководитель той или иной программы писал об этом отчет. Фармацевтические концерны тогда быстренько подкупали ученых и не допускали публикации материала. Ни в коем случае нельзя было позволить, чтобы новехонькое лекарство убрали с полок. Параллельно на все больницы транслировалась реклама этого проблемного медикамента.

– Все прогнило до мозга костей, – заключил Ай.

Староста Ай предложил мне внести деньги и вступить к ним в товарищество. Денег у меня при себе не было, поэтому пришлось писать расписку, что я их когда-нибудь изыщу. Ай также приказал мне наготовить всем еды. Это упражнение, по его словам, было призвано проверить и закалить меня; с этих пор мне надо будет глотать еду, а не таблетки. Следовало оторваться от больницы и вернуться к нормальной жизни.

Но я же чистый деятель искусства, коротающий время написанием текстов для песен, слабый телом и склонный к болезням человек. Все, что я мог, – это принимать лекарства. Стряпать я не умел. И все же пришлось собраться с мыслями, зарезать двух петушков, наколоть дров, согреть воду над костром и начать варить тушки. Только в этот момент я заметил, что зарезал не петушков, а павлинов, мутировавших до неузнаваемости. В пташках было много жира. Все животные уродились под землей не такими, как поверх нее. Я ощутил, что в очередной раз мой статус претерпел трансформацию, которую я не выбирал. И смешно, и горько. Но как есть, так и есть.

Ай оседлал один из баков для варки лекарств. Склонив голову набок и выпятив брюшко, староста молча наблюдал за тем, как я, измазавшись кровью, вожусь с птицами. Ай даже вооружился фотоаппаратом и запечатлел меня за этим занятием.

Не успел мужичок вгрызться в мясцо, как над нашими головами раздался шум. Будто взорвалось что-то металлическое. Все зверюги запрокинули головы и остервенело заголосили. В пещеру через пелену дождя влетели украшенные красными крестами БПЛА.

– Врачи! Врачи прилетели! – заорали на все голоса больные. Я поймал на себе многочисленные недоверчивые взгляды.

– Ты их к нам привел! – Староста Ай яростно отвесил мне пощечину. Я упал на землю. Кипящий павлиний бульон пролился на меня.

Дух вынудил меня объявить во всеуслышанье:

– Нет, нет, я очень осторожно выбирал дорогу, никто за мной не следовал. Похоже, это у вас система сбойнула.

Старосту Ая такое умозаключение взбесило.

– Идиот! Уходим! Валим отсюда.

Больные побежали без оглядки к горе мусора посреди пещеры.

11. Слом естественного эволюционного процесса

Дроны из отдела безопасности при больнице грифами устремлялись к нам через разлом. Все вокруг залил свет прожекторов. Дроны начали стрелять по нам пулями с анестетиком. У отдельных манипуляторов обнаружились стальные тросы, которыми они захватывали бывших пациентов. Те, кого не успели подцепить, добежали до самого пика мусорной горы. На верхушке было навалено много останков людей и животных, а еще обломки медицинского оборудования. Дроны нас нагнали и зависли прямо над горой, выстраиваясь в боевой порядок, чтобы всех нас разом и сцапать. В ярком сиянии я разглядел, что по хребту мусорной горы извивается длинная стена, сфабрикованная из человеческих костей и медотходов. Староста Ай продолжал фотографировать происходящее и параллельно под защитой других больных продирался через зазор в сооружении. Бывшие пациенты все попрятались в укрытии, устроив целую игру в прятки с дронами, и начали пробираться по ходам, устроенным под стеной. Еле спаслись.

В нашем племени осталось человек пятьсот. Мы на ощупь шли по пещере. Пройдем немного и делаем передышку. Ничто не нарушало царившее безмолвие. Наши духи устроили телепатическое совещание. Похоже, они действительно стали хозяевами наших бренных телец. Наконец было принято решение. Нас известили о нем через старосту Ая:

– Ждать больше нельзя. Мы пойдем к Большому морю. По ту сторону моря существует мир без больниц. Там все абсолютно здоровы.

«По ту сторону моря»? «Мир без больниц»? «Абсолютно здоровы»? И кажется, это были не шутки. Мне было известно лишь, что под необъятным небом все – больница. Откуда здесь взялось море? Какое оно? Кто-нибудь его раньше видел? Как мы туда собирались добираться из беспрерывного подземного тупика, куда мы забрели?

Я засомневался в моем Духе. Закрались подозрения, что я не смогу покинуть больницу. Староста Ай отдал приказ. И толпа двинулась вперед стадом леммингов. Во мне просыпались то голод, то жажда. Было и тяжело, и больно.

– Не хочется уходить, – заявил я, свесив голову.

– Крепись, – подбодрил меня Дух наставническим тоном.

– Зачем? Чтобы ты так и сидел во мне? Может, вытащить тебя оттуда – и дело с концом? – Я все никак не мог привыкнуть к тому, что невидимая штучка не то помогает мне, не то думает за меня.

– Зря ты так разговариваешь со мной. Я пытаюсь тебе жизнь спасти. Только я могу тебя избавить от боли. Выковыряешь меня и думаешь, тебе полегчает? Мы с вами – сообщество единой судьбы. Так что дуй вслед за всеми.

Мощно прозвучали эти слова – «сообщество единой судьбы». Я замолчал. Прежде я слышал только о том, что либо человечество выстраивает взаимовыгодное сотрудничество с больницей и желает ей процветания, либо готовится встретить в ней гибель. Ни одна из этих опций меня не устраивала. Я побыстрее нагнал группу. Чувство полной утраты контроля над собой – с самого начала, когда я ломал голову над тем, как правдами и неправдами пролезть в больницу, до этого момента, когда мои помыслы сводились к тому, как бы удрать из нее, – вызывало ощущение, что я переживаю один нескончаемый Судный день.

То и дело оземь падали люди. С ними случался рецидив болезненности. Духи наши обладали безграничными способностями, но и им не было под силу спасать больных. Всю дорогу нам приходилось глотать таблетки, подобранные из разбитых аппаратов и посуды, которые остались от фармацевтических концернов. Староста Ай все-таки покривил душой, когда заявил, что больше мне не надо будет принимать лекарства.

Через какое-то время впереди послышался механический скрежет. Я было подумал, что больничные дроны нас все-таки настигли и сейчас придется снова обращаться в бегство. Однако нам навстречу выкатил небольшой поезд, из тех, которые обычно видишь в парках развлечений. Машинистом был бывший пациент. На груди у него также имелся значок с павлином. Все мы расселись по вагончикам. Множество незнакомых мне мужчин и женщин. Тоже беглые больные из окрестных больниц и клиник.

Пока мы ехали, нам по пути попадались бесхозные предприятия по производству медикаментов и заброшенные лаборатории. Также нам встречались существа диковинного вида. Некоторые из них едва успели родиться, но мелькали и подросшие особи. Местами валялись трупики. Еще живые полновозрастные существа плескались в подземной реке, образовавшейся из сливов жидких препаратов. Здесь были и прозрачные грызуны, у которых под хребтом выпирали внутренности, и ящеры с двумя головами и двумя парами глаз, и миниатюрная свинка размером с кролика, и создания, похожие на человеческих младенцев, которых скрестили с лягушками, и органические вещества темно-красного цвета, по консистенции подобные жидкой кашице, которая перетекала свободно с места на место...

Все это больше напоминало плоды кинематографических спецэффектов, чем те штуковины, которые мы с Байдай наблюдали в наземных лабораториях. Никогда бы не подумал, что под больницей устроен такой мир. Мы будто оказались на другой планете. В таких условиях было даже неудивительно, что мы стали одержимы духами.

Дух незамедлительно пояснил мне, что новая подземная живность отчасти была результатом мутаций из-за лекарств и радиации, в некоторой степени – последствием экспериментов в области синтетической биологии, выборочно – продуктом фабрик цифровой жизни (читай: результатом стремительного слияния цифровых и вещественных начал). Эти разъяснения заставили меня предположить, что и все беглые пациенты, в том числе я сам, представляли собой статистическую погрешность. Кое-где попадались еще останки умных медицинских роботов. Детальки лежали врассыпную между грудами горной породы. Машины эти, по предварительным прогнозам, должны были подменить человеко-врачей.

Медицинская индустрия породила жизнь, которую можно было уверенно назвать ошибкой природы. По этой причине все быстро пошло насмарку.

Дух вставил душеспасительную фразу:

– Вот тебе доказательства того, что эпоха медицины приведет нас к краху и запустению. Болезнь в болезни. А вы, жалкие людишки, совсем ничего об этом не ведали.

Большой тайны для меня в этом не было. Утечка информации уже случилась. По крайней мере, мы с Байдай имели некоторое представление о том, какие трагедии нас ожидали в ближайшей перспективе: уничтожение генов, умерщвление человечества и мировая война. И больнице во всем своем непомерно раздутом самолюбии и со всеми ее попавшими в клещи тщеславия врачами предстояло пухнуть, подобно воздушному шарику, становиться все больше и больше и, наконец, лопнуть, уходя в небытие.

Увидев скрывавшуюся под землей жизнь, я подумал о шести кругах перевоплощений, про которых рассказывают в буддизме^[31]. Однако в нашем случае трансформации эти произошли не за счет растянувшейся на мириады лет беспрерывной эволюции – естественного отбора методом проб и ошибок. Перевоплощения сварганил пресловутый «Клинико-промышленный комплекс». Длительный процесс преобразований случился за одну единственную ночь. Вещь беспрецедентная в истории Солнечной системы. Программный код жизни нового типа был полностью открыт, и его можно было свободно редактировать с помощью мобильных устройств и по сети. Медфармпанки сложились в самую проактивную популяцию на Земле и взяли на себя определение маршрута будущего следования. И так увлеклись, что сами себя в конечном счете трансформировали в ничто. Уже начались огромные сдвиги, которые не наблюдались в мире неизмеримо долгое время. Мы вступали в новую эпоху, для которой в имеющемся языке не находилось подходящих слов. Это было время досконального пересмотра всех экологических принципов существования вселенной, слом естественного эволюционного процесса. Повезло мне оказаться в незаурядном мире, который переживал взрыв помощнее кембрийского. Только последствия этого «взрыва» были бы неминуемо более катастрофическими. Сумасбродные творцы нашего мироздания проявили себя фигурами слишком высокомерными при всей узости кругозора и при всей ограниченности способностей. А силы, которые могли бы их уравновесить, так и не достигли зрелости.

Все эти умозаключения потенциально можно было списать на инертность моего мышления. Кто знает, какой логикой следует объяснять столь масштабные изменения?

Из красновато-желтушных вод подземной реки то и дело выскакивали блещущие фибриллами образины, похожие на большие черные глаза. Существа эти вытягивали длинные, тонкие щупальца и утаскивали за собой сидящих по краям вагончиков больных. Добычу твари расщепляли на составные части и обжирались мясом вперемешку с гноем и кровью. Водную гладь вскоре покрыли в несколько слоев тяжелопереваривамые кости.

Не безгенные ли организмы нас уничтожали?

Желающие еще пожить людишки сгрудились в центре вагончиков.

Ко мне подсел мальчишка лет десяти. Он мрачно покосился на меня.

12. Разложение и разрушение начинаются изнутри

– Не гляди на меня так, – опасливо сказал я.

– Говорят, ты наслал на нас врачей, – заметил мальчик.

– Уже разобрались, что не я.

– Угу! Так мы тебе и поверили.

– Не верьте. Я и сам не знаю, во что верить.

– Ну да ладно. При деньгах?

– Я все сдал больнице на старте.

– Мда, печалька. Без денег никуда не убежать. – Во взгляде ребенка чувствовалось презрение. Мне стало неловко. Очень хотелось доехать по ту сторону моря, попасть в здоровый мир. Получается, за это еще денег придется отвалить?

– Ты со своим духом уживаешься? – спросил я.

– Как бы тебе сказать? Вроде бы у нас сообщество единой судьбы, но он постоянно вставляет свое мнение. И часто думает не так, как я. Но я к этому привык.

– Как тебя звать-то?

– Братишка Тао.

Я, кажись, вспомнил такого. Не заделался же больным мальчик, приставленный ко мне в наблюдательной палате и в самом начале нахождения в стационаре? Меня он, похоже, не узнал. Я также не мог исключить, что это был не знакомый мне братишка Тао, а клон. В больнице же на каждого человека заведена копия. Так что статус всех живых существ был не столь однозначным.

Братишка Тао продолжил:

– Я раньше учился в больничной школе. Школа наша тоже была частью больницы, считай, подготовительные курсы к медвузу. Из нас готовили будущих врачей. Я ставил эксперименты прямо на себе, получил даже серебряную медаль на международной олимпиаде генетического инжиниринга. Но тут случилась инфекция, и у меня развилась назофарингеальная карцинома. Дух в моем теле приказал мне спасаться. Вот я и убежал. Что еще я мог сделать?

В итоге мы ехали в поезде три дня и наконец добрались до поселка. Это был перевалочный пункт, который предусмотрительно устроили больные. В подземных расщелинах бывшие пациенты организовали большое общество противостояния наземной больнице. Я бы списал все на сон, если бы все не видел собственными глазами.

Мы оказались в руднике на глубине 1300 метров под землей. Шахту взорвали в ходе химических экспериментов с новыми лекарствами. Непрерывный мир, который сформировали под больницей фармотбросы, был закрытой и запретной зоной. По объектам, в которых мы находились, можно было судить о колоссальном масштабе развития фармацевтической промышленности в прошлом. Это была материальная база, позволявшая больнице верховодить под Небесами и объединить под своей властью все реки и горы. Однако фундамент этот к тому моменту потихоньку, участок за участком, крошился. Разложение и разрушение начинаются изнутри.

Перевалочный пункт был обнесен каменной стеной, препятствующей наступлению мутировавших существ. Здесь можно было передохнуть. У местных жителей для беглецов были подготовлены лекарства, вода и еда. Я ел и параллельно прокручивал в голове всю серию произошедших со мной грандиозных перемен. Казалось, что и тело мое, и душа моя обернулись лужицей тины. Снова меня повязали по рукам и ногам неведомые мне диковинные силы и скрутили меня в вещицу, в которой я не мог признать самого себя.

По моим воспоминаниям (хотя, конечно, поручиться за их достоверность я не мог), мне было 40 лет. Когда-то я работал чиновником в столице, бесцельно ходил на службу, а в свободное время развлекался написанием слов к песням. Во всех моих произведениях активно воспевалось то, в какое задорное время мы живем. Это был лейтмотив, не допускавший и помыслов о том, что мы могли в чем-то заблуждаться или где-то облажаться. Жизнь моя была, разумеется, тоскливая и малоприятная, дышалось мне с трудом. Но, в целом, существование спокойное, без лишних происшествий, день прошел – и хорошо, слава Небесам. Телом я уродился слабым и болезненным, но держался за счет того, что постоянно посещал больницы и получал лекарства. Я вполне мог бы так прожить всю мою жизнь. И вдруг во время командировки меня угораздило в гостиничном номере попить минералки. Разболелся у меня живот, и две служащие гостиницы насильно доставили меня в больницу на обследование и лечение. Позже я познакомился с подругой по болезни. Звали ее Байдай. Благодаря ее помощи я распознал истинную личину эпохи медицины. Стало понятно, что мы оказались в хилиокосме, где всем заправляет больница, на каждом шагу тебя ожидала больничная палата, а люди поголовно болели чем-то тяжелым, имея шанс в любое время оказаться в морге. Так мне открылось, что вся моя предшествующая жизнь была обманом, как и, вероятно, воспоминания о ней. Я уже давно не был тем «я», который был создан изначально. И от откровений этих я впал в безнадежное отчаяние. Я подумывал бежать еще из амбулатории, но отказался от этой мысли, осознав, что бежать, собственно, некуда, и решился достойно пройти лечение. Больнице нельзя было доставлять хлопот. Надо было еще потрудиться над тем, чтобы самому как можно раньше заделаться врачом и вступить в ряды многочисленного войска, лечащего хвори и спасающего больных, чтобы бытовавшие прежде отношения между богами и смертными сменились отношениями нового порядка: между врачами и пациентами. Добравшись до стационара, я стремился всецело соответствовать этим целям, заодно помогая Байдай докапываться до осознания того, от чего дохнут врачи. Я надеялся тем самым внести ясность в собственное положение. Этому замыслу я не изменил даже при полном понимании, что скоро разгорится пламя новой мировой войны, а человечество будет истреблено. И вот в одну ночь меня постигло очередное изменение большого плана. Под подстрекательством обнаружившейся у меня в теле диковинки, которая чванливо называла себя моим Духом, я предал больницу и перешел на сторону мира, заявляющего о себе как носителе истинного здоровья. Где правда в непредсказуемости жизни, которая проносится перед тобой безостановочными кадрами, как в кино?

Я еще припомнил, что в нашей палате лежал старик по имени Цай. После ДТП у него отбило память, он совсем позабыл, кем был, и бесновался. От одного взгляда на врачей Цая охватывала дрожь. По ночам старика одолевали фантазии, что он выступает с докладом перед генсеком ООН. Больница выполнила операцию по восстановлению мозга Цая. Ему в голову вживили вторую личность. Только с Цаем случалось умопомешательство, как в действие приходил установленный ему прямо под черепную коробку наноандроид. За счет мониторинга и контроля движения атомов робот держал поведение старика в рамках нормы и заставлял его возвращаться из зала заседаний Генассамблеи в палату. Установленные глубоко внутри мозга электроды заменили утраченные Цаем нейроны. Возможно, мой Дух обосновался во мне тем же образом? Может быть, и у меня мозг повредился и туда поставили какую-то фиговину? И если да – почему же я ничего такого не помнил? Плюс если Духа мне вживили в медицинских целях врачи, то почему он меня надоумил бежать из палаты и отвернуться от больницы?

Видя мои умственные потуги, братишка Тао, изображая знатока, устроил мне целый урок.

13. А вдруг мозг нам нужен, только чтобы изойтись дерьмом?

Прототипом духов выступал в действительности, пояснил мальчик, наш собственный второй мозг. У человека же два мозга, которые имеют схожие истоки. Несколько сотен миллионов лет назад у многоклеточных существ появилась первичная нервная система. При дальнейшей эволюции часть этой нервной системы постепенно преобразилась в центральную нервную систему, которая взяла на себя разнообразные сложные функции. Это наш первый мозг. Центральная нервная система запрятана под черепом и в позвоночнике. Оставшаяся часть первичной нервной системы взяла под свой контроль внутренние органы. Это наш второй мозг, убранный в желудок и кишки.

Кхм... Всего этого я совершенно не знал. В первый раз об этом слышал. Братишка Тао продолжил:

– Спокон веков люди ошибочно полагали, что наши кишки – просто мышечные трубки, которые действуют по принципу условных рефлексов. Только позже стало очевидно, что в желудочно-кишечном тракте собрано более ста миллионов клеток. Блуждающий нерв никоим образом не может обеспечивать связь этой замысловатой структуры с центральной нервной системой. По факту же наш тракт работает в автономном режиме. У него есть для того собственный командный пункт: наш второй мозг, который контролирует, что происходит в желудке, следит за процессом пищеварения, отслеживает, что мы едим, модерирует скорость усвоения питательных веществ, то ускоряет, то замедляет наши выделения. Самое интересное – второму мозгу, как и первому, необходимо отдыхать. Когда второй мозг засыпает, мышцы кишечного тракта сжимаются. В моменты напряжения второй мозг может, как и первый, вырабатывать гормоны, в том числе серотонин. У человека тогда возникает ощущение, будто кошка вцепилась коготками в сердце. Когда мы испытываем страх или начинается раздражение желудка, у человека случается понос. Вот почему говорят, что «со страха обделался в штаны».

По одному его виду было очевидно, что братишка Тао нисколько не сомневался в своей правоте. Себя он, видимо, воспринимал как совершенно взрослого человека, которому под силу понять все что угодно. Ничто так не способствует скороспелости человека, как больницы. Причина боли у меня в животе крылась в неприятии. Однако демонстрировать покорность ребенку я не намеревался.

– Как можно сравнивать брюхо и кишки, которые переваривают пищу и превращают ее в кал и мочу, с мозгом, которым мы думаем и учимся, а также познаем справедливость, любовь и ненависть?

– Не столь уж сильно отличаются вещи под Небом, как ты себе воображаешь. Мозг твой – суть та же мышца. Да и откуда тебе знать: а вдруг мозг нам нужен, только чтобы изойтись дерьмом? – Братишка Тао глянул на меня с отвращением, с которым разглядывают клопа на матрасе.

– Как бы то ни было, я не могу представить, чтобы кишки мои разговаривали со мной, а уж тем более направляли мысли и служили навигатором. – Безусловно, я понимал, что основным «ингредиентом» экскрементов выступают вездесущие бактерии, которые в назначенное время вырабатывают кал. Но хотелось подискутировать.

– Ты все выворачиваешь наизнанку. Все вещи в мире не такие, какими мы их воспринимаем поначалу. Может быть, нам первый мозг уже и не нужен. Вот на помощь и приходит мозг второй. Или же нет у нас вообще первого мозга. Больница так быстро развивается, что все становится возможным. Привыкай уж думать пузом. Многому тебе еще предстоит научиться. Все мысли твои надо перестраивать с нуля. Доказательство того, что человек еще живет, – в том, что он готов учиться и приспосабливаться. Эх, Ян Вэй, старый ты уже для этого. – Мелкий со своими наказами позабыл об элементарной вежливости.

Больные приняли лекарства, заев их едой и запив водой, и двинулись дальше.

14. Медесенты

Вскоре к нам стали стекаться со всех сторон другие беглецы. Новоприбывшим нацепляли значки с павлином. От столпотворения поднимался большой шум. В нашем отряде набралось несколько тысяч человек.

Местные жители перестраивали вытравленные препаратами шахты в катакомбы, как в военное время. Или же восстанавливали подземные убежища, в которых скрывались в древности от преследований иноверцы. Здесь все было устроено достаточно четко: оборонная зона, рабочая зона, жилая зона. Чтобы прорваться сюда, врачам нужно было сильно постараться.

Открывающиеся пейзажи постепенно становились все более приятными. Я уже не видел чего-то экстраординарного в этом новом мире. Небесное тело, на котором мы обитали, еще вроде бы не погибло. Непрерывные цеха и лаборатории напоминали коридоры и залы в картинной галерее. В сумеречных тенях то и дело проявлялись стойкие фантомы. Даже глазища, пожиравшие людей, мне уже казались по-своему милыми. Для меня начался новый Великий поход, сменивший Великий поход из амбулатории в стационар.

Некоторые больные завели песню. Сначала подумалось, что минорный мотивчик – песенка из их родных мест. Но, прислушавшись, я понял, что это гимн больнице:

Родились мы меж света и тени.

Небеса даровали нам добрую славу.

Приняли на себя спасение всего живого

Бойцы, что зовутся ангелами в белом.

Сердцем внимаем человеческим страданиям.

Любовью излечим ваши израненные души.

Одна лишь надежда питает нас:

Стать вам вечнозеленым древом жизни!

Они что, все еще готовились к вечеринке в больнице? От песни во мне пробудилась тяга к творчеству. Дух заметил, что по ту сторону моря у меня будут все возможности проявить творческую жилку.

Тут из-под пласта горной породы послышался аномальный звук. Подземные твари кинулись врассыпную. Староста Ай изменился в лице и прежде всех обратился в бегство.

– Что случилось-то? – спросил я.

– Кажись, что-то неприятное, – шепнул мне Дух.

На развилке показалась группка врачей. У каждого из них в одной руке было по медицинской книге, в другой – по пульверизатору. Врачи преградили больным дорогу.

– Возвращайтесь скорее в больницу! Возвращайтесь скорее в больницу! – хором заголосили они. Отчетливый речитатив оборвал протяжную песнь.

Старший врач отдал команду, и ангелы в белом одновременно нажали на рычажки пульверизаторов. Повсюду разлетелся анестетик. Шедшие впереди больные повалились на землю. Упавших доктора стали утаскивать и загружать в стоявшую сзади тележку.

Повинуясь указаниям Духа, я вместе с братишкой Тао прорвался через окружение.

Мальчик чему-то рассмеялся. Я спросил, что это его так повеселило.

– А эти врачи были моими учителями, – отозвался братишка Тао.

– В школе?

– Ну да.

– Ты говорил, что мозг – обыкновенная мышца, орган, который исходит дерьмом. Это вам учителя рассказывали?

– И не только это. Они нам сказали, что реорганизация больницей жизни – это заговор. Редактирование генов больных – ловушка.

– Заговор? Ловушка? Разве у врачей что ни день, то заговор или ловушка?

И братишка Тао поведал мне реальную историю, которую им рассказали на уроке.

Сто с лишним лет назад в наших родных пенатах произошла большая война. Западные колонизаторы, желая поживиться ресурсами нашей страны, организовали многонациональные объединенные силы и атаковали нас. Продвигался неприятель резво и безостановочно, пока не занял столицу. Командовал парадом немец по имени Альфред фон Вальдерзее. Германия была одной из самых могущественных стран в мире. Тот же душевнобольной Ницше был как раз немцем. Вальдерзее направил войска за бежавшими из столичного града императором и вдовствующей императрицей. Их намеревались поймать как трофеи и подвергнуть экзекуции. Страну нашу ждал раздел между всеми участниками боевых действий. Однако преследователей умудрились разбить бойцы, сидевшие в засаде. Вальдерзее вплоть до того момента не встречал на своем пути ни одного поражения. Поэтому такой поворот его сильно потряс. Желая докопаться до сути произошедшего, фельдмаршал приказал направить 26 военных врачей и 52 солдата к тринадцати вратам столицы. Через ворота стали принудительно запускать наших мужчин, которым устроили осмотр по уставу немецкой армии с целью проверки, смогли бы наши люди попасть на военную службу к немцам.

Скоро подоспели и результаты обследования. Вскрылось, что на каждую сотню человек в возрасте от 18 до 60 лет приходилось 95 человек, которые отвечали физическим стандартам, предъявляемым к немецким солдатам. Вальдерзее это крайне удивило. Он тотчас же распорядился прекратить военную операцию и представил доклад кайзеру Германии, настоятельно рекомендуя отказаться от планов дробления нашей страны. В докладной записке фельдмаршал заявлял:

«Полагаю, что низы общества этой страны в физиологическом отношении покрепче, чем люмпены во многих западных державах. Если эта страна когда-нибудь породит человека умного и напористого, который станет им лидером, то ему удастся возродить их народ благодаря помощи стран всего мира и новейших методик просвещения. Я верю, что у этой страны есть неиссякаемый потенциал в будущем».

Кайзер от таких откровений пришел в страшное изумление и самолично организовал исследовательскую группу, включавшую известных физиологов и медиков. Специалисты преодолели дальний путь и с помощью инновационных технических средств устроили освидетельствование физического состояния, умственных способностей и жизненных условий нашего народа. Это была первая общенациональная диспансеризация, которую провели нашим людям за всю нашу историю. Группа проработала целый год. В отчетном докладе говорится, что по физической силе, знаниям и мудрости люд нашей страны ничем не уступал представителям белой расы. Более того, по трудолюбию и выносливости наши люди превосходили белых.

По предложению Германии западные державы достигли договоренности и сохранили целостность нашей страны.

– То есть наша страна не сгинула, потому что ей организовали диспансеризацию? Точно такую же, которую в наши дни раз в год устраивают компании и структуры для своих сотрудников? – удивленно спросил я.

– Вот именно. Учителя утверждали, что у нас лучшие гены. Наша страна не великий больной Восточной Азии, – ответил братишка Тао.

Перед моими глазами явственно предстали городские ворота, через которые один за другим проходили обнаженные люди желтой расы. А люди белой расы ощупывали каждый укромный уголочек своими мохнатыми ручищами, вставляли указательный палец в задний проход, лапали гениталии и фиксировали все что можно у себя в протоколах, в том числе длину крайней плоти и какие-либо изъяны причиндалов.

Братишка Тао заявил, будто хвалясь:

– Учителя нам еще рассказывали, что у нашей страны издревле были самые невыносимые условия существования. Мы постоянно переживали мор, голод и смуту. Так были устранены людишки с низкопробными генами. До наших дней дошли только люди с самыми крутыми генами.

– Учителя... – Мне подумалось: а не придется ли и мне в грядущей жизни заделаться студентом медвуза?

– Наши учителя – оппозиция в эпоху медицины. Они называют себя «медесентами». То есть «диссидентами против медицины». Они объединились и создали организацию под названием «Общество сохранения рода».

– «Общество сохранения рода»?

– Лишь сохраняя собственный род, мы избежим гибели. В нашем обществе приняты постулаты, что только больной человек может считаться здоровым. Больные – истинные хозяева больниц. Только люди больные могут спасти больницы, только больные могут возродить государство. Наши учителя выступают против генной терапии и уничтожения генов. И еще не хотят, чтобы мы бежали по ту сторону моря.

– А мы все убежали, и цепочка лучших генов наций прервалась.

– Ага. Учителя хотят меня вернуть на место. Но мой Дух приказал бежать. Эх... Я и сам не знаю, чего мне с собой делать. – Братишка Тао насупился. Вид у него был кислый.

– А староста Ай, случаем, не из «Общества сохранения рода»?

– А то как же! Ему вообще без разницы, какое у него тело, какие с ним творятся изменения и чего с ним можно сотворить. Какая бы жизнь у нас ни складывалась, ее нужно продолжать жить дальше.

15. История в истории

Братишка Тао пояснил мне, что со старостой Аем все не так уж просто. Ай – многоуважаемый сын мэра города К, по совместительству – достопочтенного начальника больницы. Как раз в ведении Ая находилась компания Б, которая направила мне письмо с приглашением написать им корпоративную песню. «Б» – это аббревиатура: «БИОФАРМАЦЕВТИЧЕСКАЯ КОМПАНИЯ».

По профессии господин Ай был третьесортным актеришкой, но благодаря положению и связям отца получил в распоряжение крупный фармацевтический концерн, заправлявший множеством лабораторий, проектов и фондов, и заправлял по факту всей больницей.

Однажды господина Ая осенила сумасбродная идея: он приказал воскресить в чашечке Петри сильнодействующий вирус, который существовал тридцать тысяч лет назад. Заразу эту обнаружили на ледяных просторах Сибири и контрабандой завезли к нам в страну. Вирус был размером всего в 1,1 микрометра. В нем было 4200 генов (для сравнения – в вирусе гриппа типа А их всего восемь). Господин Ай понадеялся, что такой штукой можно было бы угрожать всему человечеству, произвести под нее вакцину, распродать ее больницам и срубить большой куш. Этой затеей помимо прочего можно было бы закрепить положение всей фармацевтической индустрии и вынудить все концерны, медиков, фармацевтов, больницы и врачей подчиняться одному Аю. Господин Ай хотел добиться высшей радости и осуществить мечту жизни. Ай заделался большим фанатом медицины и фармацевтики и уверился, что уже превратился из второсортного исполнителя актерских миниатюр в великого биохудожника. Ай увлекся разработкой вирусов, сооружением чудесной жизни под микроскопом, забавами с беснующейся под стеклом мелюзгой в виде шариков, коронок, палочек и спиралек. Это же вселенная в миниатюре! Ай чувствовал себя выдающимся представителем планеты.

Господин Ай хотел, чтобы достижения панков под его руководством получили должное восхваление. А потому он меня и пригласил написать им песню. Но никто же не мог предположить, что я заболею сразу по прибытии в город К, загремлю в клинику и затеряюсь в лабиринте больницы, напоминающем космический корабль. Раздражение по этому поводу господин Ай выместил на фармбиологах. Он разгромил им лабораторию, а вирус, который они так тщательно выращивали, взял и сбежал.

Вся больница была мобилизована на то, чтобы предупредить распространение заразы. Желая скрыть промах сына, начальник больницы отстроил новую лабораторию синтетической биологии, чтобы сфабриковать противовирусное средство, которое могло бы подавить болезнь родом из сибирской глуши. Однако и антивирус вырвался наружу. Были приняты экстренные меры, чтобы удержать под контролем людскую молву на этот счет. Но информацию не удалось сохранить в тайне. Начальник больницы взял ответственность за произошедшее на себя и подал в отставку.

Компания Б моментально обанкротилась. А далее по цепочке обвалился весь «клинико-промышленный комплекс». Недовольные врачи погнали господина Ая прочь из своих кругов. Ему пришлось спуститься под землю и выдавать себя за старосту Ая.

История в истории. Причем мне в ней отводилась особая роль. В эту пьесу своеобразным образом вплетались ставшие известными мне прелюдия, написанная немцем Вальдерзее, развитие, исполненное американцем Рокфеллером, и кульминация, разыгранная канадцем Бетьюном.

Кто знает, узнал ли меня староста Ай? Возможно, он вообще уже позабыл о том, что приглашал меня написать им песню.

Снова зазвучал мотив в исполнении больных:

Даруемую Небесами и Землей любовь сохраним мы в сердцах.

Бойцы в белых халатах – наши вечные попутчики!

Великой любовью рассеем мы дурные сны,

Чтобы по пробуждении вы обрели новую жизнь.

Мы уже подъезжали к следующему перевалочному пункту, когда горная порода взорвалась с оглушающим треском и разлетелась на куски. Песня оборвалась, подобно лопнувшему канату.

16. Беспрецедентная в истории форма болезни

Через разломы в камне с громоподобными раскатами протискивались полозья на фотоэлементах. Поверх транспортеров вздымались, наподобие подъемных кранов, крепко стоящие на ногах врачи и медсестры. Глаза их пылали гневом. Явно не члены «Общества сохранения рода». Руководил бригадой доктор Хуаюэ. У медперсонала были нарукавные повязки с красными крестами. От фонариков на шлемах исходили лучи жесткого света. В подземелье стало светло, как в ясный день на поверхности. Со свирепостью драконов медики накинулись на больных. Испуганные бывшие пациенты, громко крича, бросились врассыпную. Многие попались в сети на стальных тросах. Я тоже бросился бежать, но меня окликнули:

– Стой!

Я заметил девчушку в халате и шапочке медсестры. Она, топчась на транспортере, высокомерно глядела на меня.

– Чжулинь... – промямлил я. Новенькая белая форма, в которую она облачилась, придавала фигурке девушки таинственное сияние.

Очень хотелось посоветоваться с Духом, что делать. Но тот молчал.

Чжулинь держалась с завидной уверенностью. Под халатом проступали выдающиеся соски. В девушке было что-то от девы-воина Хуа Мулань. Чжулинь приказала мне немедленно вернуться в больницу. Похоже, девушку уже повысили до ранга ангела в белом. Что за лечение ей устроил Хуаюэ?

Я попросил:

– Выслушай меня, я не знаю, как так...

Чжулинь прервала меня:

– Давай уж я тебе расскажу «как так». В тот день, когда ты убежал из операционной, доктор Хуаюэ вызвал меня в кабинет. Бранить он меня не стал. Напротив, спокойно опросил, уточнил, не происходило ли чего-то странного, когда я с тобой общалась...

– И что ты ему сказала?

– Ответила, что пациент, который его интересовал, постоянно ходил искать павлинов в вольере, в котором сидит петух.

– «Пациент»... – В брюхе у меня разлилась острая боль. – А доктор что?

– Пояснил, что, значит, у пациента точно не все в порядке. И это не наследственный галлюцинаторный синдром. Сказал, что больница приставила меня к пациенту в качестве вспомогательного средства лечения, чтобы я выудила из мужчины истинную причину заболевания. Больница как раз проводит эксперименты с лечением при помощи живых людей. Больных лучше всего спасать больными. Взаимным лечением я и заставила твои симптомы проявиться. Вот что значит человеческий фактор. Рентген, Б-сканы, компьютерная томография и МРТ оказались бессильны.

– Но как же это возможно? – сокрушенно поинтересовался я.

– Доктор Хуаюэ мне не врет. – Чжулинь обожгла меня дерзким взглядом. – Он мне убедительно рассказал о том, с каким небывало суровым кризисом сталкивается больница. Что у больных в телах прячутся страшные штуки. Что перепробовали врачи разнообразные формы лечения, но все провалилось. Он все это скрывал от меня, руководствуясь соображениями конфиденциальности. У всех вас – затяжная болезнь, которую больница долгое время пытается продиагностировать. Она опаснее даже канцерогенеза. Ты же знаешь, что мир переживает большие изменения? И что у всяких видов организмов случаются патологии? Выпил кто-то бутылку минералки. И заболел. А в чем причина болезни – установить не удается. Но по факту эта болезнь – прикрытие для заболевания похлеще. Больные попали под контроль специфического вируса. Именно по этой причине пациентов не выпускали из больницы. Теперь нам известно, что патогенный штамм так разросся у вас в телах, что у него появилось собственное сознание. Он может мимикрировать под характер хозяина, заставлять пациента противостоять больнице, отказываться от лечения. Это беспрецедентная в истории форма болезни. У нас вообще нет опыта противодействия ей. Все имеющиеся лекарственные препараты и медицинские средства ничего не дали. Миссия врачей сводится к тому, чтобы выжидать, пока патоген – согласно медицинской терминологии, «чудище», порождающее болезнь, – проявится сам. И потом его можно будет истребить одним махом. Понастроили больниц по всей стране, чтобы противостоять именно этому кризису, лечить эту болезнь. Больницы – опорная база по истреблению чудищ. И мы будем их бить, бить, бить, бить до последнего! Ведь это вопрос выживания и нашего государства, и нашего народа.

Я спросил у Чжулинь, не вырастили ли чудище у меня в теле (так Хуаюэ величал моего Духа) в микробиологической операционной Царек горы, Скрипачка и Художник. Или же это был тот доисторический вирус, который убежал у старосты Ая?

Чжулинь заявила, что, по результатам экспертизы, духов разработали при Фонде Рокфеллера. Новый вирус был создан, чтобы вконец истощить нашу больницу.

Дух все еще молчал. Струхнул? Я снова посмотрел на Чжулинь. Она вся прямо блистала, ни дать ни взять штурмовица с передовой. Не было ли это связано с воздействием вспомогательных лечебных средств?

Вспомнилось, как мы с Чжулинь лечили друг друга. Тело мое пронзила боль.

Девушка сказала:

– Я заступилась за тебя, уточнила у Хуаюэ, точно ли тебя нужно ликвидировать. Может, есть какой-то другой выход? Можно ли попробовать старые средства лечения?

– А он?

– Предложений не последовало. Он не верит в заговор продавцов воздуха. Так сложилось в больнице. «Высшая прослойка целителей» прибрала власть к своим рукам. Хуаюэ – обычный исполнитель, технарь, делающий свое дело. Больница спускает общий план работы, а Хуаюэ его выполняет. Но человек он хороший. При всех душевных метаниях он не собирается быть медесентом. И еще сказал, что тебе не о чем волноваться. Вреда он тебе не желает, только хочет спасти тебя. Устойчивая боль у тебя от дряни внутри. Как старший врач Хуаюэ отвечает за пациентов до последнего.

– А тебя он вылечил?

– Ой, мне от боли даже приятно. – Чжулинь говорила восхищенно, без тени смущения.

– Хмм... – От приступа боли я сдавил обеими руками живот. Тело мое непроизвольно согнулось пополам. Ноль внимания от Духа.

Чжулинь, подняв над собой сетку, пошла на меня.

– Больной, не бойтесь, я пришла вас спасать. А то вас эта гадость доконает. – Глаза у нее горели огнем.

Я решил сдаться без сопротивления на милость девушки. Пускай тащит меня на доклад к Хуаюэ. И тут вперед вырвался братишка Тао. В руке у него блеснул скальпель, которым он полоснул Чжулинь.

17. Путь наш продолжается и после смерти

Девушку такой поворот событий застал врасплох. Чжулинь вскрикнула и упала с платформы. Братишка Тао потащил меня прочь. Я негодующе глянул на мальчика, но все-таки спрятался вместе с ним за грудой камней. Со всех сторон слышались налетающие волнами горестные вопли. Я украдкой посмотрел в направлении, куда упала Чжулинь. Та вообще не издавала никаких звуков. Ее тащил прочь врач, придерживая за обе лодыжки. На халате девушки алела кровь. Роба задралась и покрыла голову. Взгляду открывался вздымающийся черный бюстгальтер. Все ниже его было оголено. Пурпурные трусики факелом горели посреди беспросветной тьмы. Нижнее белье уже успела окропить непроизвольно пролившаяся моча. Пухленькие бледные ляжки бились о гальку. С упитанного животика девушки свисала и волочилась по земле на красной трубке полусфера, походившая на какой-то орган. Так агнца тащат на убой к алтарю. Создавалось впечатление, что Чжулинь оказалась в таком положении из-за меня. Все в душе у меня заметалось, и я прикрыл глаза... Не знаю уж, как много времени прошло, но все движения стихли. Медработники утащили добычу. Не ставшие трофеями больные стали, дрожа, постепенно вылезать из укрытий.

– А Большое море где? Мы до него добраться-то сможем? Куда идти надо? – Я растерянно смотрел в ту сторону, куда скрылся медицинский розыскной отряд. Из головы у меня не выходила Чжулинь. От мысли о ее глазах – чистых и целомудренных, как у посланницы Небес, – сердце заколотилось. Пред сиянием пламенной мечтательницы любой человек чувствовал себя пристыженным. А в сцене, как Чжулинь в задранном, но незапятнанном халате тащили с открытой раной, выпадающими внутренностями и обнаженным низом, запачканным кровью и мочой, было что-то трогательное. Не умерла ли она? Правда, она же уже стала медработницей. Может, она не могла просто так умереть?

– Путь наш продолжается и после смерти, – упрямо проговорил братишка Тао. – И ты вообще должен печься не только о себе любимом. О духе своем еще подумай. Слишком уж ты о себе печешься.

– Ты прав, нас же теперь двое. – Я вздохнул.

– Нет, один, – поправил меня Дух. Ну, наконец-то он дал о себе знать! Пора было воспользоваться удобной возможностью взяться за разум, раз уж Чжулинь меня не спасла и не увезла с собой.

Потихоньку собрались уцелевшие беглецы. Нас осталось менее тысячи. Староста Ай заявил:

– Нам надо встретиться с Контактом. Это больной с огромным опытом. Он первым бежал из больницы, переправился через море, добрался до здорового мира. А теперь возвращается за нами. Естественно, встречается он с нами в основном из-за того, что в ваших рядах я. Но я не против оказать вам такую услугу.

Мы шли какое-то время. Припасенные лекарства и продовольствие иссякли. А, по слухам, перевалочный пункт, к которому мы направлялись, уже уничтожили. Кто-то предложил вылезти на поверхность, чтобы посмотреть, что там происходило. Духи наши посовещались и повели больных на разведку. Обнаружили только сожженные дотла больничные палаты. Территорию больницы мы еще не покинули, но никакой активности медперсонала вокруг не наблюдалось. Эпоха медицины поэтапно распадалась кусочек за кусочком. Духи приказали больным подниматься. Из обломков мы извлекли обугленные трупы. Вероятно, тела подопытных животных или мертвых пациентов. Смахнув покрывавший их пепел, мы достали из-под кожи подкопченное мясо и съели его дочиста. Затем мы приняли обнаруженные в окрестностях медикаменты. Духи тоже нашли возможность восполнить энергию. Ведь они практически полностью истощили себя на вызволение больных, а сами они прокормиться не могли. Я решил разобраться со всем разом. Надо было переговорить с моим Духом начистоту.

18. Все надо обязательно гипертрофировать?

– Как ты там поживаешь во мне, дрянь ты эдакая? – спросил я у Духа.

– Какая я тебе «дрянь»? Имей совесть! – Духа обращение, похоже, разозлило.

– Так ты не вирус, о котором мне рассказывают врачи?

– Ну конечно же нет! Это враки! Тебя хотят обмануть.

– То есть ты второй мозг, возникший у меня в желудке и кишечнике? И первый мозг мне вроде бы уже и ни к чему?

– Ты серьезно думаешь, что все может быть устроено так примитивно?

– В любом случае, боль в животе у меня, кажись, от тебя.

– Я уже говорил, что помогу тебе избавиться от нее.

– Но кто ты такой, в конце концов? Откуда ты взялся?

– Издалека да вблизи. – Произнесено это было задумчиво-загадочным тоном.

Вдруг, будто по мановению волшебной палочки, исчезли все окружавшие меня камни. Да и тоннель тоже. Я оказался посреди несметного скопления звезд, которые взирали на меня отовсюду невидящими разноцветными очами. Их сияние пронизывало мое тело насквозь.

– Ты инопланетянин, что ли? – спросил я после напряженной паузы.

Дух выдохнул, но ничего не ответил. Звездное сияние усилилось, будто желая очистить все вокруг себя и явить истинный облик вселенной. – Ладно... Все равно ты не один такой, – сказал я.

Дух переключил мой мозговой биоток на панорамный вид города К. Громадный больничный град раскинулся передо мной во всей своей красе. Город продолжал преображаться, словно стремясь превратиться в подобие небосвода, который можно наблюдать через телескоп «Хаббл» или с помощью обсерватории «Планк». Дух пояснил, что «К» расшифровывается как «Космос». Город К – симулякр Космоса.

– Каждая частичка Космоса – отражение Космоса в целом. Голограмму я тебе устроил для наглядности. – Дух говорил со мной, будто учитель, поучающий школьника младших классов.

– Вот оно что...

– Ты же видишь, что у мира южное и северное полушария несимметричные. В некоторых местах перепад температур довольно существенный. В том числе есть такие вкрапления, где царит ужасающий холод.

– Допустим...

– Это явно противоречит принципу синтетичности из физики. Обычным людям это тяжело понять.

– А ты попробуй объяснить мне.

– Космос болеет.

Я попытался расслабить мышцы и, через силу улыбнувшись, заметил:

– Не пытайся меня запугать! Сначала мне говорили о государствах и народах, а теперь ты в рассуждениях докатился до Космоса. Или все надо обязательно гипертрофировать, чтобы произвести впечатление на людей и заставить их изменить мнение. Не забывай: я – рядовой чиновник, который балуется песенками в свободное время.

Дух ответил:

– Космос не такая уж грандиозная штука. Его можно представить как шкафчик на 90 миллиардов световых лет. Или как клетку, на которую глядишь через микроскоп. Здесь вообще без разницы, чиновник ты или нет.

Дух вывел меня в Космос. Из пещер под больницей я одним махом перенесся прямо на звездный небосклон. Обошлось без ракет и космических кораблей. В человеческой жизни наметилось внезапно так много резких подъемов и столь же головокружительных падений, что большинство вещей не дано знать наперед. И с этим ничего нельзя поделать. Пока жив – жри столько лекарств, сколько в тебя лезет.

19. Болезнь – нормальное состояние всего и вся

Жизненная сфера быстро модернизировалась. Скорость трансформации все обострялась. Постоянно нарастала сложность понимания всевозможных вещей. Возможно, это объяснялось тем, что до конца света оставалось все меньше времени.

Дух приказал мне понаблюдать за холодными пятнами. Это было даже не столько наблюдение, сколько обход по краешкам, будто я мог ощутить мороз порами, приблизившись к соответствующим зонам. Только тут я обнаружил, что эти точки выглядели как обычные органы. Напоминали они скопления лимфоидной ткани. От этих сгустков разило тухлым мясом.

Я в общих чертах помнил, что в прошлом при изучении реликтового излучения человечество уже сталкивалось с подобными явлениями. По описаниям, в такой точке температура заметно ниже по сравнению с сопредельными областями. Сначала никто не мог найти этому объяснений. Явление списывали на инструментальную погрешность или сбой расчетов. Потом пришли к мнению, что это космическая пустота больших размеров: радиус ее превышал семьсот миллионов световых лет. Сейчас бытует предположение, что в процессе эволюции Космоса невозможно формирование огромных пустот. Так что никто не мог прояснить, что собой представляет холодное пятно. Некоторые астрофизики считали, что это была аномалия, возникшая в результате деятельности высокоразвитого интеллекта внеземного характера.

От холодных пятен исходили беспорядочные сигналы. Там, судя по всему, погибла не одна цивилизация. Вместе с брызгами отвратительной жидкости оттуда ключом били черная слизь и туман. С определенными интервалами пятна испускали блестящие световые потоки. В таком безысходном месте даже черные дыры надолго не задерживались.

Дух заявил, что это очаги болезни, которая охватила Космос, свидетельство изъянов в Космосе. Нас одолевает рак печени. А у вселенной случился затор циркуляции энергии и крови. Следом за этим началась деградация всех тканей.

Никаких доказательств в подтверждение своих слов Дух не привел. Пришлось мне самому смотреть во все глаза. Но даже вооруженный лишь парой глаз, я проникся сочувствием к вселенной. Болезненное истощение Космоса напоминало мое состояние.

В сопровождении Духа я обошел Космос. Специфический процесс. Временами мне казалось, что я вообще расхаживаю не по настоящему Космосу. Однако вселенная во всем походила на подлинник. Я предположил, что попал на сеанс виртуальной реальности. Будто мне на зрительную кору и сенсорный центр мозга с помощью специального терминала спроецировали объемную картинку. Похоже, не обошлось без голографической миниатюризации, анализа микроскопических образцов и наноразведчиков в кровеносных сосудах.

Возможно, Космос представлял собой лишь обычную клетку.

Дух продолжил описывать патологии, которые наблюдались в Космосе. Например, у Космоса не получалось достигнуть баланса ни на макроскопическом, ни на микроскопическом уровнях. Структурные дисфункции в Космосе заметно перевешивали гармонизированные начала. Кроме того, в Космосе существовало множество неразрешимых парадоксов математического и физического характера. В некоторых областях время и пространство проваливались, ломаясь, подобно косточкам у человека. Удерживал структуру Космос на основании квантовой запутанности. Причем если этой запутанности станет меньше, то Космос просто развалится. Точно так же, как распадается обыкновенная клетка. А кванты, как и души почивших, – вещь трудноуловимая и подверженная мутациям. Темная материя и темная энергия – аналоги омертвелой ткани. Еще не стоит забывать о необъяснимой энтропии – бесполезной штуке, которая непонятным образом затесалась во все это. Как так получилось? Космос же совсем молоденький, а уже безостановочно дряхлеет и готовится к смерти! А ведь вселенная, по идее, должна быть бессмертной.

Дух заявил, что, строго говоря, все эти наши пустяковые «болезни» – отклонения организма от нормальных форм и функций. Иными словами, по каким-то причинам в жизни происходит аномалия, форма и функции организма меняются, а нормальная деятельность тела то ли стопорится, то ли подрывается. Рано или поздно проявляются соответствующие симптомы, а в конечном счете наступает смерть. Хвори проявляются повсюду, везде царит страдание. И это базовое свойство всех форм во вселенной, от вещей микроскопических до пределов макроскопических, от чувственной жизни до инструментального мира.

Я поинтересовался у Духа, на что он опирался: на факты или их интерпретацию? Дух заметил, что разницы между фактами и интерпретациями просто нет.

– Болезнь Космоса, возможно, проявляется иначе, чем заболевания у людей. Но по сути это та же хворь, что и у вас. Если уж вы, мелкие людишки, скопом болеете, то как же Космос, штука огромная и сложная, может не болеть? Человеческое тело – маленькая вселенная, а Космос – большущий организм. Все, что происходит с человеческим телом, свойственно и Космосу. Достаточно знать, что есть больные, чтобы сделать вывод: Космос весь насквозь больной. Райские чертоги и грешная земля не настолько уж различны, как вы раньше полагали, – заявил Дух.

Мне не хватало слов, чтобы выразить все увиденное в истинном облике Космоса, открывшемся мне благодаря Духу. Слишком поверхностные у меня были представления о вселенной вплоть до этого момента.

– Не только у людей болезни. У Космоса они тоже есть, – подчеркнул Дух.

– Поверю на слово.

Будто перенимая дело, начатое Байдай, Дух приоткрыл мне правду. И заодно опроверг заявления, что он вирус, подосланный Фондом Рокфеллера, чтобы нас истощить.

– Болезнь – нормальное состояние всего и вся. Человечество раньше придерживалось прямо противоположного мнения, – сказал Дух. – Ваши астрофизики были уверены, что Космос работает по принципу высокоточного механизма. Будто все величины в нем имеют постоянные значения, Галактика существует сама по себе и не тужит, как и все элементарные частицы, и каждая деталька во вселенной скроена столь же ладно, как одеяния небожителей. Не Космос, а часики на полке. И еще специалисты утверждали, что для того, чтобы описать все наполнение Космоса, достаточно трафарета сантиметра на три. Все не так. Как и обычным людям, Космосу присущи пороки и изъяны. Ключом к пониманию Космоса является осознание того, что он больной. Вселенная у нас вся в проколах и дырках. И Космос не блаженствует в полном соответствии с математическими, химическими и физическими формулами. Он в любой момент может скоропостижно сдохнуть.

– Ты так говоришь, будто Космос совсем раскис от болезни. – Про себя же я подумал, что всех астрофизиков, должно быть, поместили в стационар под видом больных.

– Вот именно! И как раз поэтому люди рвутся в бой, ломают головы и портят себе кровь. И все равно не могут выявить конечные закономерности жизни Космоса. Физика ваша все больше превращается в фантасмагорию. И все от того, что человечество по ошибке приняло больной Космос за здоровый.

– Понятно. А мы болеем, потому что Космос болеет. – Мне наконец открылось, почему меня не оставляли боли в животе. И Дух здесь был ни при чем.

– Космосу тоже больно. Просто человечество об этом не знает. И в этом главный подвох эволюции.

– Хвори проявляются повсюду...

– И Космос тоже поначалу не хотел признать, что болеет. Но боль была настолько сильной, что терпеть ее стало совсем невмоготу.

– Безнадега. – Мне не хотелось произносить это слово. Крайняя безнадежность не столь уж безнадежна. Припоминая всю мою историю лечения и осматривая Космос вокруг, описывать мое положение, сколько бы невыносимым оно ни было, как «безнадежное» я не стал бы. Это было бы малодушием. Мне стоило преисполниться то ли жалостливого сочувствия, то ли ужасающего злорадства. Когда люди болеют, они нередко так мучаются, что хочется как можно скорее покончить с собой. Немало людей от хвори и погибают. Или же с ними сотворяют рукотворную смерть. Бывали такие роды и виды существ, которых неожиданно выкашивала почти под корень или же совсем подчистую какая-нибудь эпидемия. А все это, возможно, происходило по причине того, что Космос давал слабину.

– Ну да, Космос – одна сплошная безнадежность. Он вынужден был признать, что сильно захворал. И занялся самолечением, – заметил Дух.

– Космос... сам себя лечит?

– Чтобы избавиться от боли, Космос эволюционировал в больницу.

20. Абсолютная больница

Космос – тоже больница. Еще один малоубедительный «факт». Ситуация быстро перетекала в новую крайность. Но версия Духа звучала весьма правдоподобно.

По предложению Духа мы снова вернулись к городу К. В отсутствие градоначальника или руководителя больницы господин Ай не мог уже обеспечивать врачей проектами и средствами. Однако не имеющая себе равных медицинская структура продолжала – наверно, по инерции – вести кипучую деятельность. Врачи встали на скейтборды, нацепили реактивные ранцы, уселись за штурвалы самолетов, гирокоптеров и вертолетов и принялись отлавливать в свои сети одного больного за другим. В палатах было не протолкнуться. Мы с Духом абстрагировались от этого процесса и полетели по разным уголкам Космоса. На каждом небесном теле каждая цивилизация также обретала форму больницы. Над кратерами и на берегах аммиачных озер возвышались многоэтажные амбулатории и стационары. Повсюду горели красные крестики. Везде из-за закрытых дверей доносился вой лишенных свободы больных. Трупами заваливали морги, размещенные в котлованах вулканов. Летел я среди звезд, а мыслями возвращался ко всем тем недоразумениям, которые я пережил за время лечения в городе К. Объяснить их все можно было только одним: весь Космос и есть больница.

Я не удержался от предположения, что мантра «жить дальше» ничего не дает. Какая разница, живой ты или дохлый. Одно с другим уравнивается. И так – в масштабах всего Космоса.

– Мда, непостижимость. – Я вроде бы наконец-то понял смысл, вкладываемый в это слово.

– Космос еще непостижимее, чем любая непостижимость. – Дух будто выносил Космосу приговор. – Он увидел в себе больницу. Пациент и врач в одном лице. Космос – абсолютная больница. Сам лечит свою болезнь.

Я предположил, что в настолько непостижимом мире просто не может не быть всеохватывающей абсолютной больницы. По аналогии с городом К, который немыслим без центральной больницы. Но я также вспоминал нечистоты, которые переполняли каждую палату, а заодно и длинные очереди, и подставных пациентов, и родных, которые повсеместно шли на крайние меры, вплоть до взрывов, чтобы отомстить врачам за утраченных близких. Как-то не сходилось все это. Да и зачем Космосу для собственного излечения потребовалось отбирать у меня дочь и производить ее в авиамедсестры? «Вслух» же я спросил:

– Но ведь холодные пятна одними примочками хлорида натрия и глюкозы не вылечить?

– Не пытайся понять абсолютную больницу с позиций ограниченного человека. – Дух проговорил это сурово и осуждающе. – Космосу нужна медицина как аксиома. В ней содержится и утверждение, и доказательство, что все – рождение, старость, болезнь, смерть – суть страдание. Это отвечает основополагающим закономерностям мириада миров.

– А, в этом смысле. Значит, отделение патологий всегда будет при делах.

– По факту у развитых внеземных цивилизаций медицина уже сменила физику. Считай, это теория Великого объединения в действии, общее толкование того, что творится во вселенной. Никто уже не тратит впустую силы на поиск «истин» в Космосе. Все сосредоточенно пытаются продиагностировать, чем он болен.

В больничной библиотеке я разузнал, что в эпоху медицины уже окончательно устаканилось представление о медицине как физической науке. И в физике, и в медицине нам приходится иметь дело с молекулами и атомами, кварками и глюонами. Следовательно, замена физики на медицину была бы очередным проявлением все той же фармацевтической диалектики.

– Космосу... тяжело приходится. – Более четко выразить чувства я не мог.

– Угу, он совсем беспомощный. Космос, как и все сущее, тоже хочет жить дальше.

– А зачем нам это вообще?

– Если ты не собираешься жить дальше, то надо умирать.

– Даже Космос боится смерти?

– И Космос боится смерти. А болен он неизлечимо.

– Но как Космос может осознавать, что он болен?

Чтобы ответить на этот вопрос, Дух продемонстрировал мне одну штуку.

21. Сознание нам дано, чтобы чувствовать, как разлагается наше тело

Дух вывел мне на зрительную кору длинный пузырек из органического стекла. Внутри слабо пульсировал светло-зеленоватый ореол овальной формы. Дух пояснил, что это фрагмент сознания Космоса.

– К нему можно прикоснуться. – Говоря это, Дух подключил мои нейроны к сознанию Космоса. Штуковина эта оказалась снулая, но массивная, аморфная, а заодно будто покрытая плесенью. От нее исходил старческий смрад. Будто переодевается какой-то немытый старикашка, проходив целый зимний день в одной и той же одежке.

Дух пояснил, что сознание – в действительности явление патологическое. У поистине первоклассных, нормальных и здоровых вещей сознания не наблюдается. Сознание разрастается опарышами только в тлеющем теле. Сознание нам дано, чтобы чувствовать, как разлагается наше тело.

– Сознание возникает не только у организмов, сотканных из клеток и белков, – заявил Дух. – Сознание всегда формируется при наличии достаточной массы, импульса и заряда в определенном месте. То есть в любой точке, куда может пожаловать смерть.

И вновь идея не укладывалась в голове. Хотя я и так знал, что у просуществовавшего 13,7 миллиарда лет Космоса имелось сознание. А следовательно, Космос был гниющим организмом.

Дух рассказал мне, что сознание следует отличать от мыслей. Сознание не материя, оно строится на поставленных в зависимость от времени и пространства нейронных сетях. И Космос, конечно же, изрядно подгнил, однако он не был просто набором никчемных пылинок и лучиков. Нет, здесь имелась своя неврология. Приобретая сознание, мы обретаем и боль. Ощущая, что под кожей нас раздирает жуткая боль, мы понимаем, что больны. А отсюда уже возникает желание жить дальше.

Только по этой причине Космос и держался на последнем издыхании. Таким образом мы и появились.

Теперь я воспринимал Космос как живое существо. Жизнь по факту разнообразна в своих проявлениях. В детстве я с трудом представлял себе, что неподвижные растения – тоже жизнь. Тем более я не задумывался о существовании бацилл, которые можно разглядеть только в микроскоп. Поговаривали, что где-то в глубинах океана сокрыты формы жизни совсем за пределами нашего «здравого» смысла. Наконец, врачи пытались сфабриковать безгенную жизнь. Так что признать Космос живым организмом казалось вполне допустимым.

Дух заявил, что Космос также можно обозначить как «конечную битву за жизнь». Что такое жизнь? Если не считать обмена веществ, где старое всегда сменяется новым, то получается, что жизнь – лишь забавный пустяк, который тебе дает возможность ощутить болезнь? Нет, жизнь скорее напоминает датчик. А потому сознание – некий процесс у Космоса. Аналогично программе на компьютере.

– И поэтому о Космосе правильнее всего говорить «оно», а не «он» или «она». – Рассуждал Дух так, будто воочию наблюдал за рождением и развитием Космоса.

Но к чему Космосу – этому «оно» – жить дальше? Разве не может быть такого, что на свете существует вселенная, где жизнь не жизнь, а постоянное стремление покончить с собой?

Дух продолжил: – Космосу вообще не позавидуешь! По причине мутации он, по всей видимости, – лишь аномалия. Чтобы тебе было понятнее: на лбу у него как бы две ноги там, где должны быть два глаза. У Космоса некоторые места слишком жаркие, другие – слишком морозные, где-то нет атмосферы, где-то – сплошная смертоносная радиация. И еще: даже если ты возьмешь и все это измолотишь в крошку, то никто и не пикнет о помощи. Точь-в-точь черная дыра. Или как сверхновая звезда, которая, взорвавшись, выбрасывает в пространство вокруг себя материю. Но даже это не конец мирской суеты! О нет, жалкие частички продолжают яростно метаться и крутиться, перевоплощаясь и перерождаясь во что-то новое. Так и запускается очередной виток страданий. Еще бывает так, что гигантская галактика, уподобляясь отливу, втягивает в себя галактику поменьше, пока последняя вконец не искривляется и не распадается на части. Из таких обломков образуются искаженные, уродливые звездные потоки. Все, что творится в Космосе, – ровно то же, что разыгрывается в преисподней.

До меня дошло. Подведем итоги. Во-первых, Космос обладает сознанием. Во-вторых, Космос – аномалия. В-третьих, аномалия несет в себе страдание, от которого Космос заболел и теперь рисковал загнуться. В-четвертых, в течение сознательной жизни любое существо обнаруживает в себе дефекты, требующие устранения во имя единой цели – продолжения жизни всеми правдами и неправдами, вопреки боли и смерти. Вот откуда возникла потребность в лечении хворей.

И после дальнейших раздумий в этом не было ничего удивительного. Разве я сам так не провел полжизни? Человек ты или Космос – суть одна и та же.

– Космос ощущает себя тяжело больным. Но уже поздно. Ведь и у вас на Земле многие государства да и все человечество понимали, что нездоровы, начинали с вынужденным энтузиазмом лечиться лишь в тот момент, когда уже было слишком поздно. ООН ваша – та же районная поликлиника. Вспомни, сколько времени прошло с ее создания! А эффективность организации все равно минимальная. В чем резон проводить совещание за совещанием, чтобы огласить: «Если Земля больна, то люди не могут быть здоровы»? Глобальная ваша деревня завязла в тяжелом кризисе. Чем тебе не очередное «взаимодействие врача и пациента»? Только в масштабах Земли вы совсем ничего не предпринимаете. Лишь ядерным оружием целитесь друг в друга.

Стоило признать, что Дух, в целом, излагал все разумно. Что творилось в масштабах прямо всей планеты Земля, я не ведал, но признавал, что, по меньшей мере, в моем окружении все обстояло именно так. И это подтверждало, что Космос болел. Следующий вопрос: почему Космос захворал?

Дух заявил, что новейшая наука космологической патологии дает тому два объяснения. Объяснение первое: за процесс эволюции накопилось многовато ошибок, и теперь весь локомотив нашего прогресса грозил сойти с рельсов. Если мы уподобим Космос какой-нибудь постоянно преобразовывающейся и эволюционирующей живности, то Космос – тот же павлин. В обоих случаях в погоне за красивой патологией произошло отступление от первоначального предназначения созданий. И там и там результатом схода с рельсов здорового развития стала болезнь. Неразбериха, провоцируемая энтропией, проявлялась наружу симптомами болезни. Объяснение второе: врожденный дефект. И эта трактовка считалась более популярной.

22. Врожденный дефект

Я снова заглянул в Великую пустоту космических далей. Мне открылось только большое скопление то гаснущих, то блещущих светил и звезд, зависших в напряженной неподвижности. Покойно застыл Млечный Путь, погруженный в бездонный сумрак. Периодически в картинку вкраплялись мелкими крупинками, как сухой гной на глазах после сна, искусственные спутники, которые столь же легко, как и глазная слизь, сметались прочь. Аппараты покорно следовали маршрутам неуловимыми тенюшками. Распространявшийся издалека свет звезд, преодолев с грехом пополам десять миллиардов световых лет, наконец-то достигал цели, хотя было совсем непостижимо, почему лучики утруждали себя столь идиотскими занятиями. И все это – то ли сошедший с рельсов локомотив, то ли врожденный дефект... Я напрягал все силы и всматривался в Космос, но не видел в его глубинах чего-либо заслуживающего особого внимания, а равно сознательной деятельности. Где здесь нервная система? Где извилины мозга? Где искры воображения? Случался и такой дальний свет, который разлагался на отдельные лучики. В местах, откуда он прибыл, царил первозданный хаос, бесконечный и необъятный, холодный и бездушный, как глубочайшее сновидение. Мне открывалось то, что общепринято называть трехмерным пространством. Четырехмерным – если мы берем в расчет время, которое, даже выпучив глаза, вовек не разглядишь. Среди представителей человечества находились «умники», которые утверждали, что у Космоса вообще измерений аж одиннадцать, но даже косвенных доказательств тому не могли представить. Странность заключалась вот в чем. У времени, по идее, только одно направление течения. К чему оно здесь? Не излишний ли этот элемент? Что такое время? Проявление патологии или осложнение после ее лечения?

Общий вид Космоса заставил меня вспомнить товарищей по болезни. Некоторых в реанимацию доставляли в бессознательном состоянии, уже на смертном одре, со спутанным сознанием, фонтанирующей изо рта слюной, конвульсивно сжимающимися мышцами, окоченевшей шеей и линейно падающими показателями артериального давления, сердцебиения и частоты дыхания. Таких пациентов в конечном счете признавали испустившими дух. И выкручивали присобаченные к трахеям трубки, отключали ИВЛ.

Со слов Духа, получалось, что Космос уже родился больным. Но ведь Космос не сам себя создал. Его создали.

По поводу причин разработки космоса Дух ответил, что как-то одна инопланетная цивилизация устроила эксперимент: сымитировала все исходные данные Космоса и проиграла разок с помощью математических моделей всю его эволюцию в лабораторных условиях. Если бы все шло чисто по теории естественного отбора, то мы бы не оказались там, где оказались. Например, на Земле могло и не возникнуть человечества. Более того, могло обойтись и без млекопитающих животных, к которым относится и человек. Однако эксперимент завершился обратным результатом. Вся уже существующая жизнь была воссоздана. А это указывает на наличие какого-то специфического плана с заданными ориентирами. В противном случае никак нельзя объяснить, как в Космосе сразу уживалось так много совпадений. И дело здесь не только в том, что Космос, дескать, слишком уж громадный.

Впрочем, и в этом ничего сверхъестественного не было. Механизмов возникновения разнообразных вещей превеликое множество. Так, для того чтобы реять в воздухе, вовсе не обязательно бесконечно долго отращивать крылья из плоти. Ведь летательные аппараты – штуки, спроектированные инженерами чисто из тщеславия. С того момента, как да Винчи выступил с самой идеей такой машины, до того момента, как братья Райт ее соорудили, прошло всего несколько столетий.

Вот только по небрежности или по неосторожности в вещи подобного толка затесывались ошибки природы и аляповатые фальшивки. Примеров тому в человеческой истории много-премного. Для устранения таких недоразумений требуется, чтобы они прошли бесчисленное множество проб через всевозможные формации общества и экономики. Ну, и чтобы им в жертву принесли себя тучи народа.

Дух заметил, что в масштабах Космоса пресловутый Большой взрыв можно назвать преждевременными родами или кесаревым сечением. Недоразумение с Космосом случилось еще на этапе, когда тот был эмбрионом. Не удержались в пределах требуемых значений темпы отдельных квантовых флуктуаций в Великой пустоте. А это серьезная проблема. Хотели сотворить Парадиз, а неожиданно учинили Преисподнюю. Самое прискорбное – Создатель, видимо, забыл наделить Космос душой.

Вспомнилось, как Царек горы говорил о том, что Космос – имиджевый проект. Судя по тому, что я сейчас видел, проект это был никудышный, который нагадали на бобовой гуще, остающейся после того, как из нее отжали все ценное соевое молоко. И еще подумал я про тех искусственных тварей, которых сфабриковал «Клинико-промышленный комплекс». Похоже, общее «планирование» проявлялся повсеместно. Только в человеческой практике обнаруживается целый ворох проблем с этими планами, которые предвещают нам изничтожение. И если Космос – тоже дело чьих-то рук, то тогда все точно из рук вон плохо.

Кто создал Космос? Сюжет этот казался не особо подходящим поводом для сочинения песенок. Максимум я мог себе придумать, что над Космосом стоял еще один «Клинико-промышленный комплекс». И эта группка (или же банда, а то и клан) отвечает за весь нынешний тупик. Наверно, не стоило выпускать Космос таким полуфабрикатом.

Дух заявил, что есть несколько гипотез по поводу личности Создателя. Так, кто-то полагает, что это летающее существо, по форме напоминающее буханку хлеба. И как-то по большой пьяни это создание за четыре дня устроило нам Космос. Это предположение легло в основу самой популярной в Космосе религии. Религии Земли – дальнейшие вариации на эту тему.

Есть основания полагать, что Космос, сотворенный Богом-Буханкой под влиянием винных паров, полон всевозможных пороков. Все свидетельства в пользу теории эволюции исходили от Бога-Буханки. Тот придавал вещам видимость большей историчности, чем было на самом деле, и тем самым испытывал адептов на веру. Но и на этом направлении обнаруживалось множество просчетов и проколов.

– Даже Создатель у Космоса больной, – заметил я.

– Здесь все не так уж просто, – философски отозвался Дух. – Все, что касается Создателя, – за пределами понимания разумных существ. Продукт не может познать своего создателя. Самолеты же летают вплоть до крушения, и им совсем неведомо о существовании авиаинженеров. Создателя невозможно изучить. И вообще это тонкая, табуированная тема.

– Но Космос же, наверно, и сам искал своего Создателя?

– Вполне возможно. Может быть, создание захотело, чтобы Создатель его подлатал, чтобы боль прервалась в первоисточнике. Но случился облом. Что выросло, то выросло. Может, Создатель, увидев, что после всех его усилий Космос получился таким, как вышел, просто бросил его.

Примечательно было, что Дух неизменно упоминал о Создателе как о «нем». Хотелось списать этот момент на мужской род слова «Создатель», но при этом возникало ощущение, что это не случайность. В случае Космоса самая большая головоломка – именно соотношение между «он» и «оно».

– Как-то безответственно. – Я изобразил негодование.

– Думаю, с этим ничего не поделаешь. Может, это было по неосторожности или по глупости. А Космос же еще – вещица, требующая повышенной точности. И вполне возможно, что никакой создатель, сколько бы способным и старательным он ни был, ее не смог бы сделать так, как надо. Вероятно, здесь проблема в издержках. В теории можно сделать детальку, которая абсолютно никогда не будет сбоить. Но на то надо затратить до бесконечности много. И снова: какой бы создатель ни взялся за дело, оплатить такой счет он не сможет. А потому Космосу в любом случае несдобровать.

– За нас тоже обидно.

– Говорю как есть. Космос может быть различным. В человечестве, например, говорят о мультивселенных и параллельных мирах. Мы же с тобой оказались в больном Космосе. Спрашивать «почему» бесполезно, как и разыскивать того, кто Космос таким сотворил. Так уж нам «свезло». Вся жизнь – лотерея. Вот и приходится мириться в ваш век с больным Космосом.

– Раз уж все так, как ты говоришь, то я и сам ни до чего допытываться не хочу. – Я старался сохранять спокойствие в голосе.

– Сейчас очевидно одно: все эти полеты в Космос, исследования его, стремления добраться до крайних рубежей, преодолеваемые мириады звезд – всего лишь омовения в необъятном океане патогенных бактерий и лекарственных смесей. – Дух выражался холодно, без обиняков и в лоб.

Я покивал в ответ. Но сердечко мое екнуло. Я был зачат и появился на этот свет в эпоху медицины, всю жизнь провел в больницах лишь от того, что Космос неправильно спланировали. Весомые причины произошедшего я бы, наверно, никогда не уразумел, но мне и такого приблизительного пояснения хватало. Что же до всех моих гипотетических изысканий, от Вальдерзея и Рокфеллера до Бетьюна и вот теперь Бога-Буханки... Пускай все они были несколько бессодержательной пустотой. Бессодержательная пустота же лучше, чем совсем ничто.

Я снова подумал, что Создатель у нас какой-то жалкий. Не мог же он с самого начала предполагать, что у него получится ущербный Космос. Какой родитель захочет произвести на свет такое чадо? Высшая трагедия всего положения заключалась в том, что Создатель мог произвести на свет Космос, но не мог его спасти. И был принужден наблюдать за кончиной отпрыска. Даже если он Космос бросил на произвол судьбы, то от собственных мучений Создатель не избавился. Ведь страдание – вещь универсальная.

Так что моя ничтожная боль ни в какое сравнение не шла с колоссальными муками Космоса. Моя проблема заключалась в том, что боль впивалась в меня беспрестанно. И потому я мог оставаться безучастным к Космосу. Этот-то субъект, по рассуждениям человеческих экспертов, по крайней мере, завтра не предстанет перед Богом-Буханкой. А вот я прямо в следующую минуту мог сгинуть во цвете лет.

Итак, Создатель не мог нарочно произвести на свет хилый, дефективный Космос и затем отступить в сторонку, невозмутимо наблюдая за тем, как чадо охает и ахает. Или Создатель – еще тот садист? Вуайерист, наблюдающий за патологиями? А может, он вбил себе в башку, что тем самым как-то умиротворит собственные мучения? Или же он, как пес, со смаком жрущий дерьмо, упивался болью?

Дух предположил, что если и так, то Создатель получается достойным сожаления. Возможно, и нашего Создателя кто-то создал. Или же Создатель наш был приведенным кем-то в действие запрограммированным механизмом, который дал сбой.

С такими откровениями ничего не поделаешь. Эти замечания никто более четко не смог бы мне объяснить. Вместо этого я попросил Духа рассказать мне о том, как Космос лечился. Дух повел меня поглядеть на инопланетян.

23. Суть жизни и цивилизации

В прошлом человечество понастроило множество радиотелескопов и направило на поиски инопланетян за пределами Солнечной системы разнообразные зонды. Но и то и другое завершилось пшиком. Вот людям и оставалось понастроить больниц на всех небесных телах в Космосе и настолько с головой погрузиться в создание надуманной эпохи медицины, что времени на другие занятия и не оставалось.

Что же касается инопланетян, то эта тема весьма банальная и основательно избитая. Когда их обнаруживали, то те были похожи либо на людей, либо на гомункулов – невиданных диковинок из фармотбросов. Проще говоря, они не так уж сильно отличались от существ, которых можно увидеть в научно-фантастических фильмах. Ничего сверх нашей заурядной фантазии не наблюдалось. Единственным промахом было то, что мы воспринимали инопланетян не с позиций отношений врачей и больных. Медицина – самый общеупотребимый язык Великой пустоты. Пытаться объясняться длиной волны H-альфы или арифметическими формулами – неверный подход.

И в этот Космос инопланетяне прибыли с определенной миссией.

Дух рассказал, что Космос создал разумных существ для собственного излечения. «Устройства с думающими и действующими клетками», в число которых входили и люди с Земли, и инопланетяне, были распределены по всем галактикам, составляющим тело Космоса. Предназначение этой мелюзги сопоставимо с функциями медицинских нанороботов: убирать жир из «кровяных потоков» времени и пространства, устранять «тромбы», оставшиеся после Большого взрыва, зачищать «сосуды» кротовых нор и даже профилактически подправлять космическую струну, составляющую «хребет» Космоса. Весь процесс обычно называют «цивилизацией». Правда, суть цивилизации сводится к тому, чтобы подтирать «задницу» неудачно получившемуся Космосу.

– Космос нас сотворил. Но подготовил ли он под нас души? – спросил я, припоминая кое-что.

– Сложно сказать, ведь если у самого Космоса души нет... – Дух слегка сконфузился, но продолжил: – Медицинская наука – наивысшее благо цивилизации, наука наук, драгоценная жемчужина в венце короны. Положиться в устранении собственной хвори Космос может только на нее. Причем «медицину» здесь следует понимать в широком смысле слова, как всевозможные действия по исправлению отклонений формы и функции. Цель – восстановить Космос до относительно нормальных значений.

Правильнее всего воспринимать Космос как бренное тело или же механическую систему, в которой существует сама по себе болезнь или неполадка – проще говоря, препятствия для передвижения таких составляющих Космос базовых субстанций, как пыль, галактики и поля притяжения, и для исполнения действующих в Космосе базовых законов. Благодаря медицине и ее дисциплинам – математике, физике, химии и прочим наукам – со всяким нагноением или повреждением можно поработать, установить причину его возникновения и вылечить или выправить его.

По меньшей мере, в теории все обстояло именно так. Подобное лечение требовало подключения специализировавшихся на разных проблемах разумных существ. Космос был не в состоянии что-то предпринять. Половину его корпуса охватил паралич. Космос попал под действие очередного закона: «нельзя самого себя спасти». Наделив живые существа и цивилизации кое-какими простыми научными и культурными средствами, в том числе способностями учиться и вычислять, Космос сам остался не у дел.

– Вот есть у вас, к примеру, астрономия. А это же медицинское средство. Рука об руку с физикой они должны секвенировать и диагностировать основные структуры Космоса. Каждая цивилизация в пределах своего жизненного цикла, сколь бы длинным или кратким тот ни был, вынуждена заниматься подобной рутиной. Но никто не понимает, к чему эта нудятина. После рождения у Космоса какое-то время был сильный жар. Это была попытка простимулировать искоренение болезней. Потом температура медленно пошла на спад. Однако у Космоса сохранялось спутанное сознание. Уже не было понятно, из чего это создание слагается, где в нем очаги болезни. И тем более не сложилось с тем, чтобы вовремя открыть своим творениям цели и смысл жизни. – Дух говорил с полной убежденностью.

Проще говоря, разумные существа вроде бы лечат недуги, но они не понимают, чем именно они занимаются, и не знают, что Космос болеет. Все ошибочно полагают, что способствуют развитию своих наций, государств и планет.

Дух привел пример. Человечество по чистой случайности обнаружило, что время и пространство искривленные. А это как раз показатель болезненности Космоса. В обычных обстоятельствах просто не может быть искажений времени и пространства. Так что это открытие должно было стать отправной точкой для лечения. По факту же человечество использовало теорию относительности для удовлетворения пристрастий к открывающимся невооруженному взору патологическим материям. Те же гравитационные волны, возникающие от искривления пространства и времени, – тоже сигналы о тяжелом состоянии больного. А человечество, ненароком обнаружив эти волны, жутко обрадовалось. Все эти обстоятельства тем более усугубляли напряжение в отношениях между врачами и пациентами.

И все же у Космоса оставались надежды, что сотворенная им живая материя сумеет подлатать ему основные структуры и даже преобразует базовые показатели, подчистит основные алгоритмы и в конечном счете устроит громадную операцию по вычищению всех очагов болезни. В этом смысл смены физики на медицину.

Но это лишь один из скрытых смыслов жизни. У Космоса также были упования на то, что если придет день и его все-таки не станет, то культивированные цивилизации будут за него жить дальше. И тем самым жизнь Космоса в определенной мере тоже бы продолжилась. Или, возможно, эти цивилизации даже сами сотворят Космос.

– Смерть – финал, а финал – начало. – Дух озвучил фразу, которую я уже слышал ранее.

– Да, у меня и самого так по жизни сложилось. – Не знаю почему, но я ощутил на сердце холод, а в носу разлился запах не вычищенного до конца ануса.

Далее мы с Духом полетели в другое место, чтобы познать истинное горе.

24. Исток общих страданий в жизни человека

Дух позволил мне понаблюдать за жизнями и цивилизациями, которые вмещались в Космос. Нельзя было сказать, что условия у них складывались сильно лучше, чем у человечества. Более того, все эти жизни и цивилизации были еще больше убиты горем и еще активнее трепыхались в мучениях. Некоторые из этих жизней и цивилизаций уже были близки к погибели. Часть из них уже постиг крах.

Получается, что и все творения Космоса страдали хроническими болезнями. К тому же болезнями нешуточными, тяжкими недугами. Невозможно скрыться от общей закономерности: «болезнь – нормальное состояние всего и вся». И вот что еще расстраивало: разумные существа не могли ощутить тот факт, что Космос болен, и все стремились к тому, чтобы жить и дальше. Они не ощущали боли Космоса и вообще никак не могли посочувствовать ему.

Дух заявил:

– Это очередной врожденный дефект. Точнее, дефект на дефекте, пробоина в пробоине. Вот ты можешь назвать хоть одного больного, для которого болезнь была бы положительным опытом? Даже отдельные проявления жизни столь несовершенны. Еще одно побочное свидетельство изначального уродства Космоса. В голове не укладывается: человек греется на солнце, а у него возникает от того рак! Почему практически любым делом можно себе навредить? Как так вышло, что у 25 процентов людей есть гены близорукости, из-за чего разглядеть тигра они могут лишь в тот момент, когда тот уже приблизился к ним вплотную и они вот-вот станут ему лакомством? С какой это стати доставляющий нам в живот еду пищевод и обеспечивающая прилив воздуха к нам в легкие трахея соединяются именно в глотке – корявой конструкции, от которой полегло много людей? Почему холестерин откладывается на стенках артерий, захламляя те до полной непроходимости? Ты можешь себе представить, чтобы конструкторы «Мерседеса» вместо смазочной канавки установили пластиковую трубочку, пригодную разве что для сосания газировки? Иммунная система – штука, конечно, полезная. Но к чему ей истязать ткани человека и вызывать у того всякие аутоиммунные заболевания, вроде ревматической лихорадки, артрита, гипертиреоидоза, диабета, красной волчанки и рассеянного склероза? Еще есть реакции на беременность. К чему женщине, которая скоро станет матерью, тошнота, от которой ее выворачивает наизнанку, когда ей надо снабжать питанием подрастающий плод? А если дама и умудряется проглотить хоть кусочек, зачем тому сразу же проситься наружу? Почему у мужчин и женщин так неладно с сексуальными пиками, и те происходят асинхронно? Почему бы не сделать так, чтобы пара достигала кульминации одновременно, вместе получала удовлетворение? Почему мы все друг другу вредим, хотя нам и так всем плохо? Почему наши радости так быстротечны и улетучиваются прежде, чем мы их ощутим, а вот страдания тянутся до скончания времен? Почему при достижении цели, которой долго добивался, ощущаешь не чувство свершения, а стремление взяться за новую отдаленную цель и подвергать себя новым мучениям? Всему этому нет объяснения.

Я вспомнил:

– В больнице читал одну книжицу, и там кое-что писали об этом. Дескать, это все компромиссы и промежуточные решения, которые возникли в ходе эволюции. Наши тела сформировались за миллионы лет естественного отбора среди наших предков, занимавшихся охотой и собирательством на африканских равнинах. И тела наши еще не успели перестроиться под жирное питание, машины, лекарства, искусственное освещение, кондиционеры и прочие внезапные, тотальные, невиданные изменения в нашей среде. Расплата за прогресс. А токсикоз у женщин – чтобы плод ненароком не получил какую-то отраву...

Дух подчеркнул:

– Все это большой обман себя и других. Показывают вам оленя, а называют его лошадью. Видите вы черное, а говорят вам, что это белое. И все для того, чтобы обосновать, что больница – учреждение вполне легитимное. Теорией естественной эволюции никак не объяснить существующий мир, сотворенный вопреки всем законам в одну ночь по личной воле. Врожденные дефекты – единственная причина болезни. По правде говоря, цивилизации развиваются очень быстро. Некоторые из параметров Космоса меняются под воздействием сверхцивилизаций вместе с его основными структурами. В принципе, можно даже сказать, что такие цивилизации свои проблемы решили. Но все это стало основанием для начала войн между мирами, которые никак не помогают в избавлении Космоса от болезней, а лишь подгоняют разрушение Космоса. Только сейчас Космос понимает, что, переворачивая валун, он себе лишь ногу расплющил. Если уж за повседневную жизнь никак не озаботился этими вопросами, то что уж о них вспоминать, когда смерть на пороге?

И то правда. Уже не успели. Я же по самому себе понял, что все вышло не так, как хотелось бы. Я дожил до сорока лет. Все, что я смог уяснить за это время: жизнь человека – страдание. Но я не уразумел вплоть до этого момента причину такого положения. И вот открылась мне природа муки. Все было предопределено в тот миг, когда Космос произвели на свет. И с этим ничего нельзя было поделать. Я вспомнил о безрадостном взаимном лечении, которому я предавался с Байдай и Чжулинь, и только вздохнул.

Омываемый волнами звездного неба, я лицезрел трагичную картину. Человечество в прошлом по формулам пробовало рассчитать, сколько в Космосе живности и цивилизаций. Вспоминается уравнение Дрейка. Кто-то высчитал, что в одном Млечном Пути существовало от пяти до двадцати пяти миллионов планет с разумными существами и продвинутыми цивилизациями. А таких галактик, как Млечный Путь, в Космосе от восьмидесяти до двухсот миллиардов. Цивилизованности хоть отбавляй.

К сожалению, все эти цивилизации тоже больны. Пребывание в Космосе приносит неминуемые страдания. Это факт, с которым мы вынуждены мириться. При незнании этого еще более безнадежными становятся изучение астрономии, запуск космических кораблей и высадки на посторонних планетах. Дух же не просто так подчеркивал, что в сверхцивилизациях медицина уже сменила физику. Но в нынешних обстоятельствах и медицина особо помочь нам не могла.

Дух заметил, что жизнь вся компонуется из клеточек. Космос, в общем, понимал, что это решение довольно запутанное и деликатное. Просто так клетки не сымитируешь. В отдельно взятой соматической клетке человека обнаруживается аж сорок шесть молекул ДНК. Если их все вытащить оттуда и связать по головам и хвостам, то эта линейка растянется на два с лишним метра. У взрослого человека в теле имеется около 60 триллионов клеток. Снова представьте, что мы связываем в единый ряд все содержащиеся в них ДНК. Получится линия на 120 миллиардов километров. Это в 800 раз больше, чем расстояние от Солнца до Земли.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что при такой протяженности хоть на одном звене длинной цепочки должна случиться ошибка. В этом трагедия жизни.

25. Порочный круг

По велению Духа я облетел Космос, убеждаясь в том, что повсеместно наблюдались упадок, развал и смерть. Повсюду звучали всеобщие стоны, плач и вопли. Для меня это было глубочайшим потрясением. Моя личная боль начала вплетаться в муки, которые встречались в Космосе на каждом шагу. Параллельно мои чувства к Духу становились все более сложными: омерзение, отвращение, зависимость, признательность... Он так бился за то, чтобы доставить меня по ту сторону моря. Вот только что следовало понимать в данном случае под «по ту сторону моря»?

Дух с горьким сожалением заявил:

– С зарождением жизни становится очевидно, что оказываешься в Космосе, который ничем не лучше преисподней. Все мы тяжело болеем и при этом задаемся вопросом о том, как бы поправить здоровье. К чему губить себя, уповая на эволюцию? Все равно же эволюция – задача неисполнимая. Таковы законы жизни. Если мы посмотрим на болезнь в максимально широком смысле, то каждая цивилизация состоит из множества больных существ. А, соответственно, с обществом дела обстоят еще более плачевно.

– И что же делать? – выпалил я.

– Космосу делать нечего. Приходится сначала лечить нас. Для того он отобрал себе больных с заболеваниями не столь уж опасными и сделал из них врачей, которые способны лечить себе подобных. Доктора – полномочные представители Космоса, отсюда и их звание: «ангелы в белых халатах». Потихоньку эта когорта расширилась и стала лечить больше больных. Космос мы сможем лечить, только когда вылечимся сами. Но сами мы вылечиться не можем. Вот тебе и порочный круг.

– Порочный круг... – Я невольно вообразил очко унитаза. Искусственная реорганизация генов и создание новой жизни – то же самое, что вытирать из ануса кал, спускать воду и наблюдать за тем, как вонючая туалетная бумажка уносится далеко-далеко, будто от того жизнь в дальнейшем станет куда более опрятной, радостной и здоровой. Но ведь совсем скоро наше брюхо разразится новой порцией дерьма.

– Скажи, прав я? Космосу для исцеления нужно, чтобы больницы были как можно более совершенными, а для того, чтобы клиники росли и множились, нужно как можно больше больных, чтобы заведения было чем заполнять. Иначе говоря, больные – испражнения, которые гонит из себя Космос, набивающий живот межзвездной пылью во имя собственного исцеления, – заметил Дух.

– То есть Космос и цивилизации в нем только тем и занимаются, что трут друг другу задницы, надеясь под конец вычиститься?

– В этом и заключается источник твоей боли.

– Мне больно, потому что Космосу больно?

– Твоя болезнь – его болезнь.

– А что можно сказать о государствах, истории, войнах, экономике, философии?..

– Это все лекарства, которые Космос, находящийся на грани обморока, придумывает себе наспех.

– Сложно быть Космосом. – Задумавшись о том, как неустранимая болячка внутри меня была неожиданным образом глубоко и горестно связана с творящимся в необъятном Космосе, я задался вопросом, не стоило ли и мне на пару с оным шлепнуться в обморок. Но это, скорее всего, было переоценкой моей степени влияния на ситуацию.

– Так устроено все в этом мире. Каждое новое дело сложнее предыдущего. – И Дух поохал, как самый настоящий человек. По бессодержательному звуку сложно было понять, есть ли у моего Духа собственная душа.

Когда мы с девушками устраивали друг другу взаимное лечение, мы тоже становились врачом и пациентом в одном теле. Теперь было понятно, что наши вонючие, потные соития посреди склада отходов были олицетворением положения дел в Космосе. Больные на Земле – отражение больных на Небесах. Я наконец-то немного осознал, к чему Царек горы и его «Группа новой жизни» хотели соорудить живность без генов и, в сущности, без жизни. Наверно, они поняли что-то, вот и ринулись в атаку, желая вырваться из порочного круга. Но и это было невозможно, ведь в этом случае приходишь к полному затиранию самого себя.

– Но Космосу не так больно, как ты можешь себе представить, – сказал Дух. – Точнее, он в боли обнаруживает для себя некоторую радость. Он пристрастился забивать больнички пациентами. Мало-помалу Космос и сам заделался панком-бунтарем. Ну или, если хочешь, самым одержимым панком. Гиком среди панков.

– Ему больницы, наверно, тоже кажутся красивыми и прикольными. – Подумалось, что Космос уже впал в зависимость от лекарств.

– Всеми существами управляют три основных закона. – Рассказывая то, что он полагал за самую большую тайну, Дух будто хвалился, чтобы закрепить свое господство надо мной. – Закон первый: мышление творца. Со всех сторон понятно, что Космос – продукт чьих-то рук. Под «мышлением творца» я подразумеваю попытку сделать что-то до крайности совершенное, породить систему верований, которые способны творить и преобразовывать вселенную. Это ориентация на стопроцентный результат. Создатель же хочет потешить свое тщеславие. Больницы – показательный пример тому. Закон второй: теория изъяна, которая гласит, что все в Космосе – в том числе и сам Космос – содержит различные врожденные пороки. Болезнь – нормальное состояние всего и вся. Причем это именно врожденные, надуманные изъяны. Потому что к сотворению всего в Космосе подходили с позиций беспредельного детерминизма. Но вселенная по определению имеет пределы, в ней нет места детерминизму. При этом обыкновенные люди не видят истину, которая скрывается за всем этим. Для устранения врожденных дефектов приходится без остановки творить вновь и вновь. Все, что Космос натворил после рождения, уже переоборудовано и реконструировано. Это своего рода искусство. Искусство, где вся красота – в изъянах. А потому порочный круг как был, так и останется. И ваши монументально красивые больницы как нельзя кстати вписываются в эту картину. Закон третий: склонность к перетеканию в противоположность. Любой рукотворный прогресс в итоге обязательно отклоняется от изначальной цели и устремляется в противоположном направлении. И с этим тоже ничего не поделаешь. Больницы трубят о том, что спасают людей. Но они даже самих себя спасти не способны.

Да, железную логику крыть нечем. Поколение за поколением людей проживали в Космосе – огромной больничной палате – и кичились совершенными в такой обстановке блистательными подвигами. И смех и грех.

Я предположил, что Дух поведал мне действительную причину того, почему лечить больных и тяжело, и дорого. Космос переживал агонию, которая исчислялась долгими световыми годами, произвел на свет существующих поденками в категориях метров и минут и совершающих разнообразные странные поступки людей и прочих существ. Фарс! Причем самое потешное – все эти твари, вопреки нестерпимой болезненности, неустанно пытались жалкими мозгами понять Космос и даже преобразовать его. Да и при всем том, что мне поведал Дух, все сверх этого оставалось для меня неведомым. Все было зря.

Но...

– К чему тогда ты меня спасаешь? – Я вдруг осознал, чем было разворачивающееся перед моими глазами действо: бегством.

26. Противодействие лечению

– Такова воля Потустороннего пациента. – На этих словах в речи Духа зазвучали нотки воодушевления.

Дух снова устроил цирк с высвобождением у меня в мозгу очередного образа: это был значок с изображением павлина. Дух пояснил, что это символ Потустороннего пациента. Его никто никогда в глаза не видывал, но было известно, что Потусторонний пациент первым распознал, насколько глубоко в нутро Космоса проникла болезнь.

Со слов Духа, ситуация была куда более сложной. Снова началась эскалация. Больные из всех цивилизаций Космоса разделились на три большие группы. Первая группа преисполнилась эгоизма и думала только о том, как бы излечиться от своих заболеваний. Для этого применялись самые различные подлые приемы, в том числе налаживание контактов с больничными сотрудниками и подношения врачам красных конвертиков. Вторая группа решилась отстаивать вместе с больницами эпоху медицины и стремилась через лечение избавиться от статуса больных и возвыситься до докторов. Третья группа, вдохновившись примером Потустороннего пациента, осознала, что Космос в текущем порочном круге никак не сможет излечиться от недуга и когда-нибудь сдохнет, утаскивая вместе с собой в пучину смерти всех больных. Третья группа собиралась противодействовать лечению.

Дух заявил:

– Самая одновременно смешная и несмешная штука в мире – то, что Космос в масштабах, исчисляемых световыми годами, предпринимает абсолютно бесполезные усилия ради того, чтобы одолеть нагаданную ему судьбой кончину. А это же полный оксюморон! Это как если бы один человек решил сразу быть и врачом, и больным. Можно рисовать себе на бумаге сколь угодно смелые планы, но на деле же у тебя все равно будет чушь собачья.

Поразмыслив обо всем произошедшем, я был вынужден признать, что так оно и есть.

Дух продолжил:

– Космос, по идее, сейчас лечится, но этим – вольно или невольно – истребляет бесчисленное множество жизней и цивилизаций. Космос – тот еще коновал. Шарлатан он, а не врач. Вспомни свою собственную историю с хождением по врачам. Разве и с тобой все то же самое не происходило? Если бы дела шли своим чередом, то ты бы от лечения и загнулся. Лечение и есть смерть. На врачей, как и на Космос, полагаться нельзя. Такова реальность.

Уяснив для себя все это, Потусторонний пациент бросил клич отвергнуть больницу как абсолют. Из этого призыва быстро сформировалось движение за противодействие лечению, которое раскинулось на большую половину Космоса. Тема, разумеется, актуальная и центральная для всего круга межпланетных цивилизаций, деятельность огромного размаха и неудержимого величия, которые тянули на героическую поэму. Движение собиралось охватить сразу всех живых существ. Организацию, во главе которой встал Потусторонний пациент, назвали «Движением прозревших». Наша малюсенькая Земля тоже была назначена плацдармом для исхода. Причем цель здесь ставилась не просто покинуть больницы, а бежать из Космоса.

«Бежать из Космоса»? Это было предприятие самое масштабное по пространственному и временному охвату из всех, о которых мне приходилось слышать вплоть до этого момента. И я мог лишь заключить, что это будет посложнее даже, чем вскарабкаться на Небеса. Человечество в прошлом умудрилось добраться лишь до Луны. Сложно было себе представить, что только улизнувшие из больничных палат людишки собираются идти куда-то дальше. А как либреттист-любитель я обычно предпочитал избегать любых вещей, достойных именоваться эпическими.

– То есть остается идти к морю? – Я изобразил испуг.

– Именно. Только самые смышленые и смелые люди на это способны. По ту сторону моря – гавань здоровья, где нет болезней. Новый Космос. Кто-то назовет это «порогом между жизнью и смертью». Это как трещинка в мембране клетки. Минуешь ее, и все уже будет не так, как прежде. Это блаженное место, где страданий просто не бывает. Говорят, что в том Космосе примирили жизнь со смертью, – сказал Дух.

«Примирили жизнь со смертью»? Эти слова задели больную струну в моем сердце. Вспомнилось известное буддийское изречение: «Посреди моря бесконечных мук достаточно оглянуться, чтобы узреть берег. Чтобы моментально обратиться в Будду, нужно лишь отбросить нож мясницкий». Однако тут всплывал новый вопрос:

– А кто создал Космос по ту сторону моря?

Дух онемел. Похоже, никто прежде ему не задавал такой вопрос.

– Если его кто-то создал, то, значит, и у него будут патологии. Разве он тоже не будет больным?

– ...Его точно не создали. Он сам собой образовался естественным образом, – ответил Дух после некоторых колебаний. – Там будет беспримерно красивый сад. Царство небесное.

– Значит, есть еще надежда. – По ту сторону моря, которая обещала искоренить или ослабить мою боль, в любом случае не мешало смотаться. Больницу я уже прошел.

Дух заметил:

– Одного мозга недостаточно, чтобы отделаться от Космоса – первого среди первых больных и первого среди первых коновалов. Человечество – дурные существа, у вас мозгов не хватает, силенок маловато, вы часто заблуждаетесь, и вас легко облапошить. Космос создал ряд психоделиков, которые парализовали жизнь. Выбраться из-под кровавого скальпеля Космоса ты сможешь только с моей помощью.

Дух говорил величаво, с воодушевлением, будто зачитывал манифест, полный справедливых наставлений. При упоминании скальпеля я подумал о булавах с шипами и трезубцах, которыми дырявили задние проходы умершим стражники преисподней.

– То есть ты тайный агент Потустороннего пациента...

Но к чувству признательности примешивалось и некоторое сопротивление. Настолько ли отвратительно человечество? Так ли уж оно заслуживает хлебать горя и терпеть унижения? Да, вроде бы речь шла о том, что жизнь и смерть уравняются, однако разве Потусторонний пациент и пресловутое «Движение прозревших» не были тоже очень своекорыстными? Космос, разумеется, вел себя возмутительно, но он заслуживал жалости ничуть не меньше, чем мы. Космос был очередным больным, расходным материалом Создателя. Космос ведь изначально не стремился к подобному результату? Но это не мешало всем отвернуться от него. А ведь если бы Космос не потрудился, то ни человечества, ни инопланетных цивилизаций, ни всяких потусторонних пациентов бы и не было на свете.

Я поинтересовался у Духа, к чему нам бежать. Почему нам не быть хорошими больными и хорошими врачами, всем вместе не попытаться спасти Космос?

Дух молвил:

– Если Космос изначально был дефективным, то не приходится сомневаться в отсутствии панацеи для него. Что бы мы ни делали, это все отсрочка неминуемо грядущего смертного часа. К тому же души у Космоса нет. Так что его можно только лечить. Но не спасти.

Такой ответ меня не удовлетворил. Вспоминались домочадцы. У человечества давно установился порядок, что родных, как бы у них все ни складывалось, при обычных обстоятельствах надо спасать. Даже тогда, когда заведомо известно, что они умрут.

Дух подчеркнул:

– Единственная цель нашей жизни – противодействие лечению. Не надо приносить себя в жертву Космосу. Не надо напрасно хлопотать, чтобы продлить ему жизнь. Не надо браться за создание другого Космоса в надежде дать новую жизнь посмертному наследию прежнего Космоса.

Дух снова показал мне искрившуюся поликристаллами легкую дымку, походившую на туман, который пускают по сцене на торжественных мероприятиях. Со слов Духа, это как раз и были сверхспособные бионические мозги, которые придумал и подвесил на облаках Потусторонний пациент. В жидком потоке пространства и времени нейроны таких извилин исчислялись многими мириадами. Мозги эти были устроены из света и позволяли контактировать на удаленке с разумными существами со всех крупных галактик, поддерживать сознание, восприятие и поведение всей этой живности. Вот так можно было как следует поработать над Космосом.

– Что же до человечества, то эволюционировали вы совсем недолго. Для Потустороннего пациента все вы – стадо питекантропов, которое неожиданно выбралось на цивилизованный свет. Вы не способны сносить нашествие сигналов бионических мозгов. Так что нам приходится пока что имплантироваться рассредоточенно по вашим телам, взращивать в ваших пузиках споры, которые преобразуются во второй мозг наравне с вашими желудками и кишками. Только так мы вам можем помочь. – Дух неизменно отзывался о человечестве уничижительно.

– Спасибо. – В моей душе разлились трогательные чувства при мысли, что Дух, зажатый стенками переполненного говном брюха, продолжал изыскивать способы для того, чтобы уберечься от желавших найти и обезвредить его врачей.

Но у меня закралось и чувство обиды. Достойно ли такого отношения человечество, доведенное до отчаяния? У нас, что ли, совсем нет права выбора и права окончательного решения? Дух уверял, что на море все будет складываться великолепно. Но он не упомянул, сохраним ли мы свободу. В любом случае это две разные категории, когда речь о том, чтобы примирить жизнь и смерть.

27. Безмолвие перманентной смерти

– А за то, что я непрошеным гостем, без твоего согласия, обосновался в тебе, мне остается лишь принести извинения, – проговорил Дух. – Так распорядился Потусторонний пациент. Скрытый смысл его распоряжения неизвестен и мне. Однако обстоятельства неотложные, можно сказать, даже роковые. Между жизнью и смертью нет промежуточной дорожки. Впрочем, пускай я твой Дух, но и у меня же, по идее, есть собственная воля. Спрашивал ли кто-нибудь моего мнения по поводу всего этого? Уточнял ли кто-либо, хочу ли я быть с тобой? Вонючий кожаный мешок, полный говна, за персиковый источник^[32] уж точно нельзя принять. Да и вообще у меня все складывается даже хуже, чем у тебя. У меня от рождения нет родни, семьи тоже. Даже облика своего нет. Я даже не знаю, каким уродился. И тоже не понимаю, чем живу: бытием или небытием. Наверно, я застрял где-то между. Я родился и существую лишь для того, чтобы исполнить поручение Потустороннего пациента. Во мне все так устроено, что как только я тебя спасу, меня сразу же не станет. Обернусь я жижей и потеку у тебя из заднего прохода, мочеиспускательного канала и потовых желез. Продолжит руководить твоей жизнью первый мозг. Так что не тревожься. Место свое я знаю и прыгать выше головы не собираюсь. Я не напишу пьесу, достойную Шекспира, и не изобрету квантовый компьютер. Для тебя же создали райскую жизнь. Потусторонний пациент этим давно озаботился. В безвыходном положении приходится поступать наобум. Да и вообще вся эта игра с судьбой ни к чему. Рок наш предопределен от рождения. Так все работает и в самых отдаленных уголках Космоса.

На этих словах сквозь невозмутимо дерзкие речи Духа прорвалось немного упаднической скорби. Похоже, и Духу было больно. Но в его излияниях звучали и безбрежные отвага и решимость, словно он, прекрасно понимая, что все тщетно, продолжал действовать, не желая признавать поражение. Я ощутил в Духе врожденный талант настоящего целителя. Он был готов пытаться и дальше. «Если я не сойду за больным в преисподнюю, то кто же это сделает?»

– Но ведь, по сути дела, болезнь как была, так и останется. – Я понимал, что это был еще более глубокий уровень в отношениях между врачом и пациентом. Во всей неопределенности Космоса, по-видимому, хотя бы это было определенным.

Жизнь вовсе не была лучше Космоса. Однако жизнь требовала от нас возомнить себя бунтарями против Космоса, способными противодействовать лечению, добрыми молодцами, готовыми расщеплять камни яйцами. Не было ли такое положение дел свидетельством того, что Космос болен?

Меня посетили мрачные мысли о тщетности существования в материальном мире. Возникло ощущение, что не стоило уповать на перспективу бегства. Я снова подумал об известном правиле: сопротивляться больнице – самое глупое из всех сумасбродств, что может творить человек по жизни, это игра с собственной жизнью. Но другого выбора и не было. Ровно так же, как не было выбора, рождаться или нет в Космосе.

Я снова всмотрелся в звездное небо. С детства я испытывал благоговейный трепет перед всеобъемлющим небосводом. На этот раз мне хотелось без помощи Духа своим собственным взглядом уяснить суть вещей. Мировоззрение мое преобразилось с осознанием того, что Космос болен. Да и на самом деле никогда и нигде не может быть незыблемого мировоззрения. Неизменный склад ума есть самообман и самоуничижение. Наверно, именно поэтому Сиддхартха Гаутама, принц древнеиндийского царства шакьев, бежал из столичного града Капилавасту и уединился в сельской местности для постижения веры. Молодой человек разглядел безнадежную долю материального мира и осознал истинную природу жизни, старости, болезни и смерти – страданий, сопровождающих человека по пятам. Обретя прозрение, принц вернулся, чтобы вывести человечество из мира обыденности, помочь каждому сбросить путы мирской суеты, убить недуг в корне и заставить всех сойти с Колеса бытия. Возможно, Будда и был самым потрясающим медфармпанком. У меня в мозгу запрыгала идея: неужели Будда и есть Потусторонний пациент?

Неожиданно над моей головой появился и беззвучно пронесся метеорит. Кусочек эпидермиса, оторвавшийся от матки и яичника Космоса? Омерзительно. Я сглотнул и какое-то время пристально разглядывал все это великолепие, паническое разложение диковинного организма, сплетенного из времени и пространства. Капля за каплей Космос оборачивался в окоченевший труп на пути к заключительному гулкому распаду на составные части. Я словно унюхал вонь, с которой подступает бушующей волной весна. Это был истинный аромат разбухшего и гниющего Космоса. Но когда я протер глаза и вдохнул полной грудью, ничего не произошло. И запаха тоже не осталось. Передо мной возвышалась беспрерывная и беспредельная из глубины веков громоздкая черная стена. И никому не было известно, что скрывалось за нею.

В моем воображении все галактики, все скопления звезд, все светила сложились в множество больниц, бесконечную череду больничных палат. Но в отрыве от проекций Духа своими глазищами из плоти и крови увидать этого я не мог. Я не видел разошедшихся по всем планетам красных крестов, а уж тем более великий побег потока живности во главе с продирающимся сквозь терновые гущи и по пути срубающего колючки Потустороннего пациента. Я внимал безмолвию, ни с чем не сравнимому безмолвию, безмолвию перманентной смерти... Не в морг ли меня занесло?

И как раз в таком отвратительном до тошноты больном обличии Космос сиял во всем своем царственном великолепии, трогая глубины души неисчислимых существ, которые всматривались в него с лучшими надеждами, воздавали ему хвалу в виде стихов, песен, поэм и баллад, творили во имя его чудеса науки и техники и даже готовы были плыть через кипяток, ходить по огню и проходить через десятки тысяч смертей...

Космос, вероятно, сам не смог бы точно сказать, кого он обманывает: всех окружающих или самого себя. От него на свет явилось много вещей причудливых, а заодно безжалостных и черствых, но Космос, по всей видимости, и не понимал, что творил. Космос был что полный рвения студентик из медвуза.

И вот он я, существую необыкновенным образом именно в такой реальности, которой замены не предвидится. Томится этот мой «я» болезнью. Как так получилось, что у Космоса именно в это время, именно в этом месте появился такой человечек по имени «Ян Вэй»? И предназначением, ради которого этого паренька явили на свет, было подлечить Космосу болезни, принять от Космоса буддийскую рясу и патру, которые обычно наследует от наставника любимый ученик, пронести по жизни на своих хрупких плечах настолько грандиозную миссию? Способно ли его тельце выдержать такую ношу? И этому вашему Ян Вэю еще предстоит противостоять аж целому Космосу? При мысли о тех странных, потешных отношениях между врачом и пациентом, которые должны были установиться между мной и Космосом, боль начала утюжком проходиться по моим внутренностям. Ох, ну не может же все это быть правдой...

Ко мне вернулось зрение. Несметные созвездия померкли, симулякр Космоса испарился. Снова зашуршал затяжной дождь. Дух отозвал проекцию. Я вернулся в город К к моменту нашего побега из него. Неподалеку колыхалась неприметная тень. Контакт с той стороны моря наконец-то прибыл. Мы приветствовали его.

28. Больные на смертном одре перевоплощаются в убивцев

– Мы готовы. Теперь мы слушаем тебя, – обратился заискивающе к Контакту староста Ай, потрясая обильной бородой и тучным пузом. И не забыл, между прочим, сфотографировать этот исторический момент на память.

Контакт не был облачен в пациентскую робу. Он носил неброский костюм западного кроя и очки. Человек это был высоченный и худощавый. На вид – благовоспитанный стихотворец.

Только тут мы заметили, что за Контактом выстроилось скопление людей. Контакт с собой привел ровные шеренги докторов и медперсонала, одетых в белые униформы и вооруженных наточенными операционными инструментами.

Медработники походили на героев маньхуа. На их лицах замерли усмешки во все рты. Медики взяли больных в кольцо. Староста Ай остолбенел. Выдержав паузу, он, позабыв обо всех, первым кинулся бежать прочь. Ватага наша пришла в себя и, подобно стаду кабанов, которое застала врасплох стая волков, бросилась наутек. Все обернулось невообразимой паникой.

Я попытался найти среди врачей Чжулинь, но, не увидев ее, сам побежал сломя голову. Уже через несколько шагов мне путь преградил докторишка-коротышка при полном снаряжении. Мне он показался смутно знакомым. А это, случаем, не мой собственный «зять»? Заехал он с обходом к нам домой, увидал мою дочь и увез ее с собой. Теперь же мне было известно, что это Космос его подослал для лечения. Врач при виде меня заулыбался пуще прежнего.

«Зятек» начал:

– Ого, смотрите, какие люди! Я пришел тебе на выручку. Ты в большой опасности. У тебя в теле поселилась инородная штука, новая патология, захватчик, который рядится под человеколюбие, неизвестное существо. За жизнь приходится бороться. Вот эта дрянь и пытается подменить твои воспоминания на свои. Все иллюзии насчет реального мира – от нечистой силы. Гадость эта пробудила в тебе ненависть к докторам, чтобы подорвать основы отношений между врачами и пациентами. При подстрекательстве этого суррогата ты воспринимаешь людей, которые тебе хотят помочь, как последних злодеев, и совсем упускаешь из вида беса, который попутал твое тело. А это иллюзия высшего разряда. В дальнейшем пакость эта затрет тебе мозг и отнимет у тебя жизнь. Этот уродец намерен высосать из тебя все соки, разрушить твое сознание и превратить тебя в живой труп! Тело твое станет тебе преисподней. Создание это и все его сородичи хотят навредить больнице, а возможно, даже навлечь бедствия на всю Землю, уничтожить человечество и в конечном счете разрушить Солнечную систему, Млечный Путь и космос. А космос же – наш общий дом. Как ты этого не понимаешь? Не верь ничему из того, что утверждает этот поганец. Верить можно только врачам. Когда мы истребим эту чертовщину, ты сможешь жить дальше, выздороветь, восстановить единство личности и из больного стать врачом. Это данная тебе от рождения миссия. Совместными усилиями мы обязательно обеспечим всей вселенной гармонию и стабильность!

– Не слушай эту чепуху. Врачи – марионетки, орудия в чужих руках, они и есть главная иллюзия. В докторов перерождаются из больных, но корень болезни как был, так и остается, – торжественно объявил мне Дух.

В этот миг доктор уже поднимал крупнокалиберную винтовку и прицеливался к моей башке. У меня возникло ощущение, что это оружие стреляло вовсе не анестетиком.

– Не надо. Войди в положение! Мы же одна семья, – жалобно сказал я, вкладывая в слова максимальную душевность. Я вообразил себе, что передо мной не доктор, а больной, лишь набросивший на плечи белый халат. Вглядываясь в дуло винтовки, я ощутил, как во мне пробуждается сопротивляющееся обстоятельствам остроумие. Мне даже было не так уж страшно. В отношениях врача и пациента всегда наступает мгновение, когда приходится идти на крайние шаги.

Предполагаемый «зять» отозвался:

– Какая у тебя может быть семья? Гены твои уже поменяли. Не осталось в тебе кровных связей с дочуркой. Никакая мы не семья.

И с этим врач без капли сожаления открыл огонь. В этом, наверно, плюс искоренения семьи, а то бы меня одолели сомнения. И как бы тогда я сделал вклад в реабилитацию Космоса? Даже в критический момент мне хотелось спросить у «зятя», где моя дочка. Но говорить – долго, а стрелять – быстро. «Бах» – вот и все. Пуля просвистела у моего уха. Я сначала будто врос в землю, но затем, подстегиваемый Духом, яростно рванул вперед. Молнией я настиг врача и повалил его. Вопреки ожиданиям, сил во мне было предостаточно. Наверняка Дух, повинуясь указаниям Потустороннего пациента, вскрыл запас энергии в моем теле. Я почти что сопротивлялся надвигающейся смерти. Это был самый выдающийся поступок, который я себе позволил в процессе движения противодействия лечению.

Я изо всех сил вцепился врачу в шею. Прежде бы не осмелился на такое. Захлюпало во мне студеной водицей из скважины глубокое чувство вины. Через какое-то время я слегка разжал руки. Небеса! Что же я за тварь! Как это я осмелился так надругаться над ангелом в белом одеянии? Мне припомнилось, что я когда-то подумывал о том, как бы прикончить врачей. Не без ужаса я осознал, что это был первый раз в моей жизни, когда я лицом к лицу столкнулся с тем, от чего дохнут врачи. Нет, нет, это невозможно. Доктора не умирают. И уже тем более не от руки больного, которого они призваны лечить. Однако человек подо мной мало-помалу прекратил дрыгаться. Я прикончил врача. Возможно, моего «зятя». Врача, который заведовал вопросами жизни и смерти пациентов. Посланца-спасителя от Космоса. Я подвел черту под его жизнью.

– Никогда прежде не убивал людей. – Я заплакал навзрыд и обратился к Духу с подобием упрека: – Как может врач умереть? Он не должен был умереть!

– Ты увидел истинное лицо вселенной. Когда все ясно, гораздо легче умерщвлять людей. Тебя больше не сковывают оковы больницы. Ты все воспринимаешь новыми глазами. Вот ты и прозрел. Убийство и есть прозрение. Врачи – люди, конечно, суровые, но они не боги, а всего лишь холуи и орудия Космоса. Чем могут помочь тебе доктора, если даже Космос неизлечим? В тебе только что проявилась сила Потустороннего пациента, – чеканно возразил Дух.

– Нет, это невозможно... – Вот так в одно мгновение больные на смертном одре перевоплощаются в убивцев. Причем прикончил я человека, перед которым еще совсем недавно пресмыкался и раболепствовал, чуть ли не виляя отсутствующим хвостиком. От всего этого мне стало не по себе, а затем закрались и предположения по поводу того, что Дух был здесь для моего спасения. Он с таким же успехом мог быть патологией, дрянью, чудищем, нечистью нового типа, по словам тех же докторов. Не был ли мой «Дух» воскресшим к новой жизни стародавним вирусом? Или результатом мутаций фармотбросов под землей? Или же синтетической жизнью, обретшей разум? А может быть, лазутчиком, которого ко мне подослал Фонд Рокфеллера? Вторгся ли Дух ко мне в тело, чтобы похозяйничать в нем, обустроиться и развести во мне потомство? И, получается, бренные тела прочих больных также были захвачены силами потусторонними? Вполне возможно, Дух наплел все эти идеи про «больной Космос», от которых голову ломило, будто на нее обвалилась разом вся священная гора Тайшань. И все ради того, чтоб придумать благовидный повод своим изощренным целям, обмануть и запугать меня. И все его помыслы были о том, как бы меня заманить по ту сторону моря. А чего следовало ожидать «по ту сторону»? Какие имелись доказательства, что там обнаружится именно «здоровый» мир? Или, возможно, эта мелюзга от колоссальности вверенной ей задачи свихнулась и сама захворала? Не живописал ли Дух мне во всех красках нелепые картины ужасающей болезни Космоса, которые помешательство породило у него в подсознании и в которые он сам уверовал? И теперь он транслировал мне в мозги невозможно устрашающие образы? А что, если увиденный мною Космос Дух просто нафантазировал? Исходя из утверждений врачей выходило, что эти чудища начали вторжение с заведомо слабой мишени – склонных к недугам людей. И Дух то ли хотел подменить меня, то ли уже подменил меня? Нельзя было исключать, что война за истребление Земли и человечества уже была в самом разгаре... Мир снова обернулся набором игральных костей, болтающихся в жестяной банке.

Я все еще не осмеливался поверить, что собственноручно убил врача. Долго мы с Байдай искали, да так и не отыскали ни одного трупа доктора. Пожалуй, я действительно преступил против Космоса и обманул его чаяния.

29. К чему вообще спасать жизнь?

– Если бы ты это не сделал, то конец настиг бы нас, – с напором заметил Дух, обескураженный моим молчанием. – Больной и убийца – две личины одного тела. Эта связь закрепляется как раз через «смерть».

– Заткнись! Я у тебя в заложниках! – Я неожиданно сорвался на визг. – Я уже не понимаю, кто я!

– Не смей даже думать так. – Вспышка ярости Духа будто присмирила. Он немного опешил. – Все решения идут от твоих собственных желаний. Все внешние причины обретают значение лишь потому, что отражаются в твоих внутренних позывах. Я же как-никак всего лишь дух. Я тебя никак не могу подменить. Ты слишком много думаешь. Представь себе, что ты в кино и на экране показывают такую же сцену убийства одного человека другим. Что, у тебя кровь в этом момент не забурлит? Или читаешь ты новости о том, как кого-то изнасиловали и убили. Что, ты не ощущаешь при таком известии скрытое возбуждение? Что, ты в снах не осквернял собственную дочь? Разве ты не думал, когда женился, что настанет когда-нибудь такой день? Ты, наверно, именно поэтому подал на развод с женушкой. Это тебе не песенки писать. А впрочем, нет, одно и то же. Я у тебя в воспоминаниях вычитал, что как-то получил ты послание от фанатки. Она была без ума от песенок, которые ты сочинял, и помешалась на тебе. Фанаточка открылась тебе, рассказала, что над ней надругался дурной человек. А тот оказался твоим непосредственным начальником. Девушка надеялась, что ты ей придешь на помощь, окажешь ей покровительство. А ты возьми и заяви, что напишешь об этом песенку, чтобы раструбить о произошедшем на всю Поднебесную, вложить слова о грехе руководства в уста всех и каждого, создать негодяю плохую репутацию и добиться для него заслуженного наказания. Помнишь, чем все закончилось? Ты переспал с этой девушкой и перенаправил ее жалобные письма тому самому начальнику. Сдал ты ее со всеми потрохами. И еще ты по собственной воле преподнес руководству подарок: написал песенку, в которой поставил под сомнение честь девушки. А она не выдержала унижения и наложила на себя руки. Что, разве не так было? И ты еще смеешь утверждать, что никогда никого не убивал? Твои угрызения совести ограничиваются одним докторишкой? Как-то не складывается. Вот он – истинный «ты». Ханжа и лицемер, который не хочет признать, что изначально сотворен человеком отвратительным. Так что здесь дело не в том, чтобы тебя кто-то подменит. Все мы в одной лодке. Я только о тебе и пекусь. Нам предстоит добраться до мира, где нет больниц, нет страданий, нет зла. А ты умудряешься думать темные мысли, подозреваешь меня в том, что я хочу вытеснить тебя, заменить тебя, уничтожить тебя. Как ты сам с собой уживаешься? И несмотря на все это, я повинуюсь указаниям милосердного и справедливого Потустороннего пациента и пытаюсь тебя спасти.

Дух разом выложил все обстоятельства, которые я не признавал. Я хотел было оправдаться, но слова не лились изо рта. С этим пришло сознание того, насколько гадким я уродился. Личная порочность – самая тяжкая болезнь.

Наверно, поэтому Космос решил мне устроить доскональное лечение.

Космос, вероятно, взялся за избавление от сотворенной им несовершенной жизни. Это предположение звучало очень правдоподобно. Что там творилось у остальных тварей, населявших мириады миров, я не знал. Но как не назвать «вирусом» людишек? Гаденькие мы создания, во всей своей иррациональности и во всем своем обостренном себялюбии, по необъяснимым причинам целыми днями напролет играем со смертью. Я и есть дрянь, я и есть неприятель.

Нет, нет. Дело даже не в том, что Космос хотел очиститься от нас. Все было хуже: наше существование не имело никакой ценности. К чему вообще спасать жизнь?

Рискованно отправляться в больницу, если не уразумел эту простую истину. А я же теперь, невзирая на еще большие опасности, бежал прочь от больницы.

30. Сосуществование в отсутствие взаимопонимания

Я склонил голову, словно совершая покаяние, и улегся поверх абсолютно неподвижного врача. Я понимал, что никогда у меня не будет возможности вновь стать таким человеком, как он.

По прошествии долгого времени я тяжело проговорил:

– А мы кому-то нужны по ту сторону моря? Послушал я тебя и теперь чувствую себя куском отборнейшего говна.

Дух ответил:

– А это и нестрашно. Обо всем этом уже доложено куда надо. Люди по ту сторону моря нас простили. Они не оперируют такими пошлыми и вульгарными понятиями, как «говно». По ту сторону моря считают, что по своей природе мы все хорошие. Нас воспринимают как жертв окружения и строя, которым очки втерли неправильно, как людей, которые не хозяева себе. Увидят они нас и скажут: «Ах, дамы и господа, как же вы намучались! В больнице вам сделали хуже, заставили вас чувствовать себя неполноценными, усугубили ваши болезни, вынудили быть покорными и послушными. Сейчас мы вас выдернем из кошмара с привкусом тегасерода и полиэтиленоксида».

– Но мы же с тобой только что напали на врача.

– Так это Контакт нас предал и сдал нас больнице.

– А ему это зачем?

– Бунтует против жизни как таковой.

Я помолчал, а затем еще спросил:

– А ты меня не предашь?

Дух даже не пискнул.

Я продолжил:

– Мы с тобой вроде бы заодно, связаны одним телом и кровью, питают нас силы из одного источника. И все же я тебя не понимаю. Не знаю, верить тебе или нет. Тебя тоже кто-то создал, а значит, у тебя должны быть врожденные пороки. Ты – отдельное сознание. Ты – это я, а вроде бы и не я. Если ты меня предашь, то я даже сбежать от тебя не смогу.

– Вовсе не обязательно хорошо знать друг друга, чтобы уживаться вместе. Не надо лелеять надежды, будто мы с тобой срастемся душами. Это химера. Нам с тобой придется поднапрячься и научиться сосуществовать в отсутствие взаимопонимания. Все равно я, считай, кот в мешке, черный ящик внутри тебя. Ничего страшного, что ты меня не видишь. В сплошь больном мире такое положение вещей, конечно, неприятное, но другого и быть не может. Потусторонний пациент нам объяснил, что в этом высший смысл существования. – В голосе Духа звучали нотки утомления.

Общение Духу давалось ценой большой усталости. Я и сам невольно чувствовал изнеможение. В полусонном состоянии я будто оказался у себя дома. Это еще было до всей этой истории с больницей. В спальне я увидал дочку. Она оседлала край кроватки и ворковала с лежавшим на боку неизвестным мне мужчиной маленького роста, облаченным в белую рубашку. Затем они начали сдирать друг с друга одежду, которая веером полетела на пол. В груде шмоток трудно было разобрать, где чьи. Заметив меня в дверях, мужичок быстренько слинял. Доча, обнаженная по пояс, издала невнятный сконфуженный смешок. Я стоял в растерянности. Девушка притянула меня к себе, заставляя сесть рядом, стала стаскивать с меня одежду, схватила мою голову, уложила ее аккурат между титек и обеими руками стала массировать мне башку. Кто бы подумал, что из моей дочери получится целительница. Вскоре я ощутил влагу на затылке. Это капля за каплей стекала по моей шее слюна дочери. Влага устремлялась далее вдоль спины и затекала меж ягодиц. От неловкости и напряжения я прикрыл глаза. Я хотел спросить дочь, куда делась мама. Но вспомнил, что мы с женой, кажись, уже развелись. Вот я ничего и не сказал. Ее ладони двигались мягко и деликатно, словно перебирая струны на цитре. Дух мой потихоньку растаял и обратился в лужицу гнойных соплей, которые устремились вверх по железам и наконец вырвались с сипящим свистом из моих ноздрей. Это была похожая на пюре желтовато-белая масса, которая вмиг пропитала меня насквозь, растворяя и расщепляя тело, подобно желудочному соку. И – впервые за всю мою жизнь – я ощутил себя в безопасности. Не удержавшись от смеха, я произнес вслух:

– Ой, вот я и дома. В домике я! Вместе с дочуркой! Мне уже не нужно плыть по ту сторону моря!

И тут прозвучало прочувствованное наставление Духа:

– Обратно тебе путь заказан. Во-первых, нет у нас родственников, которым можно довериться. Во-вторых, ты и самому себе доверять не можешь. В-третьих, мы уже остались без крыши над головой. Единственная для нас возможность – отправиться по ту сторону моря. Верить можно только Потустороннему пациенту. Таково коллективное решение.

31. Преступление, совершенное отдельным органом, не считается проступком всего индивидуума

Мне пришлось вместе с остальными больными неотступно следовать за старостой Аем. Мы продирались через подземные свалки фармотбросов, продолжая наше бегство по окольным тоннелям. В горной породе обнаруживалось множество динамиков, из которых вещал мрачный голос, будто принадлежавший доктору Хуаюэ:

– Пациенты, вам некуда бежать, вы уже в наших руках. В ваших телах засела особо свирепая патология, самый зловредный неприятель. Вас надо поскорее прооперировать. Иначе ваша жизнь под угрозой. Надеемся на содействие. Не надо покрывать болезнь и бояться лечения!

Стараясь придать голосу побольше искренности и некоторую долю смятения, я объявил динамикам:

– Я убил человека. Врача, собственного зятя. У меня на счету тяжкое преступление, за которое полагается смертная казнь. Так что для меня вернуться к вам – все равно что умирать.

Динамики отозвались:

– Не беспокойтесь. По обновленному уставу больницы, преступление, совершенное отдельным органом, не считается проступком всего индивидуума. На этот счет в законе есть особые комментарии. Пациент, мы посовещались и решили, что вы находитесь под контролем инородного тела, мутировавшего из вируса. Проступок ваш совершен под принуждением. Сами того вы не хотели. Вы тоже пострадавший. Все, что сейчас происходит, – против вашей воли.

Голос Хуаюэ осип, словно рванула дамба, сдерживавшая все отложившееся у него в глубинах тинистой грязью страдание. Я заволновался. Из-за коллективного бегства больных врачам точно приходилось еще труднее, чем обычно.

– Пациенты и врачи – сообщество единой судьбы. Мы не можем проиграть эту войну, – добавил Хуаюэ. Но говорил он растерянно, будто рассуждал о проблеме, которая никакого отношения к нему не имеет.

Тут Дух скомандовал моей правой руке сложиться в кулак, который прошелся мне по обеим щекам.

– Хватит слушать брехню. Пошел! Быстрее! – В словах Духа полыхал огонь.

– И кому прикажешь мне верить? Лучше уж я умру. – Куда я ни кидался, всюду меня поджидал клин. Я ухватился за камень и начал им безжалостно колотить себя по лбу, пока с того ручьем не полилась кровь. На этот раз мною уже не Дух управлял. Мой собственный мозг на мгновение будто вырвался из-под контроля. Столь неожиданный поступок напугал Духа.

– Ты чего, умереть захотел? Думаешь себе страдания облегчить? Не получится! Так ты только запустишь новый круг Колеса бытия. И в следующей жизни снова будешь больным. Подумай хотя бы обо мне! Нелегко мне приходится. Прибыл я к тебе с другого конца Космоса, преодолел большой путь, слился с твоей не сказать что особенно выдающейся плотью, стал тебе проводником. Мне же тоже нужна материя, чтобы создать себя. Сначала я сотворил маленький росток, с фасолину размером. И разросся я только после долгих мучений. В этом теле ты оккупировал 99 процентов всего пространства, оставив мне капелюшечку места. Развлекался ты и с Байдай, и с Чжулинь. Это была твоя прихоть, ни одна из девушек про меня ничего не знала. Каждый раз, когда ты уединялся с ними, мне было плохо. Пока вы делали свои делишки, я был вынужден прятаться в сторонке и помалкивать. Боясь тебе хоть как-то навредить, я брал у тебя лишь чуточку излишков себе на пропитание. Я тебе обеспечил здоровое сознание, да еще закидывал тебе в мозг вдохновение. Только благодаря этому у тебя получалось так хорошо слагать вирши для песен. То, что ты вообще здесь сегодня, – это моя заслуга. И ты при этом как был, так и остался эгоистом. Хочешь себя свести в могилу и меня заодно? Я прожил на свете еще недолго. И ты собираешься так жестоко со мной поступить? По какому праву?

Дух будто хотел залиться горькими слезами. Он проявил слабоволие и трусость. Из-за последнего монолога у меня все перемешалось в мыслях. Врачом же Дух не был. Какое право он имел принимать решение о моем бессмертии? Однако я постепенно ощутил, что мне возразить было нечего. Сердце мое обмякло. Заткнув уши мелкой галькой, чтобы не слышать динамики, я продолжил движение вперед.

Во время переправы через стремительные и студеные фармакологические воды подземной реки мы наткнулись на прибежавшую с другого направления группку больных.

– Надо еще немного пройти, и там уже до юга рукой подать, – возбужденно заявили нам товарищи по болезни. – Температура поднимается. Море уже близко.

Вдруг земля под нами затряслась. Начался камнепад, воды в речушке под нашими ногами прибыло. Паводок унес с собой прилично народу. Я заметил барахтающегося в волнах братишку Тао, протянул ему руку и вытащил его на берег. Сразу же меня охватила коварная мысль. Будто черт меня попутал. Я поднял увесистый валун и в два-три подхода сокрушил им мальчишку насмерть. Из ноздрей и ушей у братишки Тао потекли обильные соки то цвета травы, то цвета соли. Дух его? Не думал, что убью еще одного человека. Вопрос заключался в том, кто это сотворил: я или Дух? Или же это мы с ним заодно сделали? Действительно ли человек не отвечает за проступок, совершенный отдельным органом? Мысленно я обрушился на себя с проклятиями. Затем я обыскал трупик братишки Тао и нашел при нем кое-какие денюжки. Я уже собирался распихать их по карманам, когда заметил краем глаза, что ко мне с фотоаппаратом подходит староста Ай. Деньги я вручил ему.

– Пойдем со мной. Надо добраться по ту сторону моря. Вторичный Контакт уже все подготовил. Это проверенный человек, он нас не сдаст. – Староста Ай пересчитал окропленные кровью банкноты. Заметив, как я пристально слежу за ним, бывший господин поколебался, но вернул мне две бумажки. – Тебе на билет.

32. Что делать человеку, который должен умереть, в месте без больниц?

Снова мы прошли неизвестно сколько. От попутчиков то и дело приходилось слышать разные утверждения, вроде «странный какой-то запах», «будто гниет огромная рыбина» и «необычная жидкость, соленая до горечи, сочится из-под земли!». Староста Ай приказал больным карабкаться вверх. Наконец нам открылась необъятная отмель черного песка. Позади нас высились пурпурные горы, с которых сходили речные потоки. Здания больницы не было видно. Впереди же расстилалась беспредельная водная гладь. Первый раз за всю мою жизнь я столкнулся с настоящими землями, горами и реками, порожденными самой природой... Большое море все-таки существовало! Значит, мы уже покинули город К? И только пересечем мы «порог между жизнью и смертью», как окажемся в новом Космосе? Море составлял раствор мясисто-красного цвета. Жидкость эта была мутная и обильно-пенистая. Что-то было в ней от больничного антисептика. Море сливалось с небом и землей и разносило повсюду ничем не прикрытую, сногсшибательную вонь скверны. В волнах плескались неисчислимые живые клетки, вирусы и живность мелких, средних и крупных размеров. Никогда такого прежде не видывал я. Создания так плотно теснились, что им было невозможно продохнуть. Они все погрязли в гладкой, вязкой жидкости и с большим трудом держались поверх затемненных бликов на воде. То и дело одни особи пожирали других. Во все стороны беспорядочно летели клочки материи. Весьма точная получилась зарисовочка на тему хворающего Космоса.

Дух молчал. Он будто припоминал и сличал это зрелище с картинами других миров, где он побывал. Похоже, и Духа моего одолевала амнезия. Молчал и я, представлял себе, как рею над необъятно большим морем без какой-либо опоры или поддержки. Небесный купол казался глубочайшей ямой, а волны – реликтовыми деревьями. Водные пузыри в порошок измельчали тела и дробили кости, водовороты перегоняли кровь и перекатывали шматки мяса. Далеко под поверхностью пучины медленно плыли приплюснутые твари в поисках добычи. Вулканы на морском дне испускали из себя то и дело беснующееся пламя... И теперь мне, получается, надо было преодолеть эти неведомые воды, чтобы добраться до расписываемого на словах царства здоровых, где нет больниц? Насколько можно было полагаться на слухи? Мои мысли снова перенесли меня домой. В лучах послеполуденного солнца сидели мы с дочерью в чем мать родила бок о бок на деревянных стульях. Пили чай и читали книги. Да и жена сидела рядом, вязала свитер. Не подала еще на развод. Но реальный мир от этих образов ни на йоту не преобразился. Все за пределами моих органов чувств оставалось неизменным... У меня возникло предчувствие опасности, и я по наитию обернулся. Запрятанный где-то глубоко в мозгу голос позвал меня: «А возвращайся-ка ты. Умрешь ты, может быть, на операционном столе, но это лучше, чем погибнуть насильственной смертью в Большом море. Море – ловушка».

– Ты куда? – настороженно поинтересовался Дух.

– Это красноватое море даже опаснее больницы. Семья моя прожила на земле не одно поколение, и ни разу мы не слышали ни о каком море. Я давно уже стал винтиком в больничной машине. Я, по сути, нездоровый человек, больной от рождения. И всю жизнь так проведу. Без больницы я не выживу, она мне дом родной. И никогда не думал я ехать на чужбину, где больниц нет. Что делать человеку, который должен умереть, в месте без больниц? Страшно представить! Пожалей меня!

– В такой-то момент ты передумал? Струсил? Языком чесать ты готов сколько угодно, а как дело надо делать – сдаешься. Ты как Е-гун, который обожал драконов на словах, а по факту страшно их боялся. До земли обетованной осталось ступить один шаг, а ты деру думаешь дать! Как я это Потустороннему пациенту объясню? Недуг тебе затмил и глаза, и сердце. В этом трагедия твоя и всего твоего племени! – возмущенно крикнул Дух. Ко мне он относился с максимальной самонадеянностью и без малейшего снисхождения.

Я заплакал. Дух, похоже, тоже ощутил безысходность положения и смягчил тон:

– Не фантазируй попусту. Привыкай к тому, что есть. В любом деле, сколь бы великим или мелким оно ни было, надо уметь приспосабливаться.

Со всех сторон света стекались больные, выстраиваясь на пляже в аккуратные очереди, напоминавшие дверные таблички на счастье^[33], и взволнованно вглядываясь вдаль. На фоне вздымающихся к небу бурлящих волн замаячили тени мачт. Вскоре на судне, подходящем для высадки десанта, к нам подплыл вторичный Контакт. – Деньги на билеты. – Контакт говорил с незнакомым акцентом.

Я немедленно вытащил банкноты. Денег мне не хватало, но Контакт ничего не сказал на это. Скоро к нам причалило еще больше шлюпок, которые переправляли людей через Большое море. Заплатившие деньги люди взбирались на суденышки.

33. Счастье, шипастое, как роза

Незнакомый паром, на который я вступил, был величествен и обширен, как горная вершина. Мачты были увешаны чудными ослепительно-разноцветными знаменами с вышитыми по полотну белыми созвездиями. Диковинное судно. Вот какой корабль должен был перевезти больных через Большое море, доставить их «по ту сторону», помочь им пересечь «порог между жизнью и смертью» и укрыться в изумительном Космосе, где не было болезней.

Мы подняли якорь и отплыли глубокой ночью. Небо внезапно очистилось от облаков, ветер стих, а волны успокоились. Только тут я обратил внимание на высившееся по центру палубы стальное сооружение, напоминавшее одинокий остров посреди океана. Под покровом множества звезд конструкция скалила зубцы и расходилась во все стороны острыми выступами. Из нее рвался наружу красный свет. Штука эта, отзывавшаяся металлическим перезвоном, напоминала высоченный вольер. Окружено строение было грудами черно-белых корзин с цветами, да еще массивом изумрудных растений. Задумавшись, что мы отправились в безвозвратное плавание, я ощутил прилив грусти и устремился к борту, чтобы поглядеть на постепенно отдаляющий отрезок суши. Но увидел я только старосту Ая, который, раскинув руки, подобно готовящейся взлететь птице, орал в море:

– Нет! Я не хочу уплывать! Не хочу расставаться с больницей! Мне еще предстоят эксперименты с морскими свинками. Я хочу обратно! Я буду выкладываться по полной, учту все ошибки, начну все с начала. Больше половины жизни позади. А моря никогда не видывал. И, скажу я вам, уродливая штука это ваше море! Страшно в нем! – Тут Ай содрал с шеи фотоаппарат и пульнул его прямо в пучину. Не подумал бы никогда, что староста Ай так себя может вести. Желудок мой отозвался спазмом.

На безбрежной морской глади проступал бездонно-мутноватый кровавый глянец, соревнуясь по насыщенности с рассыпавшимся самоцветами над головой собранием звезд. Мир ощущался куда более живым, чем готовы были признать мои глаза. Я наконец-то оставил больницу, но это сознание навело на меня уныние, будто я только что лишился жизни. Я подошел к краю бездны. Не было мне дано увидеть уже ни Байдай, ни Чжулинь. Не стал бы я ни пациентом, ни доктором. Кем бы я получился в конце концов? Что со мной будет? Может, даже смерть меня обойдет стороной? Я словно остался ни с чем. Потихоньку и ощутимо мозг мой, подобно песочным часам, освобождался от песчинок. Я чувствовал, что мы с Духом сливались в единое целое, проваливались в ненасытную пропасть времени, где уже трудно было разграничить прошлое, настоящее и будущее. Я понял одну штуку: тотальное отсутствие чего-либо существенного в мире людей, которое на словах не объяснишь и никому не втолкуешь. Мысль об этом накрывала и поглощала меня, играя со мной, пока от меня и крупинки бы не осталось. Плоть мою вдруг рассекла секирой резкая боль, а в сердце поселилось счастье, шипастое, как роза. Ветер с моря омывал мое залитое слезами лицо.

– О чем думаешь? – с явным подозрением в голосе спросил Дух.

– ...О вольере. Интересно, встретим ли мы по ту сторону павлинов. Эти птицы же любят летать в самой непроглядной тьме, сопоставимой разве что с преисподней. – Я машинально теребил значок на груди.

– Не, ты думаешь, заполучишь ли когда-нибудь еще Чжулинь. – В тоне Духа чувствовались нотки злорадства и угрюмости. Он и ребенка на руках не носил бы, и за стариком не ухаживал бы.

– Я... Я не знаю, существовала ли она вообще. – Про себя я грустно подумал, что Дух, вероятно, не знает о ее кончине.

– И еще ты думаешь о других дамочках: Байдай, сестрице Цзян, Аби... Пытаешься себе представить, окажутся ли они по ту сторону моря.

Дух полушутя своими речами воспалил каждый мускул в моем теле. У меня в сердце снова всколыхнулось чувство вины. Я повернул голову в сторону, словно желая скрыться от него, и увидел, как староста Ай одним прыжком устремляется за борт. Из недр тела самоубийцы вырвался нечеловеческий крик ужасающего отчаяния. Тучное тело провалилось под крупный вал. И затем все стихло.

На корабле объявили по системе оповещения, что настало время приема пищи. Столовая располагалась в нижней части вольерообразной конструкции. Комната представляла собой подобие стального погреба под сводом. Вместе с остальными крайне возбужденными пассажирами я отправился за едой. При входе в столовую мне открылась уже хорошо знакомая сцена.

34. Всякий Космос обращается в больницу

Столовая точь-в-точь походила на амбулаторию. Тихо играла ненавязчивая фоновая музыка. Кажется, какая-то американская рок-группа, вроде Linkin Park. Зал опоясывали будочки. Пассажиры по наитию выстроились в очереди. Некоторые двери распахнулись. За ними виднелись сидящие позади письменных столов пожилые дядечки с высоко задранными носами, многозначительными взглядами, золотистыми волосами и серебристой кожей. Все они были облачены в мерцающие, подобно небесным светилам, халаты. На шеях у каждого висело по стетоскопу. Напоминали эти люди – грозные и сдержанные, надменные и суровые – священников.

Я сразу почувствовал себя скверно. Развернулся, чтобы бежать, но наткнулся на преградившего путь человечка. По виду он был вылитый братишка Тао. Я остолбенел, хотел было протянуть к нему руки, но тот отмахнулся от меня. Мальчик тоже не улыбался, а строго приказал:

– Соблюдайте очередь. Вас вызовут. – Испуганный, я пристроился в конец потока людей.

Не знаю, сколько прошло времени, но наконец и я оказался перед старцем-целителем необыкновенного вида. Рядом с ним стояла дамочка, очень сильно походившая на Чжулинь. Жива. Лицо мое охватил жар. Я будто очнулся – то ли к счастью, то ли к несчастью – посреди морга. Я позвал девушку, но сам не услышал звука своего голоса. Чжулинь спокойно наблюдала за мной. Она была непоколебима, как скала. Ее оставила девичья легкомысленность. Держалась дама степенно и сдержанно, не выдавая себя ни взглядом, ни жестом. Словно бы я давно уже находился в ее полной власти.

Рядом с Чжулинь стояли доктор Хуаюэ и напоминавший «зятя» врач. Тоже живой. А точнее, каким-то образом воскресший. Его щечки-виноградинки морщились от загадочной усмешки. Вся троица была облачена в халаты. В их чертах читалось высокомерие, которое наблюдаешь у выставленных в центральной части витрины магазина манекенов. За их спинами виднелся портрет некоего человека. Это была фотография Джона Рокфеллера. Изображение было подписано известным афоризмом филантропа:

«ТОЛЬКО ВКЛАД В ОБЩЕСТВО ИСКОРЕНЯЕТ КОРЫСТЬ В НАШИХ СЕРДЦАХ И ВЫСВОБОЖДАЕТ ВЕЛИЧИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ДУШИ».

– Что это такое? – спросил я Духа. Моя собственная душа от страха покинула тело и рассеялась как дым. Не заставит же меня Дух снова убивать людей?

– С-с-странно. Я тоже запутался. Такого быть не может. Неужели нашу лазейку уже залатали? – Дух произнес это с дрожью в голосе. Он скукожился и устремился поглубже в меня, как страус, прячущий голову от опасности.

– Даже не думай, – мрачно предупредил я. – Бегством делу не поможешь.

Дух отозвался с лукавой уклончивостью:

– Кхм... Есть одно дело, о котором я тебе не успел рассказать. Здоровый Космос... Это всего лишь догадки. Я слышал, как Потусторонний пациент тайком ото всех размышлял о том, не будет ли и новый Космос очередной фантасмагорией, творением изворотливого больного Космоса, крючком, на который ловятся разумные существа. По одной весьма пессимистичной теории, лучшего Космоса, который мы себе воображаем, не существует. Все особо хвастливые Космосы еще в момент рождения пошли трещинами. Не бывает Космоса без врожденных изъянов. Все вселенные вынуждены по жизни подправлять и лечить себя. А потому вся жизнь – сплошная трагедия. Нельзя примирить жизнь со смертью. Всякий Космос в конечном счете приходит к тому, что обращается в больницу. И здесь неважно, существует ли у Космоса создатель и кем является этот творец. Так просто заведено. В этом Космос – такой же, как мы. У него нет свободы воли. Почему так вышло? Это задачка без решения, над которой все ломают голову. У меня есть опасения, что Потусторонний пациент и Космос оба вследствие болезни впали в невежество и самобичевание. Тяжко жить, а выблевать из себя всю эту мерзость не получается.

– А что ж ты раньше мне не сказал? Почему держал меня в неведении? – разъяренно бросил я.

– Не хотел, чтобы ты вконец разуверился. – Дух говорил обтекаемо. – Если не попробовать, то разве узнаешь, чему можно верить? Даже если надежда на благой исход составляет всего одну десятитысячную долю процента. Скверно все складывается в Космосе, который не в состоянии оправиться от хронического недуга и ожидает предначертанную ему смерть. Даже если Космос от нас не избавится, то не следовать же за ним в могилу? А удастся побег или нет – зависит от воли Небес. Походу, я потерпел поражение в борьбе с больницей за тебя. Прости, виноват я и перед тобой, и перед Потусторонним пациентом. Но я сделал все, что мог.

– Не все, – холодно отозвался я, бросая взгляд на Чжулинь и «зятька». В мыслях окончательно закрепилась будто высеченная в граните мысль: «финал – начало».

Дух помолчал и наконец вздохнул.

– Да, твоя правда, не все. Потусторонний пациент на деле знает, что бежать невозможно, но слишком уж помешался на идее побега и возвел ее в целое искусство бунтарства. Ему это в радость, всего себя посвятил этому занятию, вкладывается в него по полной. Погнался он за красотой формы, а не практичностью содержания. И потонул в этом. Позабыл, что хотел высвободиться.

После таких слов меня осенило: в жизни смысла нет. Истязавший одновременно и людей, и самого себя Космос утопал в абсурде. Положение наше было безысходно жалким. Однако в тот же миг во мне зародилась и надежда. Если Потусторонний пациент запамятовал про побег, то разве это не значило, что возможность бегства все-таки имелась?

Но мое время подошло к концу. Напоследок я сказал Духу:

– Только не говори мне, что все будет хорошо. Я бы предпочел тогда остаться в больнице. Там хотя бы спасают от смерти и облегчают страдания. Плюс там у меня имеется медстраховка.

Тут золотистоголовый и голубоглазый врач поднялся, похлопал меня по плечу и жестом предложил сесть. Возникло ощущение, что передо мной возвышался марсианин.

Доктор мягко ощупал мне лоб, будто желая убедиться, что у меня нет жара, и пролопотал какие-то неясные слова.

Хуаюэ перевел:

– Приветствуем вас на корабле-госпитале. Сколько бы нечисти у вас в теле не было, можете считать, что вы добрались до края Небес и дальнего уголка Моря. Вы находитесь под защитой красного креста.

С шеи врача свисал красный крестик, от которого исходило такое ослепительное сияние, что я даже приоткрыть глаза не мог. До меня донесся комментарий Чжулинь:

– Все под необъятным небом – больница.

Я пробормотал:

– Ну как, нашла причины, от чего дохнут врачи? – И открыл глаза. Снова я Чжулинь принял за Байдай.

Дамочка не ответила, а только перевела многозначительный взгляд на врача-«зятя».

Далее меня ожидала операция, вмешательство, на которое я уповал с начала пребывания в больнице и которого потом всеми силами пытался избежать. Такой апофеоз мне подготовили под конец.

Оказалось, что все каюты были операционными. И, похоже, порядок в них наводить не успевали. Полы были усеяны струпьями кожи или еще не подсохшими лужами крови с черными сгустками меланина. Над всем этим витал запашок, от которого тянуло выблеваться. Чжулинь за меня расписалась на извещении об информированном согласии. Вдоль стены располагались напоминающая койку плоскость с металлическими опорами, контрольная панель и еще всякие бликующие приборы и мониторы. Златовласый пожилой доктор приказал мне лечь на койку. При содействии Хуаюэ и «зятька» мне сделали анестезию. Но я сохранил трезвость мысли.

– Скальпель, – огласил врач. Чжулинь вручила ему инструмент. Я почувствовал, как мне надрезают брюхо. Оттуда с шипением вырвалась тепловатая жидкость. – Зажим. Вскрыть полость. Бандаж. – Хирург неустанно отдавал приказы. Он так нависал надо мной, что мы почти что срослись. Мне видны были длинные волоски на лице, походившие на щетину мартышки. Крупные фолликулы лихорадочно дрожали. От них исходил характерный телесный аромат зрелого млекопитающего. Перед глазами моими маятником сновал заостренный красный крест. Хотя мне вкололи лидокаин, меня по-прежнему пронизывала боль. От миазмов нечистот, которые выплескивались из моей разверзнутой брюшной полости, становилось дурно. И все же я почувствовал, что врач заслуживал доверия. Он был первым квалифицированным эскулапом, а не продуктом больничной трансформации, с которым мне посчастливилось встретиться за всю мою жизнь.

Видя мое напряжение, почтенный старец извиняющимся тоном произнес:

– Мы тебя не убьем, а вернем к жизни. – При этих словах вспомнился Потусторонний пациент.

Кажется, меня – убийцу – помиловали. Хотя жертвы мои – целые и невредимые – здравствовали на этом же судне. Но думать об этом не стоило. Таковы чаяния истинных бодхисатв. Я через силу выплюнул из себя единственное слово:

– Спасибо.

Операция продолжалась три часа, но мне показалось, что минуло несколько дней и несколько ночей. Оперирующий хирург извлек у меня из живота какой-то предмет и осторожно поднял его перед собой обеими руками. Доктор Хуаюэ и врач-«незять» подошли посмотреть и начали обмениваться предположениями.

– Мясистым мячиком он на крови разбух. Размером с грецкий орех.

– Ни глаз, ни органов чувств. На новую кору мозга непохож. Выглядит, как гибрид пресмыкающегося.

– Обратите внимание на количество складок. Но в целом он довольно гладенький. Смутно заметна структура уменьшенной спиральки.

– Поглядите-ка! У него рассеянный красный ореол. Будто его отлили из металла, как какой-нибудь механизм. Никогда не видел такого высокоточного импланта.

– Судя по всему, органам пациента особого вреда он не причинил.

– Наверно, это интегрированный агрегат на бионике и цифре. По грубым подсчетам, у него шестьдесят миллиардов нейронов и шестьсот миллионов распознавательных паттернов. Это вдвое больше, чем у пациента в мозгу. И это при весе в 21 грамм! Мы пока не имеем таких технологий.

– Я вроде бы слышал, что у искусственных павлинов мозг такой же...

На протяжении этого диалога Чжулинь производила дезинфекцию хирургических инструментов. С улыбкой она приговаривала себе под нос:

– Вот он и спасен, вот он и спасен... – Милое личико сияло румянцем, будто ей только что чин чинарем провели обряд посвящения в совершеннолетие. Или словно она только что приняла по высшему разряду участие в торжественной церемонии освобождения Воды и Земли^[34].

Я устало откинулся на платформе, пытаясь что-то разглядеть исподлобья. Но так ничего и не увидел. В руках у врача совершенно очевидно была сущая пустота. Но разглядывали и судили о ней доктора с самым серьезным видом. Походила эта честная компания на группку актеров, участвующих в съемках фильма. Из уст каждого лились слова, заученные для единственного зрителя в моем лице. Вот как, оказывается, удаляют очаги болезни. Я скоро впал в прострацию. Через какое-то время я ощутил, что в уголке комнаты колышется тень. Она пыталась открыть рот и что-то сказать. Я лежал в безвольном оцепенении. Он что, хотел мне напоследок оставить завет? Уносящийся в мир иной Дух пытался на последнем издыхании поделиться со мной наставлениями, как и сестрица Цзян?.. Я ощутил прилив жалости, не то к себе, не то к этому существу. Но скоро даже тени не осталось. Куда спрятался в решающий момент Потусторонний пациент? Что же он до сих пор не вмешался? Существовал ли он вообще? Я осознал, что мне так и осталось неизвестным происхождение Духа. Чем он, собственно, был? Может, он и был моим настоящим «я», в то время как этот «я» – лишь его жалкая живая подделка? Я медленно отвел глаза. В чертах моих особой скорби не проявилось, зато брюхо давало о себе знать бесконечными коликами. Я заверил себя, что это ничего, тварь же у меня оттуда уже вытащили. Я был болен, тяжело болен. Дождусь исцеления, и снова можно будет с чистой совестью сочинять песенки. Мои глаза наполнились слезами. И тут я потерял сознание.

35. Оборотная сторона иллюзий

Я проспал мертвым сном три дня и три ночи. Когда я пробудился, то понял, что могу самостоятельно спуститься с койки-платформы и передвигаться. При поддержке Чжулинь я выбрался на палубу. Все вокруг меня выглядело обновленным.

– Пациент, вам еще больно? – Спросила Чжулинь об этом буднично, принимая на себя роль медсестры.

– Вроде бы... немного лучше.

– Вам для полного выздоровления потребуется еще какое-то время.

– Ваш хирург – с той стороны моря? – Этот вопрос вызывал во мне смятение. Я по-прежнему не до конца понимал, считать себя спасенным или нет.

– Приезжий монах лучше читает молитвы. – Чжулинь говорила тоном путешественницы, повидавшей весь мир.

– Но ведь, насколько мне известно, по ту сторону моря больниц нет?

– Больной, вы в детстве пересмотрели мультиков. Мы же живем в эпоху медицины как-никак.

– Понятно, все спланировано и устроено... Но Космос-то наш тоже больной? Не посланники ли вы абсолютной больницы? – Задрав голову, я увидел зависшее в небе яркое пятно. Это, надо полагать, был Марс.

– Недурно! Вы еще за космос успеваете беспокоиться. Ответственный подход, ничего не скажешь. Но давайте не будем утруждать себя такой ерундой. Главное сейчас – чтобы вы поскорее пошли на поправку.

– Благодарю, вы и так уже много сделали для моего здоровья.

– Удаление очага болезни и реабилитация – только первый шаг. Ведь когда мы говорим о том, что надо жить и дальше, то имеем в виду сбережение сознания на долгую перспективу. Хотя в этой области сложно что-либо утверждать с полной уверенностью.

– А что такое сознание? – Вот мы и подступились к главной теме. Ведь все в жизни – вопрос сознательности. Есть сознание – есть и боль. Мне показалось, что Чжулинь намекала на отсутствие у меня пока что полноценного сознания. И после операции во мне оставались крупные изъяны.

– Если объяснять общедоступным языком, то для медицины «сознание» – модель выстраивания на основе многократных цепочек обратной связи отношений больного с временем, пространством и другими существами.

– И чтобы наше сознание существовало, надо обязательно устранить все остальные сознания?

– У вирусов сознания нет.

– Вы в этом уверены?

– Лечение продолжается.

– Но к чему лечиться? Чтобы выйти победителями в мировой войне?

– Мы хотим помочь вам прозреть. А предпосылка к этому – здоровое тело. Жизнь – всего лишь первооснова для прозрения. Ваша душа ранее утыкалась в препятствие непонимания.

– У меня есть душа? – Мне хотелось сразу и плакать, и смеяться.

– Миссия врачей заключается в том, чтобы покончить со страданиями больных душ. – Она погладила красный крестик у себя на груди.

– В самом деле? И ради этого так много горечи, так много ужасов...

– От боли прозрение наступает быстрее. Больницы мы строим, чтобы идти в ногу со временем, чтобы перспективным прозревшим устраивать испытания, организовывать подготовку и служить источником вдохновения. Очень важно, чтобы человек болью резонировал с другими людьми. Это закладывает основы для любви. Вот так спасаем души...

Чжулинь рассуждала о вещах грандиозных, но уяснить их смысл мне было сложновато. Словно бы дамочку попутал какой-то дух. Или же ей врачи что-то в мозг вживили. Мне даже подумалось, что, может быть, Чжулинь все тело успели перебрать. Против воли меня осенила тревожная мысль: а к чему мне вообще обретать душу и, если уж на то пошло, обладать жизнью? Прозрение мне не было прямо шибко необходимо. В таком мире, как наш, прозрение гарантировало лишь больше мучений. Единственное, на что себя обрекал прозревший, – неиссякаемые страдания.

Со всех концов судна вдруг грянула звучная песня:

Даруемую Небесами и Землей любовь сохраним мы в сердцах.

Бойцы в белых халатах – наши вечные попутчики!

Великой любовью рассеем мы дурные сны,

Чтобы по пробуждении вы обрели новую жизнь.

– Как-то... подленько. – У меня перед глазами снова возник копошащийся зловонный фолликул.

– Что вы бормочете? – настороженно попробовала одернуть меня Чжулинь.

– Так доктор Хуаюэ из тебя действительно культивировал лазутчицу? – Я помнил Чжулинь совсем другой. Я негодующе отвернулся. У края судна мне будто привиделись сразу же растворившиеся в небытии тени нескольких знакомых женщин.

– Вы все еще верите в теории заговоров... Чего вы боитесь? – неприязненно бросила Чжулинь.

У меня в ушах прозвучал отголосок слов Духа: «Вовсе не обязательно хорошо знать друг друга, чтобы уживаться вместе... Нам с тобой придется поднапрячься и научиться сосуществовать в отсутствие взаимопонимания». Пожалуй, это утверждение вполне подходило для описания наших текущих отношений с Чжулинь. Да и со всеми остальными медработниками на борту корабля. Вот он компромиссный путь для сосуществования врачей и больных.

С крайней неохотой я осторожно поднял голову и заглянул в лицо Космосу. Он дрейфовал с будто ни в чем не повинной миной поверх нас, не проявляя к нам ни злонамеренности, ни доброжелательности. Одинокий Марс завис в пространстве подобно подвесной безделушке.

– Вы слишком беспокоитесь. Врачи вырезали из вас не какого-то духа. То, что больные принимают за духов, на взгляд врачевателей, нечто иное, – заметила дама.

– Что именно? – Я припомнил, как врачи накануне обсуждали нечто отсутствующее. А заодно и затесавшуюся в комнату тень, которая вроде как и была со мной, но могла мне и померещиться. Я почти что ощущал недовольное уныние, с которым фантом покинул нас. – Дух сказал, что его подослал ко мне Потусторонний пациент. Удостоили они нас вниманием, чтобы забрать у больного Космоса. Они нас спасать и проводить пришли, изо всех сил боролись с нашей болью. А сейчас... Похоже, лучше сразу броситься в море на съедение каракатицам...

Во мне закрались подозрения, что истинный «я» умер в то мгновение, когда его вырезали из брюха. Для этого же «я» начался новый круговорот. У вот этого «я» выбора не было. Следовало приспособиться к тягостным процессам, творившимся в новом теле и новом сознании. Мне предстояло преодолеть очередной путь к истине или в капкан. Причем этого нового «я» уже с самого рождения поместили в больницу. Перед моим взором затрепетало великое множество красных крестов, буйно расцветших дикими цветами среди Космоса. Складывались они в обширное кладбище, где таким значком были помечены каждая планета и каждое светило. Кресты полыхали безудержными кострами. Огонь сплавлял меня с этим миром, но и отваживал меня от него.

Чжулинь сочувственно глядела на меня.

– И как такая дрянь тебя лишит боли? Ты понимаешь всю глубину твоего страдания? Больной, а они тебе звездочки показали? На небе же звезд нет. Тебе демонстрировали иллюзию. В равной мере нельзя подтвердить, существует ли тот космос, о котором ты говоришь. Допустим, что он есть, все ему до предела безразлично, не ведает он ни сантиментов, ни справедливости, не умеет он ни себя, ни других излечить. Но кто тебе обоснует, что этот твой космос – больница? С какой стати космосу пытаться сотворить из себя такую мелочь? Пускай даже космос – больница. Все равно существует такая «больница» не для тех целей, что ты себе выдумал. Вероятнее всего, в действительности у Космоса вообще нет целей. Больной, право, ты прямо как маленький мальчик говоришь. Только дети живут в мире, в котором у всех вещей существует предназначение. Спроси у малыша, почему скала острая, он тебе и ответит: «Чтобы животным было чем чесать себе спинки». Но это лишь от желания, чтобы вещи были такими, какими мы их воспринимаем. Кто вообще утверждает, что больницы нужны для лечения болезней? Жизнь – штука весьма низкопробная. Отождествлять космос и жизнь недальновидно. Если и существует твой космос, то разобраться в его скрытом смысле мы никак не можем. Познавать мир куда сложнее, чем примирять жизнь со смертью. Когда мы преодолеваем определенный рубеж, то обнаруживаем, что за его пределами нас ожидает еще больше вопросов. И вопросы эти никогда не иссякнут. Мы всегда будем лишь частичками общего явления. Все, что ты делаешь, – подход грубый. Ты словно хочешь по одному пятнышку все узнать о леопарде. К чему? Большинство людей, когда слышат слово «космос», думают об одном: «конец». Но разве такой вывод – дескать, все «кончено» – не слишком простой? Не принижает ли он в первую очередь тебя самого? Пациент, как можно что-то предпринимать, если не знаешь истинного положения вещей? И ты еще говоришь о каком-то праве защищать свое здоровье! Умора! Как тебе втолковать? Многие вещи твой мозг сфабриковал в коматозном состоянии. Все в конечном счете сводится к тому жалкому, дрянному калу чаяний, который барахтается у тебя в подсознании – мужика средних лет, человека мелочного, двуличного. Ха, да что ты, в конце концов, вообще хочешь от жизни? Ты и сам объяснить себе не можешь! Врачи всего-навсего ампутировали тебе иллюзии. Точнее, являют тебе оборотную сторону иллюзий. До тебя это медленно дойдет. С оборотной стороны любая вещица выглядит наиболее красиво, но и наиболее жестко, наиболее тошнотворно, наиболее печально. Именно сумасбродная фантазия, от которой ты никак не можешь избавиться, тебя надоумила, будто ты можешь сбежать из больницы. Ты постоянно был склонен к побегу, пытался обрести спасение. А это никак невозможно. В больнице лечение как раз организовано для таких упрямых больных, как ты. Сделал ты большой круг и вернулся к начальной точке. И помнишь еще больничную вечеринку, на которую тебя звали? Ты с большим воодушевлением принял в ней участие и показал себя с положительной стороны. И именно во время выступления с тобой случился припадок и ты повалился на сцену. Как ты мог все это забыть? Впрочем, разницы-то? У нас в программе финал не прописан. Да и начало тоже. Еще успеешь выступить. Тебя ждут великие дела. Так понятнее стало? – Поразительно, что девушка в 16 лет умудрялась так складно излагать свои суждения. Каждое ее слово было сродни цветущему лотосу. Будто пресловутый демон Максвелла открыл бесформенный клапан^[35].

– Фантазия? «Оборотная сторона иллюзий»? Разницы-то, выступаю я или нет? Я даже под анестезией ясно почувствовал, как скальпель елозит по коже. Изящно отточенный инструмент приносит боль, которую вовек не забудешь. Хватит уже... – Говорил я в состоянии амока, будто находился под хмелем. Но и с ощущением ужаса. Я почувствовал и обиду, и тоску от того, что Чжулинь меня презирала, а также и от пороков моего собственного естества. Затем я предпринял неубедительную попытку взбунтовать. – Так знай же: мне все еще больно! Мне больно – значит, я существую. Так что все, что мне довелось увидеть, точно не подделка. Ну не хочешь же ты сказать, будто звезд нет на небе, просто потому что ты утверждаешь, что их нет? Чем ты докажешь, что твои слова не домыслы? Да даже если все так, как ты говоришь, то мне-то какая разница? Твердо, бескомпромиссно засели во мне идеи с абсолютной больницей. Пускай я грежу! Я готов принять это. Даже если только бочком! Для меня, как и для врачей, иллюзия – это реальность. Или вы еще скажете, что бывают иллюзии фальшивые? Если иллюзия поддельная, то, значит, ее и не существует вовсе!

Мою попытку поймать ее на казуистике Чжулинь не приняла во внимание, а лишь заметила вскользь:

– Пациент, по вам видно, что вы больны, и больны тяжело. Если хотите избавиться от боли, то надо продолжить лечение. Без постоянной стимуляции вы не продержитесь. Вспомните то, что случилось вчера. Только нашей иллюзией мы смогли побороть вашу иллюзию. И это только начало. Это продвинутая методика лечения. Выбора нет, наша медицина же слишком отсталая. Пришлось обратиться за помощью к силам по ту сторону моря. За несколько веков там в медицинской науке удалось совершить поразительный скачок. При содействии Фонда Рокфеллера произвели на свет даже иллюзорный скальпель – передовое орудие, которое может, подобно алмазу, резать что угодно, и способно, подобно молнии, преодолевать любые препятствия^[36]. Магия дорого обходится. Вы бы такое никогда не смогли приобрести, даже если бы всю жизнь копили гонорары, премии, зарплаты и «серые доходы» от подработки. С таким скальпелем вы, считайте, спасены.

Что еще за «иллюзорный скальпель»? Инструмент? Или иллюзия?

– А Рокфеллер со своим фондом вообще существовал когда-либо? – спросил я.

Этот вопрос, похоже, застал Чжулинь немного врасплох. После раздумий она ответила встречным вопросом:

– А вы как думаете?

Для человека больного это тема чересчур уж неизведанная и запредельная. С тем же успехом можно было говорить с людьми XIX века о генной терапии. Только бы смутили честной народ.

– Рокфеллер, что ли, и есть Будда? – предположил я, выдержав паузу. Чжулинь меня будто не услышала и даже не подумала ответить.

С моря вдруг повеяло смрадом, который мне показался трупным. Я вдохнул полной грудью. Из тела Чжулинь вмиг рассеялся аромат формалина, обративший амбре гнили в благоуханный шлейф импортного парфюма. Красный крест на шее дамочки походил на древо жизни. Я неуверенно предположил, что Чжулинь уже успела попасть под нож врачей по ту сторону моря. Добровольно кинулась им в объятия девушка? Или ее угрозами заставили лечь под них? Что за человеком была Чжулинь на этот момент? Вылечили ли ее болезни?.. Я с завистью и неприязнью разглядывал ее тщедушное тельце хорошо обработанной пташки, но утратил всю храбрость предаваться с ним совместному лечению. Отношения, установившиеся у нас с девушкой, уже нельзя было, по всей видимости, восстановить. Так что, походу, путь во врачи был мне уже заказан.

– Нет, не верю, не верю. Хоть убейте, все равно не поверю. – Усилием воли я вскарабкался на перила, пискнул, как заглатываемый китом рачок, и изобразил, что прямо сейчас прыгну. Чжулинь протянула руку, стащила меня и кулем метнула на палубу.

– Помните: в эпоху медицины все возможно. Под воздействием иллюзий больные становятся и куклами, и кукловодами. Вот это основание известной нам боли.

Будто все это ей приелось, Чжулинь после этого замечания больше вообще не заговаривала со мной. Она устремила чистый, как блуждающий огонек, взор в сторону Большого моря. Длинные черные волосы девушки заходились бешеным танцем на ветру, словно трясущаяся охапка пуповин. Я же, раскинув руки и ноги, так и остался лежать на палубе, беспомощно глядя в сторону Чжулинь. Постепенно черты моей спутницы обернулись призрачным миражом, как цветы в зеркале или луна в воде. На фоне Большого моря, красного, как отменный лосось, налившееся силой тело Чжулинь вдруг распахнуло ей белые одежды. Ноги вобрались в тело. И вознеслась моя подруга торжественно надо мной. Фигура ее была немного напряженной и съежившейся, как вымокшая насквозь гигиеническая прокладка. Но выглядело это все сверхъестественно и божественно. Передо мной будто предстала живая бодхисатва милосердия Гуаньинь. Только сейчас дева проявила облик птицы с длинным хвостом. Поверх ее перьев сверкал красный крестик. Я не сдавался и пополз вперед. Наконец я уткнулся в борт, высунулся наружу и посмотрел вдаль. Море было заполнено огромными джонками, подобными тем, на которых когда-то плавали наши предки. Рассеивая лучи клонящегося к закату солнца и проносясь под сводами радуг, громадная масса судов неслась вперед ровными рядами. На серебристо-серых носах кораблей выступали бросавшиеся в глаза красные кресты. Очередное скопление алеющих звезд. Все судна следовали в одном направлении, свободно рассекая волны. Величественная, мощная флотилия, будто направляющаяся на решающий бой. Припомнился мне известный афоризм: «От одного сражения зависит, возвысится или падет империя»^[37]. Ну и прочее в таком духе. Поверх тяжелых облаков, окрашенных в семь цветов радуги, неуклонно неслись вслед за кораблями всевозможные летательные аппараты, заслонявшие собой и небеса, и солнце. Выглядели они как распущенные хвосты бесчисленных павлинов. Что было по ту сторону моря, я не разглядел. Повернув голову, я также не обнаружил в поле зрения место, из которого мы пустились в плавание.

Где была больница, в которой я провел так много времени? Куда подевалась земля?

Оприходованный скальпелем живот снова отозвался тупой болью. Я протянул обе руки, дрожащие и усохшие до веточек, к бесстрастным небесам. Поверх меня висел не знающий аналогов одинокий Космос, упитанный и солидный, как персик, дарующий долголетие.

Интервью автора с переводчиком

Кирилл Батыгин: Могли бы назвать «пять вещей, которые важно знать о Хань Суне»?

Хань Сун: Впервые мне задают такой интересный вопрос. Первое – я с детства много болею. Второе – я и журналист, и писатель научной фантастики. Третье – я живу в Китае и повстречал здесь немало своеобразных людей. Четвертое – я люблю путешествовать и открывать для себя, как живут люди. Пятое – меня интересуют и наука, и буддизм.

КБ: Могли бы рассказать о своем пути в литературу? С чего все началось?

ХС: Если мы говорим о научной фантастике, то все началось в 1978 году, когда я прочитал в иллюстрированном журнале «Наука» («Кэсюэ Хуабао») перевод повести «Половина жизни» Кира Булычева, в котором рассказывалось о том, как инопланетяне похитили советскую медсестру, в результате чего родственники отправляются на ее поиски. Произведение это меня поразило. Оно стало для меня путем в новый мир. Прошло столько времени, а оно у меня до сих пор в памяти.

КБ: Какие писатели вам нравятся и вы чувствуете с ними близость?

ХС: Мне нравятся Мисима Юкио, Джордж Оруэлл, Томан Пинчон, Франц Кафка, Альбер Камю, Гюнтер Грасс, среди русскоязычных авторов – Александр Солженицын, среди китайских – Лу Синь. У меня есть ощущение идейной, стилистической и эмоциональной близости с ними. Из китайских авторов также рекомендую обратить внимание на Янь Лянькэ, Лю Чжэньюня и Лю Цысиня.

КБ: Уже в первом томе вашей трилогии «Больные души» ощущаются переклички с Кафкой и Лавкрафтом. Вас сравнивают с Филипом К. Диком, насколько, на ваш взгляд, это сравнение правдиво?

ХС: Это, вероятно, лишь занимательные совпадения. В частности, я по-настоящему взялся за чтение Кафки лишь в 2008 году. С Диком я познакомился также сравнительно поздно. Допускаю, что мы с этими авторами сталкивались с похожими обстоятельствами по жизни, просто в разные времена и в различных точках света.

КБ: Это роман, пронизанный буддизмом, но буддизм здесь предстает в необычном свете. В «Больных душах» буддийские максимы оборачиваются неожиданно зловещими и несущими лишь больше страданий в мир.

ХС: В логике буддизма, мы все живем в «эпоху упадка дхармы» – нравственных устоев. Этим и объясняются все бедствия, войны и прочие страдания, которые мы испытываем. Буддисты даже допускают, что человечество уже никоим образом не избежит конечного уничтожения. В этом контексте вспоминается образ Страшного суда в христианстве. Трогательную, но тревожную историю Сиддхартхы Гаутамы – основателя буддизма – я знаю с детства. Этой историей открывается первый том «Больных душ».

КБ: Присутствует ли в романе аспект гностицизма?

ХС: Я не так уж силен в философии, но гностицизм действительно присутствует на всей протяженности моей трилогии: созданная извне и заведомо ущербная вселенная, которая не столь уж благосклонна ко всей населяющей ее живности. Но главная проблема заключается в следующем: изъяны вселенной – нечто присущее ей? Или же это мы, жизнь внутри нее, так воспринимаем наш дом? Не проецируем ли мы на окружающий мир собственные недостатки?

КБ: «Больные души», разумеется, посвящена современному врачебному делу и медицине в целом. Выбор сеттинга – целенаправленный? Или же место действия – аморфное?

ХС: Поход в больницу – ситуация, в которой все мы оказываемся. Но трудности и тяготы вовсе не ограничиваются сферой медицины. Во многих обстоятельствах чувствуешь себя, будто тебя посадили в больничную палату.

КБ: Позволю «странный» вопрос: приходилось ли вам сталкиваться с неоднозначными реакциями на вашу трилогию со стороны собственно медиков?

ХС: Пока что не так уж много представителей медицинской профессии как-то отреагировали на мою трилогию. Были отдельные специалисты, которые посчитали, что у меня получилось довольно точно передать больничную атмосферу. У меня самого со здоровьем довольно большие сложности. Часто оказываюсь в больницах. Современная медицина спасает жизни. Без некоторых лекарств существовать уже нельзя. Но при этом с больницами связаны и определенные сомнения. И у врачей случаются ошибки. Некоторые болезни просто невозможно по-настоящему «вылечить». Поэтому временами приходится полагаться на свои силы, заниматься в некоторой степени «самореабилитацией». На момент ответа на эти вопросы я уже полгода не ходил по больницам. Такое для меня – редкость и радость.

КБ: Это явно роман с «китайской спецификой», но я обратил внимание на то, что вы не перенасыщаете текст отсылками к китайской истории и культуре. У меня даже был момент, когда подумалось, что этот роман довольно универсален. Насколько эти мысли отвечают вашему замыслу?

ХС: По умолчанию такого замысла у меня и не было, я просто написал роман с подобным эффектом. Я стараюсь передавать на бумаге то, что вижу в жизни. Возможно, на текущем этапе развития современные люди, в целом, все больше сталкиваются со сложностями одного порядка. И потому может возникать чувство взаимосвязанности и взаимопроникновения. Различия между государствами и народами постепенно нивелируются.

КБ: Учитывая все, что творится в романе, у меня есть ощущение, что самый главный парадокс произведения – его герой Ян Вэй, потенциально некая «табула раса», через которую мы знакомимся с окружающим миром.

ХС: Можно и так сказать. Провалы в памяти – повсеместное явление, в котором скрывается известный намек. Многие вещи, которые нам стоило бы хранить в воспоминаниях, сознательно затираются и замазываются. А беспамятство обращается истоком болезни.

КБ: У нас с вами есть неожиданная общая веха в карьере: работа в китайском информационном агентстве «Синьхуа». Проявился ли этот опыт работы в произведении? Например, у меня есть ощущение, что некоторые вставки из пресловутых «Новостей медицины и фармацевтики Китая» – легкая пародия на иногда высокопарный язык официальных СМИ.

ХС: Я взялся за «Больные души», когда свалился с болезнью прямо на рабочем месте. Меня доставили в больницу. Многие коллеги потом меня навещали. Это незабываемый для меня эпизод. Да и есть что-то общее между работой в информационном агентстве и пребыванием в больнице. Например, у нас на работе стены тоже выкрашены в белый цвет.

КБ: В «Больных душах» вы упоминаете отдельные произведения и реалии, связанные с СССР и Россией. Как вы полагаете, повлияли ли на ваше творчество советские и российские авторы? Каков главный посыл, который, на ваш взгляд, могут извлечь русскоязычные читатели из вашего произведения?

ХС: На китайцев моего поколения большое влияние оказали и советские, и российские писатели. Идеализм, отражавшийся в произведениях советских литераторов, воздействовал на все аспекты жизни в Китае. Однако эта вера в светлое будущее потом потерпела крах, а воссоздание идеализма – задача не из легких. Для этого и существует литература: чтобы искать применение нашим высшим идеалам.

КБ: «Больничная трилогия» – дебют ваших крупных произведений в русскоязычном поле. Ранее издательство Fanzon опубликовало ваши рассказы в антологии под редакцией Кена Лю, а также эссе Лю Цысиня о вашем творчестве. Что бы вы хотели пожелать русскоязычным читателям?

ХС: Я благодарен всем русскоязычным писателям и уже волнуюсь по поводу того, как русские читатели будут взаимодействовать с моими работами. Буду рад любым мыслям и предложениям.

Сноски

Буквально с китайского «Царица павлинов». «Владыка тайного знания» или видья-раджа в буддийской традиции. Доброе божество, уберегающее людей от всех отрав, как телесных, так и душевных. В Китае величается «просвещенной на павлине», поскольку ее часто изображают восседающей на этой птице. Образ павлина – неслучайный: эта птица пожирает ядовитых змей. – Здесь и далее примечания переводчика.

Имена путешественников – говорящие. Соответственно, Гусин – Идущий в одиночестве, Чжифань – Знающий путь обратно, а Жунянь – Достигшая возраста.

Пять страстей согласно буддизму: тяга к богатству, женщинам, славе, пище и сну..

Буддийский монах эпохи династии Тан привез из Индии в Китай и перевел великое множество буддийских трактатов. Его история легла в основу классического романа «Путешествие на Запад».

317–420 годы.

Голодные духи, или преты, – низший сегмент Колеса бытия, души покойников, которые остаются на свете и не знают покоя.

Также бхавачакра. Воплощение круговорота жизни и смерти в буддизме.

Один из самых известных буддийских монастырей Индии.

В зависимости от курса 1 юань – примерно 10–12 рублей.

Одна из пяти священных гор Китая, ориентированных по сторонам света. Тайшань, расположенная в провинции Шаньдун, – условный восточный край света.

798 Art Zone – арт-комплекс на территории старой фабрики в Пекине. Близкий российский аналог – «Винзавод» в Москве.

Отсылка к притче Чжуан-цзы, в которой говорится о мяснике, так отлично изучившем строение бычьей туши, что он мог разделывать ее проворно, ни разу не попадая ножом по костям.

Подразумеваются выставки или ЭКСПО, которые проводятся по всему миру по меньшей мере с 1851 года, а точнее – Всемирная выставка 2010 года в Шанхае, которая стала важной вехой в истории становления Китая как ведущей мировой державы. Упоминание выставки подчеркивает, насколько средство – вне зависимости от его названия и содержания – современно и актуально.

Расположена в провинции Шаньси на севере Китая. Одна из четырех священных гор в китайском буддизме наряду с Эмэйшань, Цзюхуашань и Путошань.

Горная вершина, более известная как Эверест.

Подразумеваются плоды дерева лонган.

Высказывание по Мэн-цзы. Близкий аналог: «за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь».

Принцип неопределенности, предложенный немецким физиком Вернером Гейзенбергом: чем точнее измеряется один параметр частицы, тем сложнее будет измерить другой параметр той же частицы.

Отсылка к герою популярных в Китае комиксов и анимационных фильмов.

Слегка искаженная цитата из песни «Патриоты» (также «Верно служу я Родине»), приобретшей известность в исполнении певца Ту Хунгана. В оригинале содержится прямая отсылка к Китаю: «Пускай со всех сторон света приходят на поклон грозному Китаю».

Два из восьми страданий бытия, по буддизму, к которым дополняются рождение, старость, болезнь, смерть, не претворенные в жизнь мечты, мучения телесные и душевные..

Отсылка к Великому походу китайских коммунистов из южного Китая на северо-запад страны в 1934–1936 годы.

Подразумевается, наиболее вероятно, академическая клиническая больница «Согласие» («Сехэ»), до сих пор действующая на территории Пекина. Учреждена в 1921 году.

Сейчас известен как Рокфеллеровский университет.

Имеется в виду телескоп Хейла.

В «гоцзя» – полном обозначении «государства» по-китайски – основу составляет иероглиф «цзя» («семья»).

Речь о хирурге Нормане Бетьюне (1890–1939). Последние два года жизни провел в боровшемся против японских захватчиков Китае, помогая раненым на стороне коммунистов.

Один из священных пиков в китайском даосизме наряду с Тайшань на востоке, Хэншань на юге, Хэншань на севере и Суншань в центре Поднебесной (Хуашань располагается на западе).

Здесь скрытая отсылка к «Наброску общего плана» из «Диалектики природы» Фридриха Энгельса: «Диалектика как наука о всеобщей связи. Главные законы: превращение количества и качества – взаимное проникновение полярных противоположностей и превращение их друг в друга, когда они доведены до крайности, – развитие путем противоречия, или отрицание отрицания, – спиральная форма развития».

Авичи – последний круг ада в буддизме (санск.).

Это миры адских существ (нараков), голодных духов (претов), животных, людей, полубогов (асуров) и богов (дэвов).

Образ земного рая из поэмы Тао Юаньмина, в котором нет места страданию. Ближайший западный аналог – Аркадия.

Имеются в виду так называемые персиковые талисманы от нечистой силы – парные дощечки из персикового дерева, обычно украшенные изображениями или именами добрых духов.

Древний ритуал в китайском буддизме для призыва в мир людей божеств и освобождения человека от страданий. На санскрите такие обряды называют пуджами.

Мысленный эксперимент британского физика XIX века Джеймса Клерка Максвелла. «Демон» – отверстие с устройством, которое позволяет в гипотетическом двойном сосуде с газом распределить «горячие» молекулы в правом сосуде, а «холодные» – в левом. Эксперимент иллюстрирует парадокс второго начала термодинамики.

Подразумевается ваджра – ритуальное оружие в буддизме, которое сочетает в себе свойства меча, булавы и копья.

Изречение японского военного деятеля XIX–XX веков Акияма Санэюки. Офицер подразумевал Цусимское сражение, которое стало решающим в русско-японской войне.