Стивен Грэм Джонс

Проклятие Озерной Ведьмы

Книга не пропагандирует употребление алкоголя, наркотиков или любых других запрещенных веществ. По закону РФ приобретение, хранение, перевозка, изготовление, переработка наркотических средств, а также культивирование психотропных растений является уголовным преступлением, кроме того, наркотики опасны для вашего здоровья.

Copyright © 2024 by Stephen Graham Jones

© Г. Крылов, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

А вот и Бугимен

Начало «Дикой истории Пруфрока, Айдахо» дает возможность смотреть на происходящее через два глазных отверстия в маске. Смотрящий тяжело и зловеще дышит, отчего атмосфера становится куда более зловещей.

Он прячется в кустах и смотрит сквозь отверстия на десятилетнего паренька. Уже наступила ночь, полночь осталась позади, и паренек сидит на почти неподвижных качелях в парке Основателей. Именно здесь восемь лет назад располагалась подсобная площадка Терра-Новы.

Голова парнишки опущена, поэтому его лица не видно. Возможно, его посадили туда уже мертвым, руки привязаны электрошнуром к оцинкованным цепям качелей, но вдруг слабое дыхание прорывается из его рта, белое и морозное, и он поднимает голову, сначала глаза.

Прежде чем его лицо обретает четкие черты, надпись «Дикая история Пруфрока, Айдахо» исчезает под... навесом?

Так оно и есть. Что-то вроде темной мастерской, похожей на комнату, в которой самое то кричать в преследуемом призраками доме в Айдахо-Фолс.

Маска с отверстиями снята. В кадре всего лишь нервное пространство между двумя досками стены.

Слова с шипением соскальзывают вниз экрана и тут же воспламеняются. Бензопила Мертв Вот Уже Много Лет. Некорректные прописные буквы призваны добавить страху, как записка с требованием о выкупе.

В этом сарае на грязном рабочем столе с цепной пилой работает человек в кожаном фартуке. Этот человек достаточно крупный – у него плечи лайнбекера^[1], на предплечьях проступают вены. Руки белые и загорелые, и камера задерживается на них, документируя все, что он делает с бензопилой.

Внутри темно, и хотя угол съемки не самый удобный и неустойчивый, это все только улучшает.

– Это «Слипнот»?^[2] – спрашивает Пол о музыке, грохочущей в сарае.

Хетти шикает на него:

– Он же старик, отдавай в этом себе отчет.

Старик снимает кожух с бензопилы. Или пытается снять. В конечном счете он приходит к выводу, что нужно отпустить тормоз пилы, что он и делает, после чего кожух соскальзывает сам. Немалое удивление вызывает то, что кожух с треском падает на пол, достаточно громко, чтобы за ним не слышно было визгливого крика, источник которого гораздо ближе к камере.

Почти достаточно громко, чтобы за ним не было слышно, но не совсем.

Вместо вызывающего ужас лица, наклоненного в кадр вслед сбежавшему кожуху бензопилы, после выключения песни наступает десять секунд тишины. Руки человека все еще на рабочем столе, кончики пальцев на грязном дереве, ладони вытянуты и чуть согнуты таким образом, что возникает впечатление о двух бледных пауках, которые заняты тем, чем обычно бывают заняты пауки, когда пучок их глаз и ножные щетинки информируют их о присутствии кого-то в комнате.

А потом этот грязный кожаный передник падает на эту камеру, и экран заполняет темнота.

Пол насмешливо фыркает, подносит сигарету ко рту, делает глубокую затяжку и держит ее в себе, держит, потом подается к губам Хетти, как ей это нравилось, когда им было по четырнадцать, и выдыхает дым в ее рот.

– Хочешь прикончить меня уже использованной затяжкой? – спрашивает она, довольно покашливая и держа видеокамеру высоко от всего этого и в стороне.

– Только после того, как сделаю перед этим что-то иное... – отвечает Пол, поглаживая рукой материю джинсов на ее бедре.

– Ну хоть страшно было? – спрашивает Хетти, контролируя движения его руки и потряхивая камерой, чтобы самодовольный Пол знал, о чем она говорит: о документалке.

Она выхватывает сигарету из его рта, чтобы затянуться самой и задержать дымок в себе.

Они сидят в дверном алькове библиотеки на Главной улице, ровно под местом возврата книг. Снаружи лежит мертвый Пруфрок. Кто-то должен его похоронить

– Твоя мать знает, что вы с Йеном тайно сбегаете по вечерам? – спрашивает Пол, зажмуриваясь после выдоха Хетти.

– Ее больше волнует, с кем встречается мой папаша на этой неделе в Аризоне, или Неваде, или бог знает где, – говорит Хетти из глубин своего собственного пузырька с лекарственным сиропом. – А малыш Йенни – хороший актер, разве нет? Я попросила его прикидываться призраком, когда сидит там.

– А что ты сделала со снегом? – спрашивает Пол, глаза у него уже покраснели.

Уже почти половина октября позади. Снег, который всегда ложился на землю к Хеллоуину, еще не выпал, но уже случилось несколько снегопадных потуг, которые пытались выдать себя за что-то настоящее.

– Вырежу при монтаже. – Хетти украдкой поглядывает на Пола – купится ли он на ее ответ, но его мозги все еще пытаются сложить ее слова в нечто цельное. Хэтти ударяет его плечом в грудь и говорит: – Мы снимали в июле, идиотина.

– Но его дыхание, – пытается собраться с мыслями Пол, изображая медленным движением пальцев белый пар, выдохнутый Йеном вчера вечером.

– Сигарет я ему не давала, если ты об этом.

– Значит, он и вправду призрак?

– Сахарная пудра.

– У него во рту? – спрашивает Пол.

Хетти пожимает плечами, отвечая:

– Ему понравилось.

– Призраки, качели и выпечка, – говорит Пол, поднимая камеру на уровень плеча и нацеливая на Хетти. – Скажите нам, герр директор, почему это маленькие мальчики-призраки со сладкими белыми губками повадились с наступлением темноты посещать парки?

– Потому что это место идеально подходит для моего выпускного проекта, – говорит Хетти, накрывая объектив ладонью и направляя камеру вниз.

Эту документалку проще было бы снимать на телефон, который при плохом освещении работает гораздо лучше камеры, но она поддалась ностальгии. Камера ее отца времен видеомагнитофонов хранилась на чердаке вместе со всем остальным барахлом, которое он оставил, когда смотал удочки, но за эти пустые кассеты Хетти платит сама, чтобы «продемонстрировать свою преданность делу», что это занятие у нее «никакое не временное увлечение».

Что это ее билет из этих краев.

Мир с распростертыми объятиями примет запись из сердца криминальной столицы Америки. Поначалу, с полвека назад, тут был Кровавый Лагерь, потом произошла Бойня в День независимости, она тогда училась в четвертом классе, а потом, уже в средней школе, здесь устроил резню Мрачный Мельник. Сорок убитых в городке с населением три тысячи – даже спустя несколько лет из расчета на душу населения настоящий кошмар.

А такой кошмар сулит немалые деньги.

Если бы ей только удалось заснять сегодня драную белую ночную рубашку Ангела озера Индиан, и волосы из японского ужастика, J-хоррор, как его называют, и, предположительно, босые ноги, нечеткие и вдалеке, «призрачные и вечные», то... тогда все, верно? Двери в будущее открыты для Хетти Йэнссон, и она идет с ухмылкой Джоан Джетт^[3], щурится от тысяч вспышек, втайне мечтая, чтобы вспышки эти никогда не прекращались.

Проблема, однако, состоит в том, что на самом деле Ангел представляет собой шутку-мистификацию, которую прошлым летом придумали тупые качки. Шутка или нет, но Ангел – тот недостающий компонент «Дикой истории Пруфрока, Айдахо», который выведет ее запись в стратосферу фильмов ужасов. У них впереди целая ночь, чтобы привести Ангела в вид, пригодный для видоискателя, нажать кнопку записи и держать, не отпуская, пятьдесят девять с половиной секунд – именно столько длится знаменитая запись с Бигфутом, верно?

А если Ангел не появится сегодня, то до начала монтажа отснятого материала есть еще две недели ночей. Еще две недели и остаток заначки, спертой Полом из незапертого ярко-оранжевого «Субару» каких-то ночных туристов, приехавших для большой экспедиции с купанием голышом.

«Прости, Колорадо», – повторяет Пол каждый раз, набивая очередную самокрутку табачком из «Субару». На номерных знаках белые горы на зеленом фоне – как раз такую машину нужно вскрыть, если ищешь что-то в красном штате^[4].

«Прости, средний выпускной балл», – всегда добавляет Хетти, глядя, как пальцы Пола сворачивают, набивают, уплотняют.

Но не сегодня.

Вскоре она оставит все это позади.

– Что ты использовала для этого... в начале? – спрашивает Пол, поднося к глазам пальцы, превращенные в окуляры.

Хетти решила назвать такой угол зрения маски слэшеркамерами.

Она выпускает затяжку медленно и томно, воображая себя кинозвездой тридцатых годов, и достает то, о чем спрашивает Пол, из переднего кармана ее джинсовой куртки, где оно лежало с самого начала семестра.

– Ни херасе... – протягивает Пол и подносит к глазам маленький кружок из черного картона, чтобы посмотреть сквозь него. Два отверстия для глаз для игрушечной фигурки героя, а не для взрослого балбеса.

– Секрет фирмы, – говорит Хетти, пожимая плечами и засовывая картонный кружок в объектив, чтобы Пол мог сам поглазеть в отверстие и увидеть это волшебство.

Левую руку он вытягивает перед собой, а правой подносит камеру к лицу.

– Внимание, внимание, я – убийца! – говорит он. – Пусть кто-нибудь сделает что-то этакое сексуальное, чтобы я мог тебя зарезать!

Чуть поодаль на Главной улице загорается одинокий огонек, держится несколько подрагивающих секунд, а потом умирает.

«И это тоже», – говорит себе Хетти.

Она собирается задокументировать все это, обнажить Пруфрок, рассказать миру о том месте, в котором выросла. Нет, в том месте, в котором выжила.

– Нажми «запись», – говорит она, подтаскивая Пола поближе к себе.

Потом, видя, что он не может сообразить, о чем идет речь – «Это все твои обкуренные мозги», – Хетти делает это за него.

Теперь на маленьком экране «Дикая история Пруфрока, Айдахо» двигается по кладбищу, как выпущенный на свободу воздушный шарик, из которого почти выдохся весь гелий, а потому плывущий всего в двух футах над землей.

– Нет, Хет, не надо... – говорит Пол, отталкивая камеру.

Хетти пододвигается к нему, но камеру не отключает.

Она догадывалась, что эта часть будет для него трудной. Мисти Кристи, чье надгробие в этой сцене возвышается над другими, была его тетей. Ее дочери, кузины Пола, маленькие сестренки (хотя родных у него не было), и есть та причина, по которой он никогда не покинет Пруфрок, Хетти это точно знает. Тогда всю неделю перед Четвертым числом Пол гонял своих маленьких сестренок всеми акульими реквизитами, какие у него были, – он был фанатом, жил ради «Челюстей», может быть, пересматривал это кино в то лето до раза в неделю и выучил фильм наизусть, все время повторяя оттуда реплики.

В ту ночь он был одним из десятилетних пареньков, у которого к спине был прикреплен плавник, над затылком торчала дыхательная трубка, на лице, по которому гуляла широкая плотоядная улыбка, были защитные очки.

В 2015 году никто так не радовался этому фильму, как Пол Демминг. Хетти по сей день помнит, как он стоял на каком-то дурацком плотике своих родителей и пел ту испанскую песенку, видно было, будто ему кажется, что он запевала в этой песенке, что он теперь часть этого взрослого мира, часть Пруфрока, часть озера Индиан.

А потом, полчаса спустя, он пытался вытащить на берег свою тетушку, а его отцу пришлось оттаскивать его, когда он пытался делать ей искусственное дыхание рот в рот, хотя у нее отсутствовала половина головы. Хетти не сомневалась, что тогда-то, с этого ужаса, и началась история ее любви к ужастикам – с того момента, когда она увидела десятилетнего Пола с окровавленным лицом, отбивающегося от своего отца.

– Это памятник всем им. – Хетти рассказывает Полу о кладбищенском мобильном «Стедикаме»^[5] и передает ему самокрутку, ей приходится держать вытянутую руку секунд десять, прежде чем он наконец неаккуратно вырывает его из ее пальцев, отчего немного табачка рассыпается, а слабые искорки оставляют неторопливые оранжевые следы в темноте.

Пол глубоко затягивается, мучительно долго, словно наказывая себя. Словно может стереть прошлое, стать кем-то другим, пожалуйста. Кем-то нормальным. Пальцы его теперь дрожат. Хетти накладывает на них свою руку, успокаивает их.

– Я очень надеюсь, что настанет день – и ты выберешься отсюда, – говорит он ей, шмыгая носом.

– Смотри, – говорит Хетти.

«Дикая история Пруфрока, Айдахо» еще не кончилась. Она кладет камеру между ними, они пересаживаются, чтобы лучше видеть, и...

– Долбаный Фарма, – бормочет Пол.

Именно такие слова и должны быть написаны внизу экрана. Но Хетти уже потратила все выходные, чтобы расставить по местам все буквы записки с требованием выкупа.

Слава богу, с этого момента их будет меньше.

Технически они начнут принимать заявки только в январе, но если она хочет втиснуть свой фильм в какой-нибудь из весенних кинофестивалей, то ей нужно закончить гораздо раньше.

И? Это идет в зачет собеседования выпускника, специализирующегося на истории, и должно быть предъявлено до конца семестра. Без этого никакого выпускного в июне. Никакой высадки в мир за пределами Айдахо.

На маленьком экране размытый Фарма в дальнем конце длинного коридора начальной школы. Он сидит на табуретке механика, рядом с ним его сумка с инструментами, и он что-то делает со шкафчиком для огнетушителя.

– Устанавливает еще одну свою камеру извращенца? – спрашивает Пол, пододвигая экран поближе и поворачивая туда-сюда, словно это поможет ему поглубже заглянуть в кадр.

– Это тебе не женская раздевалка, – бормочет Хетти. У нее как-никак сделано с запасом записей – на телефоне – каждого квадратного дюйма шкафчика для огнетушителя. Хотя толку от этого мало. Она не нашла ничего, кроме «RX» на бирке осмотра огнетушителя.

На самом деле ей, наверное, следовало бы вырезать Фарму. А то будет считать себя звездой, связующим элементом, бьющимся сердцем Пруфрока. Тогда как на самом деле он отброс, всплывший на поверхность.

Хетти три или четыре раза нажимает на кнопку «увеличение скорости просмотра», пропускает среднюю школу.

– Ну да, этого с меня вполне хватит, – говорит в этот момент Пол.

На другом берегу сверкает Терра-Нова.

Когда Хетти училась на первом курсе, Терра-Нова все еще представляла собой обгоревшие руины, слишком замусоренные и стремные – даже бутылку пивка не выпить. Зато теперь Терра-Нова возвращается к жизни, бригады строителей работают днем и ночью без выходных.

Она до сих пор помнит, как они шли гуськом из начальной школы Голдинга, чтобы посмотреть на баржу, которая перевозит по озеру Индиан здоровенный бульдозер. Она в тот день была замыкающей, и мисс Тредуэй сказала ей, что это самое важное место в их шагающем вразвалочку строю гусят и Хетти должна следить, чтобы никто не отбился от стаи, ясно?

Хэтти так гордилась, что ее назначили замыкающей.

Как же жестоко ее обманули.

Но это не меняет того, что она испытала, когда смотрела на баржу, плывущую по поверхности воды. Она знает, что баржа должна была затонуть. Она должна была наклониться на один или другой борт настолько, чтобы большой желтый трактор свалился в воду и погрузился в Утонувший Город, в морозилку Иезекииля.

– Идиоты, – говорит Пол в адрес Терра-Новы.

Хетти разделяет с ним это отношение. Как и большинство Пруфрока, кто еще остался здесь.

Хотя никто ничего поделать с этим не может.

– Ты не должен так говорить, – раздается из темноты тихий голос, который так пугает Пола, что тот роняет окурок, но выставляет перед Хетти руку, словно чтобы не дать ей выпасть через лобовое стекло.

Но Ангел молчит. И этот неангел к тому же куда как меньше ростом.

– Йен? – говорит Хэтти, пытаясь встать и освободиться от безопасности, которую ей дает рука Пола.

Ее младший брат выходит на слабый свет из стеклянных дверей, исходящий от какого-то источника в библиотеке, она видит его длинные светлые волосы, закрывающие половину лица. Из-за волос его постоянно принимают за девочку.

– Видать, сегодня в ночи бродят призраки... – восторженно произносит Пол.

На сей раз Йен сам нанес на себя грим. А это значит, что он, вероятно, оставил кавардак в кухне. Там теперь повсюду сахарная пудра. Мать придет утром – ей только этого не хватало.

– Вероятно, он видел, как я с этим уходила, – говорит Хетти, приподнимая камеру.

– Я хочу еще немного посниматься в кино, – говорит Йен, и его нижняя губа начинает вытягиваться, а это значит, что не за горами и слезы.

Хетти подходит к нему, поднимает, сажает себе на коленку. Она знает, что весит он раза в два меньше, чем она, но еще она знает, что бедро женщины может выдержать любой вес. В особенности вес младшего брата.

– Чем это так смешно пахнет? – спрашивает Йен.

Пол размахивает руками, пытаясь разогнать дым, который заполняет альков.

– На свет слетаются мотыльки с грязными крылышками, – говорит Хетти, выводя эту парочку на траву.

У них за спиной звонит телефон Пола.

– Что там? – спрашивает Хетти, впиваясь в него взглядом.

– Уэйнбо, – отвечает Пол, пожимая плечами.

– И что – он нашел?

– Он носит телефон в заднем кармане. Наверное, это было жопный набор.

От этих слов Йена на руках Хэтти пробирает смех. «Жопный набор» – его любимое словосочетание. Как и все другие словосочетания, в которых присутствуют попы.

– Можем мы хотя бы... исключить из фильма имя моей покойной тети? – говорит Пол. – Я не хочу, чтобы кто-то прикалывался над этими делами.

Хетти замечает, что он каблуком своего армейского ботинка гасит их чинарик. Расточительство противно его убеждениям, но Хетти понимает, что сейчас он защищает Йена от их дурного влияния.

– Но я уже...

– Пересними, – говорит Пол. – Как это называется? У профи?

– Ты хоть понимаешь, как это трудно – редактировать запись на видеопленке, – спрашивает Хетти. – Мне нужно...

– Я помогу, – говорит ей Пол.

Они оба знают, что он лжет, что он просто рухнет на ее кровать и станет без конца бросать резиновый мячик в потолок, а Хетти будет конвертировать стандарт VHS в цифровой, просматривать запись на своем ноутбуке, потом копировать буквы или что там будет на экране и записывать начальные и конечные кадры в достаточном количестве – потому что скорости сканирования не совпадают, – чтобы добавить секунду или три в непрерывную запись.

– Чтобы я не сомневалась, что правильно тебя поняла, – говорит она, расставляя голосом точки, как это делает ее мать. – Ты хочешь, чтобы мы ночью в пятницу тринадцатого отправились на кладбище с?.. – Вместо последних слов она изображает курение только что раздавленного им окурка.

– Может, нам еще удастся искупаться голышом, пока мы там? – говорит Пол.

Хетти смотрит на Пруфрок и пожимает плечами – какая, к черту, разница.

– Может быть, и ее там увидим, да? – говорит она, имея в виду ангела и поворачиваясь в сторону кладбища.

– Наверняка, – подыгрывает ей Пол.

Десять минут спустя после поездки на мотоцикле вдоль берега – поездки, о которой Йен никогда никому не упомянет даже под угрозой порки, – они приезжают на кладбище.

– Я иду за тобой, Барбара... – Пол старается изо всех сил, но его голос то взлетает вверх, то спускается на басы – липовый призрак.

– Ее зовут Хетти! – кричит Йен с дрожью в голосе, он тоже хочет поучаствовать.

Пол ставит свой мотоцикл на откидную ножку, а Хетти снимает большой, не по размеру, шлем с головы Йена. Во время поездки он был зажат между ними двумя.

– Сиди здесь, – говорит ему Хетти, сажая его рядом с Полом, после чего перематывает пленку до чистой в конце «Дикой истории Пруфрока, Айдахо», чтобы иметь возможность снять свою версию «Стедикама». Она отстегивает ремешок от сумочки, продевает его в переднее и заднее отверстия наверху видеокамеры для ее крепления. Потом подвешивает камеру к своей ноге так, чтобы камера слегка выступала вперед, и идет в очередной раз мимо могил – сколько их было, этих разов с 2015 года, – только теперь могилу Мисти Кристи она обходит стороной, хотя при таком цензурировании сцена теряет часть своей привлекательности.

Но Пол остается Полом, верно? Пол, которому она вполне может доверить Йена. Пол, с которым она после окончания средней школы порывала отношения минимум раз десять. Но они все время снова сходятся, верно? Если ты отверженный в Пруфроке, если у тебя стрижка андеркат, пирсинг и замысловатые планы на широкие рукава, ты не можешь держаться подальше от единственного другого такого человека, который делает записи шариковой авторучкой у себя на предплечье.

Если бы только она могла забрать его с собой.

Не думай об этом сейчас. Ты – кинематографист, напоминает она себе. Ты делаешь документалки, ты делаешь документалки. И бог с ними, с этими умными мальчишками из фильмов ужасов, пусть они себе избегают по вечерам заходить на кладбища.

Впрочем, это для школьного проекта. Они не пьют пиво на настоящих надгробиях и не курят – они уважительны, соблюдают правила... Все будет хорошо, убеждает себя Хетти.

До того момента, когда она отрывает взгляд от своей ноги и камеры, которую так непросто удерживать в неподвижном состоянии, поворачивается и видит могилу за оградой.

Здесь округ хоронит тех, у кого не осталось никого, кто мог бы их похоронить.

И «могила» – некорректное слово. С недавних пор. Это скорее «нора». Кратер, оставшийся после извержения. Либо кто-нибудь откопает этого мертвеца, либо мертвец сам прокопается сквозь землю и уйдет прочь.

– Какого хрена? – говорит Хетти, поднося камеру к своему плечу, чтобы заснять этот живой ад.

Через видоискатель она видит имя: ГРЕЙСОН БРАСТ.

– Кто? – бормочет она, пытаясь вспомнить кого-нибудь в школе с фамилией Браст, но ее прерывает скрип снега у нее за спиной. Она быстро и испуганно разворачивается, готовая броситься наутек. Одну руку она выставила перед собой, чтобы помешать нападению.

Это Пол. На бедре у него сидит Йен.

– Что? – спрашивает он, удерживая Йена.

Может быть, Хетти все же не оставит его?

Может быть, она, как и ее мать, застрянет здесь, в Пруфроке, забудет о том, кем хотела стать, куда уехать. Как собиралась весь мир обвести вокруг пальца. Когда кто-то протягивает тебе руку, чтобы ты могла за нее держаться, кроме этого, ничто другое не имеет значения, верно? Этого уже достаточно.

– Посмотри, – говорит она, отходя в сторону.

Пол подходит к открытой могиле.

– Кто это? – спрашивает Пол об этом Грейсоне Брасте, потом достает камеру, наводит ее на светлый снег слева от нее, справа от него.

Следы.

Хетти опускает камеру, на ее лице недоумение.

– Это не мои, не мои, – бормочет она.

– Я карта, я карта! – говорит Йен, раскачиваясь в руках Пола.

Эти слова с компакт-диска Хетти «Дора-путешественница»^[6]. Он на них помешался.

И он прав.

Если они пойдут по этим следам, то вскоре окажутся у... у... у чего? У плотины, судя по тому, куда направлены следы?

Вот только почему Пол разглядывает следы так, будто они лишены смысла?

Вибрирует его телефон, он перехватывает Йена, читает текст.

– Глазам своим не верю, – говорит Пол, повернув телефон экраном к ней, словно это что-то доказывает. – Он нашел-таки.

То, что Уэйнбо – Уэйн Селларс – искал все лето, представляет собой то, на что некоторые заблудившиеся охотники из других штатов, предположительно, должны уже были натолкнуться в лесу: половину белого «Форда Бронко». А может быть, три четверти «Бронко», если он сохранился в процессе долгого буксирования по земле от самого хайвея. Впрочем, поскольку они были традиционными охотниками, вооруженными луками и компасами, и даже при флягах с бахромой, они никак не могли показать кому-нибудь дорогу назад – туда, откуда они пришли. Все знали, что это только прикрытие для этой пары, чтобы охотиться там, где охотиться не положено – луки без колесиков стреляют тихо, – но это не облегчало поиски «Бронко».

Но «Бронко», в принципе, был последней тайной, оставшейся в Пруфроке: когда Мрачный Мельник привнес в городок свою собственную нотку насилия, какой-то дальнобойщик сообщил о «Форде Бронко», зарывшемся носом в сугроб с нагорной стороны хайвея – место, которое служило временной могилой предыдущего шерифа с помощницей. Поскольку в Пруфроке и без того было немало мертвецов, с которыми еще не разобрались, дорожный патруль оцепил «Бронко», поставил одного из новобранцев охранять его, а потом целую неделю не отправлял туда Лонни, чтобы его вытащить.

Как выяснилось, это был не целый грузовичок, а только его задняя часть. Его явно сбили на высокой скорости, въехав в бок снегоуборочной машиной, угнанной Мрачным Мельником. Задняя дверь и задний бампер «Бронко» приземлились в сугроб на нагорной стороне дороги, а что с остальной его частью? Вот в чем состоял вопрос: где? Если бы точно напротив задней двери и бампера, то в этом был бы какой-то смысл, но суть в том, что обломкам вовсе не обязательно иметь какой-то смысл. На нижней стороне хайвея, на стороне озера Индиан местность была неровной, ухабистой, с глубокими, как ад, ямами, она не прощала ошибок. И просто так она не отдает своих мертвецов, пока у нее не возникнет такого желания.

Каковое, по словам Уэйнбо, могло-таки появиться сегодня вечером.

Первую неделю лета он провел, вводя координаты округа Фремонт на своем компьютере, потом каким-то образом подключился к миниатюрному навигатору и с того дня объезжал эти воображаемые линии вдоль и поперек на своей лошади, утверждая, что у «Бронко» нет иного выхода, кроме как появиться. А теперь, когда это, возможно, уже произошло, он полагал, что заслужил вознаграждение в две тысячи пятьсот долларов, собранных каким-то образом Сетом Маллинсом, мужем помощницы, для того, кто найдет тело его жены.

Что ж, Уэйнбо должен будет получить свои две с половиной тысячи, а еще десятку, добавленных Ланой Синглтон, поскольку, как это было сказано в ее сообщении в «Стандарде», Пруфроку необходимо излечение, разве нет?

– Он хочет, чтобы ты взяла свою камеру, – говорит Пол, опуская телефон, который в связи с празднеством, затеянным Уэйнбо, без конца звякает.

– У него нет своего телефона?

– Он говорит, это нужно включить в твой фильм.

– Но следы, – возразила Хетти, имея в виду следы на снегу.

– Ах это... – говорит Пол, как будто... сожалея, что сказал эти слова?

– Что ты имеешь в виду? – Хетти подошла ближе.

Пол ждет, когда до нее дойдет. Да, тут есть следы, но почему бы им и не быть? Даже на таком легком снежке без следов не обойтись. Но беда в том, что след оставлен только передней частью модельных туфлей. И тут Хетти видит это, ей приходится тихонько охнуть: по обе стороны следов отпечатки пальцев, оставивших четкие впадинки, так что следы тут оставили не только ноги, но и руки.

– Вот так, – говорит Пол и забрасывает Йена себе на спину, словно шарф. Мальчик восторженно визжит.

Пол наклоняется над следом, и он прав: его ладони шире ступней, и только передняя часть его армейских ботинок оставляет след в снегу.

– Я не понима... это лишено всякого смысла, – говорит Хетти. – Ангел, она... она ходит, она ведь прямоходящая.

– Ангел? – возбужденно переспрашивает Йен.

– Она ведь не носит обуви, верно? – говорит Пол.

– И что это значит? – спрашивает Хетти.

– Это значит, что мы на кладбище в вечер пятницы тринадцатого, – говорит Пол, легко шагая с Йеном, сидящим у него на закорках. – Я что-то вовсе не уверен, что события должны иметь какой-то смысл. Зачем приходить сюда, чтобы откопать что-то? Зачем уходить на всех четырех?

– Может быть, они упали, плохо держатся на ногах. – Хетти пытается изо всех сил выдать это за правду.

– Может быть, – говорит Пол, но его такой вариант явно не убеждает.

– А где начинаются следы? – спрашивает Хетти, пытаясь найти какой-нибудь смысл в снеге, который они затоптали.

– Тут есть кое-что поважнее. – Пол начинает злиться, он снимает Йена, поворачивает его на бок. – Что бы ты предпочла: пойти по этим следам и снять для фильма какого-нибудь чокнутого грабителя могил или... ну, сама знаешь. Разгадать самую большую тайну городка?

– Это видеозапись, а никакой не фильм, – лепечет Хетти, она неуверенно покачивается на ногах, не зная, в какую сторону ей идти.

– Эти следы никуда не денутся и завтра... – говорит Пол, пожав плечами.

Йен на руках у Пола повторяет его движение.

Все это чертовски мило.

– Но мы попросим помощи? – уточняет Хетти, накидывая ремешок камеры себе на шею, словно это не камера, а сумочка.

– Мы можем быть героями, – поет Пол и ведет их назад к мотоциклу, напевая известные ему куплеты из остальной части песни, правда, запомнил он лишь малую часть.

Полчаса спустя эти трое снова на мотоцикле, они осторожно едут по рытвинам, можно даже сказать, идут на цыпочках под плотиной, перегораживающей речку Индиан на большой поляне, и возвращаются туда, куда ходят охотники. Хетти хочет снять несколько кадров отсюда – снять возвышающуюся над ними плотину. Может быть, ей даже удастся наложить постер «Челюстей» на этот бетон? Может получиться идеально – кадры, благодаря которым «Дикая история» станет вирусной, отправится в стратосферу.

Только этот одинокий пловец и акула, поднимающаяся за ней из глубин.

Шлем Йена подпрыгивает в сотый раз, опять ударив ее по подбородку.

Она держит телефон Пола, навигатор направляет их к координатам, которые скинул Уэйнбо; он настаивает, что это дело настолько засекречено, что его послание может самоуничтожить – прости-прощай, телефон Пола. Как только они остановятся, повторяет она себе, она достанет собственный телефон, чтобы сообщить о разграблении могилы.

Но они едут так быстро. Эта ночь напоминает водные горки. Хетти сделала один опасливый шажок, а теперь уже не может остановиться, потому движется все скорее и скорее. Разве они не Ангела искали? Как их поиски могли превратиться в экскурсию по кладбищу, а теперь в путешествие по лесу в поисках одного или двух трупов?

Впрочем, она знает, что Пруфрок в октябре именно такой.

Как только часы пробьют полночь, может случиться что угодно.

Еще две сотни ярдов вверх – и они видят пегую лошадь Уэйнбо, она стоит на дороге, у ее ног висят вожжи.

Пол сбрасывает скорость и упирается ногой о землю, чтобы мотоцикл не завалился набок.

– Приехали, – говорит Хетти, и Пол, чтобы не напугать лошадь Уэйнбо, увозит их в высокую траву, припорошенную снежком. Шлем Йена медленно поворачивается под подбородком Хетти. Мальчишка с восторгом наблюдает за лошадью. В ночном свете лошади выглядят просто необыкновенно, правда?

Хетти придется вернуться сюда, чтобы и это снять на пленку.

Эта документалка будет длиннее двадцати минут, пообещала она Училке. Гораздо длиннее.

Пруфрок раскрывается все больше и больше, ведь правда? И тут она решает, что не будет накладывать «Челюсти» на сухую сторону плотины, она возьмет двери лифта из «Сияния», когда из них хлещет кровь, заливая долину красным, – так и начинается «Дикая история». Иными словами, ей нужно всего лишь проецировать на плотину «Дикую историю». Это будет идеально.

– Вон там, – говорит Пол, потому что он – единственный, кто не смотрит на лошадь.

Это передок «Бронко» под густым налетом листьев, веток – всего, что падало сверху, наросший слой почвы образовал что-то вроде колыбели вокруг обломков, надежнее укрыв их. И Хетти видит, что именно сюда и закатилась разбитая машина, к тому же недавно, судя по тому, что снежная корочка усыпана сосновым иголками, попадавшим на нее при попытке вытащить обломки из их плена.

Пол замирает, ждет, когда Хетти снимет Йена с сиденья, чтобы можно было поставить мотоцикл на откидную подножку. В том, как он это делает, есть что-то от пятидесятых, как будто он вот-вот закатает обшлага джинсов и зачешет назад волосы а-ля Элвис Пресли.

Нет, Хетти не уедет из Пруфрока, она это знает. И теперь она догадывается, что всегда это знала, черт его задери, этот Пруфрок.

Но дом – это место, где твое сердце, разве не так?

А ее сердце сейчас паркует мотоцикл. Она сажает на него своего младшего брата, просит подождать здесь, не слезать с него, несмотря ни на что, договорились?

Йен отвечает ей коротким детским кивком, кивком под названием «рад угодить».

– Обещаешь? – спрашивает Хетти; он кивает быстрее, он в восторге уже от того, что его взяли в это восхитительное ночное путешествие.

– Глазам своим не верю... – говорит Пол, убедившись, что «Бронко» в конце концов нашелся.

– Они все еще там? – спрашивает Хетти, обходя обломки с включенной камерой, но сомневаясь, что ей хочется увидеть настоящих мертвецов.

Пол включил фонарик своего телефона и навел луч света на обломок красного катафота, каким-то образом вонзившегося в ствол дерева. Он осторожно делает шаг вперед, и Хетти видит, что пассажирская сторона «Бронко» не просто смята – она раздавлена.

– Черт, – ставит диагноз Пол.

Хетти, вынужденная согласиться, медленно кивает.

– Вероятно, она так и простояла капотом вверх четыре года, – снисходительным голосом замечает Пол, глядя на обломки. – Деревья, которые ее держали, в конечном счете замерзли настолько, что треснули и...

– И обломки скатились вниз, – заканчивает Хетти. А потом: – Но они все еще?..

Пол направляет луч фонарика внутрь кабины, и, как и в «Челюстях», свет выхватывает из тьмы истлевшую голову.

Хетти и Пол отскакивают, держась друг за друга.

Камера падает на заснеженную траву, срабатывают некоторые кнопки управления, часть миниатюрных считывающих головок приходит в неистовое движение. Когда из-под машины не появляется никаких зомби с намерением выесть у них мозги, Пол разражается смущенным нервным смехом. Хетти знает, что ей бы тоже следовало рассмеяться, потому что это настолько глупо, что даже смешно, вот только...

Видала она эти фильмы.

Это вполне мог быть кот в кладовке, но можно было увидеть и пускающего слюну членоголового инопланетного жука, выскакивающего с заднего сиденья.

– Что? – спрашивает Пол, он поднял руку, растопырил пальцы.

Своим телефоном он освещает все.

Кровь.

Он поворачивается на заднице, роняет телефон, ему приходится поднять его со снега и... и...

Это Уэйнбо.

– Нет, – говорит Хетти или только слышит, как говорит, даже не осознавая, что уже отошла от этого.

Уэйнбо распорот. Его кровь кажется такой красной, такой фальшивой.

Хетти отползает назад. Ее руки и движения неуклюжи, она не кричит – она знает, что не стоит вешать себе на спину эту мишень.

Тем более что она, возможно, и без того уже стала мишенью.

– Пол, Пол, Пол, – произносит она, все еще пытаясь отползти прочь, хотя это «прочь» оказывается к отсутствующей двери «Бронко».

Ей на плечо падает сгнившая рука скелета, а остатки машины проседают, издавая неожиданный звук, похожий на хлопок, и чуть не сминая ее.

Она откидывается в сторону, ее ноги уже бегут, даже не думая о том, готово ли к бегу ее тело.

– Пол, Пол! Нам нужно!..

Через шаг-другой она останавливается, потому что: Пол?

Хетти отчаянно вертится на месте, вглядываясь в каждый квадрант. Вот только все сразу увидеть нельзя. К чему-то ты непременно должна стоять спиной.

Она вращается, вращается, спотыкается, она готова заплакать, чувствует, как плач поднимается к ее горлу, набирает силу в ее груди, в ее душе.

– По-о-о-о-ол! – кричит она во весь голос, и кому теперь дело до мишени на спине.

Она качает головой, нет – она больше не хочет снимать документалки, она прекращает их снимать, она выкинет то, что уже отсняла, а для выпускного проекта придумает что-нибудь новое, нормальное.

Лес не отвечает.

Она обхватывает себя руками, все еще посматривает направо, налево, оглядывается назад.

– Пол? – произносит она тише.

Она падает на колени, качает головой: нет, пожалуйста, нет, и быстро ползет вперед, к видеокамере, ее мигающий красный огонек свидетельствует, что запись продолжается.

Хетти хватает камеру, она готова использовать ее как молоток, швырнуть ею в любого, кто подойдет к ней, и случайно нажимает «воспроизведение» и тут же бросает ее, потому что уверена, что кто-то подходит к ней со спины.

На маленьком экране ее видеокамеры, лежащей в снегу и на желтой траве, воспроизводятся отснятые кадры.

Камера шествует по кладбищу в сторону... пристани.

Камера снимает общий план сбоку и издалека, но она делает это, чтобы возникло впечатление, будто она шпионит, будто снимает что-то запрещенное.

Хотя на самом деле она знает шерифа.

Это он помог запустить бензопилу под музыку «Слипнот» – это был его выбор.

Для того ее и построили: теперь на экране в конце пристани шериф Томпкинс запускает бензопилу, ее голубой дымок улетает в ночное небо так, что сам Дэвид Линч вздохнул бы с удовлетворением, отчего даже Мартин Скорсезе смахнул бы со щеки скупую слезу.

Шериф Томпкинс один-два раза нажимает на рычажок газа, потом опускается на колено, словно собирается пропилить доски новой пристани, и вот Хетти стоит над его плечом – соучастник его подлой и громкой работы.

Но он не вонзает острые и быстрые зубы пилы в доски пристани. Он распиливает пополам каноэ, округлый конец направляющей шины с движущейся пильной цепью вспенивает озерную воду, светлые тягучие волокна корпуса скручиваются и бесятся в воде.

Это должно означать, что дни пруфрокского слэшера сочтены.

Пила со стрекотом прорезает зеленое стекловолокно, и каноэ наконец распадается на две части, и обе следуют курсом «Титаника» в темные глубины, а потом еще один панорамный кадр: шериф Томпкинс вздымает бензопилу к небесам и грозит ею богам.

Как и написала в сценарии Хетти.

Но сейчас в видоискателе ее камеры все идет не по сценарию. Или же этот сценарий был написан задолго до ее рождения. Хетти стоит на коленях, она снова крутится на месте, украдкой переводит взгляд камеру, словно чтобы снова взять ее в руки, но тут пугливый заяц ее органов восприятия говорит ей, что она... не одна.

Она прижимает ладонь ко рту, задерживает дыхание, заглушает то, что могло выйти криком.

Медленно, чтобы не привлекать к себе внимания, она поворачивается и, увидев то, что находится за пределами кадра, падает, потом перекатывается на бок, то есть прямо на камеру.

После этого целая буря эмоций, она ударяется лицом об объектив, снег налипает на ее кожу. Кровь из ее носа и рта такая яркая на белом снегу, и эта кровь либо вытекает из нее, либо пытается укрепить ее, и она все еще тянется вперед, словно камера достаточно тяжела, и если ей удастся ухватить ее, то она станет оружием, ее спасителем, который выведет ее отсюда, кем бы он ни был.

Но ей удается только чуточку оттолкнуть камеру от себя.

Ее лицо, чуть сдвинутое от середины, все еще заполняет этот видоискатель, а ее рука нащупывает кнопку «запись», чтобы сказать что-нибудь.

– Мам, – шепчет она прямо в камеру слабым голосом, и вдруг какая-то сила переворачивает ее на бок, как Крисси в «Челюстях», на объектив попадает снег, искажая левую часть кадра.

А в кадре от пузыря к пузырю движется что-то, оно... прямее, чем собака или медведь, оно бледно, как ночной халат, черный и свободный наверху, словно копна волос.

Столько волос.

Женщина.

Ангел озера Индиан.

Она бесплотная и неправильная, может быть, мертвая, вот только ее сопровождает что-то движущееся, и когда это существо начинает двигаться по следам, оставленным Хетти, хотя и чуть в стороне (это мужчина, он перемещается на четвереньках, светлокожий человек в лохмотьях, оставшихся от костюма, перепрыгивает через пузыри в объективе камеры), когда это существо, которое тоже мертво, приближается к ней, его голова покорно склоняется все ниже, словно оно знает, что поблизости находится его бог, а еще оно... тащит что-то?

Что-то крупное и уворачивающееся, он удерживает его зубами, как подношение.

И кладет свой дар перед ногами Ангела.

Мгновение спустя, видимо потраченное на размышления, Ангел наклоняется к подношению, потом поднимает голову и сурово смотрит на дарителя.

После этого вспышка движения, голова существа мечется в ее объективе, минуя пузыри, выходит на свободное пространство, где пауза выявит неподвижное человеческое лицо, рот в ободке крови, пустые глаза, волосы, по-прежнему аккуратно лежащие на своем месте благодаря тому клею или спрею, что использовал бальзамировщик.

А потом оно исчезает. А вместе с ним исчезает и Ангел.

Все, что остается в глазке камеры, – это верхушка высокой травы, и светлая корочка снега, и деревья, а еще дальше, в тридцати или сорока футах, расположенный в центре, как расположила бы его Хетти, если бы все еще продолжала съемку, мотоцикл.

Маленького мальчика на сиденье нет.

«Дикая история Пруфрока, Айдахо» не закончилась, ни в коей мере.

Она только начинается.

Фильм ужасов

Это не коридор средней школы Фредди, это не коридор средней школы Фредди.

Если бы это был тот коридор, то Тина лежала бы футах в двадцати впереди в своем непрозрачном полиэтиленовом мешке для трупов, который тащат за угол по луже ее собственной крови.

Вместо этого – опять, хотя каждый раз воспринимается как первый, – в этом мешке для трупов лежу я.

Я беспомощна, когда лежу на спине, и в мешке нет воздуха, мои ноги как ручки коляски, за которые меня тащат, и шкафчики, двери, образовательные постеры и приглашающие баннеры по обеим сторонам видятся мне как в тумане, и все это происходит в средней школе Хендерсона, в которой я давно не учусь.

С тех пор как Фредди вонзил в меня свои когти.

Я хочу кричать, но знаю: если я открою рот, то из него вырвется лишь блеяние умирающей овцы. Я душу крики ладонью, пытаюсь пережать свое горло, гашу панику, но мои локти скребут по полиэтиленовым стенкам мешка громче, чем следует, и...

Он оглядывается.

Его лицо покрыто шрамами и рытвинами, в глазах виднеется блеск насмешки, словно он набедокурил, но ему это сошло с рук, блеск, который распространяется на его губы, на одну сторону его искривленного рта, заостряющегося в ухмылку, прежде чем его голова повернется назад, как у дозатора конфеток «Пэц», потому что шея у него вспорота, и из этого окровавленного обрубка высовывается грязная ручонка маленькой мертвой девочки, пытающейся вернуться в мир. И...

И, если верить Шароне, так оно не должно быть.

Она – мой психотерапевт, с которой я встречаюсь два раза в месяц благодаря своему герою и главному выгодоприобретателю Лете Мондрагон.

Шарона научила меня постоянно твердить про себя: «Это всего лишь кино, всего лишь кино».

Чтобы справиться с панической атакой, я должна думать о своей жизни, разыгрывающейся в кинотеатре на свежем воздухе. Хотя я никогда не бывала в автокинотеатрах. Но, очевидно, припозднившись в своем развитии, в итоге на открытом воздухе появятся шесть или восемь кинотеатров, и все в этом претенциозном Стоунхенджском кружке, каждый со своим собственным парковочным местом. Если тебе не нравится, что показывают на одном экране, можешь набрать в рот попкорна, переехать в соседний кинотеатр, потом в другой, пока не найдешь тот, что тебе по вкусу, что поможет тебе пережить эту ночь, а не уловить себя в ней.

– Вы здесь потребитель, – так сказала мне Шарона во время нашей первой сессии. – А расплачиваетесь вы тревогой, страхом и паникой, понимаете?

Первая моя часть, та, которая набита попкорном, должна согласиться с тем, что все – только кино, ничего больше. Словно можно было не допустить, чтобы ужас «Последнего дома слева» затрагивал самые твои больные места.

Но Шарона не знает, что такое ужас. Только чувства, сожаления, стратегии, как преодолеть мои собственные рационализации и паранойю, мою дурную историю и прочие дерьмовые семейные проблемы.

Я часто говорю ей quid pro quo^[7], но сомневаюсь, что до нее доходит тот смысл, который я вкладываю в эти слова.

Вот как она объясняет, что я чувствую в такие моменты («чувствую» на медицинском языке заменяет слова «чем я поглощена»): моя тревога есть смирительная рубашка, ограничивающая меня. Поначалу я воспринимаю ее слова как объятие, как нечто, куда я могу улечься, как в гнездышко, но спустя некоторое время... оно ведь не знает, когда остановиться, верно я говорю, Джейд?

«Смирительная рубашка» – это, конечно протослэшер 1964 года, вышедший после «Психо», но в немалой степени заложивший основу для «Психо 2», вышедшего почти двадцать лет спустя. Спасибо, Роберт Блох.

Шарона ошибалась в том, что касается смирительных рубашек. В смирительной рубашке ты можешь дышать. По собственному опыту знаю. Ты не сможешь вскрыть себе вены на берегу озера с помощью единственных инструментов, какие у тебя остались, – собственных ногтей и зубов.

А где ты не можешь дышать?

В полиэтиленовом мешке для покойников.

Когда Пруфрок и все, что я сделала и не сделала, хотя и должна была бы сделать, будь я поумнее, получше, посноровистее и поголосистее, обрушивается на меня и когда воздух заканчивается, то в одно мгновение материализуется палец-нож, нечеткий и реальный за полупрозрачным полиэтиленом, в котором я завернута, он материализуется, а потом проходится по мешку маленькой металлической открывашкой, словно бегунком застежки-молнии, и освобождает меня.

Извини, Шарона.

Единственный говеный инструмент, который ты мне дала, чтобы расстегивать эту застежку изнутри, – это писать письма кому-то, кого я уважаю, за кого переживаю, кто может протянуть и непременно протянет мне руку помощи, чтобы я могла выпутаться из этой ситуации.

И это всего лишь напоминание о том, что все, кого я люблю, мертвы, спасибо.

Шериф Харди. Мистер Холмс. Стрелковые Очки.

Не знаю, входит ли в эту группу моя мать или нет.

Отец не входит – я это точно знаю.

Памела Вурхиз – вот кому я должна написать, верно? Или, может быть, Эллен Рипли. Поместить ее в темный коридор вроде этого в моей голове, и она будет запирать и загружать, называть свои нервы сукой и говорить им, чтобы они отвязались от нее.

Но я не Рипли.

Вместо запирания и загрузки я после начала семестра уже в тысячный раз делаю вот что: спотыкаюсь на этих дурацких каблуках, отчего меня уводит влево, и я ударяюсь плечом в шкафчик.

И это как раз, когда ты стала думать, что ходить, как ходят взрослые, безопасно.

Очистите берега, мэр, Джейд возвращается.

Господи Иисусе.

Лета правильно про меня говорит: я постоянно прячусь в видеомагазине, ношу на себе все свои фильмы, как броню. И неважно, что пруфрокский видеомагазин вот уже три года как закрыт, он остается мемориалом для всех ребят, с которых там содрали кожу, они, вероятно, до сих пор туда заглядывают.

Но это все равно что иметь один экран.

Не останавливайся, Джейд, не останавливайся.

Но на одном из других экранов две бессонные ночи, в выходные тринадцатого числа, когда Пруфрок впал в панику в связи с исчезновением Йена Йэнссона. Потом прошел слух, что его отец, который к тому времени уже где-то скрылся, днем ранее арендовал красный «Мустанг» с откидным верхом. Машина достаточно быстрая, чтобы вернуться из Невады или другого штата, где он скрывался, и достаточно привлекательная, чтобы его единственный сын купился на «прокатиться». И потому со всех окон банка, «Дотса», аптеки объявления о розыске были сняты, и известный бывший заключенный женского пола смог, наконец, снова уснуть.

«Его найдут», – все убеждали себя. Он с отцом отправился в маленькое путешествие – верх у машины опущен, ветер треплет волосы, они не пропускают ни одного заведения с обслуживанием в машине.

Либо так, либо он стал предметом торга в набирающем обороты бракоразводном процессе.

Но главное, никаких угроз не поступало. Никаких прячущихся теней, никакого тяжелого дыхания, никаких пьяных личностей, внезапно появляющихся в дверях в два часа в самый разгар распоганой ночи.

Я выпрямляюсь, отлепляясь от шкафчика, в который врезалась, – кажется, когда-то это был шкафчик Ли Скэнлона, – быстро моргаю, словно пытаюсь вернуть свет в этот коридор, но... о’кей, теперь серьезно: где все, черт вас раздери?

Сегодня понедельник, не пятница, значит, никаких футбольных сборищ. Никто не включал пожарной тревоги. Сегодня не свободный день для выпускников, и Баннер не устанавливал никакого комендантского часа ради безопасности всех – для этого нет никаких оснований. Призрачное Лицо не кромсает и не режет. Синнамон Бейкер больше здесь не живет. Тут нет никаких снежных бурь, которые случаются раз в столетие: была одна, больше нет и не будет следующие девяносто шесть лет, спасибо.

Может быть, упражнения по стрельбе? Мы на высоте восемь тысяч футов в горах, а это значит, что оружие есть у всех, но... нет.

В Пруфроке много чего не так, но не настолько же.

Пока что.

Может быть, уже начался седьмой урок? И поэтому опустели все коридоры? Все ринулись в свои классы, чтобы занять место получше, потому что они так и горят желанием учиться?

Мечтай и дальше, девушка-слэшер.

Флуоресцентная трубка мигает в потолке впереди на расстоянии человеческого тела, а потом снова проливает неустойчивый свет. Тут дело не в нехватке денег – Лета субсидирует целый район, если бы захотела, могла бы начертать свою фамилию на входных дверях.

– Прошу прощения, – говорю я свету, прижимая книги к груди. Лампа в ответ гудит, но свет ровный.

– Чертов... – бормочу я себе под нос и продолжаю движение, мои цокающие шаги звучат вокруг меня, а проходя мимо огнетушителя, я на сто процентов утверждаюсь в мысли, что Фарма только что заснял меня на скрытую камеру, когда я «занималась богохульством на территории школы», и передаст материал директору Харрисону, которого только что повысили, переведя сюда из начальной школы.

Он уже недоволен моими татухами на всю руку. А вот с волосами у меня, в принципе, полный порядок – я отрастила их до талии, – но и они не полностью черные.

Да ладно тебе.

И я больше не ношу в школе пирсинга – ни тех, что для парных проколов, ни бычье кольцо, ни гвоздиков для бровей. Хотя кое-где они еще остались, но директора это точно не касается.

Шарона говорит, что я все еще пытаюсь надеть на себя броню, неужели я этого не понимаю?

Я ей возражаю, говорю, что ей просто нравится, какой я была прежде, а это вроде как строка из «Возвращения живых мертвецов 3», где фигурирует королева всех ширяльщиков с пирсингом – она к тому же знает толк в подводке для глаз.

Ну, ладно, может, оно все и не совсем так, как я говорю. Но я так думаю, черт побери.

И вот что еще я не произношу вслух: ты оступилась, моя Шарона. Эти разговоры о моей броне – это ж чистая Лета, а это значит, что вы с ней обсуждали меня, говорили о моем прогрессе... а это не совсем чтобы ключик к моей откровенности, да?

Но чего это я отвечаю вслух на все эти броневые выдумки? Иногда случайно, иногда нет?

«Завидки берут?»

Куда отправилась Шарона, потеряв свой титул королевы красоты в средней школе, после победы в соревновании «Белокурее Тебя»? В пансионат для взрослых, который называется колледж. Куда и я, два раза? Этот пансион благородных девиц для преступников, называемый «кутузка», «тюряга», «каталажка». Этот старый отель с зарешеченными окнами, который в конце любой дороги ждет недоумков вроде меня.

Если у тебя там не будет брони, Шарона, ты оттуда никогда не выйдешь.

Но, как и ты, я тоже подначиталась книг, спасибо. Все они должны были быть в мягком переплете, потому что книгой в твердом переплете можно размозжить девочке голову. Ее можно также заточить для одноразового использования, но в конечном счете полученные мной из книг знания помогли мне получить диплом. Это, конечно, совпадение, но Лете и этого хватило, чтобы твердой рукой угомонить школьный район, которым она теперь владеет для превращения в... это.

Строго на экспериментальной основе, никто не ждет, что оно продлится долго, но... я пытаюсь?

А школа и на самом деле не мрачная, теперь-то мне понятно. Это просто мои дурацкие глаза превращают ее в туннель. Тот, что с кошмарной бойлерной в конце, и стоит мне моргнуть, как все это возникает вокруг меня.

Я хочу сказать, что все еще пребываю в мешке для трупов а-ля Тина.

Несмотря на три сигареты, которые я только что выкурила у лесопилки, прикуривая одну от другой, молясь без всякой на то надежды, чтобы никотин отворил мои капилляры в достаточной мере, чтобы убрать эту тесноту из моей груди, из моей головы.

Ничто не происходит само, говорю я себе. Чтобы что-то случилось, нужно приложить к этому руки.

Это из книги Джона Ф. Кеннеди, мне пришлось прочесть ее дважды, чтобы она утвердилась во мне в достаточной мере для проведения теста.

ДФК этим хочет сказать, что я делаю это для себя. Я не впадала в очередную паническую атаку. И атака не поджидала меня в засаде. Нет, я приложила руки к тому, чтобы так оно и случалось, я сделала это, позволив дурным мыслям накопиться, вовлечь меня в свой смертный цикл вращения, моя рука с раздвинутыми пальцами выпростана вверх, как на обложке для видеокассеты фильма «Морг». Как только ваши мысли обращаются к хромовой решетке на сливном отверстии в душе, удача останавливает этот мыслительный процесс без всякого вреда для вас.

Это еще одна вещь, которой я больше не занимаюсь. Или к которой так или иначе не могу больше вернуться.

Но я все еще могу залезать в мешок для трупов.

Не с бритвой, но с чем-то не менее острым – с лекарственными средствами. Проверив на всякий случай, нет ли кого рядом со мной, я достаю две теплые таблетки из эластичного пояса моих мужских шортов под длинной черной юбкой-солнце, давлю их подушечками большого и указательного пальцев и быстро, пока не передумала, засовываю их себе в голову.

Моя теория стабилизаторов настроения, и бета-блокаторов, и прочих обычных подозреваемых, которые я не раз испытывала на собственной шкуре, состоит в том, что глупо позволять этим средствам добираться до желудка, чтобы оттуда медленно просочиться назад к мозгу. А потому я делаю это более прямым способом, сокращаю время проникновения и усиливаю удар по мозгам.

Я могу принять четыре штуки одновременно и все же оставаться, по большому счету, самой собой, насколько то может быть замечено, но я уже устроила себе один из моих сигаретных перерывов.

Касательно же того, что они хотят сделать меня послушнее? Этого я не знаю. Что касается владельцев яхт, золотого миллиарда, члены которого являются также родителями и, как я думаю, может быть, на самом деле хотят быть хорошими членами общества, несмотря на свои сраные богатства? Кучка приозерных людей, которых я знала чуть не с рождения, чьи внутренности я никогда не предполагала увидеть, а уж тем более плыть через них? Видеомагазин детей, которые вовсе не хотели, чтобы с них сдирали кожу на Рождество? Моя мать, стоящая перед хищником с лицом, исполосованным шрамами, и этот хищник собирается броситься на меня, хотя это дело безнадежное, запоздавшее на несколько лет? Мистер Холмс, погружающийся под поверхность воды, его пальцы медленно отпускают мои таким образом, что я понимаю: мне этого никогда не забыть? Шериф Харди и то, как он оглянулся на меня и кивнул один раз, прежде чем сойти в воду со своей дочерью?

И столько еще других – имя им легион.

Мне нравится думать, что каждой частички любой таблетки, которую я принимаю, достаточно, чтобы заблокировать память об одном из этих мертвецов по меньшей мере на день.

А это означает, что к вечеру они вновь приплывут. Сюрприз.

Но до этого еще несколько часов.

А сейчас – вот оно.

В холодном жару двух последних таблеток, просачивающихся через мои слизистые мембраны, мне приходится тянуться к стене с правой стороны, чтобы не упасть, пока не начнется стекание слизи из носоглотки, напоминающее медленнейший из маятников, с таким постоянством раскачивающийся туда-сюда, что если я допущу это, если буду придерживаться минимальной умственной дисциплины, то это может выровнять меня, даже может успокоить волнение, крики, может позволить мне пройти между этими порывами снежной бури в маленький кармашек безопасности.

Я кончиками пальцев отталкиваюсь от стены, а это подобно стоянию в каноэ, я знаю, что могу в любой момент выпасть в глубокую темную воду, но (это осуждающим тоном директора Харрисона) я и без того уже опаздываю, нет у меня времени, чтобы задерживаться на своих чувствах.

Вот я и не задерживаюсь.

Шарона этого никогда не поймет, но то, как я наконец выхожу из этого драного мешка для трупов, объясняется тем, что я старше Фредди на четырнадцать лет, которые ему еще предстоит прожить, чтобы стать ехидным учителем перед этим шикарным классом в «Городской легенде» и рассказывать про няню и человека наверху лестницы, о шипучке и взрывной карамели «Поп-рокс».

Он в полной мере контролирует ситуацию здесь, правда?

Правда.

Как и я, как и я.

По крайней мере, пока я не слышу бегущих шагов у себя за спиной.

В посещающем Нэнси ночном кошмаре дневных грез наяву она получает предостережение: бегством по коридору не спастись.

Но спасение есть, ведь есть?

Я разворачиваюсь, я вдруг оказываюсь в другом коридоре – коридоре 1996 года: по нему быстро идет Призрачное Лицо, с безукоризненной дуростью переваливаясь от одной стены к другой, раздавая направо и налево страшилкины рукопожатия.

Поначалу я ухожу в себя, крепко прижимаю к груди свои книги. Завтра Хеллоуин, а потому правила слегка откорректированы, хотя Хеллоуин в Пруфроке запретили, правилам все же приходится действовать, пусть и в измененном виде, разве нет?

Но ты ведь тоже хаживала этими коридорами, Джей, воображала, они те самые – из «Резни в школе».

И эти шаги, догоняющие тебя, они не из 1996 года?

Тогда этого Призрачного Лица еще и в помине не было.

Когда он пытается пронестись мимо меня, не представившись, я догоняю его и крепко хватаю длинный хвост натянутой на его лицо маски. В смысле, я знаю, что представляют собой эти маски. Они как плат на голове монахини. Подходящая вещь для резни в церкви.

Его несостоявшаяся маска откидывается назад, взмахи рук еще больше напоминают кукольные движения, но когда он падает на колени, начинает скользить и сдавать назад и это мунковское бледное лицо наконец слетает с него с громким хлопком, маска наматывается на мое запястье и повисает на нем.

– Дуайт, – говорю я этому малолетке на коленях.

Он, вероятно, думает, что вызывает у меня ассоциации с Дьюи, но я на самом деле имею в виду Брэда Питта из фильма «Сокращая класс». Потому что именно так он себя и ведет.

– Меня зовут Трент, мадам, – бормочет он, пытаясь вылезти из сверкающего одеяния Батюшки Смерти, в котором он теперь запутался.

Будто я не знаю, кто он такой: Трент Моррисон из тех Моррисонов, которые пришли сюда с Тобиасом Голдингом и Гленом Хендерсоном, чтобы поискать золотишко в речке Индиан. Этот пра-пра-неведомо-сколько-раз-правнук золотоискателей пережил два кровавых побоища, чтобы продвинуться столь далеко в своей академической карьере. К тому же после того, как его прадедам удалось пережить пожар шестьдесят четвертого и Кровавый Лагерь. После чего его родители решили больше никогда не садиться в машину с моим отцом, потому что он рано или поздно с переворотом скатывался с дороги, увеличивая число шрамов у себя на лице.

– И что же это такое? – спрашиваю я, показывая на маску.

– Это... да «Хеллоуин», – говорит он, вернее сказать, визжит, и я отворачиваюсь, словно придумываю основание не тащить его в офис Хендерсона.

А вдали коридора я воображаю себе девчонку-панка с кислым выражением на лице и сердцем гота, с тускло-оранжевыми волосами, такими сухими, что они даже хрустят, ее рука в перчатке держит пластмассовый нож, который она хотела бы превратить в настоящий, чтобы прорезаться через все эти дурацкие годы и вспороть себе путь в то, что следует за ними. Она с ненавистью смотрит на меня, она – раненое животное под крыльцом, она готова наброситься на любого, кто приблизится к ней. Через несколько минут она рядом, футболка, которая на ней, достаточный повод, чтобы отправить ее домой, но она собирается вернуться, попытается принести кровь на эти танцульки^[8]. Когда-нибудь вместо появления в классе она собирается уничтожить слезами свою подводку для глаз, спрятавшись в кладовке музыкальной группы, и мне хочется взять ее за руку, увести ее от всего этого, сказать, что есть вещи и поважнее, гораздо важнее, а ты просто подожди, продержись – оно уже рядом, если только ты сумеешь пробиться.

– Катись на хер отсюда, Трент, – говорю я, а когда ты учитель, который сквернословит на территории школы, повторять дважды тебе не приходится.

Он убегает, но потом оборачивается и спрашивает:

– Но вы придете, да?

– Иди, – говорю я ему, показывая направление перед нами, и он спешит прочь, оборачиваясь только раз.

Всплеск адреналина, пронесшийся по моему позвоночнику, отменил по меньшей мере один из приступов пальцеверчения, которые у меня случаются по нескольку раз в день.

Зная, что этого не следует делать, я достаю еще дозу из-под пояса, растираю ее до порошкообразного состояния, запускаю в темную полость за моими глазами. Где-то здесь в конце второй части голова Памелы Вурхиз открывает глаза, как то изначально и задумывалось, и загораются все свечи, установленные Джейсоном вокруг нее.

Да. Да, да, да.

На дежурство заступает Джейд Дэниэлс.

Я секунд, может быть, двадцать стою, не входя в класс, прижавшись спиной к стене, прижимаю книги к груди, словно щит, мои губы двигаются в соответствии с формой слов – мне нужно убедиться, что я все еще могу устанавливать эту связь, что я не буду глотать звуки, ронять слюну и пытаться отмахнуться от этого смешком – чего, мол, не может случиться после встречи с двумя убийцами, от которых ты уходишь живая и на своих ногах.

Не то чтобы мои ноги не претерпели ущерба – имейте это в виду. Не все поросятки пережили заморозки. И не все мое лицо, если уж соблюдать формальности. Три пальца на правой руке даже не складываются в кулак, и на них все еще остаются следы зубов. Но, во всяком случае, они не чувствуют холода, так что жаловаться особо мне не приходится.

По крайней мере, мои челюсти все еще на месте, верно? В отличие от некоторых людей. Кое-кого из них я посещаю время от времени. На кладбище. С одним из них, с кем я пью кофе каждую неделю, мы встречаемся в обусловленный день. И очередное свидание с ней – сегодня что? суббота? – состоится сегодня, если она успеет вернуться.

Может быть, я отправлю ей эсэмэску с приглашением на срочный кофе.

Мы можем посидеть за нашим обычным столиком в «Дотс» под громадным медведем на постаменте; медведя этого давным-давно застрелили охотники за то, что он убил Дикона Сэмюэлса перед Кровавым Лагерем, который теперь называют Дикон-Пойнт.

Вот только какой-то неизвестный искатель справедливости постоянно пробирается туда по ночам, вывешивает это название ради того, чтобы утром его сбросили в озеро.

Первые знаки были из металла и просто тонули, но позднее стали делать деревянные, которые всплывали на поверхность.

Что-то я задержалась. Если Шарона и научила меня чему хорошему, так это умению чувствовать собственную ахинею: маленький защитный механизм, который я забросила, достигнув пубертатного возраста, чтобы как-то жить день за днем.

– Тебе уже далеко не семнадцать, – сочувственно говорит она мне эти очень лечебные слова.

На некоторых сессиях я даже вроде как верю ей.

По крайней мере, пока не пытаюсь удержать карандаш пальцами правой руки. Пока, нанося старую подводку для глаз, я вдруг не проникаюсь желанием продолжать и продолжать, сделать глаза еще темнее, чтобы у Харрисона были основания отправить меня домой, не продлевать мой контракт.

Мне нужно рассказать ему об одном из его предшественников, который гребет вдоль пристани в невидимом каноэ, как в лучшей из шуток. И как сын мертвого директора был выпотрошен под нашим большим неоновым озером Индиан, когда появился в последний раз.

Уточнение: в последний, после которого не бывает следующего.

«Челюсти» могут иметь кучу сиквелов, но для Пруфрока хватило и одного-единственного.

И я делаю всегда одно и то же и знаю об этом: пытаюсь залезть в этот мешок для трупов, застегнуть на нем застежку-молнию.

Я должна стать лучше.

В тюрьме, убивая время день за днем, год за годом, отбывая свой срок, я могла бы поразмышлять, поспорить сама с собой на какие угодно темы в своей камере или во дворе – печальная Джейд, Джейд-жертва.

Но таков мир. Здесь ты должен участвовать. У людей есть ожидания – их обязанности, их ответственность. Как бы то ни было, говорю я себе, ты и без того с августа занимаешься этим, разве нет? После почти девяти недель я могу просто включить автопилот и идти вдоль берега следующие пятьдесят минут.

Только мой долг перед ними больше.

Двое из их детей отсутствуют без всяких объяснений вот уже две недели – две недели и один день, если считать сегодня. В любом другом городе, когда пропадают двое подростков, когда они, вероятно, убегают вместе, их цель состоит в том, чтобы проверить, как далеко им удастся уйти.

В Пруфроке если кто-то опаздывает на десять минут, то вы вглядываетесь в тени, в окна, в двери, потому что это опоздание может означать, что все начинается сначала.

Только это невозможно. Я этого не допущу.

Несмотря на бормочущие голоса в коридоре, в фойе, в «Дотсе», несмотря на то что всем наплевать, в какой конкретно день они пропали, просто какой-то день, а какой – не имеет значения. Хетти и Пол были вынуждены отправиться на поиски Йена, младшего братишки Хетти, верно? Они получили какое-то известие от отца, который объезжал дорожку, на которой происходили все объятия-расставания, и сорвались с места так быстро, что их карандаши до сих пор стоят на их столах. Или? Или они воспользовались преимуществом паники, возникшей в конце недели, чтобы убежать в Бойс, куда они всегда собирались, если верить их словам. Или в Сиэтл, в Лос-Анджелес, Солт-Лейк-Сити, в Денвер. Если ты в семнадцать лет живешь в Пруфроке, тебя непременно зовут огни больших городов, разве не так?

И меня ничуть не задевает то, что она мне ничего не сказала.

Если ты собралась бежать, меньше всего тебе хочется, чтобы твоя старшая подруга, на которую ты равняешься, вцепилась в тебя, и обнимала, и обнимала, а потом засунула пятьдесят долларов тебе в карман.

Предполагается, что ты, разбитая, уедешь на этом мотоцикле со стреляющим двигателем, уедешь в куртке твоего бойфренда. Разбитая, но не сломленная, к чему ты можешь вскорости прийти, если задержишься здесь надолго. Наглядный пример: мои сессии с Шароной. «Сообщество психологического консультирования» – часть моего обещания, означающая, как я думаю, что силы, которые думают, что я стану Томми Джарвисом в конце «Последней главы» и учинить Мэнди Лейн и Синнамон Бейкер в одном флаконе на теле школьника.

Но вот чего они не знают: на самом деле я – Нэнси из «Воинов сна».

Я выжила, а теперь я вернулась, и на каблуках, черт побери, и спасибо.

Восемь лет назад в озере я видела, да, сыпавшиеся в воду имена и даты истории Айдахо. Но я нашла их в тюремной библиотеке и проглотила эти страницы, как Фрэнсис Долархайд, и теперь все эти имена и даты во мне.

Я унаследовала к тому же ваши старые тесты и загадки – вы это чувствуете на небесах? Да и слышите ли вы меня вообще за гудением маленького двигателя вашего сверхлегкого самолета? Все ваши записки по-прежнему написаны вашим аккуратным почерком даже с маленькими галочками и дополнениями из ваших доработок за несколько лет. Это ведь не говорит об изменении истории, верно? Иногда ближе к вечеру я даже откидываюсь к доске после дневных трудов, и оглядываюсь в далекое прошлое, и рассказываю классу об искрах, которые прежде обитали в темноте долины, и эти искры были либо мечтатели, которые пытались выкопать из горы свое будущее, либо убийцы, пытающиеся спрятать свои жертвы. Иногда я даже понижаю свой голос до «костра» и рассказываю им о безымянном мальчике, брошенном семьей, когда озеро стало подниматься, и о старой местной традиции изготовления бумажных корабликов для него – пусть играет, пусть направляет их в яркость дня. Я рассказываю им про шошонов, которые прискакали на своих пегих пони, чтобы посмотреть на это новое озеро на их старой земле, про то, как они смотрели и смотрели, и как это смотрение метафорически призывало к войне, верно? А когда у нас хватает времени, я даже рассказываю им о гигантском осетре, а может быть, соме с тусклыми понимающими глазами, предположительно обитающем там, в Утонувшем Городе, о том, как плот с молодыми пиратами в шестидесятые годы в один волшебный день увидел эту рыбу на мелководье, и их сердца в тот день увеличились в три раза, и никто из них с тех пор не мог оторваться от Пруфрока, потому что если ты раз почувствовал волшебство этого места, то это место уже не отпустит тебя.

И да, я позволила им, если возникнет нужда, писать для меня работы, за которые они получат дополнительные баллы.

Это было что-то вроде обещания, сэр.

Губы у меня, возможно, онемели от лекарств, мои пальцы, может быть, дрожат от страха, но я прочту эти работы, если им это нужно, хоть посреди ночи. А если я крепко прижимаю к себе эти книги, то вам даже незаметно, что я нервничаю, верно?

Нужно просто набрать глубоко в грудь воздуха и держать, держать его там... а потом выпустить.

И еще раз.

Ты уже и без того опоздала, девочка, больше мы не можем откладывать.

Я поворачиваюсь на каблуке, вхожу в открытую дверь, губы у меня сомкнуты, и я начинаю урок истории, у них это седьмой урок в этот день, а я демонстрирую свое раздражение тем, что задержало меня, привело к опозданию.

Как и в прежние времена, я вся пропахла дымом.

Но я не сдамся. Это еще одно обещание.

Я кладу книги на стол и оглядываю класс, наконец, киваю и, как и всегда, украдкой кидаю взгляд в окно, не стоит ли там Майкл Майерс с угнанным универсалом, не ждет ли меня.

Но я тут же заставляю себя вернуться в класс.

Я только здесь и никак не в семьдесят восьмом.

«Дорогой мистер Холмс, – потихоньку, втайне, говорю я. – Я больше уже не изгой в самом дальнем углу вашего класса».

Теперь я стою перед ним.

* * *

В мое время какая-либо презентация по истории – в любом классе – состояла в том, что ты подходила к учительскому столу и бубнила-бубнила, перебирая свои каталожные карточки, будучи на сто процентов уверена, что все слышат дрожь в твоем голосе, чувствуют, что ты вот-вот готова разрыдаться.

А теперь у учеников есть слайд-шоу и онлайн-видео. Поскольку меня предупредили, чтобы я не позволяла им логиниться на моем компьютере – у них ловкие пальцы, столько всего могут наделать всего за несколько ударов по клавишам, – большинство из них приносит собственные ноутбуки, или планшеты, или телефоны. Я жду дня, когда кто-нибудь из них воспользуется часами для соединения с проектором.

И еще теперь можно не задергивать шторы, как в прошлом, как не нужно и приглушать освещение – в этом никакой нужды. Так что нигде не спрятаться, стоишь себе, словно связанная, у всех на виду в свете их наводящих тоску фар, прекрасно понимая, что балл твоего курса зависит от твоего умения, хотя случаются минуты, когда ты горишь желанием поскорее закончить все это, бога ради, даже наплевав на показатели академической успеваемости.

Иными словами, ты считаешь это настолько, настолько важным, что вся твоя жизнь, социальное положение, репутация и будущее счастье зависят от того, сумеешь ли ты не слишком напортачить сейчас.

Да неужели?

Это такая мелочь, ничто.

Над тобой, конечно, могут насмехаться, ты можешь мямлить невнятно, запустить свои слайды не в том порядке, но большая часть класса даже не слушает, они мысленно просматривают собственные каталожные карточки, прокручивают их, как если бы делали это для своей матери или отца за завтраком.

Все это я объясняла им на прошлой неделе.

– А вы практиковали что-либо подобное за завтраком? – спросила Элли Дженнингс на свой обычный стеснительный манер, хотя при этом ставя все с ног на голову.

К тому же ее вопрос был таким честным, таким невинным. Он давал мне идеальную возможность завязать со всеми дружеские отношения. Я могла показать им, что когда-то была такой же, как они, и было это когда-то во времена, когда злополучный Пруфрок подходил к своему совершеннолетию.

Большинство из них знакомо с моей историей: завтрак в доме Дэниэлс и близко не был похож на «Предоставьте это Биверу». Уж тогда скорее «Предоставьте это отверженному», что обычно означало наскрести на колбасный сэндвич, показывая средний палец отцу через стену, а затем матери через весь городок, а потом тащиться в школу, держа палец всю дорогу, чтобы избавить себя от необходимости постоянно поднимать и опускать руку.

Такая вот жизнь в средней школе.

– Практика – вещь важная, – ответила я Элли, что вовсе не было никаким ответом. Потом очень торжественно, будто мы все вместе участники, я спросила, кто сам готов выйти первым. – Кто-нибудь хочет побыстрее покончить с этим?

В других моих классах обычно это будет что-то типа ну-так-кто-будет-первым-пингвином-спрыгнувшим-с-этой-плавучей-льдины, но это только по той причине, что ни в одном из этих классов нет Кристи Кристи.

Она немедленно взметнула вверх руку, и по тому, как ее корячило на ее стуле, я предположила, что ей невтерпеж помочиться.

А руку она подняла по вопросу этого дня, по вопросу седьмого урока.

После переклички, проверочного опроса и отклеивания липких бумажек от стульев Хетти и Пола – «Кейси» и «Стив» соответственно, в четвертый раз за две недели, – мы все же наконец приглушаем свет, Джей Ти опускает для нас жалюзи, и Кристи уверенно выходит вперед и встает перед классом, вставляет вилку проектора в розетку, поворачивается лицом к нам, моргает два раза, словно очищает свой разум.

Я стою между двумя окнами у шестидюймовой стены, крашеный кирпич которой такой прохладный и надежный, и кивком приглашаю ее начать и... знаете еще одно хорошее свойство этой мутной полутьмы, в которой мы завязли?

Зрачки училки не видны.

Моя голова все еще в целом работает неплохо для седьмого урока, но лицо как-то онемело, а это значит, что видок у меня опять тот еще.

Когда я наполняла стерильную чашечку для обязательной пробы, Лета заверила комиссию, что экзамены я сдам на «отлично», я не забыла уложить в сумочку все свои рецептурные лекарства, поскольку они могли кое о чем напомнить работникам лаборатории.

Но?

Если ты травмированная девушка, только что освобожденная из тюрьмы, и пытаешься найти свое место в мире, где нет охранников, в мире, где тебя пугают открытые пространства, то люди предполагают, что тебе, чтобы обрести душевное равновесие, чтобы пережить очередной день, требуются достижения фармакопеи.

Тестирование я прошла.

Проводилась конференция с новым доком Уилсоном, речь шла о сатурации и долгосрочных последствиях и о смеси этого и того, о том, что может и чего не может вынести печень, как работают и не работают почки, но это делалось только для меня и не имело никакого воздействия на результаты, которые Лета гордо огласила комиссии.

И это, должна сказать я: мое преподавательство, мое явление в роли нового и совершенно неправдоподобного мистера Холмса, – в большей степени путь искупления, изобретенный для меня Летой, чем что-либо, похожее на мои собственные планы. Когда я вышла с конвертом в руках и никому не нужными данными проверки, мой смутный план сводился к тому, что, может быть, устроиться посудомойкой в «Дотс», и я прекрасно при этом понимала, что на самом деле у меня нет ничего, кроме ожидавших меня моей прежней рабочей одежды и списка первоочередных дел, написанного дрожащей рукой Фармы, который не ставит точки над «i», но никогда не упускает возможности влепить точку между двумя «о» подряд, если таковые встречаются в слове.

Меня ждала судьба уборщицы, которая орудует шваброй в «Крике» и ждет, когда директор Химбри удивит меня.

Но эта судьба ждала меня только в моих снах.

Правда?

Я должна была стать Дорианом из «Крепкого орешка 2» или смотрителем из «Непристойного поведения».

Но Дориан не принимал моих лекарств. А они сравнимы с полной ложкой сахара, которая позволяет мне воспринять презентацию Кристи Кристи.

«История», которую выбрала она, технически представляет собой городскую легенду: Глен Хендерсон убивает Тобиаса Голдинга киркой, которую он потом покрывает золотом и бросает в речку. Золото он получает, переплавив драгоценности жены, а это целое состояние, пусть и небольшое. А в те времена, можно сказать, огромное.

Пропускаем несущественное: некоторое время спустя речка была перекрыта плотиной и отведена в озеро, и теперь эта золотая кирка навсегда похоронена в иле, стиральных машинах и рождественских елочках.

Если только не похоронена?

Теория Кристи Кристи основана на слухах, а не на фактах, и вы, мистер Холмс, вероятно, поморщились бы, узнав об этом, но я вполне могу донести эту мысль до Кристи. Ведь она же давала показания против меня на судебном процессе. Но, может быть, именно поэтому презентация и проходит так гладко, верно? Упавший рейтинг можно поднять, когда я перейду в атаку на нее, ведь ей придется защищаться, переиначить некоторые обвинения, касающиеся ее матушки, и... лучше ведь быть вежливой, правда?

Когда Харрисон обвинял меня на общем заседании школьного комитета, в этом состоял один из его главных пунктов: положенный срок я отсидела, но очистилась ли я по-настоящему – вот в чем вопрос? Что, если в один прекрасный день всплывет труп моего отца и у него на шее будет водонепроницаемая камера, на которой окажется запись того мгновения, когда я замахиваюсь на него тем мачете?

Ну, хорошо, это не он сказал, что это была я.

И все же: а если?

Лета отметила, что обвинения в преступлении против нравственности мне так и не предъявили, меня судили только на формально-юридическом основании за уничтожение собственности штата, которая на самом деле принадлежала Пруфроку.

Не совсем то, о чем я думала в тот момент, но все же.

И хотя мне никогда не светит печать государственного нотариуса или государственная должность, но двадцать пять учеников одновременно доверить мне можно. Но с оговоркой. До того случая, пока я не наворочу еще чего-нибудь.

Школьный комитет вроде как затаил дыхание, да.

И я тоже.

И что? А то, что я не опровергаю Кристи Кристи, не говорю, что она основывается на слухах, а не на фактах.

Что касается этого слуха, то он вот о чем: миссис Глен Хендерсон знала, куда ее муж упрятал золотую кирку, и хотела вернуть свои драгоценности, поскольку билеты в мир не бесплатные, и как-то вечером она вошла в речку, поискала-поискала и наконец нашла виновницу беды.

Но что она сделала с киркой... «Вот в чем вопрос», – заканчивает Кристи Кристи.

Предполагается, что ее вывод – точка, если не последнее слово, а ее все еще вскинутые брови, предположительно, должны быть весомыми доводами.

Я привожу класс к вежливым аплодисментам, пишу «F» в моем блокноте, потом соединяю две горизонтальные лини наверху и превращаю «F» в «P» – pass^[9], а затем позволяю этой букве забеременеть, ее пузо выпячивается в неохотное «B» – первая буква в слове blackmail^[10], как вы уже догадались.

Да будет так.

Как я им и сказала, это всего лишь одна презентация за все время их учебы в средней школе. Пустяк.

Следующей по моему списку должна быть Хетти с показом клипа из ее документалки, но выходит Мариса Сканлон. Младшая сестренка Ли.

– Спасибо, Мариса, – говорю я.

Я уже должна была разобраться с двумя ее отсутствующими одноклассниками в порядке очередности презентаций.

«Отсутствующий» не означает «пропавший».

– У меня сиквел, да? – говорит Мариса, и вот тебе хорошая сторона онемения твоего лица – ты можешь носить его как маску.

– Давай-давай, – подбадриваю я ее.

Если слайды Кристи все до одного были портретами Глена Хендерсона, и Тобиаса Голдинга, и миссис Хендерсон, дагерротипами и ферротипами^[11] школы Хендерсона – Голдинга до того, как она стала частью Утонувшего Города, а первый слайд Марисы был сперт... из социальных медиа отца Баннера? Да, похоже. Может быть, из «Майспейс»? Динозаврический период интернета. Это мистер Томпкинс двадцати- или тридцатилетней давности позирует за огромными рогами застреленного им лося – фотография для книги рекордов. Это и его моржовые усы на пару, вот такая вот фигня.

На фотографии отец Баннера улыбается, его ружье лежит на зубцах вил, что попахивает дурновкусием, преклонение перед оружием больше не считается таким уж крутым делом. Но все помалкивают, и я с ними – привлечение внимания, вероятно, только еще больше все усугубит?

Скажи это себе, Джейд. Найди для себя способ выйти из этой ситуации – ты же умеешь.

– Это был тысяча девятьсот девяносто пятый год, – говорит Мариса печальным голосом, словно горюет о судьбе какого-нибудь лося. – В тот год О. Джей Симпсон^[12] был признан невиновным. Руанду все еще сотрясал геноцид. Состоялась премьера «Истории игрушек». Майкл Джордан вернулся в баскетбол. Но это все внизу – не в горах. Здесь, наверху, как вам мог бы сказать Рокки, сезон охоты продлили на восемь дней, потому что снег выпал позже обычного.

– Вот те зуб, – раздается из темноты голос какого-то ученика.

Никто его не зашикивает.

– Продолжай, – говорю я Марисе.

– Разве Рокки не белка? – все же спрашивает Джей Ти.

Он не только мастерски владеет способностью закрывать жалюзи, а к тому же еще и фанат поп-культуры – может быть, изучает семидесятые и восьмидесятые, оттуда и почерпал знания, как обращаться с этими невероятными полосками.

Мариса стреляет глазами направо-налево.

– Этот лось был настоящий боец, правда, Мариса? – подсказываю я, поднимая кулаки, как заправский боксер. – Разве не все трофеи таковы – добывать их нелегко?

– Поэтому они и называются трофеи, – выдавливает из себя Мариса.

– И давайте позволим ей продолжать, не прерывая ее больше? – говорю я.

Это без вопросительной интонации.

Джей Ти опускается ниже на своем стуле и складывает руки на груди, внимательно вглядываясь в экран.

Я вовсе не бесчувственная. В прежние времена, если бы кто-нибудь за передними столами класса поставил Майкла Майерса в Хрустальном озере, ни одна сила в мире не смогла бы заткнуть мне рот.

Никто не входит в мой дом и не говорит мне, что к чему.

Как и в дом Джей Ти.

Но после этого у нас еще одна презентация.

– Мариса, – говорю я, снова давая ей слово.

– Да, да, – говорит она, словно пробуждаясь от сна и громко сглатывая. – Мы все знаем Рокки, этот бойцовский лось был подарен средней школе Хендерсона, когда оказалось, что в новом доме отца шерифа Томпкинса нет места для конюшни, верно? Верно.

«Нет, – молча говорю я Марисе. – Пожалуйста, нет».

– И мы все так или иначе знаем, что случилось в девятнадцатом году, – невзирая ни на что, говорит Мариса, выводя на экран фотографию Дженсена Джонса.

Я здесь единственная, кто своими глазами видел, как Дженсен Джонс висит на лобных отростках массивного, безразличного лося. Но теперь это городская легенда. Видеть все вживую своими глазами было уже вовсе не обязательно.

И нет, Мариса не в курсе, что в качестве суррогата Дженсена можно подсунуть Линни Куигли тех дней, когда ее тоже насадили на рога лося в фильме «Тихая ночь, смертельная ночь».

«Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый, Алекс», – хочу молча сказать я, чтобы смирить свои эмоции, чтобы не упасть с воем в тот вечный день в снегу, вот только у седьмого урока есть одна странная особенность, и состоит она в том, что во втором ряду за столом сидит Алекс.

Мариса в конечном счете все-таки чертит щепотью крест у себя на груди и на лице при упоминании Дженсена. Я думаю, она знает об этом из фильмов про гангстеров.

– Мариса, сомневаюсь, что... – начинаю было я, но она уже убирает фотографию Дженсена Джонса.

– Вы же сказали, что это может быть типа фотографического эссе? – спрашивает она.

На экране появилась стена, где прежде висел лось. Я прохожу мимо нее, вероятно, раз двадцать в день, пять дней в неделю. На том же самом гвозде теперь висит длинная табличка с именами учеников, которых, как все еще считает мир, убил Мрачный Мельник, тогда как на самом деле в их смерти виновна Синнамон Бейкер. Под табличкой была короткая полочка, набитая плюшевыми игрушками, розами, пивными бутылками, презервативами, резиновыми аллигаторами, которые все время обновлялись, а потом Фарме была дана команда полочку снять, бога ради и спасибо.

– Неужели я так сказала? – спрашиваю я типа безразлично, хотя и чуть громче необходимого, и я ненавижу, когда такое случается, а значит, в нем нет враждебности, от которой меня остерегала Лета.

– Изображения вполне могут выполнять функцию слов, – слышу я голос Алекса, который цитирует меня, даже не повернув головы, и да, у меня есть смутное воспоминание о том, что я говорила нечто подобное. Да, я рассуждала о вступительных кадрах «Хеллоуина», что и речью-то трудно назвать – двадцать четыре слова за четыре минуты, и из этих двадцати четырех – четыре раза «Майкл».

Но я сомневаюсь, что презентация Марисы Сканлон соответствует стандартам Джона Карпентера.

– Могут, вполне могут, – говорю я, подтверждая, что изображения могут заменять слова, при этом я отдаю себе отчет, что в ближайшие несколько дней мне не следует ожидать ничего, кроме «видеоэссе» – натаскать и записать видеообразы гораздо легче, чем написать предложение.

На следующий год я исправлю ситуацию, обещаю, мистер Холмс.

Я не буду говорить классу то, что они хотят услышать. Я буду говорить то, что им нужно услышать.

– Продолжай, – снова говорю я Марисе, а сама стреляю глазами в дверь – а вдруг там появился Харрисон, а вдруг придет в голову еще какое-нибудь импровизированное наблюдение.

Мариса сменяет длинную табличку с именами всех учеников, теперь на экране снимок «Стандарт Пруфрока» – статьи, которую я пропустила. Заголовок гласит: «Школьный вандализм остается безнаказанным».

Но мне не нужно читать нечеткий текст, чтобы знать, о чем эта статья: отец Дженсена вламывается в школу, срывает со стены лося – трофей, добытый отцом Баннера, идет с ним по Главной улице, бросает с пристани в озеро, как поступают с вещами, которые убили вашего сына.

Мариса перешла к демонстрации новых слайдов – это зернистые снимки, каждый из которых медленно переходит в следующий.

Голова лося покачивается в воде у Дьявольского ручья.

Некоторые зубцы торчат на поверхности, намекая на Кровавый Лагерь.

Близко на мраморном глазу каким-то образом отображается Терра-Нова.

– Что он видит там, как вы думаете? – почтительно вопрошает Мариса.

– Фотошоп... – бормочет Джей Ти.

И он не ошибается.

И все же?

Голова все еще на прежнем месте, она всегда появляется, когда ты ждешь этого меньше всего. Даже предположительно утонувший медведь пытается выплыть туда, где можно легко добыть еду.

– У него пенная набивка, – сообщает нам всем Алекс. – Пена не тонет.

– Как и призраки, – доносится чей-то голос сзади.

– Почему же вы его не вытащили, когда были так близко? – спрашивает Джей Ти. – Шериф мог его вернуть своему отцу.

– Это ничейный лось, – возражает Мариса, готовая дать отпор.

– И даже не Дженсена? – говорит низкий голос из глубины.

– Ладно, ладно, – говорю я. – Спасибо, Мариса. Очень содержательно. Следующий?

– Но... – говорит Мариса и выводит еще один слайд.

Это обновление снимка «зубцы, вскрывающие поверхность озера Индиан», но под углом, словно Мариса на мгновение утратила контроль над камерой или телефоном.

– Почему так мутно? – спрашивает Джен без всякой подначки.

– В «Ночи живых мертвецов» Ромеро использовал марлю – накладывал ее на объектив, чтобы конечные титры походили на документальные кадры, – сообщает Джей Ти, словно сбрасывает на всех нас самую унылую информационную бомбу и даже не останавливается, чтобы посмотреть на взрыв.

– Мариса, я не сомневаюсь... – начинаю было я, стараясь поддержать ее, не дать расплакаться, как это происходило с ней раньше, но тут...

– Это она! – говорит Алекс. Он встает, поднимая с собой и стол.

– Ой, бля, – добавляет кто-то еще.

– Что случилось? – спрашиваю я, делая шаг вперед.

– Да вон там, – говорит Элли, подходя к экрану, чтобы прикоснуться к V между двумя отростками на голове лося.

– Ангел, – нараспев говорит кто-то.

Я закрываю глаза, потом снова открываю их, чтобы быть уверенной, что это мне не снится.

В последнее время ходили слухи, что Ангел озера Индиан ходит по берегу, продирается между стволами деревьев в поисках потерянной сережки. Или, в свете презентации Кристи Кристи, это миссис Хендерсон, которая ищет не сережку, а золотую кирку.

Но это я выдаю желаемое за действительность.

– Фотошоп... – повторяет Джей Ти. – Разве у нее не должно быть тени?

– Нет, я даже... я ее вообще не видела, только сейчас... – бормочет Мариса, и я вижу, как слезы наворачиваются у нее на глаза.

– Можете верить, если так хочется, – говорит Джей Ти, обращаясь ко всем нам.

Я подхожу поближе, чтобы увидеть получше, и понимаю, что он прав. Что-то в этом Ангеле не так, будто Мариса или ее старшая сестра скопировали это в Сети с какой-нибудь страницы Ла Йороны^[13], после чего фон размазали и всунули его на задний план этого лося, расхаживающего по озеру.

– Спасибо, Мариса, – говорю я, ставя точку в ее презентации. – Следующий?

Тот же низкий голос с задних столов класса говорит:

– Я, мадам.

За этим следуют один или два глотка тишины на тот случай, не заявит ли о себе кто другой. Класс нервничает – и это понятно. Пока еще никто не уверен в том, что случилось с Лемми Синглтоном. Включая и меня. Взять то же его обращение ко мне «мадам» – это что: насмешка или уважение?

Лемми Синглтон – это вопросительный знак, облеченный в сфинкса в очень темной комнате.

Но к тому же он и ученик, присутствующий на моем седьмом уроке истории.

Я делаю движение руками, словно разворачиваю перед ним красную дорожку, даю ему слово, что, возможно, гораздо показушнее необходимого минимума, но четыре таблетки за десять минут не способствуют принятию верных решений.

Лемми встает, встает, а потом встает еще немного.

В последний раз перед началом этого семестра я видела его... когда закончила школу? Он тогда был совсем еще мальчишкой лет десяти, а после побоища Лана Синглтон забрала его к чертям собачьим из этого склепа.

Но он вернулся, роста в нем теперь не меньше двух метров и такой же лохматый и заядлый байкер, как и его тезка. Я видела, как он крадется по парковке после школы, как опирается на крыло, его пальцы небрежно держат сигарету, а когда на нем черная ковбойская шляпа с загнутыми полями с тусклыми оловянными раковинами на ленте, я знаю, что Льюэллин и Лана называли его так, как назвали, потому что слушали «Туза пик», но вот Лемми – он опирается на свой мотоцикл, он им владеет. «Motörhead» гордился бы^[14].

Что касается причин его возвращения, то ходит слух, что его выкинули из всех платных школ, куда его отдавала Лана, и в конце концов он заключил с ней сделку: если она разрешит ему вернуться сюда и закончить там, где он начал, то тогда он непременно закончит.

Лана Синглтон купила захудалый домишко на пути в Конифер, дом этот построила в свое время Донна Пангборн. Или купила его. Они там, в Терра-Нова, может, они дарят друг другу всякую ерунду вроде домов, этого я не знаю.

Дом, вообще-то, нужен только для физического адреса, таково требование школы. Ни она, ни Лемми там не живут. На озере опять появилась яхта – вот что я хочу сказать. Длина 235 футов, если в «Дотс» не преувеличивают, а это, если уж так хотелось утереть нос большому брату, все равно выход за грани разумного. Но деньги есть деньги. На сей раз она не пришвартована и не на якоре, в общем, никак не привязана, чтобы ее не унесло. Отдана на милость озера, двигается туда-сюда, от берега к берегу, как паук, плетущий паутину.

Яхта и Рокки – оба.

Не знаю, что об этом думают Харди и Мелани там, наверху над ними, как в надутом дирижабле. Но я особо не беру это в голову, потому что иначе мои размышления приведут меня на скамейку у озера, где буду выкуривать сигареты тысячами.

Ведь теперь чистоту на этой скамейке поддерживаю я.

Кто бы мог подумать.

– Джен? – говорю я, пока Лемми кряхтит, подключая свой компьютер.

Она наша неофициальная техническая поддержка.

Она проскальзывает под широкими плечами Лемми, ее ничуть не устрашает его угрожающее присутствие – Клариса Старлинг в этом лифте на мужской вечеринке.

– Все в порядке? – спрашиваю я у нее.

Она уже уходит.

– Спасибо, – говорит Лемми; даже когда он говорит тихо, его голос звучит как колокол, и я все время пытаюсь убедить себя, что это для него ужасное бремя.

Кого он напоминает мне даже больше, чем его тезку? Майкла Майерса в фильме Роба Зомби. Все, что нужно сделать Лемми, чтобы довести училку до сердечного приступа, – это завтра, в день Хеллоуина, прийти на занятия в маске из бумажной тарелки.

Я бы ничуть не удивилась, сделай он это. Я не думаю, что вещи, которые он находит смешными, считают забавными и другие люди, может быть, в этом и кроется причина его многочисленных исключений из школы.

Но – да: его презентация оживает на экране, повешенном на доску. В отличие от случаев Кристи Кристи и Марисы Сканлон, у него не слайд-шоу. Это запись. Видео.

– Дрон... – раздается голос Бенджи или Алекса, узнавшего предмет на экране.

Если Лемми отпустил противозаконные усы, это еще не значит, что у него нет кредитки его матери. Разрешение его видео настолько велико, что я не сомневаюсь – оно снималось чуть ли не на армейскую технику.

– Озеро, – слышу я собственный голос.

Меня слышит только Джен. Она вежливо смотрит на меня, потом переводит взгляд на экран.

Конечно же, это озеро. Как будто тут есть еще один гигантский водоем, над которым Лемми мог запускать свои дроны?

Большинство учеников едва слышно переговариваются, но их глаза устремлены на экран.

Не на Лемми.

Он поворачивается, сцепляет ладони перед собой, смотрит на нас, и, глядя на то, как его дрон взмывает над озером, я почти что слышу ваше суперлегкое жужжание, мистер Холмс.

Но я его, наверное, всегда слышу.

– Сейчас, – говорит он наконец за мгновение до того, как это случается: изображение мигает, переходит в другой режим – тепловидения.

Глаза хищника. Волчьи глаза.

Поверхность озера холодна, безлика, но... он, конечно, направляется к Терра-Нова.

Черт побери.

– Лемми? – говорю я.

Он оглядывает меня, будто я ему докучаю, потом переводит взгляд на экран.

Ну, что ж.

Я полагаю, мы делаем именно это, ведь так?

Когда дрон пересекает порог мостков – тех самых, на которых умерла Тиара Мондрагон, скорость воспроизведения замедляется. А это, я думаю, означает, что Лемми снимал на какой-то безумно высокой скорости, настолько высокой, что может показывать это здесь с замедлением для придания большего драматизма.

И не я одна чувствую это. Джен, которая сейчас ближе всех ко мне, тоже выпрямилась, чтобы приподняться за столом.

Поскольку главный дом, который прежде принадлежал Лете, не достроен, дрон Лемми может видеть сквозь него, и он видит рабочих, которые заняты своими делами.

Мое сердце чуточку подпрыгивает при виде этих работяг, которые обстукивают внутреннюю отделку, наносят штукатурку, устанавливают душевые кабины, подводят трубы.

– Лемми, скажи мне, в чем образовательная ценность этого видео? – спрашиваю я, и меня саму корежит от моего вопроса.

Я что имею в виду – ведь я та девушка, которая написала столько всего о слэшерах.

И все же.

Он смотрит на меня достаточно долго, чтобы я могла заметить его ухмылку, но он не произносит ни слова.

Его дрон высоко пролетает над Терра-Нова, снимает все новые дома, и воспроизведение переключается на нормальную скорость, больше никакого тепловидения, скорость неожиданно вырастает, отчего два или три тела в полутемном классе инстинктивно подаются вперед.

Лемми хмыкает.

Вдалеке слева, если повернуться лицом к Пруфроку, появляется новый остров, ненавидимый всеми, утопить который вы бы нашли способ, мистер Холмс, но Лемми... он же не направляется именно туда?

Он снова скользит чуть не по поверхности, набирает скорость – быстрее и быстрее приближаясь к... к самому себе, он стоит на плотине, в руке планшет, словно джойстик, на лице фирменная ухмылка.

Дрон летит прямо на него, еще немного – и он врежется в Лемми, скинет его с плотины... вот только в самый последний миг Лемми отходит в сторону, как это делают тореадоры, весь его вес приходится на каблук одного из истоптанных ботинок.

Дрон резко снижается с этой бетонной скалы, и несколько человек в классе вскрикивают, отчего другие смеются. Двое хлопают.

– Шшш, шшш, – призываю я их, потому что по глупости думаю, будто Лемми нужно сосредоточиться, чтобы его безумный нырок не погас.

Дрон спиралью опускается все ниже, и ниже, и еще ниже к большой поляне близ речки, потом резко уходит влево и летит вдоль избитой рытвинами и поросшей травой грунтовки.

– Лемми, у нас остается всего... – пытаюсь сказать я, но потом делаю шаг вперед, когда воспроизведение снова переходит на мучительно медленное, словно на миг перегрузки, чтобы потом лопнуть, взорваться.

На экране с высоким разрешением появилось нечто такое, что мы можем чуть ли не обонять. Это пегая лошадь. Она помахивает хвостом, смотрит вверх на дрон древними глазами. Седло с ее спины съехало и висит под животом, а на ее бедрах иней, который выбелил и ее ресницы.

– Нам нужно... – говорю я, будто я единственная вижу, что это животное нуждается в помощи.

Дрон готовится к спуску на высоту человеческого роста. Высоту обычного среднего человека.

– Подождите... – бормочет Лемми, чуть наклоняясь набок, словно все еще управляет дроном.

Вокруг лошади, но не настолько близко, чтобы ее напугать.

Успокойся, молча говорю я себе. Лане Синглтон придется прийти и поговорить со мной об этом. История? Где здесь история? А, мистер Холмс? Я не буду ничего спускать Лане, не буду относиться к ней по-особому.

Но тут Кристи Кристи, которая по вполне понятным причинам чувствительна к таким вещам, встает из-за своего стола, ее термос и ноутбук падают на пол.

– Нет! – вскрикивает она, накрыв рот руками.

Это белый «Бронко» Рекса Аллена, столько лет спустя.

В снегу перед ним и повыше, у корней упавшего дерева, я вижу Хетти Йэнссон, голова ее наклонена под невероятным углом, вокруг нее кровь, даже на ее массивной камере в снегу рядом с ней, и...

Я отступаю к жалюзи, прикрываю рот руками, вокруг меня вспыхивает свет.

У нее нет челюсти?

– Лемми, Лемми, ты?.. – начинаю было я, но на экране появляется Пол Демминг, в его шею вонзился корень гигантского дерева.

Пол, который просил посадить его у окна, потому что страдал клаустрофобией. Хетти, от которой всегда пахло дымом и которая всегда так дьявольски густо подводила глаза.

А в стороне еще один мертвый ребенок, его внутренности в немалой степени уже снаружи. Поначалу я не узнаю его, но вдруг...

– Уэйн Селларс, – говорит Элли Дженнингс всем нам.

– Лемми, Лемми... – умоляющим голосом говорю я и вдруг... понимаю, что единственная не заметила, что у нас гость.

В дверях стоит, прищурившись в темноте, директор Харрисон в одном из своих пяти костюмов.

– Мисс Дэниэлс? – говорит он, вероятно уже не в первый раз.

– Мы должны вызвать... это необходимо... – бормочу я, но он еще не увидел изображения на экране и уже на свой манер отступает в сторону, чтобы представить...

Баннера.

Баннер стреляет в меня глазами, потом переводит взгляд в коридор, в котором стоит.

Сердце падает у меня в груди.

Я покачиваю головой, но адресую это не ему, это просто крохотные, почти незаметные движения, но понятные для тех, кто вместе спасся при пожаре.

Баннер в ответ поводит одним плечом, может быть на сотую долю дюйма.

Он в последнее время носит жесткую ковбойскую шляпу коричневого цвета, приложение к его форменной рубашке, покрой которой не менялся с 1962 года. Теперь он держит шляпу за поля, словно выказывая уважение к этим... м-м-м... священным коридорам знания.

– Нет, – говорю я ему, внезапно чувствуя, как жжет у меня глаза. – Этого не... это невозможно...

– М-м-м, – говорит он, как бы кивая мне – приглашает поговорить не в столь многолюдном месте. Так как я уверена, он думает, что на сей раз это не кто-то из тех, кого мы знаем, а может быть, кто-то из тех, кто может слышать наши голоса.

Но это невозможно.

Я пытаюсь представить себе, как Джен крутит голову Хетти, пока та не отламывается. Джей Ти швыряет Пола с такой силой, что тот насаживается на тупой корень. Лемми стоит на плотине до или после и, кинув окурок с сухой стороны плотины, разворачивается, пока тот еще не долетел до воды.

– Вы любите страшные фильмы? – спрашивает кто-то у меня за спиной не через преобразователь голоса, а все с тем же убийственным смешком, который говорит о том, что игра здесь только начинается.

– Нет, мы не закончили, нам еще нужно... – Я все еще пытаюсь разглядеть в полутьме часы на стене, потому что если уж я вынуждена делать это и находиться здесь, если я могу просто длить и длить это, то... тогда мне не придется быть свидетелем того, ради чего здесь объявился Баннер.

Что бы тут ни затевалось на сей раз.

То, что уже обнаружил дрон Лемми.

– Я понял, мисс Дэниэлс, – говорит Харрисон, но, когда он пытается встать перед классом, Лемми не освобождает для него место.

– Эй, – говорит Баннер Лемми, и в его голосе слышится предупреждение. Напоминание о том, кто здесь ученик выпускного класса, а кто шериф.

Но Лемми наплевать. Впрочем, он переводит взгляд на меня.

Я киваю, мол, все в порядке, все хорошо, мы... мы в Пруфроке, ты разве забыл? Разве твоя мать не прятала тебя в кладовке с оборудованием для дайвинга на другой яхте, а потом разве она не наводила на Рекса Аллена ружье для подводной охоты, когда тот открыл дверь, потому что любому, кто посягал на ее прекрасного мальчика, предстояло сначала одолеть все ее сто шестьдесят сантиметров?

Но матерей мерят не ростом. Их измеряют яростью.

Лемми отступает в сторону, позволяя Харрисону перенять у меня мой класс.

Направляясь к двери, я оглядываюсь на класс, словно прощаюсь с ними, извиняюсь перед ними, делаю последний их снимок, который может стоить всего мира, а свет проектора запечатлевает на сетчатках моих глаз это изображение Хетти и Пола.

Я поднимаю руку, чтобы защитить глаза, и...

Я все еще держу в руке две те клейкие записочки, что взяла со стульев Хетти и Пола.

– Что? – говорит Баннер, и пальцы его правой руки раздвигаются, готовясь, если понадобится, схватить пистолет, потому что Джейд, неизменная девушка плача в слэшере, насторожилась, почувствовав какую-то угрозу.

– Нет, – отрицательно покачиваю головой я, – ничего, – и мну записочки, превращаю их в шарики для мусорного ведра.

На одной написано «Кейси», на другой – «Стив».

Кейси, которая была выпотрошена и повешена на детских качелях, Стив, которого привязали к стулу в школьной куртке и тоже выпотрошили.

– Так на чем мы остановились? – спрашивает Харрисон у класса за моей спиной.

«На Пруфроке», – говорю я ему, мистер Холмс.

Пруфрок. За день до Хеллоуина.

Когда монстры выходят поиграть.

Батарейки не прилагаются

– Ты вытащил меня из класса, чтобы узнать, как я поживаю? – говорю я Баннеру, когда мы останавливаемся перед школой. Ровно перед тем как отвесить ему пендаля по его шерифской заднице.

Чей-то отец в золотистой «Хонде» на полосе, где остановка разрешена только для посадки и высадки, вылезает из свой машины и смотрит на нас над ее крышей, во рту у него пышка в сахарной пудре, его телефон уже записывает то, что похоже на «происшествие», что переводится как «мы заработаем кучу лайков в онлайне».

Типа у меня их там маловато.

Я наступаю на тулью ковбойской шляпы Баннера и выставляю перед ним средний палец в сторону папаши с пышкой; папаша через некоторое время оглядывается, словно ищет помощи, потом наконец проглатывает пышку, как змея глотает яйцо, и складывается на свое сиденье за рулем, нажимает кнопку, чтобы поднять окно, хотя тут висит знак, который требует, чтобы родители не задерживались на парковке, не глушили двигатели.

Может, в обязанности учителя не входит изгнание родителей с парковки. Если так, то об этом следовало написать в пособии для преподавательского состава. Крупными буквами. В главе, написанной специально для меня.

– Джейд, ты не можешь просто... – говорит Баннер, вставая на ноги, возможно имея в виду, что я не имею права запугивать людей на парковке, а может быть, нападать на представителя власти. Когда вы – это я, то всякое говно просто типа накапливается.

Я поднимаю драгоценную ковбойскую шляпу Баннера с жесткой травы, выдавливаю тулью на ее место и швыряю ему, бросая вызов: ну-ка потребуй, чтобы я извинилась перед тобой.

– Это все... – стонет он, разглядывая сплющенную тулью, нанесенный шляпе ущерб.

– Теперь это индейская шляпа, – говорю я ему и бросаюсь к дверям, чтобы спасти свой класс от педагогики Харрисона.

Я на мгновение чувствую себя тобой, мистер Холмс.

У меня нет ваших поношенных лоферов и коричневых слаксов, нет классических мужских рубашек с короткими рукавами и галстуков, которые вышли из моды, насколько я в этом разбираюсь, десять, а то и двадцать лет назад, но, как и вы, эта девица устроит настоящий ад, прежде чем позволить кому-то другому рассказывать, что такое настоящая история штата Айдахо, а что такое ненастоящая.

Вот только Баннер ухватил меня под руку.

Мне хочется пихнуть его еще раз, но он сильнее меня.

– Не вынуждай меня надеть на тебя наручники, – говорит он, изображая ухмылку на «официальном лице».

– Неужели? Хочешь попробовать? – говорю я и, вывернув руки наизнанку, подношу их к его лицу.

– Джейд, я...

– Теперь это моя работа, – говорю я, взмахнув рукой в сторону школы. – Я больше не та девочка, которая на каждом углу кричала «Слэшер!», можете вы взять это, наконец, в голову – вы все: ты, Пруфрок и весь мир. Это не моя работа искать... искать Хетти. Пола. Я ее проделала уже дважды, разве нет? Неужели этого не доста-сука-точно?

– Нет такого слова, – бормочет Баннер, надевая свою ковбойскую шляпу и крутя ее на голове, чтобы села нужным местом, и ему приходится наклонять голову точно под тем углом, что у чувака на рекламе «Мальборо», когда на миг подгибается колено, будто тут есть кто-то, у кого колени могут ослабевать таким вот образом.

– Ты такой мудила, – говорю я ему, отвечая его же улыбкой для всех камер, направленных на меня с парковки. Все папаши с белыми от сахарной пудры губами жуют свои пышки и попивают кофе, наслаждаясь представлением.

– Я же не собираюсь на самом деле надевать на тебя наручники.

– Она на тебе хорошо смотрится, правда, – говорю я, постукивая тыльной стороной ладони снизу по полям его шляпы. – Только не носи ее дома. Пока не захочешь маленького братишку или сестренку для Эди.

– Ты когда-нибудь переключаешь передачи? – Баннер снова снимает с себя шляпу и устремляет взгляд в школьную стену с рядом окон.

У одного из них стоит Лемми, наблюдает за нами.

И что это значит? Может быть, это значит, что Харрисон не руководит там процессом, как ему хотелось бы.

Хорошо.

– Когда она возвращается? – спрашиваю я, поворачивая голову вслед Баннеру и указывая, чтобы шел за мной подальше от всех этих взглядов.

– Мы теперь говорим про Лит?

– Давай сюда, – говорю я, хватая его за рукав униформы, чтобы провести за собой через высокую изгородь ко второму из лучших моих местечек для курения.

– Она возвращается завтра, – говорит он про Лету. – Вот почему...

– Все получилось? – спрашиваю я.

Баннер пинает траву ковбойским сапогом и говорит:

– В прошлый раз тоже все получилось, ведь так?

Одна из точек крепления новых и в основном пластиковых челюстей Леты сдвинулась немного три дня назад, когда она набрала полный рот органически чистой морковки, а потому: самолетом до Солт-Лейка, срочный вызов лучших дантистов мира.

– Ты видел «Безумную поездочку»? – спрашиваю я, закурив сигарету и усевшись на моей перевернутой корзинке для мусора.

– Снова меняешь передачу, – говорит Баннер.

– Две тысячи первый год, первая часть трилогии, – говорю я ему этаким залихватским тоном. – Страшный серый волк отрывает человеческие челюсти... ну, ты знаешь. Вот чем он занимается. Но ни один из них не может сравниться с Летой. Вот что я хочу сказать.

– В том смысле, что она могла бы пережить это кино?

– Всю трилогию, даже связанными за спиной руками.

– Она даже обезболивающие не будет принимать.

– Хорошо. Я... в тюрьме я знала многих из этих тупоголовых. Это было... жутко. Ничего хорошего.

– Но она от этого плачет.

Вероятно, он этого не осознает, но, говоря это, потирает себе челюсть.

Я киваю, стряхиваю пепел, прищуриваюсь.

– Я туда с тобой не поеду, – говорю ему, указуя сигаретой на юг, в приблизительном направлении плотины, а потом разгоняю дым рукой. – Я что хочу сказать: я сочувствую Хетти, сочувствую Полу, но это больше не моя... не моя ответственность, понимаешь? Каждый раз, когда я втягиваюсь во что-то, передо мной открывается прямая дорога за решетку.

– Ты про Пола Демминга? – спрашивает Баннер. – Про Хетти Йэнссон?

– Да, ты не видел... там?

Запись, сделанную Лемми с дрона.

– Я сам хотел тебе об этом сказать, – говорит Баннер, в его манере появилась какая-то медлительность, словно он читает с запомненной записи. – Наконец-то объявился Рекс Аллен. И Фрэнси.

– Да, конечно, – мгновенно отвечаю я. – Но они мертвы вот уже четыре года как? Разве свежие мертвецы не важнее, ну, хоть чуть-чуть, может, даже какой подросток?

– Тут есть... – начинает Баннер, но и сам не знает, что сказать дальше. Он косит глаза, трет подбородок своими наждачными большим и указательным пальцами, словно от этого трения сама собой включится нужная передача. – Тебе придется объяснить мне, Джейд. Прошу. Давай не будем выходить за рамки здравого смысла. Я тебя умоляю.

– Давай сначала ты не будешь выходить за рамки здравого смысла. И вообще, почему ты здесь, шериф?

– Потому что Рекс и Фрэнси...

– Да, лес наконец-то изрыгнул «Бронко», отлично. Но как ты об этом узнал? Нельзя сказать, что эта новость на маршруте патрулирования. Или я ошибаюсь?

– Это еще не стало достоянием общественности, – шепчет Баннер, стреляя глазами на манер Дьюи.

– А я не общественность, – сообщаю ему я. – Ты меня вытащил из класса? Я не пришла с этим в твой офис.

– Фотография в электронной почте, – бормочет Баннер. – Анонимный источник. С координатами. Я говорю – долгота, минуты...

– Это не фотография, – возражаю ему я. – Это просто кадр из чьей-то съемки с дрона?

Он обдумывает мои слова, уставившись в какую-то точку рядом с моим левым плечом, потом говорит:

– У тебя есть дрон?

– У меня даже нет адреса твоей электронной почты, Баннер. Я тебе хоть раз в жизни отправляла мейлы?

– Я не хотел, чтобы ты узнала о Рексе Аллене и Фрэнси от... от кого-то другого, – говорит он сквозь пальцы, а все эти наждачные операции с подбородком ничего не пробуждают в его голове.

– Меня не волнует прежний шериф и его помощник, – приходится сказать мне. – Я что хочу сказать – большая трагедия, полный отстой, но мы все знали, что они не вернутся. А Хетти и Пол...

– Это из-за Йена, младшего братишки? – спрашивает Баннер. – Хетти взяла его с собой, когда они с Полом обратились в бегство? Если ты что-то знаешь, если Хетти сказала тебе что-то, то...

– Он у отца, да? Что такого ты знаешь об этом, чего не знаю я?

– Очевидно, что почти ничего.

– Тогда позволь я тебе расскажу, шериф. Йена Йэнссона там не было.

– Там – это где, Джейд?

– Там, – говорю я, кивая свой расстроенной головой в сторону плотины. – С Фармой и Фрэнси.

– С Фармой?

– Извини, ошиблась, выдаю желаемое за действительное.

Баннер достает телефон, переходит в почту, предъявляет преступный кадр: разбитый «Бронко», неясные очертания Фрэнси через лобовое стекло, за рулем тени слишком темные, их не разобрать. В самом низу этого изображения, словно субтитры, выжжены эти градусы и минуты, буквы желтые, будто светодиоидные, и какие-то отощавшие, большеберцовая кость гораздо более щуплая, чем коленный сустав.

– Ты ездил туда? – спрашиваю я.

– Это не фотошоп, – говорит мне Баннер, возвращая телефон в карман.

– Значит, ты видел Хетти и Пола?

– Нет... Пол Демминг и Хетти Йэнссон сбежали, Джейд. Это говорит даже сама миссис Йэнссон – они собирались бежать с самого лета. Ты знаешь про развод, срач из-за опеки, настоящая драма. Что же касается Уитте Йэнссона... какого черта?

Я перевожу глаза на то, что оборвало его посреди предложения, и он сам подается вперед, чтобы получше видеть живую изгородь, его правый локоть задран, потому что его пальцы сжимают рукоять пистолета у него на бедре.

– Ах да. – Мне приходится как бы извиняться. – Майкл, это Баннер Томпкинс, бывшая футбольная звезда, в настоящем шериф. Баннер, позволь представить... Майкла Майерса.

Я разговариваю с дешевенькой белой маской, которую засунула назад в кусты так, чтобы ее было видно лишь под определенным углом. Потому что на Хеллоуин 1978 года это было единственное место, где мог спрятаться Майкл, когда прибежала Энни, чтобы «поймать» его, после того как его заметила Лори – он мелькнул на тропинке перед ними. Я что хочу сказать, да, он мог бы броситься наутек, завернуть за дом? Но неужели он настолько лишен чувства собственного достоинства, чтобы убежать куда-то за эту девяносто одну минуту?

Не-а.

А это значит: он, вероятно, нырнул в эту высокую зеленую изгородь, а потом стоял там так... так близко к Лори. Достаточно близко, чтобы протянуть руку и положить ей на плечо.

Может быть, это мое лучшее укрытие для курения. Нет, правда.

– Ты так и осталась чудиком, ты ведь это знаешь, да? – говорит Баннер.

– Да, я все еще возвращаюсь в этот городок, – отвечаю я, но с этакой ухмылочкой и пожав плечами, потом делаю глубокий восхитительный вдох.

Я держу его, держу дымок внутри себя, мои глаза слезятся от никотина.

– Так что там насчет Пола Демминга и Хетти Йэнссон? – спрашивает наконец Баннер, прищуриваясь таким образом, что мне хочется ответить ему таким же прищуром.

– Я не... я всего лишь видела эту запись, – говорю я ему. – С ними что-то случилось.

– И руки к этому приложили Аллен и Фрэнси?

– Но сейчас их там нет – ты это хочешь сказать? А что насчет лошади Уэйнбо? И мотоцикла Пола?

Баннер отрицательно покачивает головой, но теперь медленнее.

– Интересно, Уэйн Селларс сегодня пришел в школу? – говорю я, украдкой взглянув на школу.

Баннер пожимает плечами:

– А при чем тут Уэйн?

– Он тоже был с ними.

– На этой... видеозаписи? – уточняет Баннер.

– С дрона Лемми, – бормочу я – меня эта часть не интересует. – Я думаю, он их случайно нашел, летал туда-сюда. Ты же знаешь, он помешан на дронах.

– С ними – имеется в виду Рекс Аллен и Фрэнси.

– А также Хетти, и Пол, и Уэйнбо. Но не Йен.

– Кажется, мне нужно поговорить с Лемми Синглтоном.

– Он не очень разговорчивый.

– Вы добровольно решили стать его адвокатом, мисс Дэниэлс?

– Я участвую в этом достаточно долго, чтобы стать учителем истории и тюремным адвокатом.

– Но ты за него ручаешься?

– Я даже за себя не ручаюсь.

– «Это может быть кто угодно», да, – бормочет Баннер. – Поверь мне, для Лит это Евангелие.

– Любые сведения, какие вы предоставите, могут быть использованы против вас, – как бы цитирую я. Из моего собственного символа веры.

– Давно ли Лемми сделал эту запись? – спрашивает Баннер.

– Презентация у него была сегодня, – говорю я. – Наверное... даже не знаю. Это имеет значение?

– Если он это обнаружил неделю назад, а показал только сейчас, то да, это имеет значение.

– У него презентация была назначена только на сегодня.

Вслух эта отговорка звучит так же беспомощно, как и в моей голове. Извини, Лемми.

– Значит, ты пришел сюда только для того, чтобы сообщить мне о шерифе Аллене и его помощнице, – говорю я громким голосом. – Потому что думал: если я услышу это в учительской, то такая новость может вызвать у меня шок. Но кто-то убрал эти три еще совсем свежих тела. Вместе с мотоциклами и лошадьми.

– Предположительно, свежими телами.

– Держу пари, там можно найти покрышки с высоким протектором, – говорю я. – Следы лошадиных копыт?

Баннер молчит.

– Ты там уже все следы затоптал, верно? – спрашиваю я, заранее зная ответ. – Слушай, челюсть Хетти... она... ну, ты знаешь. И шею Пола пронзил корень дерева. И Уэйнбо весь...

Я изображаю, что мой торс выпотрошен.

– Прямо как в кино, – говорит Баннер.

– А ты теперь здесь, командуешь – Джейд, быстро, поспеши, если мы успеем, то сможем положить наши головы на плаху! Давай же, на сей раз это будет здорово! Выжить мы не сможем ни в коем случае!

– И это будет допущение, с которым мне самому не справиться, если, конечно, будет с чем справляться, – добавляет Баннер. – Спасибо за оказанное доверие.

– Ты думаешь, я отдала свой голос за тебя?

– Бывшие заключенные не имеют права голоса.

– Спасибо за напоминание.

– Я здесь не потому, что Лемми притащил какой-то фейк на презентацию, – говорит Баннер, взмахнув рукой в сторону школы. – И я ничего не знаю ни про лошадей, ни про мотоциклы.

– Значит, ничего такого и не было, – говорю я ему.

– Нет трупа – нет и преступления, – произносит Баннер, понявший суть своих слов через мгновение после того, как он их произнес, и теперь набирает в грудь воздуха и сжимает губы, чтобы пресечь собственное словоизвержение. – Извини, – говорит он.

– Нет-нет, ты прав, – говорю я, и бог с ним, что он случайно достал из озера тело моего отца, если бы оно таки всплыло. – А если бы там были Хетти, и Пол, и Уэйнбо? Догадайся, что тогда. И все это больше уже не мое.

– Никогда не думал, что услышу эти слова из твоих уст.

– Ну да. И что? – Я показываю ему свои кусаные-перекусанные пальцы как экспонат номер один. В качестве экспоната номер два я указываю на свои потертые подошвы, где уже шевелю оставшимися семью пальцами в телесного цвета гольфах.

– Ты темнее этого, верно? – говорит Баннер про мою ногу, его ладонь раскрывается, словно его пальцы хотят прикоснуться, хотя голова и говорит им, что делать это не стоит.

– Кто теперь переключает передачи?

– Они не совпадают с твоими...

Остальная часть меня, моя кожа, черноногость, которую я унаследовала от отца.

– Теперь это ноги белой девушки, да. Ну, не останавливайся, шериф. Не останавливайся. Я куплю черные, когда они будут продаваться.

– Полки магазинов тут, кажется, не очень ими забиты, – признает Баннер.

– Не та высота, не те времена, – соглашаюсь я, выпуская дым на сей раз в кусты, – я словно делюсь сигаретой с Майклом.

– Значит, ты здесь не для того, чтобы стащить меня с плотины, заставить меня посмотреть на мертвецов. Тогда почему я здесь с тобой беседую об Орегонской тропе?

– Об этом и была презентация Лемми?

– Зачем ты здесь, Баннер?

– Эди, – говорит он и ловит мой взгляд на время, достаточное для того, чтобы я поняла: это серьезно.

Я мгновенно, сразу же прихожу в чувство.

– Где она? – спрашиваю я.

Из всех обещаний, что я давала, единственное, которое я никогда не смогу нарушить, что бы ни случилось, – это обещание защитить эту маленькую девочку, каждый раз идти к той стене вместо нее, не думая ни о чем.

– Постой-постой, она в полном порядке, крестная, – говорит Баннер, отступая к живой изгороди. Она не поддается, она никого к себе не пустит, как бы им ни хотелось спрятаться, какие бы профессиональные одеяния на них ни были.

– И что? – настаиваю я.

– Может, тебе стоит присесть, чтобы выслушать это.

– Может, тебе стоит поцеловать мою смуглую задницу, шериф.

Баннер поджимает губы, трет свой замызганный подбородок подушечками пальцев правой руки – он меня слишком хорошо знает, чтобы провоцировать.

Двигается он медленно, чтобы не было и намека на агрессивность, вытаскивает сигарету из моих пальцев. Я смотрю на это так же, как может смотреть в вонючую клетку ученый, который дал обезьяне ее первую чашку «Джелл-О».

– Разве твоя задница не становится, ну, типа белой, – очень осторожно говорит он, – когда на тебе эти?..

Он кивает головой, показывая на мои ноги, – речь идет о гольфах. Подозреваю, что он считает гольфы полноценными колготками. Неужели я когда-то падала столь низко? Харрисон может мною командовать вплоть до подола моей дурацкой юбки, но ни на дюйм выше.

– Хорошо, значит, можешь поцеловать мою задницу белой девушки, – говорю я ему. – Но для этого нужно хорошо прицелиться. Ты же знаешь, как мы следим за тем, что едим, и занимаемся йогой.

Баннер фыркает со смеху и, глядя мне в глаза, вставляет мою недокуренную сигарету себе в рот и сразу же затягивается, словно должен успеть сделать это, прежде чем остальная его часть успеет сообразить, чем это он тут занимается.

Он мгновенно начинает кашлять и кашлять. Спустя несколько секунд такого кашля, который, как я думаю, идет из самой его души, тонкая ниточка рвоты начинает тянуться из его рта все ниже и ниже, почти касается земли. А ведь это место обещало стать лучшей моей площадкой для курения.

– Прелестно, – говорю я ему.

– Думал, это... поможет, – говорит он, дыхание у него снова становится сухим.

Я забираю у него сигарету, подношу ко рту, делаю глубокую затяжку, холодный жар вихрится в моей груди, такой черный и замечательный.

– Вероятно, что-то по-настоящему плохое, – говорю я Баннеру.

Он кивает, фыркает, снова кашляет в руку, потом говорит:

– Эди с... она в офисе.

– Взял с собой дочь на работу?

– Устроил для дочери безопасный день, – говорит Баннер. – Но Джо Эллен и Баб должны выполнять работу помощников шерифа, ты знаешь – не...

– А не заниматься бебиситтингом.

Баннер кивает, его лицо – сплошные морщины, очевидный вопрос прямо в его умоляющих, страшащихся произнесения этих слов глазах.

– Ты хочешь попасть в «Убийцы-бебиситтеры», – говорю я, перехватывая инициативу. – Это первоначальное название для «Хеллоуина».

– Ты никогда не останавливаешься, да?

– Или «Когда звонит незнакомец», верно? Звонки делаются из того же дома, знаешь это? Тысяча девятьсот семьдесят девятый, спустя год после выхода «Хеллоуина». Но короткометражка, на которой он был основан, появилась даже раньше.

– Меня это не колышет, Джейд.

Это чуток добавляет серьезности в ситуацию.

– Значит, ты хочешь, чтобы я посидела с ребенком, и знаешь, что я соглашусь, – говорю я ему. – Но это что – не могло подождать еще двадцати минут?

Он поворачивается на гудок с полосы запрещенной стоянки, но здесь, где прежде было лучшее место в мире для курения, мы видим только листья и ветки. И Майкла Майерса.

– Просто... – говорит он, вытирая рот тыльной стороной ладони, а потом разглядывая ее, словно в неуверенности: что ему делать с остатками блевотины. – Баб и Джо Эллен, мне нужно, чтобы они были...

Вместо того чтобы закончить, он поднимает глаза.

Я поворачиваюсь в ту сторону, куда смотрит он.

– Держи свою сигарету там, – говорит он, отводя мою руку.

Дым над нашими головами остается неподвижным. Я закрываю глаза, чтобы хорошенько прочувствовать его.

– Древесный дым, – говорю я, мои слова – воздушный шарик, из которого сочится ледяной страх. – Ах нет. Нет, нет, нет. Только не говори мне, что в этом гребаном лесу новый пожар.

Когда национальный заповедник Карибу-Тарги горел или пытался гореть в последний раз, мне пришлось взломать пульт управления плотины, чтобы поднять уровень воды. А в тот раз, когда он горел в шестидесятые, мы до этого на занятиях не дошли.

А может быть, стоило.

– Туристы из лагеря или бойскауты? – спрашиваю я.

– Сет Маллинс, – мгновенно отвечает Баннер.

– Охотинспектор?

Баннер кивает:

– Он... плохо относится к этой истории. Про Фрэнси.

С декабря 2019 года, когда его жена спустилась с гор вместе с Рексом Алленом и начала поиски Мрачного Мельника, Сет Маллинс обследовал деревья вдоль хайвея, он искал белый «Бронко». Пока он нашел только «Гран-при» моего отца, полученный по окончании школы, это случилось на подъезде к плотине, он увидел там шестнадцатифутовый кемпер семидесятых годов выпуска «без удобств», как тогда говорили, еще он нашел две браконьерские стоянки, одна из которых оказалась лагерем торговцев в розницу, а еще – так он говорит – даже набрел на древний лесной домик Ремара Ланди на полпути в горы.

Но тела жены так и не нашел.

– Значит, он воспринимает это не очень хорошо, – говорю я очевидное.

– Нам пришлось по рации связаться с рейнджерами, попросить, чтобы они соединили нас с ним, – говорит Баннер. – Они сказали, что он поселился в одной из этих пожарных вышек, каждый день плавал в озере, жил как Джеремайя Джонсон или кто-то в этом роде. Башню, на которой случился пожар, он поджег, пока я с ним разговаривал по рации. Он мне сказал, что делает это, что он типа смотрит, как это делают его руки.

– Сжигать то сооружение, с которого ты должен сообщать о пожаре, – говорю я. – Мне нравится.

– Но только если не загорается лес.

– Это любовное письмо к Фрэнси.

– Это письмо ненависти к ней за то, что она мертва.

– Думаешь, он остался в этой башне?

Баннер пожимает плечами:

– Я его видел недели две назад. Он отрастил бороду... Я думаю, это борода скорби. А волосы у него пандемичные – сто лет не стрижены.

– Бороды ведь могут гореть, да? – говорю я, думая вслух. – Он может весь покрыться рубцами.

– Это не кино, Джейд.

– Если сегодня сходишь в лес, то тебя там ждет куча сюрпризов, – чеканю я, а потом, когда Баннер внимательно вглядывается в меня в ожидании, добавляю: – «Ритуалы», семьдесят седьмой год. Другое название: «Избавление 2». И черт меня побери, если это не кино.

– Ты все еще делаешь это?

– У чувака из фильма есть борода. И у него типа приступ буйства.

– Лета знает это кино?

– Куда важнее, знает ли она о Хетти и Поле?

– И Уэйне Селларсе. – Баннер не возражает, он готов к сотрудничеству. Судя по его тону, все три из этих упомянутых мертвых тел им уже списаны. – И ты до сих пор не сказала мне, как ты узнала про Терри.

– Терри?

– Это лошадь Уэйна Селларса.

– Никогда не слышала о лошади с такой кличкой.

– Это сокращенное от Терранс, – говорит Баннер. – Так ты говоришь, в этой записи с дрона есть и еще кое-что?

– Ты говоришь, как он.

– «Он»?

– Твой предшественник.

– Рекс Аллен?

– Харди. Он как-то раз задал мне точно такой же вопрос. Как я узнала о том, что случилось с этим голландским пареньком и его подружкой.

– С тем, которого Лета нашла на моей вечеринке в школе?

Вот так, я вернулась на прежнее место, костер готов вот-вот погаснуть. Лета на мелководье с телом, и ей кажется, что она может вернуть его к жизни.

Вроде оттуда все и начинается.

– Там была подружка? – спрашивает Баннер. – Я думал, что, кроме парня, там и не было никого.

– Морозилка Иезекииля, – говорю я, показывая губами на озеро.

А вот чего я не договариваю: эта блондинка теперь там, на глубине, рядом с моим отцом. Как и Стейси Грейвс, если большая бледная рука на ее щиколотке и в самом деле была рукой Иезекииля.

«Мне очень жаль, – говорю я голландской девушке и Стейси Грейвс. – Я надеюсь, что он гораздо мертвее вас обеих». Неужели так оно и есть? Мой отец в озере, все, чем он может там заниматься, – это искать бутылки из-под пива на дне – может, в них осталось еще хоть сколько-нибудь.

И его, я думаю, больше интересовали бы те, кто в возрасте Стейси Грейвс, а не той голландской девушки.

– Ты чего делаешь? – спрашивает Баннер.

«Смотрю на мир с закрытыми глазами», – не отвечаю я ему.

Я не знаю, буду ли я рассказывать об этом Шароне.

Вероятно, нет, не буду.

Я что говорю – я ведь с семнадцати лет разговариваю с психологами и психотерапевтами. И одно я четко усвоила: им нельзя говорить ничего такого, отчего они начинают постукивать авторучкой по нижней губе и говорить «интересно», после чего перед нами открывается пространство для «обсуждения» и «проработки».

Не могу ли я закупорить это в бочку, укатить ее в погреб и забыть о ней и ее содержимом? Бога ради? Пока ты говоришь о таких вещах, они остаются живыми и происходят, тогда как «мертвый и похороненный» есть то, чем он и должен быть.

Это из зомби-фильма 1981 года, Алекс.

Отчего мой ученик «Алекс» оглядывается, черт побери.

Тогда Алекс Требек. «Похоронены, но не мертвы» – зомби-фильм 1981 года, «Требек». Произносится ритмично, как ранний Джеймс Бонд.

– Нет, я не хочу, чтобы лес горел, – уныло сообщаю я Баннеру, будто он об этом и спрашивал, будто я закрыла глаза, чтобы помолиться об удачном тушении пожара. Не знаю. Наверняка случались вещи и поглупее.

– Этим делом сейчас заняты Джо Эллен и Баб, – говорит Баннер, подтягивая на себе брюки, будто на съемках вестерна. – Они и его найдут. Сета.

– Нет, если он не хочет, чтобы его нашли, они его не найдут.

– Он не может прятаться вечно.

Я пожимаю плечами, говорю:

– Джинджер Бейкер разве не пряталась?

Не вечно, но все же она прожила там четыре недели как-то после очередной резни. Если городская девочка из младшего класса средней школы может столько времени прожить на ягодах, на росе и еще бог знает на чем, то сколько может продержаться тот, кто хорошо знает лес, животных, сезоны?

Когда мы в следующий раз увидим Сета Маллинса, он может выглядеть как Дьюи из предпоследнего «Крика»: посеревший лицом, с проседью, кем-то вроде жалкого подобия себя самого.

Лета присылает мне кучу захватывающих фильмов, да. Я пытаюсь их просматривать в свободное время между просмотром фрагментов из «Мумии» 1999 года – фрагментов, в которых я и половины не понимала.

– Они и в самом деле сняли вторую серию «Избавления»? – спрашивает Баннер. – Но разве этот парень, что визжал, как свинья, не умер?

– Это не совсем вторая серия, – говорю я ему, глядя на дымок, ползущий по небу. – Это что-то типа... Ты знаешь, «Рассвет мертвецов» Ромеро был выпущен в Италии, как «Zombi» без «e»?^[15] Потом «Остров кошмаров» Фулчи был переименован в «Zombi 2», чтобы побольше бабок заработать?

– Ну почему итальянцы ненавидят букву «е»? Хотя постой – этой буквы нет в слове Italians, да? Теперь я понимаю.

– Разговаривать с тобой всегда одно удовольствие. Нам нужно почаще встречаться.

– Ты первая начала.

– Да, что ж, я начала, я и кончаю.

В доказательство я растерла окурок подошвой моих туфель на высоких каблуках. Точнее, на «средних», я думаю, но для меня они все равно высокие.

Баннер смотрит на меня, ждет, когда я закончу.

– Ты не сказала «нет», – говорит он. – Касательно Эди.

– Это потому, что младший братик Хетти пропал? – говорю я. – Если один малыш исчезает, то могут и остальные следом за ним? Включая и твоих?

– Я...

– Нет, это хорошая мысль, – говорю я ему, кладя руку на его плечо. – Ты хороший отец, Баннер Томпкинс.

К моему удивлению, после этих моих слов он начинает быстро моргать.

Он достает свои хромированные солнцезащитные очки, надевает их, чтобы его эмоции оставались при нем.

– Если мужик, то на девяносто процентов идиот, – говорю я, снимая руку с его плеча так, словно опасаясь какого-то вируса. – Но ты хороший отец. Лета сделала хороший выбор.

– Извини... за урок, – говорит Баннер, снова выворачивая голову на гудок с неразрешенной парковки.

– Ради Эди я готова на все, ты это знаешь. Даже от работы отказаться.

– Дело не в...

– И если уж мы говорим о резне... – говорю я, подавляя желание закурить еще одну сигарету.

– Мы разве говорим о резне?

– А как же два убитых ребенка в лесу?

– Судя по тому, что ты говоришь, так даже три.

– И теперь у нас уже есть свой Леонард Мерч, – говорю я, поднимая голову вверх, к дыму, – лес почти горит.

– Этот чувак из... «Семейки монстров»?

– Ты имеешь в виду Лерча? Из «Семейки Аддамс»? Леонард Мерч – это ложный след для «Выпускного вечера». Где Джейми Ли Кертис играет.

– Типа первый зомби в «Ночи живых мертвецов»?

– Забудь об этом, я просто говорю, что ложный след у нас уже есть.

– «Уже»?.. Ты имеешь в виду Сета Маллинса?

– Гарри Уорден носил шахтерскую лампу. У Сета Маллинса форма охотинспектора, а его вполне можно принять за рейнджера из, ну, скажем, «Рейнджера».

– Но...

– Он злющий сукин сын, живущий в лесу... черт. Даже я не смогла бы придумать лучше.

– Но это не он, – говорит Баннер.

– Так и я о том же: он – ложный след.

Баннер надевает на лицо мучительное выражение, отворачивается.

– Что тебе известно? – спрашиваю я. – Ты ведь не все сказал, да?

– Если бы ты хоть ненадолго замолчала и позволила мне сказать все, я бы уже давно сказал.

Я делаю приглашающее движение рукой, уступаю ему трибуну, и когда он открывает рот, на парковке сигналит еще одна машина.

– Тут всегда так? – спрашивает он, имея в виду запрещенную парковку.

– По другую сторону озера пожар, – говорю я ему. – Родители хотят забрать своих детей и уносить ноги, успеть снять последний номер в отеле, пока все не разобрали. Но ты мне что-то хотел сказать?

– Почему это не может быть Сет Маллинс, – говорит Баннер, словно исполняет роль в драме, – вот почему: ты знаешь Салли... – Он достает блокнот из нагрудного кармана, раскрывает его, читает: – Чаламберт. Салли Чаламберт.

– Она что – жила здесь? Или что?

Это удар ножом в темноте. Это имя мне ничего не говорит.

Баннер отрицательно качает головой – нет, он опускает блокнот, его полицейские инстинкты зовут его к гудению в сорока ярдах от нас.

Все это становится своего рода избыточным.

– М-м-м, она, Салли Чаламберт, – переходит к делу Баннер. – Она из племени шошонов, живет в Лосиной Излучине, и она та женщина, которая...

– ...поставила на место Мрачного Мельника в первый раз, – заканчиваю я, и мое лицо леденеет.

Баннер выразительно кивает.

– И? – добавляю я.

– Она убежала из своего... скажем, дома.

– И дом был в Айдахо?

– Один турист сообщил о женщине с безумной копной волос: эта женщина пряталась за автоприцепом, который направлялся по дороге вверх по горе.

– Черт.

– Вот уж черт так черт.

– Реальный случай бегства психически больного пациента.

– Разве сейчас позволительно формулировать это таким образом?

– Мы имеем дело с поджанром, – объясняю я. – Слэшеры могут развиваться по двум сценариям: на основе мести или на основе собачьего бешенства. Во втором случае мы обычно имеем дело с бежавшим психическим пациентом. «Кровавая вечеринка», «Страх сцены». – Майкл следит за нами из кустов. – Вот я и пришла к этому.

– К чему – к этому?

– Я отбывала срок в заведении, подобном тому, где отбывала свой срок она, верно? И я, ко всему прочему, собираюсь стать бебиситтером, верно? Да, черт побери, ты просто хочешь нарисовать на моей спине огромную красную мишень?

– Я просто хотел узнать, можешь ли ты помочь с Эди, пока Лит не вернется, но если ты считаешь, что эта Салли Чаламберт пришла за тобой, то...

– Почему это происходит все время? – спрашиваю я. Просто в общем смысле. Философски.

– Я полагаю, все дело в озере, – говорит Баннер, чуть раздвигая зеленую ограду рукой, словно чтобы посмотреть на воду. – Все дело... Не знаю. Я не думаю, что это как-то обязательно должно быть связано с озером. Может, все же с речкой.

– Может, все дело в золотой кирке? – бормочу я.

На это Баннер стреляет в меня глазами, но я не говорю ему про презентацию Кристи Кристи.

– Просто мне нужно послать Баба и Джо Эллен, чтобы помочь разобраться с Сетом Маллинсом, – говорит он.

– ...а пожар требует внимания всех властных структур, – добавляю я. – И уже почти Хеллоуин, и у нас уже два-три мертвых ребенка, а наш герой даже еще не появлялся.

– Лета?

Я киваю.

– А что ты? – тихим голосом спрашивает Баннер.

Я отрицательно качаю головой – нет, неверно, не я.

– Я теперь учитель, ты не забыл? – говорю я. Потом, еще понизив голос: – К тому же еще и Кассандра.

– Она раньше жила здесь?

– Любая Кассандра – это персона, обреченная на знание истины, но ей никто не верит. Я подобна второй скрипке, тому самому Рэнди. Хорошо для маленького перерыва в комедии, громкого взрыва, который, по большому счету, не имеет никакого значения.

– Лит говорит мне другое.

– Она бы не стала тебе говорить то, что говорю я, – отвечаю ему. – Она хороша такая, как есть. Большинство последних девушек такие.

– Ведь это ты убила Мрачного Мельника.

– Ну да. А он даже не был настоящим убийцей.

– И Стейси Грейвс.

– Напомни мне, почему я твоя нянька? Не потому ли, что я люблю топить маленьких девочек?

– Лета говорит, что если... если с ней что-нибудь случится, то...

– Не надо, – обрываю я его. – Произносить такие слова вслух – к несчастью.

– Она говорит, что ты подходишь для этого... ты позаботишься об Эди. Ты поможешь.

А теперь уже я молочу ресницами с космической скоростью.

Я вижу, как вешаю стираное белье на веревку в мае, маленькая девочка цепляется за мои ноги, потому что снежинки падают здесь летом.

Но.

– Нет, никогда, – говорю я. – Но я буду приглядывать за ней, по крайней мере, пока Лета...

На сей раз прерывают меня. Ломается металл, трескается пластмасса, я вижу, что Баннер уже поднял пистолет, прицеливается, его драгоценная ковбойская шляпа висит в воздухе за его головой, она наверняка упадет, но пока держится.

За время между началом акробатического спуска шляпы на землю и касания тульей земли, которую я утрамбовала, приходя сюда бессчетное число раз, моя глупая голова проносит меня на скорости мимо всех лодок и тел, оставленных Стейси Грейс в озере, ударом о снег на Главной улице останавливает меня, и я вижу над собой Мрачного Мельника, вот только когда я отвожу от него глаза, то вижу, что на снегоходе стоит не моя мать, это Хетти, и Пол, и Уэйнбо – мертвые в лесу, и я клянусь, что мое сердце не может больше выносить этого, пожалуйста, я не могу это повторить.

Я сказала Баннеру, что исполнила свой долг, отслужила, что мне было положено, что этот свист в пять часов уже прозвучал для меня, что я могу прийти, моргая, забыв обо всех слэшер-раздорах и оставив позади всего эти кирки и маски.

Но истина состоит в том, что это никогда не должна была быть я.

На нашей второй сессии Шарона сказала что-то про синдром самозванца (мои мысли о том, что я не достойна, что все будут считать это простым везением, что я – неподходящий материал для последней девушки), но потом стала сдавать, когда ей пришло в голову, что она лишь усиливает мою «фантастическую» версию событий, которая является, видимо, плодом моего изощренного защитного механизма: как моя голова рационализирует все травмы.

Может быть, я не знаю.

Как бы то ни было, я не лгала Баннеру, когда сказала ему, что не могу повторить. Самозванка я или нет, у меня на повтор не хватит нервов. Я говорю о том, когда эта женщина закричала в темноте? Поначалу я решила, что это я кричу.

– Давай! – шипит Баннер, пистолет у него по-прежнему в руке, поднятой к лицу, его глаза готовы к любому развитию событий.

Я отрицательно качаю головой – нет, но он хватает мое запястье, штурмует живую изгородь, тянет меня за собой. Здесь дым от пожара Сета Маллинса еще гуще.

Баннер тащит меня за собой, одновременно целясь из пистолета во все стороны.

Кричащая женщина стоит на коленях, а рядом вроде бы ее внедорожник, и кричит она не криком страха, это я точно знаю. Это крик новорожденного. Такой крик извергается из тебя, хочешь ли ты этого или нет, когда тебя вытаскивают из места, где ты считала себя в безопасности, и ты оказываешься в месте, которое гораздо, гораздо хуже.

Я-то понимаю.

Две машины перед ней, одна за другой: пикап, который только что шарахнул сзади по золотистой «Хонде», теперь пытается вытащить свой передний бампер из помятого багажника «Хонды». Задние колеса пикапа поднимают белый дымок, словно проворачиваются в хлорном порошке. Когда этот запах доходит до нас, мне приходится прикрыть нос тыльной стороной ладони, что позволяет мне отсоединиться от Баннера.

Забывшись в этом мгновении, я не могу не думать, уж не галлюцинация ли все это. Может быть, все мои страхи и паранойи собрались во мне вместе с четырьмя таблетками, проникли в мою кровь и теперь проигрывают мой личный фильм ужасов в моей голове?

Вот только я люблю один-единственный тип ужастиков.

Когда пикапу удается наконец отсоединиться, он закидывает «Хонду Аккорд» на бортовой камень, и она катится дальше по мертвой траве.

Она останавливается в двадцати футах перед Баннером. В двадцати футах и восьми или десяти дюймах от меня, потому что я стою чуть позади него.

Покачивая головой – нет, нет, – я обхожу Баннера, чтобы быть уверенной в том, что я вижу то, что мне хочется видеть меньше всего. Папаша за рулем. Головы у него нет. Из пенька шеи все еще хлещет кровь. Его руки с волосатыми пальцами, точно такие как у Памелы Вурхиз, ухватились за обрубок шеи, словно чтобы остановить происходящее, вот только... одна из его дурацких пышек в белой пудре все еще надета на его большой палец.

Пышка – всего лишь незначительная деталь, которой я пытаюсь придать какой-то смысл, чтобы не нужно было вникать в целое, я все это знаю, Шарона. Я знаю, знаю, знаю.

– Нам пора... – начинаю я, не договаривая до конца: «ехать к Эди».

Стоит мне только вспомнить ее имя, как периферическим зрением замечаю какое-то движение слева, в самом углу моего левого глаза, оно движется и корчится, как червь, и исчезает из поля зрения.

Поначалу я думаю, что это Эди пробирается через изгородь, посаженную Харрисоном, чтобы школьники не выходили на оленью тропу. Но пруфрокские детишки десятилетиями приходили в школу именно таким путем. Перед первым звонком эта сеточная загородка раскрывалась, как клапан, как вход в индейскую палатку, описанную в иллюстрированном фолианте про коренных американцев.

А Баб и Джо Эллен – помощники шерифа, а не няньки, но все же если шериф попросит их взять его дочку в офис и приглядеть за ней, то она там и окажется.

А не здесь.

Но (я осмысляю то, что я только что типа видела, пытаюсь осмыслить его во что-нибудь, похожее на реальность) если через живую изгородь и вправду перебрался какой-то ребенок, то была ли у него, у нее, у них пышная копна волос на голове?

Я открываю рот, чтобы перекричать эту мать у внедорожника, чтобы наполнить Плезант-Вэлли моим голосом, моим страхом, таким громким, что он может перевалить через плотину и устремиться вниз, в Айдахо, но я накрываю рот ладонью. Не для того, чтобы пресечь звук, рвущийся наружу, а чтобы зафиксировать на месте мою челюсть.

Потому что я помню.

Но... она может выйти на берег, углубиться в сушу?

Но, может быть, это и не Стейси Грейвс.

Может быть, может быть. Это никакая не Стейси Грейвс. Она и не может быть Стейси.

– Ч... Ч... Чаки, – удается мне выдавить из себя, это о малой форме, потому что злобная куколка из фильма – это нечто такое, что я могу осмыслить, с кем я могу иметь дело, кого могу понять.

– Что, кто? – говорит Баннер, водя своим пистолетом во все стороны.

Но невозможно видеть все одновременно. Это одно из правил. Вот что так замечательно и так ужасно.

Еще одно правило: в один момент времени убийцу может видеть только один человек.

В этом случае происходящее еще недостаточно реально для того, чтобы вызывать артиллерию. В этом случае происходящее может быть продуктом страха одной девушки, который искажает реальность.

Пытаясь успокоиться и не привлекать к себе внимания, я отступаю в изгородь, чтобы исчезнуть из вида, но, нащупывая за своей спиной проход в изгороди, я чувствую – или мне кажется, что чувствую, – как Майкл берет меня за руку.

Ночная бригада

Эди стоит, прижав руку к холодному стеклу окна в офисе Баннера. Она и есть то маленькое, крохотное существо, тянущее руку к громаде пустоты за стеклом, и я хочу одного: обложить ее шлакоблоками, чтобы она была в безопасности.

Но построй башню вокруг такой девочки, и прискачет вовсе не принц на белом коне. За ней придет дракон.

А поскольку речь идет о Пруфроке, то у этого дракона будет мачете.

Но тому, кто оставил ту голову на полосе с запрещенной парковкой, даже ножа не понадобилось. Когда я вижу Эди, которая в любых обстоятельствах остается самой собой, то есть маленькой умненькой девочкой, фонтан крови из пенька шеи ослабевает, хотя это зрелище снова и снова возникает перед моим мысленным взором.

Говоря точнее, фонтан превращается в слабенький ручеек.

– Мамочка? – говорит она, глядя на красный с белым самолет, пикирующий с небес, чтобы коснуться поверхности озера; на его брюхе открыт то ли люк, то ли ковш, что позволяет набрать еще несколько сотен галлонов воды, чтобы вылить ее на огонь. Жалкие капли на бушующий внизу огонь, но каждый делает то, что в его силах.

– Нет, детка, это не ее самолет, – говорю я Эди приятным и нейтральным голосом.

Я стою рядом с ней, вижу наше отражение в стекле, но рядом с нами стоит еще одна фигура, более крупная, может быть даже прозрачная, – шериф Харди. В мой выпускной год в средней школе мы стояли здесь точно так же, смотрели, как мистер Холмс на ультралегком планирует назад от Терра-Новы, а крыло его сверхлегкого пробито из гвоздемета.

– Но мамочка скоро вернется, – добавляю я, глядя на Эди, и подсаживаю ее себе на колено.

Это ведь не ложь?

Если только небо не закроют. И она ведь Лета Мондрагон, здесь ее ребенок и ее муж, и это ее город, ее дом. Она выкупит связку ключей зажигания у первого человека, какого увидит, а заплатит столько, что ему до конца жизни хватит, она посмотрит вверх вдоль склона горы, как Сара Коннор, взглядом подчинит себе будущее, а потом вдавит педаль газа в полик, за одну поездку сюда разобьет машину вдребезги.

Это не ложь, Эди. Мамочка и вправду будет здесь.

Если допустить, что это «здесь» еще будет существовать и будет куда вернуться.

За озером то ли в одной, то ли в десяти милях в глубине национального заповедника бушует пожар.

В настоящий момент это всего лишь оранжевое сияние и клубящийся дым, а еще серый пепел, накрывающий собой все, превращающий Пруфрок в город-призрак, словно нескончаемые Помпеи, на которые слой за слоем ложится копоть.

Но в сером тумане я все еще вижу задние габаритные огни машин. Все, кто имеет такую возможность, спешат прочь из Пруфрока, забыв о том, что на Хеллоуин им гарантировали снежную метель. Но много чего может сгореть за ночь.

– Папа? – говорит теперь Эди, имея в виду человека крупного сложения, наблюдающего за пожаром со скамейки Мелани.

– Нет, детка, – говорю я и разворачиваю Эди, прежде чем она успевает спросить, кто же это на скамье.

Фарма.

На нем бандана, которую он надевает после работы, два хвоста банданы ниспадают ему на лицо, словно брови велосипедного руля, а на скамье рядом с ним мощная стереомагнитола. Из офиса Баннера я ее не слышу, но это наверняка его любимый рэп девяностых. Он ставил эту музыку в спортзале, когда натирал пол и думал, что в здании никого, кроме него самого, нет.

И что? Получив по судебному постановлению отступные от Леты, которая выстрелила в него мелкой птичьей дробью, он вполне мог уехать из Пруфрока. И все же? Он завхоз начальной школы Голдинга и средней – Хендерсона, такой же, как всегда, ни дня не пропустит.

Насколько я знаю, он, несмотря на свалившиеся на него деньги, не купил себе ни пикапа, ни вообще ничего, даже стереомагнитолу получше не купил, просто припрятал эту четверть миллиона, поднял первую кружку пива в этот вечер за подлунный мир и опустился на свой хлипкий стул.

Но кое-что от своего подарка судьбы он все же потратил, я думаю. Если верить Баннеру, Фарма получил необходимые разрешения для пилотирования погружного дрона по озеру Индиан – маленькую субмарину с дистанционным управлением и камерой вместо глаза.

Я знаю, он искал своего лучшего друга.

Моего отца.

Когда Фарма в последний раз оставил свой погружной аппарат сохнуть в тележке рядом с домом, насколько мне известно, кто-то выпотрошил его подлодку до последней гайки.

Ничего себе народец, да?

А еще я побывала под потолком в факультетском туалете и медленно, но упорно продвигаюсь по всем туалетам и раздевалкам средней школы. Я оставляю маленькие, с булавочную головку, камеры на бессловесном коврике перед дверью Фармы, протягиваю тоненькие, как глазной стебелек, провода, растаптываю их стеклянные линзы, привожу их в негодность. Еще можно поспорить, спасла ли я Пруфрок уже дважды или почти убила два раза, но это мое истинное наследие.

И да, Баннер уже стучал в дверь Фармы в своем официальном положении, когда Навин Йэнссон заявила об исчезновении Йена. Когда в Пруфроке пропадает ребенок, вам, вероятно, следует отправиться к местному Честеру-Растлителю^[16], потому что нужно проверить все камни, даже если вы на самом деле не хотите видеть, что под ними скрывается.

Фарма сидел на веранде, а Баннер обыскивал его дом с верхних полок кладовок до дна самых нижних ящиков, и Фарма даже оставил внутри только что вскрытую банку пива, чтобы никакой придирчивый полицейский не мог его привлечь к ответственности за публичное пьянство.

Ни тайных комнат, ни спрятанных детей, ни секретных компьютеров, ни средневековых казематов, никаких длинных списков жертв серийного убийцы у него дома не обнаружили. А Баннер говорит, что обстучал все стены, потом использовал приложение на своем смартфоне, чтобы услышать даже самое слабое дыхание, самое слабое постукивание пальцем, тихий скрип ботинка или заячье сердцебиение.

– Значит, вы его не видели? – воображаю я, как спрашивает Баннер, выходя из дома, вот он наклоняет голову, чтобы вернуть на нее свою ковбойскую шляпу.

– «Его»? – слышу я вместо ответа игривый вопрос Фармы, что вполне можно принять за признание: а какой интерес мог он вообще иметь к мальчику?

В следующем году Эди пойдет в детский садик при начальной школе Голдинга.

Плитка на потолке там в первой очереди моего списка неотложных дел.

– Хочешь еще порисовать? – спрашиваю я у Эди самым веселым из доступных мне голосов. Я присаживаюсь рядом с ней.

Она отрицательно качает головой – нет.

– Сок хочешь? – спрашиваю я.

Нет.

– Маму хочу, – говорит она тем самым тихим голосом, за которым в любое мгновение могут последовать слезы.

Она никак не может знать, что несколько часов назад чей-то отец на полосе запрещенной парковки потерял голову, но я абсолютно уверена, она прекрасно чувствует, что нынешние день и вечер были далеко не обычными. И, вероятно, в моем и Баннера голосе чувствуется некоторое напряжение. И наши глаза, вероятно, говорят все, о чем молчат наши рты. Дети совсем не глупые – вот что хочу я сказать. Когда ты маленький, ты еще не можешь дать отпор, ты учишься наблюдать за миром вокруг тебя, улавливаешь малейшие отклонения в нем, верно?

Эти отклонения можно наблюдать прямо сейчас. Красно-белые самолеты обычно не скользят вечерами по поверхности озера. Обычно Эди и тетя Джейд не сидят взаперти в кабинете папочки, пока он беседует с детективами штата, сидя за столом, который прежде был столом Мег и который я никогда не смогу назвать столом Тифф.

Но времена меняются, напоминаю я себе. Люди уезжают, уходят в отставку, передают ключи следующему поколению.

И мне не следует быть слишком строгой по отношению к Тифф, знаю. Баннер тоже прежде был идиотом, разве нет? Если Тиффани Кениг запереть в клетке той глупости, какая была свойственна ей в средней школе, то это означает, что и меня нужно там запереть, верно?

Но та я из прошлых времен никогда не заслужит доверия этой идеальной маленькой девочки. Та я из прошлых времен – ее теперь вовсе нет в офисе шерифа. Камеры временного содержания – да, конечно, они там были, нет вопросов.

Я теперь другая. Тифф тоже вполне могла измениться.

Но не Пруфрок. Резня в Кровавом Лагере, может быть, и случилась почти шестьдесят лет назад, но так с тех пор по-настоящему и не прекращалась. Где еще можно потерять голову только за то, что ты приехал забрать из школы своего ребенка?

Судя по показаниям нескольких свидетелей, которые не сразу запрыгнули на тротуар с полосы запрещенной стоянки, они, возможно, видели грязного маленького мальчика, который шел между машинами? Если видели, то это было круто. Может, чуточку рискованно – позволять второкласснику самому пересесть из машины матери в машину какой-то тети, но мы живем в одном из малых городов Америки, чуть ли не в деревне: все будут внимательно следить за этим мальчиком. Никто не проедет по нему колесом.

Но этот малыш с помощью своих маленьких умелых ручек и маленьких быстрых ножек забирается в снова открытое окно той золотистой «Хонды».

И миг спустя – рррраз – фонтан густой крови брызжет в стекло. Мгновение или два спустя голова Карла Дюшама вываливается из окна и катится под машину, стоящую рядом с его, так быстро и беззвучно, что даже те, кто находился рядом, не поняли, что они видели и видели ли что-то вообще. Баскетбольный пасс? Его коробку с пышками, посыпанными сахарной пудрой? В самом ли деле он выкинул сюда свой пакет от «Дотса», прямо перед школой?

Те немногие, кто видел это, пытались воспроизвести случившееся перед своим мысленным взором, чтобы понять, что же такое они видели, а у малыша было достаточно времени, чтобы вылезти из других дверей или из того же окна – этого никто не знал. Баннеру и другим родителями потребовалось не менее пяти минут, чтобы набраться мужества и подойти к «Хонде», потому что они были уверены, что какой-нибудь маленький барсук человеческой породы зарычит и оторвет голову им.

Ваша покорная слуга, конечно, держалась подальше. Ступишь не дай бог не в ту грязь – принесешь ее домой.

Что вовсе не означает, что я не стояла у пары двойных дверей и не провожала Сейди Дюшам обратно, когда она вместе со всей остальной школой помчалась посмотреть, что там такое случилось. Сделать это было непросто. Пока Баннер не вытащил бумажник из куртки цвета хаки Карла Дюшама, тот был просто неизвестным с телефоном с камерой, пытающимся заработать лайки в интернете. Но теперь он еще был и чьим-то отцом. Отцом Сейди, которая одновременно могла и не могла понять, почему все ее одноклассники могут выйти из школы и посмотреть, что там происходит, а она – нет.

– Что там такое? – спрашивала и спрашивала она у меня.

Мне не хватило мужества сказать ей, я просто отвела ее в кабинет заместителя директора и сказала дежурному у входа, что любой, кто выпустит ее из школы на полосу запрещенной парковки, будет иметь дело со мной, ясно?

Кристально.

После этого я могла идти домой, но меня ждал Баннер, он смотрел на меня глазами, которые говорили, что ему нужно поговорить со мной тет-а-тет, и лучше всего это сделать в машине на окружной дороге Пруфрока.

– Это она? – спросил он, глядя в нужную сторону с водительского сиденья, чтобы я понимала, кого он имеет в виду.

– Это невозможно, – пробормотала я ему в ответ, пытаясь найти кнопку, которая открывала бы мое окно. Главным образом потому, что на заднем сиденье его пикапа может спрятаться целая толпа Чаки.

Я не солгала, сказав, что это невозможно, но все равно старая песня Кристины Джилетт про скакалочку уже проигрывалась в моей голове:

Именно слова «И в грязи – ноги следы» не дают мне сейчас выкинуть из головы мысли об офисе Баннера.

Значит ли это, что Стейси Грейвс может ходить по земле? Разве Синнамон не говорила мне, что они с Джинджер как-то раз видели отпечаток босой ноги на берегу? Но я видела Стейси Грейвс достаточно близко и своими глазами, и хотя тот, одетый в какую-то рванину ребенок, который на моих глазах пролез под сеточной оградой, был грязный и злой, как кот, я все же не думаю, что это была она.

Но в то же время в 2019 году озеро вернуло Мелани Харди, верно? И она тоже сильно изменилась. Только отец ее и узнал.

Но хуже всего для таких, как я, кто знает, что ужас идет вразнос в юбилеи, тот факт, что Стейси Грейвс было восемь лет, когда те ребята выкинули ее в озеро, а она сообразила, кто она такая, убежала по поверхности воды и нашла свою мертвую мать, вцепилась в нее.

Восемь лет назад я держала Стейси Грейвс под той же водой, пока ее маленькое тело дергалось, а потом не замерло в моих руках.

Не было ли это перезагрузкой? Не выросла ли она еще раз за последние восемь лет, не из другого ли она теперь материала? Более озерного? Не провела ли она достаточно времени в подводной церкви Иезекииля в Утонувшем Городе, чтобы запомнить, кто она и что умеет? Не она ли тот Ангел озера Индиан, который, как настаивает малышня, не есть просто желаемое, выдаваемое за действительное?

Я не спрашивала об этом у Баннера вслух. Потому что, пока я молчу об этом, пока не превращу в реальность своим голосом, оно не сбудется. Это одно из правил.

Но Баннера беспокоит другой вопрос:

– Почему он?

Почему Карл Дюшам?

Хороший вопрос. Эксперту по слэшерам, каким я считаю себя, давно было пора задать этот вопрос.

Вот только теперь я – нянька.

Нянька, оставившая свою подопечную на диване, потому что маленькие дети не должны изучать содержимое папки, оставленной Баннером прямо на настольном календаре.

Это фотографии того, что Лемми уже показывал на проекторе, съемки, которые катастрофическим образом стерлись с его телефона как раз к тому времени, когда ими заинтересовался Баннер, потому что, как объяснил Лемми, память телефона переполнилась.

Ему всего семнадцать, а потому его телефон – его же главный компьютер. Дрон передает запись на телефон, а телефон хранит записи, пока... пока не перестает их хранить.

– Тифф была занята, – бормочу я касательно фотографий, перебирая их.

Разрешение снимков достаточно велико, чтобы создавать эффект присутствия.

Первый – Рекс Аллен. Его цинковая звезда по-прежнему на тех лохмотьях, в которые превратилась его рубашка, – вот почему звезда Баннера отполированная и новая: та звезда, которую он должен был получить, потерялась. Я заставляю себя разглядывать нашего прежнего шерифа, пока считаю до десяти, это что-то вроде епитимьи.

Следующая фотография – Фрэнси. Ее челюсть висит на одной петле, словно она все еще жует жевательную резинку, как всегда это делала, а левая рука прижата к груди, на пальце теперь слишком большое для нее обручальное кольцо.

Я не знаю, как поступить – передать это Сету Маллинсу или бросить в ящик и не навязывать ему.

Типа, ведь его все равно не посадят в камеру за пожар в лесу.

Не то чтобы, я думаю, у него серьезные планы остаться в живых в ближайшие несколько дней. Если я потеряю кого-то таким вот образом, то я, может, тоже подожгу мой дом, а потом буду просто сидеть там, довольная тем, что все, находящееся вне меня, соответствует наконец тому, что находится внутри меня.

«Что чувствует человек, когда его так вот любят?» – спрашиваю я у Фрэнси.

Когда я задала свой вопрос, она продолжала жевать, а потому ответа не последовало.

И зачем я вообще наказываю себя этим? Тут может быть где-то фолиант с иллюстрациями, который я вполне могла бы полистать вместо этого. Что-нибудь с птичками, или цветочками, или панорамными видами Америки. Или даже с каким-нибудь памфлетом о... не знаю... новых и улучшенных правилах зачитывать права задерживаемому.

Шарона наверняка нашла бы объяснение тому, что я заставляю себя изучать это. Лета тоже. «Ты думаешь, будто прежний шериф и его лучший помощник погибли по твоей вине. И если ты никогда не вернешься в Пруфрок, то убийства, возможно, никогда не возобновятся?»

Но Хетти, Пол и Уэйнбо не на моей совести, да? И не могут быть. И, может быть, они даже живы, сидели затаив дыхание, пока не смолк звук дрона, запущенного Лемми, потому что школьники выпускного класса любят подшучивать над уже выпустившимися учениками.

– Два человека... – все равно говорю я о них вслух, колеса поворачиваются. Два человека, личности которых можно подтвердить, я вот о чем. Так обычно открываются слэшеры: тонут некие Барри и Клодетта, некто Кейси и Стив мертвее мертвых. Шериф и его помощник минус биение их сердец.

– Два, – подтверждает Эди с дивана, не отрываясь от своего блокнота для рисунков, который, видимо, забрала себе в качестве утешительного приза.

– Раз-два, – весело подпеваю ей я, словно мы учим таблицу умножения.

Эди от переполняющей ее гордости сжимает губы и возвращается к своему рисунку.

Как понять, что я сейчас не в фильме ужасов? Когда я смотрю на то, что она нарисовала за две минуты, я не вижу ничего пугающего, что мне нужно попытаться списать на бессистемное детское ничего не значащее воображение.

Ну же, Эди, давай. Что-нибудь обычное. Нестрашную лошадь. Живую собаку. Твою маму на тренировочном велосипеде. Торт на день рождения.

Только, пожалуйста, без восьми свечек. И чтобы свечи на торте были самые настоящие, а не пальцами, на которых ярко горят фитили.

Я продолжаю просматривать фотографии Рекса Аллена и Фрэнси, а еще «Бронко», изучаю снег от зимних покрышек, следы копыт – ищу хоть что-нибудь, подтверждающее, что съемки Лемми – не фейк.

Ничего такого мне не попадается.

Рекс Аллен и Фрэнси определенно погибли при столкновении на шоссе. То, что оставалось от жесткого лица Аллена, было смято о дорожный гравий, а левая рука Фрэнси застыла под невозможным углом.

Интересно, кто теперь получит за них вознаграждение? Лемми? Но что несколько тысяч долларов могут значить для подростка из Терра-Новы?

Может быть, Лана Синглтон подарит эти деньги какому-нибудь пруфрокскому фонду – ведь должен же где-то быть офицер полиции, разве нет, мистер Холмс? Вроде вашего, внештатного? В общем, эту роль исполняет Лана. Так вы завоевываете симпатии жителей. А именно это и требуется, если вы построили искусственный остров посредине того, что было цельным озером, что-то типа точной копии острова в самом начале «Сияния». Я совершенно уверена, что это земля племени черноногих. Может быть, гордиться тут особо и нечем, но ближе к своей родной земле, которая у меня в крови, чем в начале «Сияния», я никогда не была.

Я хочу сказать, что раз за разом пересматриваю это место. Просмотрела – и снова, увидела – и кручу назад, увидела – и назад.

Что же касается острова в Монтане, то я не знаю, ни как он называется сейчас, ни как назывался во времена трапперов, и церкви, и Тедди Рузвельта, но я бьюсь об заклад, это никакой не «Остров сокровищ» вроде того, что есть у нас здесь и сейчас.

Технически, поскольку он на плаву, наш Остров сокровищ считается баржей, уплывшей от берега пристанью. Однако баржи не похожи на маленькие острова десяти ярдов в длину и в ширину. На баржах мало засыпанной земли, чтобы выращивать траву или дикие цветы или трансплантировать одно-единственное дерево – да и одно похищенное, заключенное в тюрьму дерево не сделает погоды.

Судя по пресс-релизу, Остров сокровищ – это всего лишь перевалочная база, созданная исходя из соображений удобства: когда научное оборудование, которое периодически завозится туда, позволяет нанести на карту Утонувший Город с достаточной точностью, чтобы воспроизвести его камень за камнем, доску за доской, тогда этот остров исчезнет или передастся школе для проведения экскурсий.

Но в настоящее время – как говорится в пресс-релизе – остров участвует в стирании с лица земли опасного Кровавого Лагеря для последующего возведения на его месте нового Хендерсона – Голдинга, чтобы эта неиспользуемая земля стала привлекательным для туристов местом. И никаких подделок. Настоящее надувательство, конечно, – это предпочтение при найме на работу, отдаваемое тем, кто с девяти до пяти каждый день готов делать вид, что за окном 1880 год: все местные, весь Пруфрок от внуков до бабушек-дедушек, переманенных из интерната для престарелых.

Вы, вероятно, часто вертитесь в гробу, мистер Холмс, потому что это затейливое оборудование на острове воспринимает сигналы сейсмической активности.

Словно весь город каждое утро на лодках или пешком отправляется в Кровавый Лагерь, чтобы целый день развлекать туристов? Ну да, у них надежная работа, они не питают такой ненависти к консорциуму Терра-Нова, в долине действует новая экономика. Но (еще раз) Пруфрок – это трущобы на пути к новой выдуманной стране чудес. Я говорю, что мы – бараки для рабочих. А Терра-Нова для нас – то же, что «компания» для шахтеров в книгах по истории, очень скоро нам выплатят магазинные кредиты, и мы будем заперты в цикле, который пожирает нас на протяжении поколений, пока мы не превращаемся в дроны, в зомби, которые мертвы настолько, что даже не помнят, что за окном не 1880 год.

Извините, мистер Холмс.

Я не раз пыталась остановить Плезант-Вэлли, не допустить ее превращения в то, чем она пытается стать, в то, что пытается сделать из нее консорциум Терра-Нова в качестве расплаты за то, что мы сделали с Основателями, но я, как и вы, всего лишь рассерженный учитель истории, верно?

Причем учитель с собственными тараканами и собственной историей.

Но если вы хотите знать, почему затейливое оборудование на Острове сокровищ теперь запирают после каждой ночи, то я вам скажу: возможная причина этого состоит в том, что уже в течение некоторого времени кое-кто сбрасывает остатки, как вы понимаете, в воду.

Озеро Индиан – место таинственное.

Тут постоянно происходят странные вещи.

Но мои усилия предотвратить новую застройку Терра-Новы были потрачены впустую.

На сей раз дома тут еще более роскошные и величественные, там теперь есть еще и площадка для посадки вертолетов, а этим летом несколько Новых Основателей (так я их называю) даже прибыли сюда, чтобы перерезать несколько ленточек, символически расчистить площадку, после чего они разделись и поплавали в озере, привязав к себе портфели из пенистого материала, словно собирались поработать.

Вот это идиотизм.

Но я была там с другими горожанами, и вся пресса пыталась протиснуться мимо нас, чтобы сделать еще более потрясающий снимок.

Я хочу сказать, что эти Новые Основатели устроили спектакль в виде большого заплыва, но на самом деле это было нечто совсем другое: кучка магнатов, помочившись в озеро, пометила то, на что они заявляли права, чтобы весь мир знал: это теперь принадлежит им, а мы таким образом поняли, что мальчики вернулись в город и теперь уже никуда отсюда не уйдут.

А все потому, что Дикон Сэмюэлс пропал как-то летом, увидев с заднего сиденья своего «Порше» идиллическую картинку нашего горного городка с площадкой для гольфа. Его обуяло то же чувство, что в свое время Христофора Колумба, – он словно совершил географическое открытие. Открытие чего-то такого, что могло целиком принадлежать ему.

Если бы я знала, я бы сама нашла эту чертову золотую кирку и взяла бы ее на хайвей, чтобы раздолбать асфальт, и ему пришлось бы выбирать другой маршрут.

Да, если бы да кабы.

Но в «Последних девушках» есть путешествие во времени, верно? И этот слэшер «Счастливого дня смерти», который я не поняла с первого раза? И «Задержание»? «Абсолютный убийца»?

Я молилась Крейвену и Карпентеру, просила их прислать мне одного из своих диких ангелов, чтобы те исправили мою жизнь. Теперь я знаю, насколько неразборчивыми могут быть эти призраки мести. Теперь я знаю, что «справедливость» для них понятие более широкое, что оно вполне может включать любого, кто попал в пределы их досягаемости или оказался между ними и их добычей.

Прости меня, Пруфрок.

Я раз за разом повторяю эти слова Шароне и на кладбище, но я даже не уверена, слышите ли вы их, мистер Холмс, или вы просто постукиваете резинкой своего карандаша по новой пачке экзаменационных вопросов в ожидании, когда я отойду от вашего стола, когда я, бога ради, закрою рот и перестану говорить о резне там, резне здесь. Мои слова спотыкаются друг о друга, глаза у меня горят, пальцы сжаты в кулаки, потому что все так важно, так важно.

Правда, сэр?

Я думаю, мне просто хотелось, чтобы кто-то меня выслушал.

Вот я и сказала, что хотела.

Ты довольна, Шарона?

По крайней мере, в своей голове я честна. Но стоит мне только открыть рот, как все становится сложнее.

– Два, – снова говорит Эди, словно все еще гордится своим знанием.

– Два, – говорю я, подтверждая, что ей есть чем гордиться.

И неважно, что мы считаем тела.

Я возвращаюсь к своему самонаказанию содержимым папки.

После фото Рекса Аллена и Фрэнси тут есть фотографии крупным планом обычно с приложенной линейкой, чтобы были ясны размеры. Номерной знак и идентификационный номер «Бронко», один бог знает зачем, может быть, для того, чтобы улики не вызывали ни малейшего сомнения, чтобы соответствовали каким-нибудь документам, я этого не знаю. Пряжка ремня безопасности Аллена все еще в защелке. Отвислая челюсть Фрэнси и кожа лица, на которой и висит челюсть. Полицейская рация. Счетчик пробега, рядом с ним все та же линейка. Пятна масла или черной краски на снегу и... обледенелый белый след... босой ноги?

Я извлекаю эту фотографию из папки, проверяю, не смотрит ли Эди в мою сторону, вглядываюсь в снимок.

Мороз далеко не лютый, но все же кто ходит босиком в октябре на высоте восемь тысяч футов?

Рядом с этим отпечатком тоже лежит линейка. Длина стопы около десяти дюймов.

Мне это почти ничего не говорит.

Я начинаю засовывать эту фотографию на ее место, но вдруг чувствую, что не могу с ней расстаться.

– В жопу! – говорю я и вытаскиваю верхний ящик из стола Баннера.

В нем лежит деревянная линейка – она лежит там, вероятно, со времен Дона Чэмберса. Но дюймы всегда остаются дюймами.

Я вытаскиваю ногу из тюрьмы ее туфли на высоких каблуках, опускаю линейку на сиденье и ставлю ногу рядом с ней.

Чуть-чуть не хватает до десяти дюймов. А большинство моих туфель имеет размер 8,5 дюйма.

Означает ли это, что на фотографии отпечаток женской стопы?

– Чьей? – говорю я, возвращаясь в начало отчета.

– Чьей, – повторяет Эди, маленькая совка, не отрываясь от своего занятия.

Я смотрю мимо нее в окно.

Огонь представляет собой длинного оранжевого червя, ползущего по вершинам деревьев.

Это может стать нашим концом, верно? Неплохо пожили, но времени прошло многовато – земле пора встряхнуться, освободиться от нас. Глен Хендерсон и Тобиас Голдинг никогда не должны были заявляться сюда в поисках руды, плотину никогда не следовало строить. Никогда не следовало позволять речке Индиан затапливать долину.

Мой отец никогда не должен был смотреть над костром на мою мать, а потом брать ее за руку и уводить в один из домиков в Кровавом Лагере, чтобы зачать там сердитую маленькую девочку, которая уже к семнадцати годам успела израсходовать столько подводки для глаз, сколько другие не расходуют за всю жизнь.

Но Шарона говорит, что я не должна себе позволять думать о такой херне.

Что случилось, то случилось, а раздумья о том, что события могли бы развиваться иначе, только наводят на мысль, что все пошло не так, как должно было бы пойти. Нет никакого другого пути «лучше», настаивает она своим мягким, утешительным, сочувственным тоном.

Такие слова говорят те, кто вырастает в такой атмосфере, в какой выросла она.

– Должно быть мило, – говорю я ей, переводя глаза на Эди, потому что не хочу, чтобы она подражала моему тону, заражалась моей горечью.

Она вся погрузилась в рисование.

Я начинаю закрывать папку, чтобы положить ее туда, где она лежала, а могла бы делать вид, что ничего не знаю, вернуться к своим обязанностям учителя истории, но... я ведь еще просмотрела не все фотографии. Мое наказание еще не закончилось. И каким бы глупым это ни казалось, я чувствую себя так, будто я в долгу перед этими фотографиями. Словно я совершу несправедливость, если не просмотрю их. Оставлю какую-то их часть на морозе.

Будучи девочкой, которую и саму оставили на морозе и которая чуть не умерла от этого, я достаю фотографию с отпечатком стопы, будучи уверена, что под ней будет лежать фотография с отпечатком другой ноги.

Это тело номер три.

Я резко втягиваю в себя воздух.

Это тело было мертво задолго до Аллена и Фрэнси, это видно по тому, как оно отощало, как разложилось.

И все же как сочетается эта чернота с белым следом на другой фотографии? Ведь это след от него... от этого тела, верно? Не след, а чернота, которая, как я думаю, происходит из крови... или из испортившейся бальзамирующей жидкости?

Произнеси уже, наконец, это слово, Джейд: зомби.

Я захлопываю папку, отталкиваю ее от себя.

Но я понимаю, конечно, что должна броситься за ней, схватить ее, не дать ей упасть на пол, чтобы Эди не дай бог не увидела эти мертвые лица, вспоротые грудные клетки, обезглавленных зомби.

Я хватаю папку.

Эди и бровью не ведет. Тетя Джейд опять сходит с ума – дело привычное.

Я стою так, будто все мои движения не случайны, выравниваю папку на столе и аккуратно кладу ее на стопку справа от календаря, подальше от дивана.

И в этот момент я вижу, что написано на другой папке, которая была той самой папкой, пока по электронной почте не пришло анонимное письмо от Лемми.

На ярлычке этой папки одними массивными прописными буквами напечатано: Тифф хорошо ведет дела.

«Пятница 13-е».

Я с трудом сглатываю слюну, звук громко отдается в моих ушах.

Что скрывает от меня Баннер? Я вполне могу понять его – зачем ему обнародовать тот факт, что кто-то притащил из-под плотины мертвое тело, а потом открутил мертвецу голову – это же Пруфрок, – но... что-то случается в этот святейший из всех святых дней, и первый звонок не мне? Неужели персонажи «Пункта назначения» не отправляются к гробовщику Тони Тодду, когда им нужно побольше разузнать о смерти? Может быть, я больше и не играю в слэшеры, но последний раунд не выбил все знания из моей головы.

Но нет. Хорошо, что он не позвонил мне по этому поводу.

Иначе я бы оказалась вовлеченной в это дело.

Но это случилось две недели назад? Или, если точнее, семнадцать дней? Означает ли это, что если бы Баннер сказал мне об этой папке «Пятница 13-е», то Хетти, Пол и Уэйнбо остались бы живы?

Я ненавижу быть самой собой.

В особенности еще и потому, что знаю: я открою и эту папку.

Теперь Эди рисует, напевая что-то себе под нос, а это значит, что она будет занята еще минуту, не подкрадется на цыпочках, не заглянет мне через плечо.

Я снова усаживаюсь в офисное кресло, которое верещит под моим весом, беру папку «Пятница 13-е», словно это еще одно взрослое дело, как налоги и счета, которое мне нужно закончить.

Неужели начальная страница будет от родителей некой «Энни», сообщающей, что она приехала сюда, на Кристальное озеро, чтобы поработать поваром, но пока в отеле так и не объявилась? Неужели здесь Псих Ральф призывает кару небесную? Неужели Баннер специально оставил это мне. Как наживку? Нет ли тут волоска, приклеенного к папке скотчем, что сразу выдаст меня?

А не все ли мне равно?

Я покашливаю для прикрытия, быстро открываю папку, словно это упаковка лейкопластыря.

Это кладбище.

Обычно я бываю там два раза в неделю, но в последние две недели – зимняя сессия, прошу прощения, мистер Холмс.

– Какого черта? – вырывается у меня изо рта.

– Какого черта? – попугайничает Эди, воспроизводя звуки, но не осознавая их смысла.

Это же раскопанная могила.

Я перекладываю несколько листов, основная часть снимков места преступления – крупный план сторон этой новой дыры.

Записки на стикерах приклеены к фотографиям, подписи сделаны рукой Тифф – я помню ее почерк, потому что списывала у нее на уроках географии, и английского, и... Остальные из них тоже в полном порядке. Может, она и полная идиотка, но при этом еще и чертовски умная.

«Не лопатами», – пишет она Баннеру на клейкой бумажке, она младший детектив, вот кто она.

Имея в виду... экскаватор? Разве не экскаватором откапывают новые могилы?

Но не здесь, не у ограды, где надгробия стоят одно подле другого, они тут все будут поломаны, если колесо большого трактора не то что наедет, а просто коснется их.

Но такую яму в земле вручную не откопать.

Верно ведь?

И я ведь не детектив штата, какого Баннер вызвал по телефону тут, в коридоре, но это никакое не открытие – связать труп с плотины с этой пустой могилой. Это не объясняет, зачем оно кому-то понадобилось, но тут «кому» гораздо важнее, чем «зачем». По крайней мере в настоящий момент.

Мне нужно разложить все фотографии одну рядом с другой, чтобы получить представление, кто где, и тогда я смогу...

– Нет, – говорю я, отпрянув от следующей фотографии, которую собиралась положить в верхний угол стола, как часть пазла, пока для нее не найдется подходящего места.

Кресло Баннера отскакивает к стене от моего резкого движения, сотрясает стену исторического пруфрокского материала – Глен Хендерсон и Тобиас Голдинг, гигантская форель, мертвые волки выше, чем персона, которая держит их, мускусные крысы на некой старомодной бельевой веревке перед аптекой.

Эди поднимает голову, ее карандаш замирает. Рамочки у меня за спиной покачиваются на своих гвоздях, ничто не падает, не сотрясается.

Кроме всего того, что я знала.

– Паук, – лгу я.

Эди подтягивает ноги на диван, оглядывает комнату, снова обращает свой взгляд на меня, потом возвращается к своей Очень Важной Картине.

Сердце бьется у меня в горле, я заставляю себя опять взглянуть на фото.

Вот крупный план надгробия над пустой могилой.

ГРЕЙСОН БРАСТ.

Хорошее имя.

* * *

Я стою там, постукиваю носком об пол, пока Тифф не замечает меня и не поднимает подбородок в сторону Баннера, как бы сообщая ему о том, кто стоит рядом с ним.

Эди сидит у меня на бедре, в ее ушах наушники, мой телефон она прижимает к своей груди.

Переходить на «Фугази» никогда не рано.

Но еще важнее то, что я не хочу, чтобы она слышала поток сквернословия изо рта тети Джейд.

– Какого хера? – говорю я Баннеру, произнося нецензурщину, но заостряя ее моими глазами.

Чтобы уточнить, что я имею в виду, хлопаю ладонью по папке «Пятница 13-е» на столе Тифф.

Тифф облизывает губы, потом плотно сжимает их.

Напряжение между ею и мной – это пережитки еще со времен средней школы, она была вечной тусовщицей, а я всегда стояла в сторонке, но то, что случилось в воде восемь лет назад, что уничтожило следующие четыре года моей жизни и в немалой мере сбросило меня с рельсов, было записано ее рукой. Этим летом она отвела меня в сторону, когда Баннер и Лета вели меня в его кабинет, заверяла, что никогда не имела в виду ничего плохого, что она была вынуждена выложить записи, что она понятия не имела...

– Была вынуждена? – спросила я, глядя ей прямо в глаза, пока она не отвернулась.

Больше мы к этому не возвращались.

И все равно ведь все же это я рубанула мачете по шее моего отца. Просто я не знала, что это он.

Хотя это ничего бы не изменило.

По крайней мере, так я говорю себе.

Легко быть крутой в своей голове, в своем тайном сердце.

– Значит, теперь ты проверяешь содержимое моего стола? – говорит Баннер, глядя на папку.

– Прекрати ты эту срань, – говорю я, пересаживая Эди на мое другое колено.

Тифф выходит вперед, выпростав перед собой руки, ладони раскрыты, типа «дай-ка мне». Баннер кивает, и я передаю ей Эди, и Тифф тут же начинает муси-пуси прямо в личико Эди, будто она уже не взрослая девочка и ей никогда не придется бороться с собственными монстрами.

– Посмотрим, сможешь ли ты противиться желанию выложить ее в «Инстаграм»^[17], – говорю я, моргая два раза, чтобы она могла уловить, что я ей подкидываю.

Тифф очень предумышленно не встречается со мной взглядом, она отходит на шаг и кружится вместе с Эди.

Возвращаясь к Баннеру, я медлю мгновение перед дверью, чтобы быть уверенной, что следующее явление не ждет нас уже там, вздымая грудь от нетерпения, от того, что наша кровь все еще течет внутри нас.

– Грейсон Браст, – говорю я, имея в виду папку.

– Сегодня случилось кое-что похуже, чем ограбление могилы, – замечает Баннер, подходя к кулеру. Он достает стаканчик, сужающийся к донышку, протягивает мне. Я отрицательно качаю головой, и он набирает в стаканчик воду, выпивает залпом. Это всего лишь отвлекающий маневр. Он рассматривает донышко бумажного стаканчика, словно ищет в нем объяснения.

– Это взаимосвязано, – твержу все же я. – Или твои полицейские инстинкты говорят тебе, что тело, выкопанное из могилы и вытащенное с кладбища, в сравнении с мертвым телом прежнего шерифа – это так, ерунда какая-то?

– Нет, не ерунда, – говорит Баннер, тоже останавливаясь перед дверью, что заставляет меня помедлить, задуматься.

И тут я понимаю: нынешний шериф испытывает неприятные чувства, видя мертвого прежнего шерифа.

– Что? – спрашиваю я, присаживаясь на стол Тифф так, что календарь переворачивается, разрушая великолепный порядок на столе.

– Я не знаю что, – говорит Баннер, складывая руки на груди, бумажный стаканчик сминается в его левой руке, как у настоящего крутого парня. – Я знаю другое: новое убийство в средней школе важнее, чем... чем все, что происходит здесь, что бы оно ни было.

– Но ты мог сообщить мне об этом две недели назад, – говорю я ему, имея в виду папку «Пятница 13-е».

Баннер поживает плечами, бормочет:

– Лета мне не позволяла.

– Что вы сказали, шериф?

– Она сказала мне, что ты ушла, что ты покончила со всем этим, что тебя нет, – говорит Баннер, вкладывая в свои слова чуть больше давления. – Что с моей стороны было бы неправильно снова втягивать тебя во все это.

– Ты хочешь сказать, что она знала?

– Теперь ты злишься на нас обоих.

– Я злюсь на весь мир, – говорю я ему, распахиваю дверь и иду, то разочарованно сжимая, то разжимая руки.

Я сама набираю себе воду, что, как мне кажется, можно в некотором роде считать небольшой победой, не знаю. Вкус у воды, как у лейкопластыря, словно она из льда, расплавленного на дне кулера. Но было так приятно смять бумажный стаканчик. Я бросаю его в корзинку для мусора, а Баннер швыряет свой, тот со свистом рассекает воздух и ударяется о стену.

Он поднимает руки, словно через «не хочу» принимает аплодисменты толпы, что для него дело самое обычное.

Он по-прежнему очень даже вызывает отвращение.

– Что сказало мудачье из полиции штата? – спрашиваю я.

– Сомневаюсь, что им бы понравилось такое название, – говорит Баннер, на его лице появляется полуухмылка. – Но они... они говорят, такое случается.

– «Такое»?

– Зная дурную славу Пруфрока, мы не должны удивляться ограблению могилы. Они сталкивались с такими делами и прежде. Люди хотят иметь артефакты.

– Я спрашиваю, что они говорят о...

– О дорожной полосе для родителей, да. Они хотят прислать кого-то.

– И когда ждать?

Баннер складывает губы, давая таким образом понять: он надеялся, что я не задам этого вопроса.

– Говорят... что это не отвечает почерку или стилю...

– Кого – Мрачного Мельника? Или Стейси Грейвс? Только не врать.

– Про Стейси они точно не знают.

– Только я.

Баннер пожимает плечами, добавляет:

– Они говорят, что убийства при свете дня...

– Конечно, не соответствует, – возражаю я. – Но оно и не значит, что это следует игнорировать.

– Они говорят, это, возможно, единичный случай.

– Возможно.

– Можешь мне не верить, но я сказал то же самое, – говорит Баннер. – И почему, по-твоему, на это ушло столько времени?

– И?

– Я уже сказал, они отправят кого-то.

– Серьезно?

– Серьезно. А ты это к чему?

– К тому, что копы, учителя, родители никогда не верят детям, которые говорят, что кто-то убивает их во сне.

– И в этом случае дети – мы?

Я пожимаю плечами, по правде говоря, я об этом не думала.

Но все же...

– Когда? – спрашиваю я.

Баннер бормочет что-то так, чтобы я не разобрала, я уж не говорю о том, что он трет нос тыльной стороной ладони, отводит глаза и вообще пытается стать незаметным.

– Не расслышала, – говорю я и подхожу поближе, чтобы лучше слышать, если он не оставит своего бормотания.

Баннер едва заметно пожимает плечами, говорит:

– Как только, как у них кто-нибудь освободится.

– А завтра праздник, – говорю я, мой тон – сама очевидность.

– Не для нас, – говорит Баннер.

Он имеет в виду запреты, введенные в Пруфроке в день Хеллоуина. Запрет не в буквальном смысле, а например, свечки в тыкве и украшения дворов, посещаемых привидениями, считаются дурновкусием в городе, где на улицах лилась кровь, где стены были в крови... и вообще повсюду и в изобилии. Есть какой-то старый, томимый жаждой крови вестерн такого типа, в нем весь город выкрашен в красное. Я помню, как бродила по одной из комнат в нашем доме в первый год после перехода в среднюю школу, я всюду видела красный цвет и хотела остановиться. Вот только если я останавливалась, то мне приходилось смотреть фильм вместе с моим отцом, а я обещала себе никогда не пересекать определенные линии.

– Значит, они приедут к нам, только когда съедят свои конфетки, – говорю я. – То есть раньше среды ждать их не следует, да и в среду тоже только в том случае, если звезды сложатся в нашу пользу. Так что на самом деле они хотят помочь нам в уборке, верно? Ты это включил в план работ, шериф? Поручить кому-то составление отчета?

Баннер снова смотрит на входную дверь.

– Никакой уборки не будет, – говорит он. – Я уже отменил... ну, ты сама знаешь.

– Фильм по дурной придумке Ланы, – дополняю я.

Да. Юбилейный показ, который должен был излечить нас всех, например, просмотр «Легенды Богги-Крик» был бы полезен для сообщества, все еще бурлящего после бойни на озере.

– Спасибо, – говорю я ему. – Дурной вкус я бы назвала плохим именем. Но... в среду?

– До среды меньше сорока восьми часов, – говорит Баннер. – А все уже расходятся. Что может случиться?

– Ты знаешь, что может случиться, – говорю я, хотя нужды в этом нет.

Мы оба смотрим на Тифф и Эди. Тифф поднесла ее к ксероксу и позволяет нажать на зеленую кнопочку, может быть, чтобы за шумом аппарата Эди не услышала, о чем я спорю с ее отцом.

– Значит, все решения опять на нас, – приходится в конце концов громко, чтобы он наверняка услышал, сказать мне.

– Нет, – говорит Баннер. – Все решения на мне, Джейд. Лета вышвырнет меня отсюда на воскресенье, если...

– С твоей женой я договорюсь.

– Но ты же уходишь, – возражает Баннер, кося глаза, будто и в самом деле пытается меня увидеть.

– Я уж молчу о том, что беру с собой мачете, – говорю я. – Просто... я могу помочь и отсюда, верно? Как Карл, не помню фамилии. Ты об этом уже спрашивал.

– Ну да, Карл Дюшам.

– И?

Баннер обходит высокий стол, проводя пальцами по столешнице, отполированной тысячью локтей.

– Если б знать, я мог бы уже привезти Большого Папочку, – говорит он.

– Большого кого?

– Лося моего отца, – говорит Баннер, пожав плечами.

– Рокки, – говорю я.

– Что? Нет – Большого Папочку. Так мой отец всегда...

– Ладно, это не имеет значения.

– Он плыл точно на пристань.

– Так почему не принес?

Баннер еще несколько секунд смотрит на Эди и Тифф. Словно пытается держаться за добро? Этот импульс я понимаю, можно не сомневаться. Рука Эди теперь лежит на сканере, Тифф закрывает ладонью ее пятилетние глаза, как это и следует делать, по крайней мере, когда тетя Джейд стоит тут рядом в комнате.

– Наверное, я... я не знал, – говорит Баннер. – Я боялся, что если стану форсировать дело, то, может... ты скажешь, что это глупо.

– Это ты так говоришь.

– Глядя, как он сидит в воде, можно было подумать... что у него сейчас есть тело?

– Тело?

– А я не знал, какое у него могло быть тело.

– Это голова мертвого лося, – говорю я ему, подходя к высокому столу, чтобы мой голос не достигал ксерокса. – Это пенопласт или что-то внутри, верно?

– Я всегда его побаивался, когда был маленький, – говорит Баннер.

– Это не имеет значения, – говорю я. – Отец Сейди?

– Карл Дюшам, – вставляет Баннер. – Пруфрокец во втором поколении. Кажется, он учился в одном классе с твоей матушкой, нет?

– Не могу ее об этом спросить, но спасибо, что напомнил.

– Я спрашивал мою мать, – говорит Баннер. – Ничего примечательного. Просто хороший парень. В чужие дела не лез. Ничего плохого за ним не числится, никаких трупов в его кильватере.

– Он, вероятно, сделал что-то, – говорю я ему. – Он был единственный, кто получил... – я продолжаю, исправляясь на лету, потому что у маленькой кружки большое ушко, – который перенес то, что перенес. Именно он, а не кто-то другой.

Баннер пожимает плечами так, как он пожимал, когда вы вызывали его к доске, мистер Холмс. Это такое пожатие плечами, которое означало, что он знает: не имеет никакого значения, каким будет его ответ на этот голосовой вопрос на засыпку – правильным или совершенно невпопад, ничто не может помешать ему принять участие в его большой игре в пятницу.

Просто ставки сейчас значительно важнее, чем футбол.

– Может быть, стекло было опущено только у него? – предпринимает попытку Баннер, провожая взглядом Тифф и Эди, которые, держась за руки удаляются от нас по коридору – то ли в его кабинет, то ли в женский туалет.

Спасибо, Тифф.

– Только у него, да? – спрашиваю я.

– Многие свидетели разъехались, показаний не давали, – признает Баннер. – Но теперь твоя очередь. Ты что-то видела. Перед тем как испугаться.

Как раз перед тем, как я чуть из кожи не выскочила, когда мизинец моей левой руки прикоснулся к ветке изгороди, к которой я прижалась спиной, и я подумала, что Майкл собирается затащить меня во тьму.

– Может быть, какой-то малыш со здоровым инстинктом выживания, – говорю я. Но Баннер слишком хорошо знает меня, он на меня уставился, ждет продолжения. Истины. Я выпячиваю губы, разворачиваюсь, провожу пальцами по волосам. – Это была не она, – говорю я наконец. Опять.

– Потому что ты не хочешь, чтобы это была она?

– Ты считаешь, мне нужна твоя чушь, шериф?

– Нет, у тебя своей хватает.

– Включая и моего собеседника.

– Просто ты не хочешь это говорить.

– Что говорить?

– Что это Стейси Грейвс.

– Потому что это не Стейси, – говорю я и оглядываюсь, чтобы быть уверенной в том, что в комнате нет никого, кроме нас. – Я уже сказала твоей жене – Иезекииль взял ее с собой.

– Ее утащил под воду мертвый проповедник, лежащий на дне озера? – проясняет Баннер, чтобы я могла услышать себя.

– Я видела его руку, – мямлю я в ответ.

– Я не сомневаюсь, что ты что-то видела.

– Значит, ты веришь, что маленькая умершая девочка может ходить по воде, но никак не можешь принять, что Иезекииль может все еще находиться там на дне и петь со своим злобным хором?

– Они не были злобными, с чего ты взяла? – говорит Баннер. – Обычные... христиане, верно?

– Для индейцев «зло» и «христианин» взаимозаменяемы, – отвечаю я ему, бросая вызов: только посмей поспорить.

– Ах да, – говорит Баннер. – Лета сказала, что ты в тюрьме обратилась в другую религию.

– Это она так сказала – «обратилась»?

Баннер сдает назад, поднимает руки и говорит:

– Нет-нет, она... она сказала, что ты нашла себя, так кажется?

– О да, в тюремной камере. Но ты ведь знаешь, что это на мне не загар? Я всегда была черноногой, шериф.

– Как и твой отец.

– Ничуть не как мой отец.

– Мы отклонились от темы... Карл Дюшам.

– А как насчет Хетти, и Пола, и Уэйна Селларса?

– Лемми пытается восстановить файл.

– Селларса в классе не было, – сказала я. – Я проверила в администрации.

– Никто не сообщал о его исчезновении.

– Но это не означает, что он не исчез, – говорю я. – Это означает, что его отец дальнобойщик и его никогда нет дома.

– А мать?

– Две тысячи пятнадцатый, – говорю я тем тихим голосом, которым говорят все жители Пруфрока, и это означает, что она утонула, пока наверху показывали «Челюсти».

– Что ты видела, Джейд?

– Ты мне нравился больше, когда не думал, как коп.

– Что на твоем языке означает «хороший вопрос, слуга закона».

Я закидываю голову, разглядываю потолок, пытаясь переместить себя в какие-нибудь другие обстоятельства.

– Это был ребенок, – говорю я наконец. – К тому же весь грязный.

– Грязный? – переспрашивает Баннер и начинает размышлять вслух: – Значит... может, Йен? Он не ушел с Хетти? Он... он убежал, жил на деревьях, верно?

– Я не знаю, понял? Да, я допускаю, что малыш, которого я видела, был такого же роста, что и Йен Йэнссон. И у обоих были длинные волосы. Но если уж говорить о волосах... Как насчет Эми Брошмеир?

– Я не...

– Кровавый Лагерь, тысяча девятьсот шестьдесят четвертый, – говорю я. – Шериф Харди видел ее или на самом деле он видел Стейси, а Дон Чемберс убедил его, что он видел Эми.

– Да-да, малышка Ланди, – говорит Баннер. – Племянница Ремара Ланди. Или дочка. Или кто?

– Теперь это уже не имеет значения, – говорю я. – Она съела одеяло, которым должна была укрываться, умерла в известном заведении.

– А Грейсон Браст умер в своей постели в доме престарелых.

– Кто-то его откопал, – гну свое я. – Не сам же он выбрался из этой могилы и отправился прогуляться.

– Потому что мертвые здесь всегда остаются мертвыми.

– Когда вернется твоя красотка жена?

– Ну и кто тут хитрит?

Я закрываю глаза, заставляю себя дышать размеренно и глубоко.

– Значит, на настоящий момент у нас есть четыре установленных тела, – говорю я, не открывая глаз. В какой-то момент я открываю их, проверяю, не появился ли кто в дверях. – Три из них мертвы уже давно, одно – новое, свежее, обезглавленное, а еще трое человек, технически пропавших, – четверо, если считать Йена.

– К тому же бушует пожар и на пороге Хеллоуин, – добавляет Баннер.

– А настоящие копы не объявятся, пока тут все не закончится.

– Ну-ну, – возражает Баннер.

– Ты знаешь, о чем я. Но это не имеет значения. Полиция в таких ситуациях бесполезна.

– И все же я здесь...

– Твоя задача в том, чтобы обеспечить безопасность одного-единственного человека – Эди.

– Согласно твоим и Леты представлениям, – говорит Баннер. – Согласно этому (он показывает на свой значок) моя ответственность распространяется на всю долину и на всех, кто в ней проживает.

– А я должна позаботиться о том, чтобы ты остался жив, – бормочу я главным образом для себя.

– А не наоборот? – пытается переломить ситуацию Баннер.

Я пожимаю плечами – пусть себе верит в то, что говорит.

– Но... – начинает было он, но в этот момент в дверях вдруг появляется Тифф, смотрит то на меня, то на Баннера.

– Тебе не обязательно спрашивать, – говорю я ей. – Ты можешь пойти пописать, когда тебе заблагорассудится, Тифф, ты ведь это знаешь, да?

На ее лице появляется извиняющаяся ухмылка, она приподнимается на цыпочках, опускается, она готова взорваться тем, что принесла сюда.

– Что? – спрашивает Баннер, снова закрыв дверь.

Тифф поднимает свой телефон экраном от себя.

Мы оба вглядываемся в то, что она показывает.

– «Инстаграм»? – говорю я, не веря, что она показывает это мне.

Тифф прокручивает, или ищет, или увеличивает, снова поворачивает телефон экраном к нам.

– Хендерсон Хокс, выпускник школы, – опознает Баннер.

– Вот, – говорит Тифф и показывает нам что-то еще.

Баннер берет телефон, а я беру телефон у него.

– Что за чертовщина? – говорю я.

Это фотография – с какой вдруг стати? – бензопилы.

В качестве комментария под фотографией что-то вроде «8 вечера»?

Я оглядываю стену в поисках часов, наконец, останавливаю на них взгляд.

Ровно восемь часов.

– Что происходит? – говорю я.

– Тифф? – присоединяет свой голос к моему Баннер.

Тифф поворачивает голову подбородком к двери и делает это так, что все мы мигом оказываемся там.

– Оставайся здесь... – говорит Баннер и, оставив меня в дверях, выходит на хрустящую траву и на тот снег, что лежит на ней.

Мои глаза еще не приспособились к полутьме, но я уже вижу точки света на пристани и... дальше, на воде озера? Первая моя мысль о том, как старики из Дома немощных Плезант-Вэлли выходят раз в год, чтобы запустить в озеро бумажные кораблики в память о том малыше, который утонул во время наводнения.

Нет, это настоящие лодки. И каноэ. И каяки.

– Что за чертовщина? – говорю я.

– Нет! – взвизгивает Тифф, она резко подается назад и ударяется о меня.

Кто-то появляется из темноты, в его руках бензопила, она чуть не касается земли.

Это Джослин Кейтс.

Ее губы плотно сжаты, глаза смотрят беспощадно.

Ее муж утонул в 2015 году, а сын задохнулся в мешке из химчистки четыре года спустя.

А теперь в руках у нее бензопила.

– Джосс, Джосс, – говорит Баннер, двигаясь навстречу ей, подальше от Тифф и меня.

Но когда его рука касается плеча Джослин, она стряхивает ее, у нее и в мыслях нет остановиться.

– Отпусти ее, отпусти! – говорит Тифф у меня за спиной.

Баннер поворачивается к нам.

– «Отпусти ее»? – повторяю я.

Баннер отпускает ее, возвращается к нам. К телефону Тифф.

– Они все теперь, м-м-м... в помощниках шерифа? – говорит Тифф, пожимая плечами, словно говоря, что это не ее идея. – Дело рук Уолта.

Уолтер Мейсон, шеф добровольной пожарной команды.

– В помощниках? – говорит Баннер.

– Чтобы остановить это, – говорит Тифф, раскрывая руку, представляя нам пожар, словно мы сами о нем не знаем.

– С бензопилами? – спрашивает Баннер.

– КТН дал денег, – говорит Тифф. – Они, я не знаю – спилены ли уже все деревья вокруг Терра-Новы, если так, то домá на сей раз, может быть, не сгорят.

– «Консорциум Терра-Нова»? – спрашиваю я. – Ты говоришь о Лане Синглтон?

Тифф пожимает плечами.

– Но это же национальный заповедник! – говорю я. – Он им не принадлежит! – Я смотрю на Тифф, на Баннера, потом добавляю: – Разве нет?

– И что из этого получится? – бормочет Баннер, на него эта история, кажется, произвела впечатление.

– Сколько? – спрашиваю я Тифф.

– Три тысячи на бензопилы, тысяча пятьсот на топоры, – отвечает она.

– Черт, – говорю я и качаю головой. – Настоящая сцена из «Челюстей», правда? Там все эти глупые рыболовы собираются поймать большую рыбу-убийцу?

– Они не хотят, чтобы все снова сгорело, – говорит Тифф, словно убеждая меня в правильности этого плана.

– А как насчет домов, которые стоят здесь? – спрашиваю я, выкидывая руку в сторону Пруфрока.

– Кто-то пострадает, – говорит Баннер.

– Думаешь? – говорю я, и на мгновение просыпается мое прежнее «я» девочки из средней школы.

– Мне нужно... – говорит Баннер, собираясь выйти навстречу и быть по-шерифски официозным.

– С ней все будет в порядке, – говорю я об Эди, но потом поворачиваюсь и спрашиваю у Тифф: – Да?

– Она в кабинете, – говорит Тифф, провожая взглядом уходящего в темноту Баннера. – Он даже своей шерифской куртки не надел.

– Ты его секретарь, а не жена, – напоминаю я ей.

– А ты его няня? – отвечает мне Тифф.

Мне в ответ остается только покачать головой, это она мощно. Либо так, либо затеять с ней драку прямо здесь, перед офисом шерифа.

– Нам нужно... – говорю я, распахивая дверь.

Тифф всматривается в темноту, в огонь, словно допрашивает его, потом ныряет у меня под рукой в дверь, чтобы заняться своим делом.

Я еще несколько мгновений стою на месте. Достаточно долго, чтобы услышать, как заработала над водой бензопила.

Это будет здорово, да.

Тифф останавливается у своего стола. Я кратчайшим путем направляюсь в кабинет.

Эди опять рисует. Все еще.

Я не спешу, стараюсь беречь нервы хотя бы внешне, но мои пальцы – опять – лезут в сумочку на ремне за очередной таблеткой.

Но я рано научилась брать с собой не больше определенного количества. Потому что ты можешь забыть, насколько зависима от них, а поймешь, только когда ты, как Самара на дне фармацевтического колодца, смотришь вверх на далекий кружок света.

– Можно мне посмотреть? – спрашиваю я.

Эди наклоняет блокнот у себя на коленях, чтобы мне не было видно, и качает головой – нет, нельзя.

Я чуть отхожу в сторону, чтобы она знала, что я не подглядываю, как раз в тот момент, когда мимо окна проходит кто-то из местных с бензопилой, а глаза Эди в этот миг превращаются в долларовые монетки, а рот в худшую из резаных ран.

У Баннера будет много дел, верно?

Затем по улице идет человек, совершенно мне не знакомый. В руках у него топор.

Я даже не думала о том, что в городе осталось столько народа.

Но, может быть, некоторые из них уже были на шоссе, когда их телефоны раззвонили эту новость.

«Тут настоящий денежный дождь. Остается только встать на ноги и ловить монеты».

Да, я это понимаю. И все же.

Я подхожу поближе к окну, пытаюсь увидеть толпу, двигающуюся по пристани, но люди с лодок и каноэ словно перевернутые черепахи – их лица трудно разглядеть.

И... и...

Я резко вдыхаю прохладный воздух.

Одно из проходящих мимо лиц смотрит на меня.

Это женщина с сумасшедшими длинными волосами, черными, путаными.

На ней светлый ночной халат, она идет босиком, но не в толпе с бензопилами. Скорее можно сказать, что толпа обтекает ее, их глаза устремлены на другой берег озера.

– Морин Прескотт, – бормочу я.

Мать Сидни из третьего «Крика».

Вот только, напоминаю я себе, это происходит в реальной жизни.

А это значит: Салли Чаламберт, бывшая последняя девушка, а ныне душевнобольной пациент, сбежавший из клиники.

Я осторожно подхожу к столу Баннера, нажимаю кнопку на его телефоне – вызов стола Тифф. На кнопке все еще тесным почерком Харди написано: МЕГ.

– Да, Джейд? – говорит Тифф в трубку.

– Эди остается на тебе, – говорю я и вешаю трубку, пока она не успела возразить.

Но когда я обхожу стол, я вижу Эди – она стоит, протягивая мне блокнот для рисования.

– Ах, спасибо, – говорю я ей и опускаюсь на одно колено, чтобы поблагодарить ее, как она того хочет.

Это... берег озера? Маленькая бухточка. Как устье Дьявольского ручья, вот только без Пруфрока за ним? Просто дерево в форме цифры 4, и это, вероятно путаница в голове Эди, но она все равно нарисовала то, что нарисовала? Имея в виду, что это место где-то по другую сторону озера, которую она видела, когда ее и Лету катал Баннер в один из его выходных. Что ж, либо на другой стороне озера есть какая-то другая бухточка, либо это бухточка выдумана.

В воде стоит либо маленькая девочка, либо женщина не в масштабе.

Мое сердце падает.

– Кто это? – спрашиваю я, стараясь говорить голосом совершенно, совершенно спокойным.

– Это я! – говорит Эди, и спустя мгновение, которое мне нужно для перенастройки головы и для того, чтобы сердце перезапустилось, я прижимаю ее к своему боку, крепко закрываю глаза.

– Спасибо, спасибо, очень красиво, – говорю я ей. А потом: – Сейчас придет Тиффани... можешь показать это ей!

Если Эди и замечает мою напускную веселость, то никак не демонстрирует это.

Она вырывает рисунок из блокнота, протягивает мне.

– Ты уверена? – спрашиваю я, уже сложив две стороны, но не разгладив в середине.

– Это тебе! – говорит она.

Я снова обнимаю ее, теперь дольше прижимаю к себе, потом распрямляюсь и говорю:

– Тете Джейд нужно в туалет.

Я киваю головой, как если бы Эди не поняла моих слов.

В кабинете звонит телефон, а потом смолкает посреди звонка, значит, Тифф еще не возвращается сюда.

Хорошо.

Я встаю, разглаживаю волосы на ее голове, а потом ухожу, пока еще могу, ухожу, явственно слыша ее короткие шаркающие шажки за мной, а потом делаю крутой разворот к кабинету.

Показывая этим, что еще не ухожу. На самом деле я иду в туалет.

И, по правде говоря, проход по коридору к женскому туалету ощущается как шаг в пропасть со скалы. В туалете я наклоняюсь над раковиной, берусь за нее двумя руками.

– Не делай этого, – говорю я своему отражению.

Но прежде чем мое отражение успеет мне ответить, я разворачиваюсь, складываю рисунок Эди пополам, прохожусь пальцами по сгибу, потом складываю еще раз пополам – на четвертинки и засовываю в задний карман. Вот только на мне все еще эта дурацкая юбка.

Я оглядываю туалет в поисках какого-нибудь потайного уголка или щели, чтобы спрятать рисунок, но потом мне приходит в голову, что его может найти Эди и решить, что я выбросила ее подарок или забыла его. Но она еще маленькая, а значит, не будет задирать голову и разглядывать плитки на потолке.

– Не морочь себе голову, – говорю я, забираюсь на раковину, встаю ногами на два ее края, чтобы сдвинуть плитку наверху и затолкать под нее листок. Когда раковина начинает трещать и отходить от стены, я, оттолкнувшись ногами, хватаюсь за верхнюю кромку перегородки, не хватало мне только поломать эти дурацкие трубы и срочно вызывать сантехника.

Опасливо держась за верх кабинки, я опускаюсь на пол и принимаю эту изящно предотвращенную катастрофу как сообщение о том, что сегодня вечером все катастрофы будут предотвращены. Никто не будет убит упавшим деревом в Терра-Нове. Ничья бензопила не пройдется ни по чьему лицу. И сегодня никакое не начало новой серии слэшеров.

Это и другие невероятные вещи, с любезного согласия Джейд Дэниэлс.

Слышу шаги – топ-топ по главному кабинету, возможно, Тифф спешит подхватить Эди на руки. Спасибо тебе, Тифф. Да, я тебя типа ненавижу, но... не знаю. А еще я, может быть, завидую? Завидую тому, как ты ходишь во взрослых туфлях. Так легко, так естественно. И ты можешь держать Эди на руках во время работы.

А это почти перекрывает все остальные недостатки.

Почти.

Стоит мне снять мои туфли, как я стану на два дюйма короче.

А потом я делаю резкое движение, услышав стук в дверь.

Это Тифф, вероятно, с Эди на руках, что мне сейчас совсем не по душе.

– Минуточку! – кричу я, стараясь удержать сердце в груди.

А потом – как я это ненавижу, ненавижу, ненавижу – я подтягиваюсь на подоконник, ржавое окно открыто, я сбрасываю вперед туфли, после чего прыгаю в колючие кусты и хрустящий снег.

Вы любите фильмы-страшилки, мистер Холмс?

Я прежде любила. Пока мне не пришлось попытаться пережить их.

Дом Зла

– Мисс Дэниэлс?

Я выныриваю из глубин сна, в который, как я себя предупреждала, впадать мне не следовало. Задремлешь в слэшере, проснешься с перерезанным горлом и красным передком рубашки. Или если не лезвия, то за свою сонливость под открытым небом я, вероятно, заслуживаю одинокого тлеющего уголька, перебирающегося, словно по ухабам, через озеро, огонек этот такой прекрасный, и волшебный, и чертовски диснеевский, пока он не приземляется на таком легковоспламенимом материале, как учительская юбка, и я уже сижу на огненном троне этой лодки.

В тюрьме после двух лет заточения женщина из блока А нашла способ поджечь себя во дворе. Горючие жидкости там запрещены, но поскольку сигареты снижают нервное напряжение, многие контрабандно пользуются зажигалками. Что мы тут можем поджечь? Наш мир состоял из бетона и стали.

Эта женщина, вероятно, придуривалась, как худший из никотиновых зависимых, и месяцами, если не годами, но этого времени хватило, чтобы собрать достаточно зажигалок и из каждой выдавить на себя по капле содержащейся в них жидкости по типу солнцезащитного крема. Или? Может быть, она под одеждой обклеилась туалетной бумагой и поднесла горящий кончик своей сигареты к нескольким стратегическим точкам, потом встала и раскинула руки, как супергерой, в ожидании пламени.

Она не бросилась прочь со двора, когда пламя поглотило ее целиком. На нее набросали одеяла, катали ее по двору туда-сюда. Она умерла в лазарете три недели спустя.

Тот раз был единственный, когда я чувствовала запах горящего человеческого мяса. А потому в тот день, в столовой, разумеется, подали резиновые котлеты из какой-то третьесортной свинины – но, конечно, без костей, чтобы случайно не зарезаться этой свиной заточкой. Я говорю о тех, кому вообще хочется зарезаться.

Я тогда целую неделю не ела мяса. И пудинг тоже был чертовски подозрителен – с подгоревшей корочкой из запекшейся крови.

Кажется, ту сгоревшую женщину звали Мел? Но после смерти она стала Леди Феникс. Мы считали ее нашей героиней. Я никогда не могла понять, как появляются религии, но после этого случая мое понимание стало куда как лучше. Возьмите группу обращенных в рабов людей и подайте им что-нибудь, во что они могут вонзить их когти надежды. Что-то такое, что в пересказах будет становиться все лучше и лучше. Со временем оно поднимется на такую высоту, что в какой-то момент нужно будет его остановить, потому что падение слишком опасно, так что этим придется заняться всерьез, чтобы оно развивалось только в нужном направлении.

В общем, я вот что хочу сказать: по прошествии приблизительно шести месяцев история Леди Феникс была так сокращена и переврана, как будто она показывала охране средние пальцы на обеих руках, когда пламя охватывает округлости ее тела на бетонном покрытии выгоревшего на солнце баскетбольного корта. По прошествии года в истории появились новые подробности: мол, когда охрана набрасывала на нее одеяла, они спасали только физическое тело, тогда как ее пламенное «я», та часть, которая была ее настоящим «я», сохранила ту же волшебную форму и поднялась в небо, окинула всех нас взглядом и кивнула на свой блаженный долгосрочный манер, как бы обещая, что все будет хорошо.

Леди Феникс, возможно, просто нажимала рычаг на старинной пишущей машинке, проталкивала бумагу, прощалась со всеми на своих собственных условиях, но я абсолютно уверена, что многие из нас в тюрьме продолжали жить, потому что видели ее побег – теперь мы знали, что конец есть, что выход можно найти. Что если мы продержимся еще несколько месяцев, то совет рассмотрит нашу петицию, взвесит наши души, едва заметно кивнет, и ничего лучше этого не бывает.

Я имею в виду совет по условно-досрочному освобождению.

Не летний совет школы, который прежде всего приходит мне в голову, когда я слышу этот голос откуда-то сверху, голос тихий и мягкий: «Мисс Дэниэлс? Дженнифер?»

Сплю я сейчас в старом аэроглиссере Харди, Баннер месяц или два лудил его. Глиссер причален к невысоким старым мосткам его отца, и Баннер всегда был таким основательным и параноидальным во всем, что касалось этого глиссера. Разрешать ли подниматься на мостки в ботинках для гольфа, а не станет ли кто-нибудь просверливать маленькие злобные дырочки в том герметике, которым он покрыл весь глиссер? Не попытается ли кто-нибудь из нас, детей, нацарапать свои гнусные инициалы на пульте управления? Не наберется ли какая-нибудь птичка наглости настолько, что насрет на палубу?

И мне следует перестать называть эти мостки мостками отца Баннера, я это знаю.

Вероятно, именно с этих мостков Эди в первый раз прыгнет в воды озера. Но она уже наверняка делала это, перестань, Джейд. По одной той причине, что тебя заперли в тюрьме, мир не перестает крутиться.

– Ч-что? – говорю я, шарахаясь от прикосновения руки к моему левому плечу, такого легкого, незаметного. Нет, не «руки» – чашки, кружки.

Кто-то будит меня, подсовывая мне кофе.

Я предполагаю, что сейчас случится и что-нибудь похуже.

Я моргаю на ярком солнце – уже давно рассвело, соня, – и вижу рядом нечетко-высокий силуэт на этом легонько покачивающемся суденышке. И теперь я понимаю, почему это был голос с бесконечных собеседований на совете школы.

– Директор Харрисон? – говорю я хрипловатым голосом.

Он держит кружку передо мной, пока я не беру ее.

Это керамическая кружка, не одноразовый бумажный стаканчик от «Дотса». Что, он еще принес кофейник с цепочкой и на шнуре-удлинителе?

– Я не хотел, чтобы кто-нибудь из учеников... увидел вас в таком виде, – бормочет он, повернувшись ко мне спиной (щадя мои чувства) и глядя вдаль над водной гладью.

Прошедшей ночью пожар был виден оранжевым мерцанием. При свете дня он превратился в дым, устремляющийся в небеса.

Что же касается того, почему я оказалась в старом аэроглиссере Харди под драным одеялом, то отчасти потому, что хотела чувствовать себя в безопасности, а потому и упала в те руки, которым доверяла, которые – я знала это – обнимут меня, а отчасти потому, что к тому времени, когда я добралась до пристани прошлым вечером, намереваясь втолковать Салли Чаламберт (поспорить с ней, по правде говоря, спросить, чем она занята, объяснить ей, что все закончилось, что Мрачный Мельник захоронен в Миннесоте), что все мужья и жены, сыновья и дочери, оставленные позади их близкими, которых вооружили бензопилами, не знаю, кто уж они такие, просто стояли на часах, ждали своих, когда они вернутся с покрытыми сажей лицами и пачкой купюр, зажатой в черном кулаке.

Американская мечта, да?

Но для меня это означало слишком много глаз, слишком много свидетелей. А Салли Чаламберт, наш Ангел, куда-то пропала.

Пробираясь к дому Баннера, подальше от совершенно очумевшей толпы – разве все не ушли? – я чувствовала, как ветки царапают мне щеки и руки, и вспомнила, что в прошлый раз этим путем я шла по следам Леты. Я тогда испортила Баннеру вечеринку у костра.

Этот отрезанный кусочек берега против его и Леты задней веранды, где нашли голландского парня, у которого не было половины лица. Но если я пущусь в путь по этой тропинке памяти – тот умер здесь, та купила это там, – то последующая попытка пройти по Пруфроку превратится в хождение по сиропу, разве нет?

Нет, Джейд, ты двинешься по сильно свернувшейся крови.

Будь реалисткой. Не пытайся приукрасить случившееся, смягчить его.

– В каком виде? – спрашиваю я у Харрисона, оглядывая себя, – не знаю, может, на мне и впрямь какой-нибудь синий рабочий комбинезон, может, я забрызгана кровью, может, на мне какое-то нижнее белье, которое вовсе и не мое.

Нет, на мне все еще вчерашнее учительское одеяние – юбка и унылая блузка. И если это как-то оскорбительно или, наоборот, кажется директору слишком вызывающим, то я ведь завернута в драное одеяло.

Но тут я понимаю, в чем дело: я босая.

Ведь в этом все дело, верно?

Я смотрю на Харрисона в непонятливом недоумении.

Как-то раз в первую неделю занятий в учительской зоне отдыха я прилегла вздремнуть на кушетку (как мне сказали, в этом и состоит ее назначение), мои туфли на сравнительно высоких каблуках стояли рядом с кушеткой, а не были брошены куда ни попадя.

Но Харрисон, который после ланча споласкивал свою тарелку в раковине, откашлялся на манер, каким откашливаются все боссы – от такого кашля у подчиненных сразу должна выпрямляться спина, – всем своим видом заявляя, что ему нужна трибуна для крайне важного объявления.

Чин Тредуэй, которую я знала только как учительницу начальной школы, бросала на мои ноги выразительные взгляды, и я не сразу сообразила, что она пытается донести до меня: Харрисон пришел в бешенство при виде босых ног? Серьезно? И он приехал жить в город на озере?

Но на том диване для желающих подремать, когда я в конечном счете сообразила, какой сигнал посылает мне Чин, я опустила глаза на мои ноги – не нарисованы ли крохотные черепа на черных ногтях моих больших пальцев или что (хотя я бы скорее выбрала Призрачные Лица, слава богу) – и типа пошевелила пальцами, приветствуя себя самоё и...

Ого.

Дело было не в том, что Харрисон не выносил вида босых ног. Но в моем случае все куда хуже, верно? На моих ногах отсутствует несколько пальцев.

Его взбесили мои ампутации. Их было две. Мизинец обломился сам по себе, словно решив, что с него хватит. Мир, я выхожу из игры. Как бы то ни было, культяпки этого пальца и двух других пришлось обрабатывать в больнице, срезать омертвевшую кожу, а потом зашивать низ с верхом, и теперь то, что осталось от моих пальцев, напоминает широкую улыбку.

Потому-то я и ношу эти дурацкие гетры, которые вышли из моды в еще 1962 году, но... из двух пар моих учительских туфель только у одной закрытые носки. Когда ты хочешь, чтобы контракт с тобой продлили, хочешь сделать карьеру в этой сфере, может быть, даже посвятить этому свою жизнь, то ты... да, я собиралась сказать «пальцы, место».

Но выразить это можно, я думаю, и другими словами, получше: «прикрой свой срам». Слыша такие слова, одеваясь на работу, ты непременно проникаешься ощущением собственного величия.

Я шевелю своими оставшимися пальцами, высунув ноги за борт, скольжу ими по воде, и мне так хочется погрузить ногу поглубже, чтобы прохладная влага полностью разбудила меня, но... мне нужно натянуть на ноги унылые гетры, которые, вероятно, вышли из моды, когда родилась моя мать.

Потом туфли. В них мои ноги, как в тесных тюремных камерах.

Я стою в них немного неустойчиво, и Харрисон чувствует, как покачивается на воде аэроглиссер.

– Сегодня занятий не будет? – спрашиваю я.

– Отменены, – говорит он, наклоняя кружку, чтобы глотнуть немного с самого верха.

Не из-за Хеллоуина, а по той причине, что жутковатый реквизит Хеллоуина на полосе с запрещенной стоянкой и не реквизит вовсе – школа сейчас место преступления, по крайней мере, пока Баннер не поймет, в чем дело. А это случится еще не скоро.

Я отпиваю глоток кофе и говорю, притом достаточно честно:

– Спасибо. Как раз то, что мне нужно.

– Дороти принесет пышек, – сообщает Харрисон и поворачивается ко мне – привела ли я себя в божеский вид.

Едва ли, чувак.

На заседании совета школы он перечислял многочисленные причины, по которым, если он позволит мне преподавать историю ученикам, это будет не в их, учеников, и всех остальных интересах.

Однако не каждый способен идти поперек желаний Леты Мондрагон.

Может быть, ее отец и был сукин сын и убийца – это тема, которую мы любыми путями пытаемся обходить, спасибо, – но он умел навязывать миру свою волю, уж в этом-то можно не сомневаться. Он никогда не выходил из зала заседаний, не одержав победу над всеми присутствующими. Лета унаследовала это от него. Она не упирается, как бык, всегда проводит свою линию, но с добротой, никто даже не чувствует, что она манипулирует тобой или испытывает свою удачу, но она всегда добивается своего.

А кофе, кстати, хорош. Да, за такой кофе я прикрою свои ухмыляющиеся культяпки пальцев, тут и спору нет.

А вот с отмороженными лунками у меня на лице ничего не сделаешь, мистер Харрисон. Или с этими тремя негнущимися пальцами на руках, чуть ли не откусанными одной мертвой девушкой. Или с этим черным, как ночь, сердцем, распыляющим выхлоп через мои ноздри.

– Вот, опять он здесь, – говорит очевидное Харрисон, будто я могла не услышать этот тяжелый гул. Все тот же красный с белым самолет снижался над поверхностью озера, чтобы зачерпнуть очередную порцию воды. Экая все же чертовщина первым делом увидеть с утра эту чертову хреновину.

– Говорят, что они хотят начать использовать огнегасящее вещество вместо воды, – говорит Харрисон точно так, как об этом должен был бы сказать бывший учитель физики.

– Что вы... м-м-м... – пытаюсь сказать я, но слова мне не даются. «Что вы делаете здесь, у Баннера? Почему вы не покинули город, как все другие здравомыслящие люди? И где твой кофейник, чувак, черт тебя побери?»

– Капитан тонет вместе с кораблем? – Он поворачивается, чтобы произнести эти слова с ухмылочкой и вскинутыми бровями, и так я понимаю, что на самом деле он вовсе не собирался оставаться в средней школе Хендерсона, чтобы сгореть дотла вместе с нею. – А вот что делаете здесь вы, мисс Дэниэлс?

Вот уж эти гребаные боссы. Вечно они выбирают именно тот вопрос, который может уязвить сильнее всего.

– Я нянька, – говорю ему я.

Мистер Харрисон делает глоток кофе и обводит взглядом окрестности под моей ответственностью.

– Мы с Тиффани Кениг трудимся здесь на пару, – добавляю я, втягивая в себя еще чуток кофе.

Я чувствую, как напиток отворяет мой мозг, словно цветок, распускающийся в замедленной съемке.

– Посменное дежурство, понимаю, – говорит Харрисон. – И вы спите здесь, потому что...

– Вы не видели такой фильм – «Часовой» называется? – спрашиваю я, подходя к нему, словно выбрав место, с которого пожар на другом берегу озера виден лучше всего. – Там есть типа... в общем, можно сказать, врата в ад? – Я показываю подбородком в сторону Карибу-Тарги, чтобы проиллюстрировать, что я имею в виду. «Часовой» вовсе не слэшер, но в нем есть такая пугалка, о которой все слэшеры могут только мечтать. – Если вы стоите там и наблюдаете за злом, контролируете его, то оно не сумеет подкрасться к вам.

– Значит, вы и есть этот... часовой, – говорит Харрисон, его указательный палец ходит по стенке кружки, словно метроном.

– Хотите верьте, хотите нет, – говорю я, – но на самом деле я вовсе не хочу, чтобы Пруфрок сгорел. По крайней мере, таким вот образом.

Он перехватывает мой взгляд, кивает мне, давая понять, что ему нравятся мои слова, что это подходящая позиция для одного из его учителей.

– И что случилось с этой другой преподавательницей истории? – спрашиваю я. – Как ее...

– Миссис Диксон, – помогает мне Харрисон.

– До нее.

Большинство моих вопросов украдено у вас, мистер Холмс, но в картотеке были и вопросы Диксон. Они не лучше, но я не думаю, что родители учеников все еще хранят версии этих вопросов, доставшиеся им в наследство в старых коробках в гараже.

– Вы, вероятно, имеете в виду Клод, – говорит Харрисон.

– Да, Армитедж, так?

Это последнее из имен взято из одного фильма, за просмотром которого застала меня Лета.

– Более зеленые поля, наверное? – говорит Харрисон. – Не такие... заснеженные?

Под этим он имеет в виду менее «опасные».

Но в картотеке про материалы Армитедж не было ни слова.

Наверное, это к лучшему. Готова поспорить, если бы что нашлось, то это был бы чистый слэшер. Или черновики книги, которую, по словам Баннера, писала Армитедж: об убийствах в Пруфроке – про все убийства, какие были. Очень много страниц, да. Может быть, не один том. С открытым окончанием и кровавыми отпечатками пальцев.

– Вот он, – говорит Харрисон, выставляя перед собой кружку, как указательный палец.

Я смотрю туда, куда он указывает, думаю поначалу, что он имеет в виду какие-то очертания вдалеке на Острове сокровищ – какого-нибудь обладателя бензопилы, севшего на мель, давшее течь каноэ, на котором они пытались переправиться. Кожаное Лицо, высаженный на необитаемом острове, поднимающий над головой своими руками маппета семейную бензопилу, его лицо с засохшей кожей все еще способно передавать эмоции – «панику», «грусть» и «одиночество».

Но Харрисон имеет в виду нечто более близкое.

– Ой, – говорю я и тут же оглядываюсь в поисках Кристи Кристи, устанавливающей свою треногу для съемок.

Харрисон показывает на коричневые древесные зубцы, торчащие над водой.

Трофейный лось отца Баннера обходит свои владения.

Если бы я была пловчихой и если бы это озеро согласилось меня принять, я могла бы прямо сейчас доплыть туда, вытащить эти рога, вернуть их на стену общей комнаты в доме Баннера и Леты.

Но это не вернуло бы нас назад во времени – в дни до Стейси Грейвс. До Мрачного Мельника.

До того, как мы получили то, что имеем.

– Детишки говорят, что по ночам он вылезает на берег, цокает копытами по Главной улице, – говорит Харрисон, имея в виду лося. – Он заглядывает в окна своим единственным мраморным глазом, и если вы видите, что он смотрит на вас таким вот образом, то жить вам остается семь дней.

– Сто лет назад это был Иезекииль, – вставляю я. – А после или до него, не знаю, было... была эта женщина, которую, предположительно, убили и спрятали где-то в долине.

– Да, Джози Сек, – говорит Харрисон.

Услышав это, я кидаю взгляд на него.

– Мать предполагаемой Озерной ведьмы Стейси Грейвс? – игриво говорит Харрисон, чуть ли не кокетливо хлопая веками. – Разве учительница по истории средней школы не должна быть в курсе всех местных легенд?

– Которая была женой Летча Грейвса, – говорю я в ответ и продолжаю, возвышая голос: – И которую Летч Грейвс убил по требованию Иезекииля, этого проповедника огня и серы, которого нашли нагим и тараторящим что-то невнятное в этом лесу в... Это был тысяча восемьсот семьдесят девятый?

– Тараторящим что-то невнятное? – спрашивает Харрисон.

– Когда кто-то есть воплощение зла, он тараторит.

– Может быть, в те времена все проповедники были воплощением зла.

– В те времена?

Харрисон усмехается на этот вопрос, допивает кофе. Остатки выплескивает в озеро.

– Кофеинезированная форель, – говорю я, расплескивая мои недопитые полкружки, чтобы земля вокруг занялась, чтобы мои остатки соединились с его.

– Я говорил с миссис Йэнссон о Хетти, – говорит он, переводя наш разговор на более низкую передачу.

– Вы ей не сказали о видео Лемми?

– Видео?

– Бог с ним, извините, – с опозданием говорю я, потому что Лемми, конечно, отсоединил свой телефон от проектора, прежде чем Харрисон начал задавать вопросы про мертвые тела.

Харрисон отрицательно качает на это головой.

– Мистер Синглтон был учеником переходного класса Греты Эрлинг, когда я работал в начальной школе Голдинга. В те времена он еще ни разу не переступал порога моего кабинета.

Я пытаюсь представить себе детский сад, сидящий на безжалостных стульях перед кабинетом директора в начальной школе. Их ноги даже не достают до ковра на полу.

– Мне тоже не доводилось переступать порог того кабинета, – говорю я типа спокойным голосом. – Я имею в виду в начальной школе.

– Это было еще до меня, – говорит Харрисон, потом он сжимает губы, что должно означать: тут он еще много о чем мог бы рассказать.

– Нет, правда, что вы тут делаете? – не могу не спросить я.

– Нам нужны люди, чтобы обошли дом за домом, – говорит Харрисон. – Там много таких, кто ни за что не хочет уходить, хотя...

Он кивает в сторону пожара.

– Вам нужна моя помощь, – говорю я, начиная понимать. Это его способ просить о чем-то, не прося напрямую.

– Общественные службы тратят немало времени, чтобы внедрить мысль о доброй воле в головы... членов сообщества, – сознается наконец он, хотя я знаю, о чем он говорит: о школьном совете.

– И вы пришли проверить, ушли ли Лета и ее дочь.

– У шерифа много других дел.

– Лета в Солт-Лейк-Сити, – говорю я ему.

– Ну, что же... это хорошо.

– А Эди с Тифф.

– Да, в офисе шерифа.

А я на сей раз не в центре событий, я не отдаю распоряжений, я их реализую. Что бы ни происходило сейчас... я не была в лесу с Хетти, Полом и Уэйнбо, даже если там и вправду были они. Это не я набрела на «Бронко». И я всего лишь добралась до полосы, на которой запрещена парковка, и то после того, как чей-то родитель остался без головы. А теперь я просто проснулась, разве нет? Я не с Баннером и всеми остальными в лесу, где ревут бензопилы. Огонь не лижет кончики моих волос, не завивает их, не превращает в зловонный уголек.

Раньше я ничего так не хотела, как оказаться в кровавом эпицентре безумной карусели, потому что... потому что я, наверно, хотела прикоснуться к чаше Грааля. Я хотела пройтись пальцами по грубой пластмассе некой хоккейной маски, хотела услышать радостный вииизззг! удачливого беглеца из психушки, вытаскивающего из деревянной подставки нож шеф-повара.

Но я видела некую Кейси, повешенную за вспоротые кишки на ветке дерева. Я была в той камере, где умер Род.

Нет, спасибо, мистер Крейвен, мистер Карпентер, мистер Каннингам. На сей раз я прекрасно обойдусь ролью постороннего созерцателя.

Слэшеры для меня теперь чисто зрительское развлечение. Учителю истории, чтобы подойти к доске, не нужно перешагивать через человеческие трупы. Мы тихие и незаметные. Но тихие и незаметные мы вовсе не тихостью и незаметностью последних девушек, мы нервные и скромные. Мы не принадлежим к тому типу, что являет собой раковину, из которой на свет божий может явиться принцесса, чтобы глазами убийцы стрельнуть в одну, в другую сторону, мы из той раковины, в которой удобно прятаться, чтобы пережить это.

– И что? – спрашивает Харрисон; он опускается на колено, чтобы сполоснуть свою кружку в воде озера.

Потом берет мою и тоже споласкивает ее. Я опасливо передаю ее ему, потому что это что-то из ряда вон: обычно не директор моет чашки после учителей, а наоборот.

Но здесь не учительская.

– Да, я готова помочь, – говорю я ему, и он даже протягивает мне руку, чтобы помочь мне сойти с аэроглиссера на шаткие мостки.

– Я уже застолбил Сосну, – говорит Харрисон и смотрит на юг, типа предъявляя права на Кедр и Осину и все остальное в этом направлении.

Оставив Третью улицу вашей покорной.

Близ этой дороги домов меньше, но тут стоят трейлеры, а еще дома, в которых хозяева живут летом. А потом я даже получаю еще больше информации о том, что здесь происходит: Харрисону нужно, чтобы я стучала во все двери, потому что для него обитатели этих домов «мои люди», как он их называет.

В тюрьме любая любезность оборачивается скрытым оскорблением. Да.

Сюрприз-сюрприз.

Харрисон, прося меня поработать на Третьей улице, вероятно, не знает, что моя мать вот таким же образом заглаживала свои грехи. И что меня не было там в течение... Я честно говорю, я не знаю, в течение скольких лет. А прежде бывала здесь, может, до предпоследнего года учебы в школе, ходила туда, спрятав голову в плечи, пряталась от света автомобильных фар, света с веранд, от всех курильщиков и бесприютных трахарей, я заглядывала в окна трейлера моей матери, пыталась вообразить, как она там готовит обед, смотрит игровые шоу по телевизору, просматривает альбомы с фотографиями, снятыми в те времена, когда наша жизнь еще не превратилась в кошмар.

Впрочем, ей, чтобы найти хорошие времена, когда жизнь еще не превратилась в кошмар, вероятно, нужно было бы вернуться в до-Открывашкины дни. Значит... во время учебы в средней школе? Но когда я, ученица предвыпускного класса, думала о ней в школе, у меня неизбежно возникал вопрос: были ли мы с ней когда-нибудь друзьями или не были. Смогла бы я не позволить ей сесть в лодку и грести в Кровавый Лагерь в тот пятничный вечер? Смогла бы я вернуть ее в то каноэ, чтобы тот парень, который стал моим отцом, не увел ее в один из домиков, а спустя время стал еще кое-кем гораздо хуже.

Не знаю, сколько сигарет я выкурила, глядя, как горит, а потом умирает свет в ее трейлере, забирая с собой мое сердце. Когда у меня диагностируют рак легких – а я знаю, что это не за горами, – я буду вспоминать о себе того времени.

Но я ни о чем не пожалею.

Харрисон машет мне на прощание, поворачивается на каблуках своих лоферов и – две кружки висят на его пальцах – исчезает в более благополучной части города, где живут такие, как он.

«А я, – думаю я, – остаюсь там, где мне самое место».

* * *

Первый дом, в который я захожу, – настоящая развалина. Я даже не знаю, кто в нем живет.

Я стучу в дверь, стучу еще – никакой реакции.

– Лю-ю-юди! – кричу я, стараясь, чтобы мой голос не звучал агрессивно, но мне довольно трудно сдержать резкость.

Из короткой трубы поднимается перышко дыма, значит, кто-то в доме есть, но... в жопу.

– Спасайтесь, пожар... – во весь голос кричу я, но больше для себя, чтобы не чувствовать себя потом слишком виноватой, а потом – следующий дом, он тоже пустой, но заколоченный, потом следующий – дом Фармы.

Да.

Я подхожу к дому с другой стороны дороги, чтобы меньше времени находиться в сфере его влияния.

Но погружной дрон, все еще не собранный, лежит на рабочем столе рядом с его домом. И коробка, в которой его привезли, тоже поблизости, словно он искал инструкции по сборке.

– Удачи тебе, – бормочу я ему, пытаясь шевелить губами на тот случай, если он раздвинет занавески и посмотрит на меня.

Фарма растянул кусок брезента на верстаке, наклонив его так, чтобы тот не стал плавательным бассейном – Фарма же не полный идиот, – но... дрон ведь это разновидность подлодки, верно? Он-то воды не боится?

Не мое это дело.

Я почти прошла мимо его дома, когда он неторопливо вышел из дверей в своем халате, с бутылкой пива в левой руке, завтраком победителя, каковым он, видимо, считает себя.

– Твои волосы! – орет он мне, поднося что-то ко рту, чтобы с хрустом вонзить в него зубы.

Я прикасаюсь к своим волосам, не знаю, чтобы проверить, не горят ли или что-то такое. Убедившись, что не горят, я показываю ему средние пальцы на обеих руках и отхожу в сторону, чтобы он не мог этого не заметить.

Он фыркает со смеху, надолго прикладывается к банке, чтобы запить то, что откусил, одновременно кивком как бы и мне говорит «доброе утро».

Есть в моей жизни одно огромное огорчение, и относится оно к тому эпизоду из жизни моего отца, когда он, успев обрюхатить мною мою мать и выиграть авто – главный приз в его жизни, – мчался на этой самой машине. Ну почему же он был тогда в машине один, не устаю я задавать себе этот вопрос. Ведь его дружок Фарма, будь он тогда вместе с ним в машине, мог бы выпасть из того пассажирского окна, что спасло бы всех девушек Пруфрока от дикого надругательства.

Когда он снова подносит ко рту правую руку для следующего укуса, я вижу, из чего состоит его завтрак – это огромная морковка.

Увидев это, я не могу сдержаться и втягиваю воздух сквозь зубы.

Не хранил ли он эту морковку у дверей несколько недель, ждал, когда тут появлюсь я, чтобы можно было меня помучить? Этим он намекает на мои волосы, о которых не раз высказывался, когда я красила их и цвет в половине случаев получался отвратительно оранжевый. Смысл? Смысл в том, что Фарма был частью моей жизни с того времени, когда я была глупым ребенком. И он хочет убедиться, что я знаю это.

«Проехали», – твердо говорю я себе и сжимаю пальцы в кулаки у себя в карманах, только вот куртки на мне нет, а у этой дурацкой юбки нет карманов.

Тем не менее я сутулюсь и трогаюсь шаркающей походкой прочь. Счет один ноль в его пользу, я это знаю. От нашей встречи он получил точно то, что хотел.

Я смотрю в небо в поисках столь желанных мне красных угольков, спускающихся на крышу этого дома. Но там только клубы вихрящегося дыма, они соединяются между собой, образуя стену сумеречной серости. И ни снежинки, хотя на Хеллоуин у нас всегда идет снег. Пока идет.

А ты, Фарма, продолжай жрать свои оскорбительные морковки.

Подавись ими и сдохни, пожалуйста.

Следующий участок – место для парковки трейлеров. Я поднимаюсь на неустойчивое крыльцо, вежливо стучу, но не громко и настойчиво, как коп, вижу тонкий серый налет пепла, который лежит на всех выступах двери. Я стучу, и стук получается какой-то влажный, но не потому, что дверь влажная, а потому что в каком-то месте ее сшили?

Дверь неожиданно уходит внутрь, часть пепла слетает с нее, и мне приходится закрыть ладонью рот, чтобы не наглотаться.

– Джейд? – доносится до меня сквозь этот пеплопад чей-то мужской голос.

Когда пепел немного оседает, я вижу тощего двадцатидвухлетнего чувака в трусах и футболке без рукавов. Моя первая мысль – он ученик из какого-то моего класса, и мне неприлично смотреть на него в нижнем. Но тут я вспоминаю его по тем временам, когда знала его в течение минут этак четырех.

– Джейс? – говорю я, и глаза мои горят.

Он делает шаг вперед и крепко меня обнимает. Я похлопываю его в ответ, отдаюсь этому процессу целиком.

– Джейс Родригес, – говорит он, отступая в проем двери, являя себя во всей своей текущей непрезентабельности.

– Ты никуда не уходишь, – говорю я очевидное.

Он отходит в сторону, и я вижу очень старого человека в легком складном кресле, из его носа торчит прозрачная трубочка, уходящая в кислородный баллон. Он не совсем чтобы дед из «Техасской резни бензопилой», но вполне мог бы выступить его дублером.

– Вот как, – говорю я и не спрашиваю, почему этот дедок не на холме в доме для престарелых. В тюрьме Йэззи говорила мне о том, сколько поколений ее семьи жило в ее доме, когда она была ребенком и, может быть, плохой индианкой, а я даже не знала, что такое возможно.

Но Джейс похож на нее. Он не прикатил своего деда в двойные двери Дома немощных Плезант-Вэлли, чтобы использовать последний как хранилище, он позволяет своему деду доживать его последние годы здесь, с семьей.

– Ты знаешь о пожаре? – говорю я и отхожу в сторону, чтобы он мог увидеть небо. Будто он не чувствует запаха, будто он и так не видит.

– Мы в порядке, – говорит Джейс.

– И...

Я сглатываю слюну, дышу носом.

– Что? – тихим голосом спрашивает Джейс, он делает шаг вперед, и москитная дверь беззвучно закрывается за ним. Это никак не помешает нашим голосам достигать его деда, но мысль Джейса сводится к тому, чтобы установить некое препятствие между нами и дедом, что позволит нам чувствовать себя приватнее.

– Это... – начинаю я, совершенно не зная, как сказать то, что мне нужно ему сказать.

И? Большинству других людей я даже не пытаюсь сказать это правильно. Но я не пряталась в темноте за стеллажом в магазине проката видеокассет, пока убийца прокрадывался в проходы, где находилось большинство других людей. Мы с Джейсом видели, как сдирали кожу с его одноклассников и вешали ее на стену, раскладывали на полу.

А еще, возможно, кроме нас двоих, никто не знает, что убил их вовсе не Мрачный Мельник – их убила партия отравленных пирожных. Или одному богу известно, может быть, Джейс навоображал себе Мрачного Мельника в фартуке, со связанными в хвостик волосами, наполняющим с верхом жидким тестом чашки, что стоят в той жестянке для сладких булочек, не знаю.

– Он вернулся? – тихо спрашивает Джейс, обводя взглядом небо, потому что, я думаю, он уже может прочесть выражение моего лица.

– Не он, – говорю я.

– А кто?

Я опускаю руку к талии, словно измеряю рост ребенка.

Джейс склоняет голову набок, он не понимает.

– Я тоже не понимаю, – говорю я ему. – Просто... будь осторожен?

– Это то, что случилось в школе?

Я неохотно киваю.

– Я слышал, что на сей раз это был охотинспектор, – говорит Джейс, и все его лицо искажает гримаса.

– И он тоже, – приходится признать мне.

– Тоже?

– Там есть еще... – Я морщусь, кошу глаза, мне вовсе не хочется говорить это: – Эта женщина, жертва... его жертва, Мрачного Мельника. Она тоже в городе.

– Джейд, что, черт побери, происходит?

– Да как обычно, – приходится ответить мне. – Люди умирают. Настоящие копы не торопятся. Тут...

Я показываю открытой рукой на пожар, на то, что дает прикрытие этим убийствам, позволяет им происходить.

– Что не так с этим местом? – спрашивает Джейс. – Почему это повторяется и повторяется?

– Больше сотни лет назад один муж убил свою жену, бросил свою маленькую дочку и, как я думаю, заразил это озеро.

– «Не ешьте рыбу из этих вод», – процитировал Джейс.

Своими глазами я этого не видела, но я видела фотографии – они были на обложках всех журналов. Это июль 2015 года, после резни, когда на берегу появляется знак у самой пристани, этот знак предупреждает людей, что рыбу из озера есть нельзя. Причины запрета не назывались, но они сводились к следующему: «потому что в брюхе этой рыбы может находиться частичка вашего родственника или лучшего друга».

– Летч Грейвс, – бормочу я. – Я думаю, он был зачинателем всего этого. Одно дурное действие – и оно... оно будто заразило это место?

– История, история... – говорит Джейс, словно собирая пазл у себя в голове. Потом: – Да, верно. Ты – новый учитель защиты от Темных искусств, я забыл.

– Кто-кто?

– Гарри Поттер?

Я киваю, знаю, конечно, про него. Книги про него были на полках библиотеки в тюрьме, но их мало кто читал. Йэззи говорила, это оттого, что все матери, запертые с нами, грустят, читая всякие такие книги, потому что книги наводят их на мысль об их детях. Этим летом я посмотрела несколько минут киноверсии одной из этих книг. В четыре часа бессонной ночи, после очередной сонной игры Брендана Фрейзера против Древнего Египта. Плохой парень в «Гарри Поттере» был очень похож на доктора Файбса, который был очень похож на Призрака Оперы и так далее до самого доктора Франкенштейна, это никогда не кончается. Чуваки такого рода были с нами вечно.

Не то чтобы это давало мне большие надежды на будущее человечества.

– Значит, вы собираетесь?.. – говорю я о нем и его деде – готовы ли они к отъезду.

– Можно я открою тебе одну тайну? – спрашивает Джейс.

Я пожимаю плечами – конечно.

– Если по правде, мне вообще-то нравится телешоу «Цена подходящая», – говорит он. Именно это и смотрит сейчас его дед. Ведущий шоу – прежний, тот, кто все время трындит о том, как не допустить размножения собачьего племени, потому что у него, видимо, когда-то был неудачный опыт общения с собаками или что-то в этом роде.

– Ты крутишь тут Большое Колесо, ты это хочешь сказать? – говорю я, осознавая смысл его слов.

– Думаю, в этот раз мы выиграем, да, – с проказливой ухмылкой говорит Джейс.

– У тебя тут электричество есть? – Я должна спросить об этом, чтобы быть уверенной, что это не игра моего воображения.

– Генератор, – говорит он, пожав плечами.

– Зато нет брюк... – шутливо приходится сказать мне наконец.

Джейс опускает глаза, из его рта вырывается что-то похожее на «ой-ой», глаза широко распахиваются, и он чуть присаживается.

– Мне так жаль, – говорю я ему теперь уже серьезнее. – За... все это.

– А по-другому тут никак, – говорит Джейс, продолжая прикрывать себя. – Все мы так живем.

Я чувствую себя лучше, чем после шести месяцев бесед с Шароной.

Потому что я знаю – мой голос не сорвется, мои глаза не перельются через край, я поднимаю руку прощальным жестом, спускаюсь с крылечка и, не оглядываясь, ухожу.

– А по-другому тут никак, – повторяю я его слова немного в манере Третьей улицы.

Если бы я только могла в это поверить.

Словно в доказательство следующее жилье – трейлер моей матери. И мне снова тринадцать, я смотрю в окно через завесу моего собственного дыма. Пока дрон не поднимается с крыши, будто какой-то огромный злобный жук, зависает на месте, потом накреняется и летит на меня, словно наступает конец света.

Я непроизвольно отступаю назад и падаю на задницу с поднятыми к лицу рукам, чтобы отбиться от дрона.

– Не пугайтесь, – гремит у меня за спиной низкий мужской голос.

Это Лемми Синглтон.

Я резко разворачиваюсь, готовая лягаться каблуками, если понадобится. Не потому что это именно он, а потому что это кто-то другой, кого здесь быть не должно.

Там стоит Лемми, он явно прятался в деревьях. Что очень правильно, когда люди вдруг умирают ни с того ни с сего.

– Лемми? – говорю я.

– Училка, – говорит он в ответ, глядя, как дрон мягко приземляется у его ног, а потом говорит о дроне: – Представьте – один просто взял и улетел. Иногда они живут собственной жизнью. Но стоит мне приблизиться к ним ярдов на пятьдесят, как они оживают, просыпаются.

– Они? – не могу не спросить я.

Он ухмыляется, продолжая управлять дроном.

Я неловко стою на громоздком помосте и снова задаю себе вопрос, как бы я чувствовала себя, если бы умела двигаться, как газель, которая владеет боевыми искусствами... как Лета. Но некоторые из нас рождаются неповоротливыми. Потом я смотрю вниз на того, кому даже такта не хватило, чтобы отвернуться, что ж, будем вести себя как обычно – по-дурацки.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.

– Только что же сказал. – Лемми присаживается, чтобы осмотреть своего беглеца-дрона, который, как я подозреваю, является частью флота, или роя, или чего уж он там пытался запустить к Четвертому, прежде чем научился полностью управлять ими.

– Я хочу сказать... – говорю я. – Что насчет пожара?

– Озеро вполне безопасно.

Этого я не учитывала. Видимо, одно из преимуществ жизни на яхте.

– Ты знаешь, что шериф хочет поговорить с тобой об этом? – говорю я ему.

Лемми пожимает плечами – его это мало заботит.

– Что-нибудь еще? – спрашивает он, хотя и прекрасно видит: «что-нибудь еще» у меня есть.

– Как попали клейкие бумажки с именами из «Крика» на стулья Хетти и Пола? – делаю я выстрел из засады.

Лемми ухмыляется, опускает глаза.

– Ты?

– Мне это кино даже не нравится.

– Тебе не нравится «Крик»? Как кому-то может не нравиться «Крик»?

– Вы никогда не обращали внимания, как эти фильмы всегда сосредоточены на... паттернах?

Аккуратно подстриженные мальчики, не готы, большинство противники Джона Бендера и его приятелей, раскидывающих ломтики копченой колбасы.

А может, это был сандвич с ветчиной – не знаю.

– Если сосредотачиваться на атлетах и принцессах, родителям будет еще страшнее, – объясняю я, от учительских привычек мне уже не уйти. – Они все сделали правильно, отдали своих детей в лучшие школы, хорошо их одели, всем дали возможность вырасти в кого-то. Но все же это не значит, что они получили право жить. Вот в чем ужас. Ключом к выживанию считается игра по правилам.

– Значит... значит, моя мать не заботится обо мне? Потому что вид у меня такой, какой есть.

– Попробуй «Колдовство», – говорю я. – Или... Ты знаешь «Непристойное поведение»? А в третьей «Пятнице 13-е» есть байкеры.

– Они все умирают?

– А как насчет байкеров из «Рассвета мертвецов»?

– Вы думаете, я – байкер?

– Я хочу сказать, что байкеры были... основной группой поддержки «Motörhead».

– Кто такой Motörhead? – спрашивает Лемми, он долго не сводит с меня глаз, и я даже начинаю чувствовать, что теряю умственную устойчивость. Но потом он ничего не может с собой поделать – улыбается под своими хеви-металическими усами.

Я толкаю его в плечо, но он после этого толчка остается на месте, а меня отбрасывает назад.

– Ты так и не закончил свою презентацию, – говорю я ему.

– Победный финиш... – говорит он, стоя рядом со своим дроном, словно это его щенок.

– Но пусть сначала придут к финишу все остальные, – говорю я, глядя на бывший трейлер моей матери. – Слушай, мне пора.

Он тоже смотрит на трейлер.

– Там? – спрашивает он с немалым, как мне кажется, недоумением.

– Ты это о чем?

– Просто... Священная Ворона... я не знаю. Вы не должны идти туда одна.

– Фил?

– Что?

– Так его зовут – Фил. Бывший сожитель моей матери и прирожденный выродок?

– Ваша мать сожительствовала со Священной Вороной?

– Мы с тобой на одном языке говорим?

– Он ваш отец?

– Нет, мой отец...

Я демонстративно поворачиваю подбородок к озеру.

– Да-да, – говорит укрощенный Лемми. – Но Священная Ворона...

– Фил Ламберт.

– Он – дурные новости.

– Тоже мне удивил.

– Я что хочу сказать... он теперь, как говорят, при деле. Так что он не будет рад незваным гостям.

– При деле? Я не знала, что в Плезант-Вэлли есть наркотрафик.

Лемми пожимает плечами, давая понять, что это только слухи, откуда ему знать, и вообще – что он здесь делает, и это все – что оно такое? Айдахо?

– Да.

Значит, внебрачный вдовец моей матери – пруфрокский наркодилер. Отлично. Именно то, что и требуется этому захолустью.

Видимо, деньги, которые он использовал для всяких рискованных махинаций, он получил в качестве отступного от босса моей матери после ее смерти. Ее босс подвозил ее с работы домой и не вычеркнул из списка, когда она умерла, так что технически она продолжала получать жалованье за работу в магазине «Семейный доллар».

Худшая из всех возможных эпитафий.

Говорят, что доля Фила составила двадцать пять тысяч. И ни цента мне, вероятно потому, что я никогда не просила. Но достаточно ли двадцати пяти тысяч, чтобы заложить основы наркоимперии?

Может быть, и достаточно, если ты живешь на высоте восемь тысяч футов. В городке с населением в три тысячи. И неважно, что последним дилером в городе был Фарма – так он и заслужил свое имя.

Но похоже, что Фил в этой игре в имена уже вышел на первое место.

Это не имеет значения, убеждаю я себя. Имеет значение только то, что я ни за что в жизни не постучу в дверь Фила, даже если буду умирать с голода. Потому что я ведь его знаю – он вполне мог бы накормить меня, а он – единственный в мире человек, перед которым я не хочу быть в долгу.

– Тогда пойдем вместе? – говорю я Лемми, кивая в сторону трейлера.

Лемми смотрит в ту сторону, и я вижу, как крутятся колеса в его голове: если Фил ответит, скажет что-нибудь типа «Привет, Лем», то... это будет кое-что значить, пусть и самую кроху, разве нет? И на глазах учительницы?

Но я говорю:

– Мне все равно. Ты говоришь, это небезопасно. Он может выстрелить через дверь, ему без разницы – что в человека, что в горизонт?

– Директор... – говорит Лемми, он подходит ко мне, находит какое-то видео на своем телефоне.

Я вижу Харрисона, который уходит от меня всего несколько минут назад. В руке у него по-прежнему две кружки, а мир – хоть гори огнем.

«Да, ну и что с того?» – вроде бы должна спросить я.

И вообще, кто он такой.

И словно иначе и быть не могло, я неожиданно вспоминаю, как я в первый раз увидела директора Химбри в «Крике» и как в это мгновение именно он промывал мозги выпускному классу. Но все это вскоре перебьет «Факультет».

Но я не могу начать мыслить таким образом. Я теперь не в центре событий, я здесь, на самом краю, провожу зачистку. Я строго второплановая фигура, в лучшем случае выжившая в прошлом раунде, ко мне приходят за советом члены нынешнего пула жертв. Мое назначение всегда было играть роль Рэнди, Кассандры, Клир, но никогда Сидни, Лори или Нэнси. И как бы я ни почитала Рипли в ее святилище, никогда не стану ею.

Может быть, Стоукли? Я думаю, что могла бы быть Стоукли. Она жива, я хочу сказать. Я типа посвящена теперь в эти дела. Я нередко воображаю себя Гэвином из «Непристойного поведения» с его шумным и красноречивым неприятием всех каст и клик в средней школе, но дела у него не всегда идут хорошо, доказывая, что внутри брони у него нет.

– Всего тридцать секунд, – говорю я Лемми.

Он разглядывает трейлер Фила, наверное, секунд двадцать, наконец кивает, словно отвечает на какой-то зов долга.

Лемми идет, обходя стиральные машины и брошенные за негодностью «Тойоты», Лемми ведет дрон впереди нас. Дрон падает в поисках воздуха, чуть не касаясь высокой травы, потом взмывает вверх на своих полных ярости маленьких винтах, повисает над нами.

– На всякий случай, – говорит он.

Крыльца у трейлера нет, поэтому ручка двери высоко над моей головой.

Я стучу в нижнюю часть двери и отхожу в сторону. Лемми следует моему примеру.

Когда становится ясно, что на мой стук не ответят, он подходит к двери и стучит выше и сильнее.

– Священная Ворона! – раздается его гулкий голос, сотрясая трейлер на его спущенных покрышках.

Мы слышим шаги по сгнившему полу.

Ничего.

– Прежде он звался просто Фил, – говорю я, скрипя зубами.

– Он ведь индеец, да? – говорит мне в ответ со всей деликатностью Лемми. – Я хочу сказать – коренной американец.

Я не удостаиваю его ответа, просто стучу еще раз и с такой силой, что чувствую боль в костяшках пальцев.

– Он забрал то, что было у него припасено, и бежал? – говорю я, поворачиваясь лицом к озеру, фиксируя, насколько продвинулся пожар.

Но Лемми не смотрит на меня. Он... смотрит на свой телефон?

– Что? – говорю я.

Он наклоняет телефон так, чтобы я могла видеть то, что видит дрон в окно: жилую комнату Фила.

– Похоже, это тебе не конфитюр. – В моем голосе явно слышится поражение, не могу не подумать я.

На белом занавесе за диваном следы крови.

– Нужно позвонить Баннеру, – говорю я, доставая свой телефон. – Шерифу нужно позвонить, вот кому – шерифу.

Но мой телефон разрядился, на аэроглиссере, ремонт которого толком еще не закончился, не было розетки.

Лемми убирает с экрана картинку с камеры дрона, протягивает телефон мне, на экране уже кнопки набора номера. Я с умным видом набираю код региона и первые три цифры, которые у всех нас общие, а потом...

– Серьезно? – спрашивает Лемми, отмечая мой явный провал с набором.

– Обычно я просто набираю его имя, – говорю я, словно оправдываясь. – Я никогда...

– Номеров теперь никто не запоминает, – говорит Лемми с явным недовольством, будто взрослый здесь он, а не я.

– Впрочем, там у него, вероятно, и сигнала нет, – говорю я, наклоняя голову в сторону Терра-Новы... пожара.

Лемми пожимает плечами, но не так, как если бы он сомневался в моих словах, а как человек, осознающий бесполезность правоты одного из нас. Здесь. Этот парень куда как старше своих лет.

– Идем, – говорит он и, не дожидаясь меня, широкими шагами направляется к северной части трейлера. – Здесь, – говорит он и ботинком отводит обтекатель в сторону. Он не прикручен болтами, он каким-то образом подвешен на подшипниках, как москитная дверь перед откатной стеклянной дверью.

– Это что еще за чертовщина? – не могу не спросить я.

– Он говорит, что наркодилеры и индейцы всегда должны иметь путь к отступлению.

– И у нас он есть?

– У вас нет?

Лемми включает фонарик на телефоне.

– Никакой заразы не вижу, – говорит он и оборачивается, словно пропуская меня вперед. На этот счет у меня нет другого ответа, кроме улыбки. Он понимает меня без слов, снова пожимает плечами (как будто это его привычный жест, но при его размерах это логично, поскольку не может же он жить, наводя страх на пугливых смертных одним своим видом) и идет в этот квадрат темноты.

Я отрицательно качаю головой – я, мол, не пойду следом за ним, я не настолько глупа. Но он мой ученик, а я его учитель, верно, мистер Холмс? Ведь вы же были со мной в тот день, когда Лета стала предъявлять мне претензии в связи с моим отцом, верно?

Меньшее, что я могу сделать, – это пойти следом за ним.

Мне легче, потому что размером я с половину Лемми, но и труднее, потому что, ныряя под трейлер, я ощущаю гнилостный запах лосиной шкуры и чувствую, как стены наезжают на меня, чтобы удушить, утопить, наполнить мой рот, нос и уши извивающимися личинками.

Я вскрикиваю и резко и бездумно выпрямляюсь, ударившись головой снизу о пол Фила. Это спальня – здесь, вероятно, спали он и моя мать, так обычно спланированы трейлерные дома.

– Училка? – окликает меня Лемми, освещая путь моему позору фонариком своего телефона.

Вокруг меня поднимается мелкая пыль и ручеек того, что, как я надеюсь, есть кровь, сползающая по моему лицу между моим слезным протоком и носом, создающая иллюзию, будто я плачу кровью.

– Черт, – говорю я, хватаясь за голову.

А если это не кровь? Тогда сортир наверху затоплен, а я ударилась с такой силой, что вода сверху вполне могла просочиться.

«Кровь, кровь, пожалуйста, пусть это будет кровь», – молча умоляю я, может быть, впервые в жизни.

Лемми извлекает из кармана настоящую бандану, какую, возможно, носил настоящий Лемми, и протягивает мне.

– Чистая? – спрашиваю я, хотя и знаю, это звучит грубо.

– Плохой сезон для аллергиков кончился, – ухмыляется Лемми и отворачивается от меня, понимая, что в этот момент мне не очень-то хочется быть у него на виду.

Я промокаю влагу, не могу подтвердить, что это кровь, не попробовав на язык. Но в то же время не могу заставить себя поднести пропитанную влагой ткань ко рту и высунуть язык. Но по тому, как горит кожа у меня на голове, я не могу не воображать, что часть моего мозга просачивается наружу.

– Клейкая лента, – бормочу я и ползу вперед на карачках.

Обитатели лагеря в «Летней расчлененке» именно такой лентой пытались прикрутить на место оторванную голову этому чуваку. Такой же лентой мог бы воспользоваться Карл Дюшам на полосе с запрещенной стоянкой.

Не будь идиоткой, Джейд. Это же просто способ отвлечься от насущного.

– Сюда, – говорит Лемми в нескольких футах передо мной.

Он ударяет боковиной кулака по полу. После следующего его удара люк (о существовании которого Лемми, судя по всему, знал) в полу откидывается вверх на манер «Зловещих мертвецов».

– Священная Ворона! – зовет он, откинув голову назад, но не засовывая ее в люк, потому что в доме наркодилера это надежный способ получить выстрел из дробовика прямо в лицо.

Ничего. По-прежнему.

– Да, это тебе не конфитюр, – говорю я в первую очередь для себя, глядя на то, чем забрызганы стены.

Лемми вытягивается в полный рост, раскидывает в стороны руки, подтягивает сквозь люк ноги с гимнастическим изяществом.

Трейлер слегка покачивается, получив такую прибавку в весе.

Я пробираюсь к бледному квадрату света, смотрю на потолок в пятнах – потолок спальни Фила и моей матери.

Здесь есть и брызги крови.

Я качаю головой – нет, не хочу это видеть, но тут Лемми опускает ко мне в люк свою мощную руку, я позволяю ему поднять меня, как будто ничего не вешу. А это... Леты всего мира, вероятно, не знают об этом, и ничего против нее лично, она родилась так, как родилась, но когда тебе дают почувствовать, что ты как пушинка, что твой вес никак не сломает его?

Я такого никогда не чувствовала.

Но потом я вспоминаю, как Мрачный Мельник схватил Джейса за голову, поднял его перед прилавком в магазине видеопроката, и мне приходится дышать чаще, чтобы прогнать это видение.

Шарона говорит мне, что одна из функций эволюции – наша неспособность забывать травмы. Она говорит, что, когда вороны скапливаются на улице вокруг трупа одного из их стаи, они не оплакивают усопшего, как люди, они собрались, чтобы задокументировать, понять и запечатлеть это в памяти, чтобы ни с кем другим из них такого никогда не случилось.

Точно таким же образом люди, которые не отделались от той или иной травмы, постоянно воспроизводят ее в своей голове. Это стратегия выживания, единственное назначение которой – обеспечить нам безопасность.

Какой бы ни была цена того, что они никогда не смогут двигаться дальше, забыть ужасную сцену.

Я качаю головой, снова пытаюсь оставить это позади, моргаю в относительной темноте спальни моей матери и Фила. Значит, здесь она провела все эти годы, после того как ушла от меня одним прекрасным утром, не взяла ни своей одежды, ни кастрюль, ни сковородок. Ни дочери.

Знаете, я бы лучше вернулась к воспоминаниям о Мрачном Мельнике.

Чтобы лучше сосредоточиться, я сажусь на диван с обивкой из потрепанной ткани, с кофейным столиком из кабельной катушки, с подставкой под телевизор из двух автомобильных покрышек, положенных одна на другую. Оглядывая это помещение, я не могу не признать, что именно так и я обставила бы свою комнату, если бы Лета не подготовила для меня мой дом – с новенькой мебелью, крашеными стенами, коврами с запахом влажного пластика.

– Священная Ворона? – пробует еще раз Лемми.

– Фил? – говорю я, и моему голосу до голоса Лемми как до луны.

– Подождите, – говорит он, тыкая что-то в свой телефон, и это что-то требует всего его внимания. Секунд через двадцать его дрон появляется через люк в полу, отчего я чуть не умираю на месте от инфаркта. Он явно освоил эти штуки гораздо лучше, чем на Четвертое.

– Это как «Звездные войны», – бормочу я, имея в виду появление дрона.

– Как «Империя».

Я тем временем разглядываю брызги крови на занавесках, на потолке.

Потом разглядываю полупрозрачный пакет, скорее всего, с кокаином на кабельной катушке.

Запах этого пакета повсюду.

Можно ли купить килограмм на двадцать пять тысяч? Да и то ли это, что я думаю? О кокаине я знаю только из фильмов про копов. Героин выглядит как-то иначе или так же? Как детская питательная смесь? Как слабительное? А может, здесь просто сахарная пудра для утренних сладостей?

– Не имеет значения, – говорю я самой себе и поворачиваюсь не в сторону кухни, куда улетел дрон, а в другую. Потому что плохое никогда не приходит к тебе оттуда, куда ты смотришь. Или, если уж быть честной, Шарона, то, как мне видится, причина в том, что моя мать может сейчас появиться так, будто ничего и не случилось, правда-правда.

– Опа, – говорит Лемми у меня за спиной.

Какое-то нехорошее это «опа».

Вместо того чтобы развернуться спиной к коридору, я делаю шаг назад мимо Лемми.

– Что? – спрашиваю я.

Он протягивает ко мне руку, не выпуская из нее телефон. На экране я вижу Фила, он лежит в луже крови на полу в кухне. Без головы.

– Значит, оно пришло и сюда, – говорю я.

– Оно? – спрашивает Лемми.

– То, что побывало вчера у школы.

Лемми кивает, ему все ясно, повторять не требуется.

– Но где она? – не могу не спросить я. – Его голова?

Лемми направляет дрон назад к нам, берет его за край, как фрисби, и идет на кухню – я следом, он готов отразить атаку того, что поджидает нас там.

– Вон она, – говорит он, прижимая к носу тыльную сторону ладони.

Голова Фила лежит в духовке – выглядывает оттуда. На его лице его кокаин, или героин, или детская питательная смесь, или сахарная пудра, я думаю, его словно сунули в это дело головой.

– Священная Ворона, – говорю я.

Лемми одолевает какой-то грудной смех, а это... разве он не должен пребывать в шоке, в первый раз увидев мертвое тело? И теперь я, конечно, задаюсь вопросом: откуда он знал, что дрон нужно направить на кухню, а не в коридор, и что он делал, стоя на дороге по другую сторону от трейлера, и почему он не на яхте матери, и какова вероятность того, что чей-то дрон обнаружил два места убийства.

– Дай мне еще раз свой телефон, – говорю я.

Я не знаю номера Баннера, но номер телефона офиса шерифа вот уже десять лет как могу набрать вслепую.

На звонок отвечает Тифф.

– Мне нужно поговорить с ним, – говорю я.

– Джейд? – говорит Тифф и, похоже, перекладывает трубку от одного уха к другому.

– Тетя Джейд! – раздается голос Эди, такой же громкий, как голос Тифф, а это означает, что Тифф держит Эди на руках, а потому ей и пришлось переложить телефон в другую руку. Вероятно, таскать Эди не входит в ее служебные обязанности, но в маленьком городке приходится играть несколько ролей сразу.

Но, по крайней мере, она не ходила на свидания с Баннером в средней школе. В этом случае сидеть с его дочерью было бы для нее занятием суперэкстрастранным.

– Номер его сотового, – говорю я Тифф. А потом, хотя это и делает мне больно: – Пожалуйста.

Она диктует мне номер, а я повторяю цифры, чтобы Лемми их запомнил.

– У тебя все в порядке? – спрашиваю я у Тифф, когда она заканчивает.

– Ты спрашиваешь, не было ли у меня установленных администрацией штата перерывов за последние два дня? – отвечает она вопросом на вопрос, выдавливая при этом, как представляется мне, вымученную улыбку. – Или есть ли тут еда, подходящая для пятилетней девочки?

– Я знаю, знаю, – говорю я.

– Обычно я по праздникам не работаю, – говорит Тифф.

– Обычно не бывает ни пожаров, ни трупов, – отвечаю я.

– Да, да. У тебя есть еще что-нибудь или я могу?..

Я слышу звонки по другой линии. Зная Пруфрок, можно предположить, что люди сообщают о пожаре. А как говорит Баннер, треть звонящих все еще просит соединить их с Рексом Алленом или Харди. Это способ города напомнить ему, что он не один из них, и навести на мысль, что он свой большой значок получил, вероятно, только благодаря жене.

Я ему не завидую.

Но? Никто ведь не обещал, что ему будет легко. Невозможно поступить на полицейскую службу в городке с такой историей, как у Пруфрока, и полагать, что будешь день за днем проводить на рыбалке.

– Да-да, конечно, отвечай на звонки, – говорю я Тифф и возвращаю телефон Лемми.

Не говоря ни слова, он набирает цифры, которые я ему продиктовала и протягивает телефон мне. Четыре гудка, и телефон переключается на дурацкую голосовую почту Баннера, где тихим шепотом на манер Бэтмена сообщается, что он – герой, столь нужный городу в такие трудные времена.

– Там не ловит! – восклицаю я. – На дворе что, две тысячи пятнадцатый?

– Мне тогда было десять, – говорит Лемми. – Хотите оставить сообщение?

– Ответь на звонок! – говорю я в голосовую почту Баннера.

Лемми сбрасывает вызов, отвернувшись, делает новый звонок.

Но я все равно слышу слова «Ма» и «Пристань».

Он кивает про себя, еще раз оглядывает комнату.

– Моя мать, – говорит он; мы оба делаем вид, что я не слышала его разговора.

– Хорошо, – говорю я ему. – Тебе вообще здесь не место.

– И вам тоже?

– Н-да, ладно. Это не совсем чтобы в первый раз для меня.

– И что же это за раз?

– Клоуны, смерть, жизнь проживаешь по восемь секунд за раз...

Лемми нравятся мои слова, он говорит:

– Как бы там ни было, она приплывет и заберет нас отсюда.

– Что?

– На яхте.

– Зачем?

– Затем, что если мы не можем дозвониться до шерифа, то мы можем его посетить.

– Откуда ты знаешь, что он на месте?

– Бригада бензопильщиков, – отвечает Лемми, пожав плечами. – И мы вроде видели его на озере в катере округа.

– Я спала в катере округа.

– Я говорю о катере, который рыбацкая лодка.

Я киваю. Могла бы и сама догадаться. Хотя как тогда пересекли озеро Баб и Джо Эллен, чтобы помочь мне разобраться в ситуации с Сетом Маллинсом? Неужели у Пруфрока теперь целая флотилия полицейских лодок?

Не твоя это забота, училка истории. Ты всего лишь горожанка, передающая благоприятные сведения надлежащей власти. Эди в безопасности, Леты даже нет в городе, так что... да, ты можешь пересечь озеро первым классом и воспользоваться береговой сиреной, чтобы вызвать Баннера, отправить ему бумажный стаканчик по проводу и сообщить ему по этому телефону, что в городе все разваливается на части.

Ему придется срочно вызвать Баба и Джо Эллен, может быть, набрать волонтеров – «Хеллоуин 4», кого угодно? – и с тройкой формальных мертвецов в лесу, одним определенно мертвым в средней школе и одним справедливо мертвым в своем трейлере, неужели этого недостаточно, чтобы детективы штата прислали Национальную гвардию или что-то в этом роде? А то и еще лучше – команду реагирования на резню, как в «Джейсон отправляется в ад».

Правда, тут у нас не кино, напоминаю я себе.

Совсем.

Вы всегда пытались навязать мне аналогии с этим фильмом, мистер Холмс, но у меня в голове неизменно были Сидни и Билли, клюющие зернышки в своем жанре.

– У меня есть время переодеться? – спрашиваю я у Лемми.

Он заглядывает в свой телефон, крутит его в руке, потом поворачивает экраном ко мне, и я вижу кружочек на экране с надписью «Ма» – уже почти у самой пристани.

– Но яхта вроде бы не должна подходить так близко? – говорю я.

Я смягчаю слова запрета, потому что яхта – его дом, но за этим не стоит никакой «мысли»: Баннер ясно сказал Лане Синглтон, что киль яхты уходит на достаточную глубину, чтобы сесть на мель на этой стороне озера, где довольно пологий склон берега. Не говоря уже о том, что такая яхта подошла к берегу и включила свою сирену в день окончания школы Летой, причем так близко, что мы могли бы поймать немного ее тени.

– Того пикапа там теперь нет, – бормочет Лемми, имея в виду снежный плуг, которым Баннер очищал старую пристань от сугробов, пытаясь при этом переехать Мрачного Мельника. Но? Он мог говорить и о старом буксире-грузовичке Кросс Булл Джо из черно-белых дней, этот буксир так или иначе затонул тут, свалившись с первоначальной пристани.

Это не имеет значения, Джейд.

К этой пристани нельзя причаливать яхты. Я не участвовала в перестройке пристани, но говорят, что сваи забили еще глубже и сами они надежнее, чем прежние, так что любая машина, которая попытается еще раз повторить трюк Баннера, непременно встанет на капот.

А я поверю в это, когда увижу собственными глазами.

И я понятия не имею, как кто-то сумел вытащить этот плуг из воды. Единственное, что приходит мне в голову... это, может, подъемный кран на берегу? Парочка таких каркасных грузовых коптеров? Или куча работяг с подводными фонариками, нанятых, чтобы разрезать эту железяку на части, которые можно будет вытащить обычной лебедкой?

Я никогда не приезжаю сюда для зачистки, верно? Только когда все уже кончено.

Харрисон прав: если я хочу снова стать частью этого города, если Пруфрок примет меня, а не будет просто терпеть из-за Леты, то... то мне нужно нести мой груз, исполнять мои обязанности.

Наверное, мне нужно было возглавить бригаду бензопильщиков? Вот только получать деньги от консорциума Терра-Нова – дело такое, что скоро я бы к нему не привыкла, даже если бы потратила их все на сигареты или на памятник вам, мистер Холмс.

Вам бы такое понравилось: стоять перед школой статуей из бронзы высотой в тринадцать футов. К каждому футбольному матчу вы бы принаряжались. А все, кто проходит мимо, прикасались бы к вашей ноге на счастье или еще для чего, и бортики ваших лоферов сверкали бы от этих касаний. А кто-нибудь из ваших прежних преданных учеников, может быть, залезал бы раз в месяц по стремянке к вашей руке, чтобы закрасить кончик вашей сигареты красно-пепельным цветом.

Или, может быть, я – ваш памятник, а? Я – частичка вас, оставшаяся в живых, и продолжающаяся история со всеми ее взлетами и падениями никогда не позволит умереть вашему памятнику.

Но похоже, что и Харрисон знает эту историю. По крайней мере, ту ее часть, которая про Лич и Стейси Грейвс. И... как ее звали? Как-то там «Джози», а фамилия? Вспомнила – «Сек». Или «Секонд». Типа «подожди секунду», я сейчас вернусь. Вот только редко кто укладывается в это время, часы тикают на каждой стене, так что выражение это сомнительно для меня.

Откуда берутся такие фамилии? Она была из шошонов или кого-то еще, я думаю, но... оттуда же был и «Злой Бык» Джо, вот только его имя хотя бы имеет какой-то смысл.

Вы, наверное, знаете об этом, мистер Холмс. Может быть, Сек – это какое-то французское искажение того подлинного имени на языке шошонов.

И? Какое все это имеет значение, а? Меня вот не волнует, откуда у Салли Чаламберт такая фамилия, ведь правда – не волнует? «Вечные размышления о никчемном говне» – мемуары Дж. Д. Дэниэлс. И да, «Д» там стоит как первая буква от Дэниэлс. Придется вам с этим иметь Дело.

– О’кей, о’кей, – говорю я Лемми по поводу яхты, которая уже приплыла.

Но я иду не к входной двери, а к... кухонной?

Я аккуратно переступаю через Фила, осторожно, чтобы не наступить в кровь, открываю все дверцы, подмечаю всё. Если я знаю таких, как Фил, то после ухода моей матери он все оставил, как было при ней. А это значит, что нынешний порядок остался от нее.

Кофейные кружки на самой нижней полке у раковины, а на полке над ними стаканы повыше – типа начинай день снизу и поднимайся вверх. Все сковороды стоят набоку в решетчатой сушилке и тоже по порядку – от маленькой к большой. Обеденные подносы для еды на скорую руку под телевизор лежат здесь на всех плоских поверхностях, из чего я делаю вывод, что Фил этими сковородками почти не пользовался.

Я протягиваю руку, провожу пальцами по кромкам, отчего металл тихонько поет. Хватит. Нет, моя мать, вероятно, не держала в духовке человеческие головы, но она проявляла свои личностные особенности тем, как расставляла стаканы и сковородки.

Но, как я ни кошу глаза, мне не удается уйти назад во времени настолько далеко, чтобы вспомнить, как она организовывала кухню в доме.

И научилась ли она этому у своей матери или тетушки? Или бабушки?

Я так мало знаю о ее детстве. Если я пыталась разговорить ее на эту тему, глаза ее туманились, словно она тоже хотела заглянуть туда, назад, через все прошедшие годы, но раз за разом ничего там не находила.

Я думаю, а если яхта привезет меня назад, на этот берег озера, приду ли я на кухню, выложу ли всю кухонную утварь на стол, а потом верну ее назад, но в порядке от маленького к большому?

Но тебе, Шарона, я об этом не расскажу.

Я знаю, для тебя эти сведения были бы важными и разоблачительными. А оттого я бы чувствовала себя образчиком на предметном столике микроскопа. Типа будто ты хочешь изменить мое имя и написать статью о «Грустном пациенте 1428».

«1428» – это для вас, мистер Крейвен.

Подпись – ДемоническаяМалышка_69.

* * *

Когда я наконец выхожу из трейлера Фила через главную дверь, то стараюсь держаться стен, потому что не хочу потерять равновесие, перелиться через край.

Лемми ждет меня. Может быть, это неподобающе, но он берет меня за талию мощными руками и медленно опускает на землю, словно я воздушный шарик, который он тянет с небес. И это означает, я уверена, что он, видимо, каким-то образом стоит за всем этим, так? Вот правила, которыми руководствуется девушка из слэшера: как только ты обнаруживаешь внутри себя расположение к кому-то, что исключает его из списка подозреваемых... тут же удивляйся!

Но я все еще думаю, что это может быть Харрисон, который со скрежетом ползает вокруг на коленях по щебенке, держа в руке кухонный нож.

И неважно, что я знаю, что я все видела своими глазами – определенно и стопроцентно это Салли Чаламберт явилась на поиски своего старинного спарринг-партнера, но и не возражая против того, чтобы подняться на ринг с любым, кто ей может попасться по пути.

Да и откуда она взялась? Из Лосиной Излучины или как это называется? Может быть, это означает, что когда она умрет, то умрет от лосиных рогов, старых трофеев отца Баннера, как тот папаша из фильма «Больной».

Уже не имеет значения, Джейд. Это больше не твоя работа.

Но мне чертовски хочется поменять эту сраную юбку и потерять эти бесполезные каблуки. Я-ребенок переворачиваюсь в гробу, видя, во что я превратилась. А тем временем я-взрослая тащусь, спотыкаясь, за здоровенным школьником, пересекаю Дьявольский ручей, чтобы побыстрее добраться до пристани.

– Нехорошо, что ты не дал мне переодеться, – говорю я Лемми в промежутках между прерывистыми вдохами и выдохами – я не то чтобы богиня кардиотренировок Плезант-Вэлли. На самом деле я девица в туфлях на каблуках, девица, которая бог знает сколько лет назад выросла из своих дурацких гетр.

И нет, дружище директор Харрисон, никого я не спасла от огня на Третьей улице. Что не будет иметь значения, если пламя не проникнет сюда. Но если проникнет? Может быть, мы все рождаемся с ведерком определенной емкости для горестей, чтобы при следующей крупной лавине, сошедшей в это ведерко, часть прежних горестей могла выплеснуться из него.

Я бы с этим согласилась.

– Слушай, может быть, я успею забежать к себе... – начинаю я говорить Лемми, и в голове у меня короткая передышка в моей комнате всего в нескольких улицах отсюда, но я произношу эти слова, когда мы выходим из-за деревьев и видим перед собой яхту огромнее самой жизни.

Я останавливаюсь, упирая руки в колени.

– Ты знаешь, что каждый твой шаг – два моих? – спрашиваю я Лемми.

– Но мои ноги и весят больше, – отвечает Лемми, и если бы я могла дышать по-настоящему, то наверняка поспорила бы с ним. Но я могу только стоять и всасывать в себя воздух. Когда дыхание немного возвращается ко мне, я спрашиваю Лемми, чтобы еще чуточку оттянуть время:

– Ты помнишь «Умиак»?

– Лодка есть лодка, – отвечает Лемми и, не оглядываясь, делает шаг на пристань.

Наверху появляется веревочная лестница, я вздрагиваю и прикрываю голову, будучи уверена, что это «Птицы 2: Птеродактиль!», но тут лестница начинает разворачиваться поперек невероятно высокого гладкого борта.

– Что случилось? – спрашивает Лемми с искренней, как мне кажется, озабоченностью.

– Когда у тебя длинные волосы, нельзя не нервничать при появлении птиц, – сообщаю я ему.

– Птиц?

– Летающие такие штуки? – объясняю я и мотаю головой в сторону веревочной лестницы.

Он на это только пожимает плечами, а потом вежливо отступает, пропуская меня первой. В юбке.

– Серьезно? – спрашиваю я.

– Мать меня выпорет, если я буду вести себя не по-джентльменски, – говорит он, вскидывая брови и расправляя плечи.

– Весьма любезно с твоей стороны, – говорю я, прихватываю в кулак свободную часть юбки и прижимаю к бедру, плотно стягиваю тканью обе ноги, завязываю ее сбоку узлом. Семенящими шагами, едва ли позволяющим подниматься по трапу, я все же перебираю ступеньки руками и поднимаюсь все выше и выше, и, черт побери, борт у яхты такой высокий, я словно поднимаюсь по стене, внезапно выросшей из озера.

Лемми поднимается практически сразу за мной, на его лице ухмылка, одна из тех, которые означают «нет проблем», он демонстрирует, с какой легкостью ему это дается, какая я древняя старуха, если для меня подъем по трапу такой великий труд, будто меня на денек выпустили из местного приюта для престарелых.

– Ну, лады, – говорю я, глядя – не бегут ли сюда сторожевые собаки, нет ли охраны в черных костюмах, нет ли медвежьих капканов, которые вошли в моду после «Челюстей».

Насколько я могу судить, кроме нас, тут никого нет. А верхняя палуба, по крайней мере на мой неискушенный взгляд, точная копия палубы на той, другой яхте. На той яхте, когда я была на ней в последний раз, повсюду лежали завернутые в материю трупы Основателей, под ногами чавкала кровь, а некая статусная жена падала с верхней палубы, ее ноги перебирали воздух, словно крутили педали велосипеда.

Если я правильно понимаю, то яхта смерти теперь на дне, ее затопили специально, либо она по меньшей мере на свалке старых лодок – я так толком и не знаю, что означает «открывать кингстоны». Может быть, что-то королевское, а значит, выходит за пределы возможностей моего кошелька.

Лана Синглтон появляется из какого-то пространства, которое я могу назвать только «ниоткуда», губы у нее плотно сжаты. На ней выцветшие джинсы и старые кроссовки, на застегнутой куртке джинсовой ткани на ее пятифутовой фигурке капли краски, на затылке у нее корона в виде неряшливого пучка волос. Я что хочу сказать, с такой короной вполне можно быть королевой Терра-Новы, но ее регалии – счет в банке, ее социальное положение, эта яхта. И я знаю, мне следует быть более щедрой, менее подозрительной – ничего не могу с собой поделать, и в голове у меня крутится мысль, что она устроила этот спектакль, когда Лемми сказал ей, что он не один – со мною, и она только в последний момент решила накрутить этот отвратительный пучок на голове, а после этого спустилась по тайной лестнице из каюты наверху, где стоит ее койка.

В руке у нее бумажный пакет, судя по виду, из дизайнерской мастерской в Голливуде или Дубае.

– Лем говорит, вам нужно переодеться, – говорит она и передает пакет мне, вытянув руку до предела, потому что не хочет создавать у меня впечатление тесноты, пугать меня.

– Спасибо, – говорю я ей.

– Пришлось угадывать ваш... размер, – говорит Лана, моргая чуточку быстрее.

– Где я могу?.. – спрашиваю я.

Она наклоняет голову в сторону открытой двери за нами, потом говорит:

– Мы будем на носу.

– Место Лео и Кейт, – добавляет Лемми, но смысл его слов проходит мимо меня. Спереди. Это я поняла.

Я беру сумку и иду вверх по пандусу к открытой двери, потом внутрь в каюту, или комнату, или как уж оно называется. Здесь градусов на пять теплее. Снаружи тоже не лютый холод, обычная октябрьская прохлада, но тут, внутри, лучше. И это не каюта, это что-то типа... не знаю – зал или главное место? Никаких штурвалов для противостояния сильным штормам, только много диванов и стульев, в углу – бар, в середине – большой стол и... о, это, наверное, зал приемов, да? Все эти высокие круглые столы, чтобы стоять рядом с ними с бокалом в руке, а еще один низкий стол на двоих, не похожий на остальные. Тут Лана и Лемми ужинают каждый вечер. Кто-то здесь даже ноутбук оставил, я думаю, потому что им приходится есть в одиночестве.

Но на всех окнах я вижу жалюзи, вероятно, специально, чтобы ничто не стесняло меня, а опущены жалюзи, скорее всего, с пульта дистанционного управления, который Лана держит при себе. Да нет же, идиотка, она делает это со своего телефона.

Я чуть-чуть спотыкаюсь, когда яхта трогается с места, но тут же обретаю равновесие. Ноутбук начинает было соскальзывать со стола, но я бросаюсь к нему, фиксирую на столе. Не хотелось бы быть обвиненной в поломке очередной собственности. Я удивляюсь тому, что Лана оставила меня вот так в комнате с компьютером, но я уверена, что мои отпечатки пальцев все равно не позволят разблокировать его.

Мои пальцы нащупывают пуговицы на юбке сбоку, и я втягиваю живот, чтобы облегчить расстегивание, а пока мои руки заняты, глаза останавливаются на большом центральном столе, который, возможно, подготовлен к тому, чтобы заставить его на уик-энд омарами и икрой.

Я мгновенно забываю о том, что должна раздеваться.

– Серьезно? – громко вопрошаю я.

Это уменьшенная модель Хендерсона – Голдинга.

Я приближаюсь, даже не осмеливаясь дышать.

Подростком я миллион раз воображала себе, как выглядит Утонувший Город. Не для домашнего задания, а потому что это место было первым и постоянным, куда я никогда не попаду, которого никогда не увижу. На стенах по всему Пруфроку были нечеткие фотографии – на стенах «Дотс», банка, аптеки, главного кабинета в школе, – но они... они не были похожи на это.

На самом деле то, что я вижу, – это собрание рисунков, сделанных у Острова сокровищ, который плавает ровно над церковью Иезекииля.

Вам бы это понравилось, мистер Холмс. Эта диорама вроде тех, что все мы делали, только ее распечатали на 3D-принтере, а потом покрасили... ах да, конечно: куртка Ланы.

Она принимала участие.

Пресс-папье для фотографий, которые она использовала как цветовую шкалу, представляет собой жесткую резиновую акулу длиной дюймов в десять, я хочу, чтобы такая плавала над домами, я бы воспроизводила туш, а крохотные рудокопы при этом с криками разбегались во все стороны.

Но я ни к чему этому не должна прикасаться.

А еще я, конечно, должна презирать все это.

Увидеть Утонувший Город в миниатюре – вещь волшебная и невозможная, но эта модель вовсе не для того, чтобы поднести в дар лобби приюта для престарелых, как осязаемую версию историй, которые передавали из уст в уста деды нынешних стариков. Это идея для парка аттракционов, который собираются построить на месте Кровавого Лагеря.

Будто изъятие тех домиков из долины волшебным образом сотрет из памяти то, что здесь случилось?

Херня полнейшая.

Или если разрушение домов – это способ стереть кровь из коллективной памяти, то это означает, что следующим будет Пруфрок, разве нет? Весь город, вплоть до брусчатки.

Может быть, мне следует скинуть все это со стола, а сказать, что оно соскользнуло, когда начал вращаться винт. Вот только раньше тут, конечно, ничто не соскальзывало. К тому же пластик тут какой-то хитрожопый – упадет и не разобьется. А оставить его просто на полу с моей стороны будет неблагодарно и низко и подтвердит все, что Лана и без того думает про меня.

Но мне приходится перевести дыхание, чтобы напомнить себе: я ведь тоже не слишком высокого мнения об Основателях, верно? Тео Мондрагон подтвердил мою правоту, хотя Лета до сих пор не желает задумываться об этом, но все остальные, включая Льюэллина, умершего мужа Ланы Синглтон... не знаю. Конечно, они заработали свое состояние грязными делишками, ведь руки капиталиста не могут быть чистыми, но, может, они и не были так уж плохи с учетом всего? Но «презумпция невиновности, презумпция невиновности», всегда говорит мне Шарона. «Не жди от людей худшего».

Может быть, Лана Синглтон вовсе не из мстительности строит заново Хендерсон – Голдинг на земле Кровавого Лагеря, может быть, она честно считает, что это во благо долины? Как тот фильм, что она хотела показать? А может быть, семья ее покойного мужа захватила все банки, которые он возглавлял, а ее оставила ни с чем и потому ей приходится приникать ко всем источникам дохода, какие подворачиваются под руку?

Хотя спуск на воду сверкающей новой яхты, когда огромный дом Донны Пэнгборн пуст и, вероятно, доступен, ничуть не свидетельствует о воздержанности, верно?

Нет, в этом, вероятно, есть какой-то оттенок мести, даже если это месть типа «убийства из доброты». Лана Синглтон хочет покончить с качествами, которые Дикон Сэмюэлс видел как-то раз во время воскресной поездки, доказавшей ему, что это место такое же убогое и непристойное, как остальная Америка.

Спор с мертвым чуваком – это нечто такое, что, думается мне, я могу понять.

Но понимание – это одно. А одобрение того, что она делает, – совершенно другое. Конечно, ведь это место, которое убило твоего мужа. Но если ты хочешь возложить на кого-то вину за это, то скажи для начала, кто долбил скалу с той стороны озера, где национальный парк, и кто будил одну маленькую мертвую девочку?

И... это хранится у меня в голове, никуда не девается: но пробудило ли еще кого-нибудь восстановление Терра-Новы? Неужели именно это сейчас и происходит?

Если консорциум Терра-Новы состоит из учеников вашего класса, мистер Холмс, то они должны знать, что все тела захоронены на другой стороне озера. И если кто-нибудь из них знает, что такое ужас, он должен знать и то, что вы не нарушите покой мертвых.

Но если вы такой же богач, как они, то вы можете полагать, что к вам это все не относится.

Несмотря на то, что случилось в прошлый раз.

«Идиоты», – бормочу я себе под нос, перешагивая через юбку, опираясь своей телефонной рукой на столешницу, на которой лежит модель, потому что я вам не балерина с идеальным чувством равновесия. И потому, что если яхта накренится на волне, то, кто знает, может, меня выбросит в некий идеализированный Утонувший Город, и я разобью его так, как если бы он был собран из Лего.

Нет, такой удачи мне не светит. Да и не бывает на озере Индиан волнений, которые и в самом деле могут накренить такое крупное судно. Впрочем, останься-ка на зиму, Лана. Посмотрим, что лед сделает с корпусом.

«Ты не из тех, кто подставляет другую щеку, верно?» – сказала мне Шарона на нашей первой сессии.

Я ей не объясняла, что во дворе, в тюрьме, если не отвечать кулаками, пинками и зубами, когда кто-то треплет тебя по плечу, то весь оставшийся срок о тебя все будут вытирать ноги. И еще я не упоминала, что некоторые мужчины воспринимают отсутствие жесткой реакции как приглашение. И некоторые из этих мужчин – отцы.

Нет, Шарона далеко не все обо мне знает.

Если только ей Лета не рассказала, черт ее побери.

Но нет, Лета ничего такого не сделала бы. Что мое, то мое. Что это было за стихотворение, которое вы заставили нас выучить в первый год учебы, мистер Холмс? Оно про то, что мы едим свое сердце не потому, что оно вкусное, а потому, что оно горькое и принадлежит только тебе и никому больше?

Я многое узнала через него, через это стихотворение. Не слова, а чувство, которое они вызывают. Я даже не подозревала, что в человеке, родившемся так давно, может быть столько металла.

Но... о ком я говорю – о себе или о Лане Синглтон? Я что хочу сказать, во-первых, ты бы не назвала своего сына Лемми, если в тебе нет хотя бы частички металла, но, во-вторых, вернуться на то место, которое убило твоего мужа и разрушило твое будущее, и так крепко держать его в руках, что оно вполне может принять совсем иную форму, это «Шабаш ведьм», который выпускает своих «Боевых свиней» на площадку кинотеатра, в котором ты смотришь фильм, не выходя из машины, и кадры «Черного воскресенья» мелькают на экране, а все машины, как на подбор, либо из «Кристины», либо такие большие «Линкольны» из «Автомобиля», а некий «Питербилт» стоит, как голодный волк в заднем ряду с невыключенным движком... нет, два «Питербилта»: из «Дуэли» и «Ничего себе поездочка», а над всем этим, словно святой, а он и есть святой, нарисован Даймбэг Даррелл.

Может быть, Лана Синглтон не из тех, с кем стоит ссориться, хотя внешне она и похожа на тех, кто садится вязать на спицах или крючком, когда насущные проблемы становятся для нее неподъемными. Если Джейсон все время возвращается, потому что кто-то отрезал голову его матери, то что говорить о женщине, мужу которой сорвали голову, как не было?

В слэшерах праведник тот, кто берет на себя подсчет тел.

«Но это еще не слэшер, – напоминаю я себе. – Просто куча умерших и пропавших людей. В городе, прославившемся резней. Но даже если это и слэшер, то он про меня».

Жаль, что здесь нет Леты, мы бы с ней поговорили об этом.

Лета, ты получаешь мои умственные послания? Поторопись, девушка. Ты нам нужна.

Но если бы Лана не вернулась в Пруфрок, то и Лемми никогда бы не очутился в моем классе. А он парень порядочный и интересный, не избалованный, какими и должны быть ребята из Терра-Новы. Хотя это ничуть не оправдывает ту стратегию выжженной земли, которую претворяет в жизнь его мать.

Я спрошу Шарону про Лану Синглтон, но у психотерапевтов, видимо, действует строгий запрет на теории и мотивации касательно людей, которые не проходили у них курс лечения. Мне это стало известно, когда я спросила ее, почему Харрисон настроен против меня.

И? Жаль, что я не могу оставаться в этой королевской столовой вечно.

Я облачаюсь в одежду из пакета, и хотя пакет и шикарен, но в нем всего лишь треники без всяких резиновых манжет внизу, огромное спасибо, и коричневая футболка с такими длинными рукавами, что хорошо бы в них проделать прорези для больших пальцев, а ткань такая тонкая, что Лина вполне могла загорать через нее, с шелкографической печатью на груди – и конечно, это чувак в хоккейной маске из «Черепашек-ниндзя». Лана ни за что не стала бы носить такое. Даже в моей юности такая футболка казалась бы устаревшей. Черепашки? Не несите пургу. Размер приблизительно 2Х – для Лемми маловат, а материал слишком дорогой, чтобы работать в нем на яхте.

«Разгадывай тайны, которые тебе по силам», – говорит мне Шарона. Это хороший совет.

И одежда эта так или иначе новая, на ней еще ценники висят, так что пока она никому не принадлежит.

Один черт.

Мой черный бюстгальтер виден сквозь тонкую материю, мои сиськи никуда не делись, но это уже не моя проблема. Если вам не нравится – не смотрите. Привет от Йэззи.

Я перекусываю ниточки, на которых висят ценники, аккуратно кладу их на Главную улицу Утонувшего Города, кивком разрешив себе сделать это и понимая, что непременно должна выйти на палубу минуты через три-десять с учетом звонка Баннеру, а потом возвращения, как... извините, мистер Холмс? Это что-то вроде пересечения знаменитой реки Джорджем Вашингтоном, о чем я узнала даже не в классе, обучавшемся на удаленке, а из мотивационного постера, который вы повесили рядом с доской. И постер этот, может быть, появился... м-м-м... раз или два в компрометирующих вариантах, начертанный бог знает чьими руками.

Девочка должна делать то, что ей положено.

Я открываю тяжелую, совершенно беззвучную дверь, выхожу босая и чуть ли не сразу же наступаю на сандалии для футболистов. Не те, что со шнурками, которые вечно застревают между пальцами, а простые шлепки, которые держатся на передней части ноги. Они мне слишком велики, шлепают меня по пятке, хлопают по палубе, но мне хотя бы не нужно балансировать, чтобы просто стоять в них: счет один ноль в пользу хороших ребят.

– Все подошло? – спрашивает Лана, не поворачиваясь ко мне, потому что она – это только моя догадка, хотя и небезосновательная, – слышала, как я подхожу.

Она стоит у перил вместе с Лемми, который поворачивается ко мне и приветливо кивает, словно я вернулась откуда-то, пресытившись мирскими удовольствиями, а не просто поменяла одежду.

– Спасибо, – говорю я ей, раскидывая руки в стороны, как бы предъявляя себя в этом дареном облачении, которое вдруг на холодном солнце ощущается как пижама.

– Позвольте-ка мне... – говорит Лана, и, прежде чем я успеваю ее остановить, она проводит ваткой, смоченной в каком-то медикаментозном растворе по линии моих волос слева. Я откидываю назад голову, но сразу же вспоминаю: я же ударилась головой о неровное днище трейлера Фила, так?

– Я сама... – пытаюсь было я, но Лана действует в непререкаемом материнском режиме. Я не удивлюсь, если она облизнет ватку для вящей влажности.

– Небольшая царапинка, – говорит она, смыв корочку крови.

– Кто я? – спрашиваю я, изображая амнезию.

Лана легонько ударяет меня по плечу ваточкой, а потом засовывает ее в набедренный карман своих джинсов с высокой талией.

– Лемми показывал мне, что вы вдвоем нашли... на Третьей улице?

О чем она предпочла умолчать? «В бедном районе города»?

– Мне нужно сообщить об этом шерифу, – говорю я, подойдя к перилам. Полированная алюминиевая труба такая толстая, что я не могу обхватить ее пальцами целиком.

С высоты яхты озеро кажется гораздо меньше. Словно мне снится это. Я будто лечу во сне. В очередном сне, в которых я летаю.

Случаются ночи, когда я бываю совсем рядом с вами там, наверху, мистер Холмс.

А сигареты, которые мы курили?

Дуновение воздуха отзывается болью в моей царапине, но по крайней мере инфекции я теперь могу не опасаться.

– А вот и еда, – говорит Лемми.

Мы все поворачиваемся, персонал яхты несет стол и стулья: одни расставляют их, другие катят тележку, на ней тарелки, укрытые полотенцем, следом едет уличный обогреватель на колесиках.

– На такой высоте я замерзаю от холода, – вежливо объясняет Лана, предлагая мне сесть.

Тепло, это хорошо, особенно если на тебе вязаная блузка, через которую можно пускать колечки дыма.

Лемми не садится, он накидывает себе на тарелку жареные куриные крылышки и возвращается к перилам.

– Он боится, что стулья под ним сломаются, – говорит Лана, подаваясь немного ко мне, словно не хочет, чтобы Лемми слышал ее слова.

Стулья пластмассовые, но не из той пластмассы, к которой привыкла я, здесь пластмасса кажется надежней дерева.

Я вздрагиваю, когда из динамиков раздаются низкие звуки гитары, но для Ланы это повседневность.

– Ты не подключен! – кричит она Лэмми.

Он смотрит на свой телефон, трогает наушник в правом ухе, и блютус соображает, что от него требуется.

– Дети, да? – говорит Лана.

Она дает мне знак кивком головы, и я беру тарелку, кладу в нее немного пасты, добавляю два из трех оставшихся крылышек, которые собираюсь засчитать за десерт.

– Вилка? – говорю я, не зная вежливого способа спросить.

Вилка Ланы уже у нее в руке – щегольская, блестящая, тяжелая с виду, с инициалами, – но вместо того, чтобы дать мне такую же, она незаметно двигает мне по столу столовые приборы в салфетке, как в ресторане, они довольно тусклые и... без инициалов?

– Спасибо, – говорю я и вываливаю вилку, ложку и нож из салфетки на стол, предполагая, что мне придется поморщиться от звона, с которым они ударятся о столешницу, но...

Пластмасса? Тоже посеребренная, но определенно не металл, как у Ланы. Я взвешиваю вилку в руке, чтобы убедиться.

– М-м-м, – говорю я словно нечаянно.

– Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя... неловко, – говорит Лана, похлопав кончиками пальцев правой руки по моей руке, держащей вилку, словно убеждая меня, что все в полном порядке.

– Спасибо, – говорю я и вонзаю вилку в пасту, не понимая толком, что сейчас произошло. Но? Если бы мне дали на выбор пластмассовые и металлические столовые приборы, я бы выбрала пластмассовые. Но я не уверена, что хочу, чтобы она знала это обо мне, потому что тогда мне придется додумывать, что еще она обо мне знает. И откуда.

Лапша имеет какой-то благовонный запах, и я думаю, что никогда такой приправы не ела.

– Я рада, что вы здесь, – говорит Лана, промокая губы салфеткой, словно у нее когда-то они были измазаны жиром. – Мы быстро переберемся на другой берег, и я знаю, что у вас... неотложное дело. Но я чувствую, что вас раздирают некие неразрешенные противоречия. Между вами и консорциумом, я имею в виду.

Я сдаюсь – с необыкновенно скользкой лапшой мне не справиться, вонзаю зубы в крылышко. Мне удается прокусить кожицу с первого раза, но мяса получаю нуль.

– Можно сказать, что за этим стоит целая история, – говорю я ей, обходя приблизительно двадцать словесных мин, чтобы произнести эти слова.

– Я просто хочу, чтобы вы... знали, – говорит Лана, снова прикасаясь к наружной стороне моей ладони. – То, что было, осталось в прошлом. Мы... все мы совершали ошибки. Но именно поэтому я теперь и здесь, верно? Как говорят бойскауты: «Когда ты будешь уходить из этого мира, он твоими трудами должен стать лучше, чем был, когда ты в него пришел»? Это все, чем я хочу заниматься в течение того года, что проведу здесь.

– Года? – спрашиваю я после очередного откусывания.

Лапша так или иначе хороша для приглушения острой приправы крылышек.

Лана взмахивает рукой у себя перед лицом и морщит нос. Потом говорит:

– Лем, Лем! Прошу тебя.

Она говорит о сигарете, которую он только что закурил, – каким образом она отличает сигаретный дым от дыма пожара, мне неведомо. Но она ведь мать, правда? Лета говорит, что матери чувствуют такие дела. Она в другой стороне дома отличает игровые звуки, издаваемые Эди, от звуков боли. Отличает дыхание во сне от дыхания в притворном сне и все такое вплоть до нюансов, о которых я даже не подозревала.

Лемми добродушно похихикивает в ответ на укор матери по поводу курения и уходит вдоль перил своей широкой походкой, словно, не окликни его мать, и сам пошел бы.

– Да, год, – продолжает Лана. – Лем ведь вот-вот окончит школу? Ему, кстати, нравится ваш класс. Я так рада, что мы не решили... я рада, что его зачислили. Вы ему определенно нравитесь, он считает вас своего рода наставником.

– У него хорошая голова на факты, – говорю я, умудрившись содрать кожицу с еще одного крылышка. А вот о чем я не говорю: когда у училки начинается та дрожь, которую могут улавливать другие курящие, то Лемми, выходя из класса на угол моего стола, оставляет одну сигарету.

Может быть, другие учителя любят ярко-красные яблоки, я не знаю. А эта питается никотином.

– Но вы же не можете снести Лагерь... я говорю о лагере Уиннемакка, – говорю я, повторяя паттерн речи Ланы и тут же начиная ненавидеть себя за это.

– Но это так небезопасно, – говорит Лана на мгновение перехватывая мой взгляд. – И... и все эти дети.

– Крейн Хауэрт, Антея Уокер, Джексон Стоукс и Мелани Триго, – произношу я, наконец добравшись до замечательного мяса крылышка.

– Прошу прощения? – говорит Лана, ее вилка с двумя полосками лапши все еще витает над тарелкой, потому что она явно принадлежит к тем женщинам, которые на самом деле не едят, а просто делают вид.

– Это ребята, которые умерли в шестидесятых, – говорю я. – Я ведь учитель истории – вы же знаете?

– Их было всего четверо? – спрашивает Лана, потом вытягивает губы, словно жалея, что не сформулировала лучше.

Но я поняла ее мысль: четыре не так уж и много, если сравнивать со всеми, кто погиб на первой яхте Терра-Новы. И вообще ничто в сравнении со следующим вечером. Или в 2019 году.

Но это больше, чем ворчание работяг, которых убил и спрятал Тео Мондрагон.

Я выдавливаю воздух через сжатые зубы.

– Что с вами, дорогая?

– Язык прикусила, – бормочу я.

– Вы?

Мне приходится вместо ответа только улыбнуться, она говорит, что я не из тех, кто на укус отвечает укусом. Но, как я думаю, важнее то, что это были первые искренние слова Ланы, сказанные здесь. И? Я не ненавижу ее, хотя мне и нужно ее ненавидеть. Но я чувствую в этом проделки дьявола, разве он не присутствует здесь?

– Спасибо вам за еду и одежду, – говорю я, отодвигая от себя на несколько дюймов тарелку. – Но если вы пытаетесь уговорить меня отозвать мое имя из этой петиции...

– Я ее тоже подписала, – негромко говорит Лана. – Я не знаю, как Деб Хааланд упустила это переименование, когда... переименовывала все остальные в прошлом году.

Я смотрю на перила, на деревья за ними, прекрасно понимая, что должна подыгрывать, дать несколько примеров, вот только... Что еще за Деб?

Если речь не про Айдахо, то я про это ничего не знаю – не изучала. Извините, мистер Холмс.

– Ух ты, – раздается голос Лемма.

Мы обе переводим глаза на него – одна из нас с благодарностью, другая с раздражением, – а он показывает нам в сторону... в сторону Терра-Новы.

– Не такое это озеро и большое, верно? – говорит Лана, вставая и складывая свою салфетку, взяв ее с края стола, может, так поступают все богачи, не знаю...

Я скручиваю в шарик мою салфетку, оставляю ее на тарелке с двумя костями и избытком мяса на них. Но в подростковые года я много раз видела, как Фарма ломает такие вот кости, чтобы высосать из них костный мозг, закрасить им свои зубы, а потом наклониться ко мне, производя чавкающие звуки – звуки Лектера, пойму я спустя годы. При этом несколько влажных крошек вылетали из его рта и прилипали к моему лицу.

«Мне бы хорошо стать вегетарианкой», – думаю я.

Может, на следующей неделе. И когда рядом не будет куриных крылышек.

– Спасибо, что подвезли, – говорю я и встаю, выходя из зоны действия обогревателя. Неужели температура здесь, в Терра-Нове, ниже, чем вокруг, как это должно быть при появлении призрака? Или все в порядке вещей, мы причалили, где причалили: призраки – это естественные воздушные кондиционеры природы.

– Я на минутку, – говорит Лемми матери, открывая дверь в фальшборте, чтобы мы могли спуститься по трапу на пристань.

– Ошибка, ошибка? – говорит Лана, вставая в дверях и не пропуская его своими ста пятнадцатью фунтами, что оставляет откинутую дверь мне, и только мне.

– Ну ма-а-ам, – хнычет Лемми.

– Там люди умирают? – вопрошает ему в ответ Лана, добавляя эмоций бровями – вздергивая их наверх. Как и тон своего вопроса.

– Она права, – говорю я Лемми. – Я не могу нести за тебя ответственность.

– Я как-нибудь и сам разберусь.

– Я только... Ты слушай свою мать!

Лана благодарно кивает мне, а я выхожу в дверь фальшборта, переношу свой вес на третью ступеньку трапа, и меня раскачивает сильнее, чем мне хочется, так что первый мой порыв – запаниковать и вцепиться в перила.

Но только не у них на глазах.

– Возьмите свою одежду! – доносится до меня голос Ланы.

О да.

Спасибо за треники, Терра-Нова. Они искупают все. Теперь все забыто. Теперь эта земля ваша, считайте, вы же получили компенсацию.

Идиоты.

Я спускаюсь на пристань, машу, задрав голову вверх, – все, мол, в порядке, и чуть ли не чувствую, как Тиара Мондрагон летит с верхней палубы старой яхты, чтобы упасть ровно на то место, где сейчас стою я, ее глаза широко открыты и неподвижны, смотрят на яхту, словно с обложки «Мертвого штиля». И, я думаю, так она и смотрела приблизительно в то время. Так она смотрит до сих пор.

«Это все ерунда, ты просто валяешь дурочку», – говорю я себе, мои руки сжаты в кулаки, я иду, как робот, по пристани, полностью осознавая, что все видят меня, что Лана Синглтон ухватилась своими маленькими руками за полированный алюминий перил там, наверху, на палубе этого «Корабля-призрака», губы ее поджаты, глаза теперь, когда ей можно уже не делать доброе лицо, равнодушные и мертвые.

«Глаза куколки», – изрек как-то Квинт.

Этим почти все и сказано.

«Но не оглядывайся, смотри только вперед», – всегда говорит мне Шарона.

Я так и делаю. В один прием я перешагиваю приблизительно через две с половиной пластмассовые доски, мостки покачиваются под моим весом, и по воде расходятся небольшие круги, словно извещая о моем появлении.

Хорошо, отлично. Да, я вернулась, сучки. Волосы у меня другие, я стала старше, подводка карандашом для глаз у меня почти незаметна, и это не то чтобы та экипировка, которую я бы выбрала, но я все же остаюсь той, прежней, озлобленной девушкой, ее пальцы сжаты в кулаки.

Так обычно ты говоришь, если испугана, я это знаю. И когда ты не произносишь вслух то, что у тебя на уме.

«Вдох, – говорит Шарона. – А теперь выдох. Молодец, молодец».

Терра-Нова раскрылась передо мной, как брошюра.

Правило в тот раз, когда оно действовало впервые, состояло в том, что ни одно дерево в национальном заповеднике Карибу-Тарги не должно умереть, чтобы освободить место для строительства новых домов. Эта гарантия означала, что Основателям придется строить там, где местность каменистая и неприветливая, где они случайно могут натолкнуться на пещеру и пробудить определенные ужасы.

Теперь ничего знать вперед невозможно.

Тот дом, который строят для Леты, уже должен быть завершен. Посмотри на него во всем его великолепии. Он что-то вроде флагмана этого сообщества, земля которого обнесена высокой оградой без ворот. На этот раз дом Леты трехэтажный, с уютными балконами и многочисленными огромными окнами, чтобы наблюдать в них, как восходит солнце.

За ним девять других домов, и каждый не менее великолепен.

Теперь есть и подъездные дорожки, что довольно-таки странно, поскольку добраться сюда можно только по озеру. Но? Если Лана сметет с лица земли Кровавый Лагерь, построит там свой вариант Хендерсона – Голдинга, то туристам придется приезжать к этому дню работ, ведь так? Когда будут подковывать лошадей, сбивать масло, промывать песок, заходить в салуны. Может быть, даже появится какое-нибудь подобие Ангуса Скримма, чтобы сыграть Иезекииля, чтобы вел конгрегацию за конгрегацией под пение процензурированных псалмов.

А вот Летча Грейвса, убившего свою жену – Джози Сек, так ее звали, – там не будет. Он засунул ее тело в какую-то трещину или щель, а потом отступил вместе со всеми, спасаясь от поднимающейся воды; все они оставили его восьмилетнюю дочь жить, как живет кошка, – на улицах нового Пруфрока, питаться теми отбросами, что удастся найти, спать под телегами в конюшнях, под верандами, ее большие глаза всегда были настороже, настороже.

Если бы я была помоложе и не гонялась ни за какими стандартами, не имела человеческого достоинства, то я думаю, что в этой реконструкции я могла бы сыграть Стейси Грейвс. Никакой подготовки мне бы не понадобилось.

Я схожу с пристани на твердую «терру» Терра-Новы. Каждый раз мне кажется, что я наконец-то обнаружила лежбище монстра. Вместо лавы, пещер и водоемов мутной воды стоят дома, садовые беседки, тропинка засыпана гравием, везде всякая строительная техника, только рабочих нет.

Хрен вам, а не «Новый мир».

Мне бы следовало поднести зажженную зажигалку к коврам в каждом доме и спалить Терра-Нову. Но вместо этого я поворачиваюсь к яхте, которая все еще стоит на прежнем месте, поднимаю руку над головой и сжимаю пальцы в кулак, потом один, два, три раза опускаю ее вниз и поднимаю вновь, прошу их таким образом подать, пожалуйста, звуковой сигнал.

Лана стоит там неподвижно. Настоящий манекен.

Неужели она так еще и не научилась заставлять водителей подавать сигнал на хайвее?

Я медленно поворачиваюсь на подошвах новых сандалий и следующим шагом оказываюсь в зоне, куда доносятся звуки работающих бензопил. Они ревут, скрежещут, ворчат. Так умирает лес.

Я бросаю взгляд туда, где прежде стоял ряд мобильных «сортиров», как называл их Харди, где трава была зеленая и соленая, что привлекало лосей из территории заповедника, но теперь там колодец с круглой бетонной надстройкой высотой по пояс, над колодцем висит ведерко, имеется маленькая хитроумная крышка, вот и все дела.

«Ты подожди, когда все они уснут», – говорю я Самаре у меня в голове и отвожу глаза. Но поскольку произнесение ее имени может вызвать ее, я подхожу к колодцу, заглядываю в него. Глубина его меньше высоты, это все для показухи. Умора.

Я иду на изысканный звук бензопил, доносящийся оттуда, где должен быть Баннер, и на мгновение их раздирающий вой сливается с ревом большого дизельного двигателя, уносящего яхту от берега, благодеяние Ланы на этот день завершено. Оказавшись неожиданно без транспортного средства, я оглядываю место, где должны стоять каноэ и каяки, на которых сюда приплыла бригада лесопилов, но...

Где они?

Странно.

Я смотрю на солнце – сколько мне времени еще остается. Немного. На такой высоте в горах темнота наступает быстрее, чем ты ее ждешь. Ну-ну, почти точно в соответствии с моим избранным жанром. Но я снова прячусь в видеомагазине – прячусь в собственной голове. Время быть глашатаем, каким ты, по твоим же словам, собиралась стать, девушка слэшера. А идти снова по Терра-Нове после всех моих обещаний никогда больше не делать этого, подобно попытке взбежать вверх по лестницам Нэнси, сооруженным из овсянки и блинного теста, где каждый следующий шаг тягучее предыдущего.

На этот раз я даже не стала смотреть имена Новых Основателей. Я думаю, после того как они заявились, чтобы переплыть через озеро, они так и не возвращались. Хотя на самом деле... в общем, двое из них и не могут это сделать: один из них пришел в исступление (как чистый «Берсерк») на заседании совета и задушил какого-то бедолагу, а другой на своем спортивном автомобильчике врезался в ограждение моста.

Ничто из этого не позволяет мне сосредоточиться на Баннере, забить тревогу.

Я ищу свой телефон, чтобы отправить Лемму эсэмэску о подаче звукового сигнала с их яхты, забыв о том, что у меня нет номеров сотовых моих учеников, но...

– Черт, – говорю я, снова поворачиваясь к уплывающей яхте.

Мой телефон. Наверное, я выложила его, когда переодевалась? Нет, я помню, что он разрядился, но это вовсе не означает, что он мне не нужен.

«Это не имеет значения, не имеет значения», – говорю я себе. И это не в жанре слэшера – зацикливаться на проблемах с сотовыми телефонами. Просто это я со своим очередным идиотизмом.

Я обхожу по кругу дом-флагман, намеренно протискиваюсь назад между двумя к стене за ними, и... я иду ровно тем же путем, которым шел Тео Мондрагон, когда он разыгрывал «Бойню пневматическим молотком» со Стрелковыми Очками, Ковбойскими Сапогами и Разными Перчатками.

Я резко сворачиваю налево, чтобы пройти еще менее прямым путем по лесу, где мое сердце начало биться как нормальное. Таблетки у меня кончились, то есть у меня нет ничего, чтобы подавить внезапную паническую атаку. От дыхательных упражнений и попытки сосредоточиться на том, что со мной происходит, никакого проку, Шарона. Но «спасибо» из самых глубин моего сердца-бензопилы.

И вдруг я вижу это.

Поначалу я думаю, что это маленький черный медведь, опьяневший от ягод или заболевший от дыма, прижался спиной к тому, что со временем станет стеной дома Бейкера, и вытянул перед собой ноги.

Причина, по которой у меня подгибаются колени, – униформа цвета хаки. Такую носят шериф и его заместители в округе Фремонт, коричневое на коричневом, с головы до ног.

И вижу я перед собой не Джо Эллен – это мужчина... а значит...

Баннер?

Я открываю рот, чтобы закричать, но в этот же момент начинает реветь звуковой маяк, протяжно и громко, низко и далеко, сотрясая лес до самых корней и роняя меня, перепуганную, на колени, отчего мне кажется, что этот громкий звук исходит от меня.

И в некотором роде так оно и есть, думаю я.

– Пожалуйста, пожалуйста, – говорю я, поднимаюсь на ноги и бегу к дому Бейкера, бегу со всех ног.

Заявление о психическом здоровье Джейд Дэниэлс

Я была зачата в домике № 6 лагеря «Уиннемакка» в айдахском городе моего рождения Пруфроке, он же «Город, который боялся заката», но к тому времени, когда мой отец, учившийся в средней школе, провел мою мать в домик № 6, лагерь «Уиннемакка» уже был широко известен как Кровавый Лагерь. Так что вы, полагаю, сможете понять, откуда я взялась. В буквальном смысле. Биологически. И что я обещаю защищать всегда, невзирая ни на что, даже если к моему собственному вреду. В этом содержится и суперключ к тому, почему я оставляю что-то вроде красных, сочащихся следов. Будучи зачатой напившимися пива школьниками на месте резни, где одна маленькая девочка Эми была принята за другую маленькую девочку Стейси, а над первой маленькой девочкой было установлено медицинское наблюдение, как сейчас надо мной, я полагаю, что все вышеперечисленное не является тайным рецептом для того, чтобы стать отличником в школе. Но если та первая маленькая девочка съела свое одеяло и задушила себя, чтобы избежать жизни, полной страданий и несправедливых обвинений, то я предпочла закончить школу и каждый новый день сражаться за жизнь, спасибо. Не для того я дважды сражалась не на жизнь, а на смерть в родном городе, чтобы умереть у подножия горы.

И вот после рождения, вы только представьте себе, в первом классе средней школы, когда мне это было нужно больше всего, я нашла «Кровавый залив» в синей пластмассовой бочке на пятьдесят пять галлонов справа от стеклянной двери на заправочной станции милях, вероятно, в трех от того места, где мы находимся сейчас. Моя жизнь с того самого момента пошла в одну сторону и никак не в другую. Если вы хотите больше узнать об этом фильме и о том, что он может сделать для вас, то ищите меня в коридоре у столовой, я вам расскажу о приемах, используемых господином и спасителем нашим Марио Бавой.

Как я вам уже сказала, меня зачали в домике № 6, но тут я должна строго придерживаться фактов, то есть вернуться назад к временам, предшествовавшим этому событию. За первый мой год обучения в средней школе я поняла одну вещь, которая подтвердила много чего важного, прежде всего, что моему отцу, когда я родилась в 1998 году, было восемнадцать лет, а этот год был годом H20, то есть двадцатилетним резнибюлеем «Хеллоуина». 1998 год – это год возвращения Джейми Ли Кертис, она же Лори Строд, а 1978 год за двадцать лет до этого явил миру эту первейшую из всех последних девушек. «Делайте, как я говорю!» – убеждала Лори детей, за которыми надзирала, и вы никогда не увидите меня под тем углом зрения, под которым увидел Джон Карпентер в этой темной общей комнате, куда она пришла для бебиситтинга, которым она подрабатывает себе на жизнь, но я, Лори, стою там за теми самыми занавесями, за которыми до этого прятался Томми Дойл, и делаю, делаю то, что ты говоришь, делаю то, чему ты нас учила. Я сражаюсь, и я сражаюсь, и я отказываюсь умирать, несмотря ни на что, и в конечном счете снова и снова попадаю в такие места, в каком оказалась сейчас, но это лучше, чем оказаться плюшевой игрушкой с открытыми глазами в шкафу или лежать на ложе с надгробием. Но еда в обоих случаях, вероятно, имеет один и тот же смысл.

Как бы там ни было, моему отцу было восемнадцать, когда он отвел мою мать в домик № 6, и она, возможно, подумала, что это начало истории ее любви, но мне очень жаль, что так оно случилось, мам. Твой новоявленный муж вот-вот попадет в аварию на своей машине, изуродует лицо так, что его будет не отличить от физиономии Фредди, а когда придет в себя, то окажется ухудшенной версией своего прежнего «я». Но если в 1998 году ему было восемнадцать, то родился он, значит, в восьмидесятом, и мне даже не нужно вспоминать, что было дальше, потому что я не могу это забыть и прежде никому об этом не говорила, даже моему старому учителю, так что приготовьтесь: родился мой отец, как вы уже догадались, девятого мая 1980 года. Это лето Джейсона. Это точная дата в истории, когда Шон Каннингем подарил нам «Пятницу 13-е», которая поначалу называлась, как вы уже догадались, «Долгая ночь в Кровавом Лагере» – название «Кровавый Лагерь» не может быть случайным, потому что это название лагерь «Уиннемакка» заслужил уже тем, что был таким, каким был.

Здесь у нас минута молчания.

Чуть дольше.

Спасибо.

Так вот, я хочу сказать, что мой отец родился в тот же день, что Джейсон Вурхиз родился для кинотеатров, а я родилась в год, когда «Хеллоуину» исполнилось двадцать лет, родилась в месте, которое вполне могло бы быть Хрустальным озером, а потом Марио Бава заявил о себе, высунув из синего ведра пугающую руку Винсента Прайса, и повел меня по остальной моей жизни, обеспечивая инструментами и средствами, чтобы жить, когда я должна была умирать, и если уж совсем по-чесноку, как говорит Клара, то я должна быть здесь, где «быть честным» означает «не прятаться за пустяками», и приходится верить ей, потому что ее имя вроде как из «Пункта назначения», который я теперь читаю и который, как предполагается, направит меня, как стрелу, а потом, когда мне было одиннадцать незадолго до происшествия на дорожной заправке, меня за руку взял и мой отец, чтобы «Затащить меня в ад» на манер Сэма Рейми, кинофильма того же 2009 года. Кроме того, в этот год вернулась и «Пятница 13-е» в виде ремейка, потому что Бугимены никогда не умирают, а всегда возвращаются, но в тот же год появился фильм «Дитя тьмы» (таким дитем, думаю, стала теперь я), и «Треугольник» о женщине, обреченной повторять одни и те же действия, и, наконец, «Любимые», каковыми вы все являетесь для меня. Правда.

Спасибо, что слушали меня все это время, когда был выключен свет, и мне хотелось бы сказать вам здесь «до скорого», но Клара с ее всевидящими кроличьими глазами говорит, что я должна сказать «прощайте», потому что мое прошлое не предрекает мне будущего. Может быть, я и родилась в крови, может быть, я и прошла через все круги ада, но Клара не устает мне повторять: когда ты пробираешься через ад, НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ, ДЕВОЧКА. Так что сейчас самый подходящий момент и подходящее место после всех этих Бугименов, после такого числа трупов и всех воплей. Ты видишь свет за этими холмами, потому что сейчас «Перед самым рассветом», написанным в год «Хеллоуина», запечатленным в «Пятнице 13-е» и выпущенным в свет на следующий год, который есть год не «Смертельного благословения», а «Кровавого дня рождения», и потому он говорит: «С днем рождения меня». Но посмотрите на «Сожжение», на пламя этих свечей в «Смертельной забаве». Гейл Уэзерс смотрит прямо в объектив камеры ее нового оператора, ее не волнует, какой у нее побитый вид после этой «Адской ночи», у нее вид ВЫЖИВШЕЙ, человека, оказавшегося среди «Друзей», и теперь она говорит миру, что «Темная ночь пу́гала» закончилась. У нее за спиной встает солнце.

Наступает новый день – вот что я хочу сказать.

И для меня тоже.

Пожелайте мне удачи,

Кошмар в Шэдоу-Вудс

Да, да, конечно, я пробегаю со всех ног тридцать ярдов до дома, к которому приникло тело в рубашке цвета хаки и коричневой ковбойской шляпе.

Дело в том, что если я и вправду хочу добежать до того места, то расстояние – сорок ярдов.

Но я не могу. Не хочу. Я останавливаюсь и начинаю расхаживать туда-сюда, пытаюсь контролировать дыхание, прогнать жар со щек, говорю себе, что если суну пальцы в волосы и чуть дерну за них, то все это может исчезнуть.

Мои сандалии... не знаю, мне все равно. Это меня не касается. К тому же они не мои, и я их ненавижу.

И вот это вот все ненавижу.

Черт черт черт!

Но?

Пока я не иду к этому дому, к этому телу, которое ничуть не шевельнулось, когда я позвала его, молила отозваться, даже на колени опустилась, чтобы молить, молить, молить, то вполне возможно, что это не Баннер. Таковы правила. Почему? Да потому, что если это Баннер, то... то я допустила смерть папы Эди, допустила убийство мужа Леты, позволила кому-то забрать у нас пруфрокского шерифа, когда он нам так нужен.

И да, Шарона, я знаю это досконально и со всей уверенностью говорю, что не могу отвечать за события, которые не подчиняются моему воздействию, и что это и есть как бы причина большей части того вздора, что я мелю.

Но в жопу этот шум.

Ты никогда не пыталась пережить что-либо подобное. Дважды.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть это будет не Баннер!

Вы ведь помните его по седьмому уроку, ведь помните, сэр? Помните все его дурацкие сочинения, когда вы заставляли нас читать первые черновики вслух для всего класса. Сколько было скопировано и вставлено из интернета сведений о залежах полезных ископаемых, куча существительных с тем числом определений, какое только можно было напихать перед ними, чтобы довести число слов до требуемых, и... Баннер Томпкинс всегда находил способ свести свои задания к футбольной теме, к футбольной, к футбольной.

Таким было его будущее в те времена.

Его жизнь виделась в свете огней на стадионе, самолетов, раздевалок со шкафчиками и групп поддержки. Но тут волна убийств Озерной Ведьмы захлестнула Пруфрок, и в его прохладной затхлой тени крики городка смолкали, погрузившись на дно озера по одному скорбному голосу за раз, и тогда-то Баннер Томпкинс и влюбился.

Конечно, я его понимаю.

Я выкурила сотни сигарет у берега. Я глазела на сверкающую воду и позволила двадцатому веку отпасть по обе стороны. Я ступила на новый снег на своей улице и была первой, прошедшей по нему, я оглянулась на следы моих ног и кивнула, подтверждая, что я – это я, и я здесь.

Я бы никогда не догадалась, но начинаю думать, что я один из ястребов Хендерсона, такой же, как Баннер, сэр. К худу ли, к добру ли. Ученики, они и есть ученики.

И если он не умер по ту сторону дома, то я... не знаю: сделаю себе, скажем, татуировку ястреба? Этого хватит?

Нет?

О’кей, о’кей, тогда... как насчет того, что я прекращу провоцировать Харрисона? А что, если я перестану покупать в аптеке одну подозрительную вещь, которая мне и не нужна вовсе? Я ее и покупаю только для того, чтобы подразнить кассиров, вот о чем я говорю. И липкой ленты мне больше не нужно, как не нужны и пластиковые хомутики или крысиный яд, просто при всем моем мне известном инфантилизме мне нравится воображать паренька, который обыскивает меня, рассказывает о моих покупках тем, с кем они говорят после работы. Передает шепотком. Настороженным голосом.

Да, именно так: я могу прекратить раздражать людей в Пруфроке. Нет проблем.

Но часть сделки, как я чувствую, состоит в том, что я подойду к этому дому, к этому телу, прежде чем ровным голосом успею досчитать до десяти.

На пятом шагу я чувствую, как мышцы предплечий и бедер сжимают мои кости. На седьмом шагу я слышу только шипение, с каким воздух выходит через мои зубы. На девятом шагу у меня по щекам бегут слезы, потому что этому идиоту я всегда желала только самое плохое.

– Бан? – говорю я, опускаясь на колени. Я поправляю широкие поля его шляпы и гляжу на него только краем моего правого глаза, чтобы можно было тут же отвести взгляд, если возникнет такая нужда.

Это не Баннер, мистер Холмс.

Я опускаюсь еще ниже, все мое тело – верхняя часть вопросительного знака, руки ослабли, лицо обмякло.

Это не Баннер, а кто-то другой. В рубашке помощника и шляпе.

– Баб, – говорю я.

Я никогда не говорила с ним напрямую, но раз или два он стоял в нескольких футах за моей и Баннера спиной. Не могу сказать, что я знаю его историю. Только то, что он из Аммона. Я решила, что Баннер нанял его специально, чтобы у него не было связей с этим городком, но он поправил меня: заявка на единственное вакантное место помощника тоже была единственной. Вероятно, по той причине, что в этих местах никто не возлагал особых карьерных надежд на службу в качестве помощника шерифа.

– Извини, чувак, – говорю я, снимая коричневую ковбойскую шляпу с его головы.

Я слышала, что, хотя фамилия Баба вовсе не Роджерс, он как-то связан с Клейтом Роджерсом, но он все же не заслужил такую судьбу. Родственные связи невозможно контролировать.

Под ковбойской шляпой я увидела какой-то узелок или шишку на его лбу. Кожа, однако, не была повреждена. Может быть, он носил эту шишку на лбу всю жизнь с того дня, когда как-то зимой, катаясь по снегу на автосанях, ударился лбом о руль? Или это какое-то жировое отложение, как у маленьких собачек? Может быть, поэтому он и решил стать помощником шерифа здесь, в Пруфроке, где всегда можно носить надвинутую на лоб шляпу?

Без полей шляпы, которой он привалился к стене, он тут же стал заваливаться налево. Я инстинктивно прижимаю его к себе, правой ладонью осторожно прикасаюсь к затылку, чтобы не навредить резким движением, и...

– Сырная голова? – говорю я ему в ухо.

Одним жарким техасским летом это было рабочим названием «Техасской резни бензопилой». Именно это я сейчас и разминала сейчас своими пальцами, и комками сползало по тыльной стороне моей ладони за воротник Баба, и еще я чувствовала что-то вроде порванного пузыря, я всегда себе представляла, что именно такой должна быть на ощупь плацента. С той только разницей, что новорожденным здесь был теплый мозг.

Я позволила Бабу упасть, хотя и поддерживала его, и тело мягко улеглось на землю. Его мышцы, из которых вытекла вся кровь, как будто похрустывали, пытались сохранить прежнее положение, словно... постой, постой, что было не так – мы всего-навсего пытались устроиться поудобнее?

В идеальном мире я бы впервые отчетливо ощутила сухость внутри мертвого тела.

Однако Пруфрок далек от идеала. Как и Терра-Нова. Я слегка поворачиваю тело, чтобы посмотреть сзади...

В его черепе появилась новая задняя дверь, такая дверь, которая в некоторой мере имеет очертания вдавленного внутрь квадрата, зияющего своей открытостью со странным мерцанием по краям, словно... в это место его ударила нога, обутая в остроносую королевскую туфельку с рекламного плаката? Что такое, неужели здесь проводился конкурс на звание «Красотки Карибу-Тарги», о котором мне никто не удосужился сообщить?

Но за этими мыслями я слышу то, что достаточно громко нашептывает мне мозг: да не Красотка национального парка, а... Ангел озера Индиан.

Я быстро встаю, оглядываю всю Терра-Нову, сколько хватает взгляда, жду, что сейчас какая-нибудь тень придет в движение и бросится на меня.

Я заслужила это тем, что так долго ходила тут, даже не удосуживаясь поднять глаза.

Либо я здесь одна, если не считать рева бензопил, либо я была настолько медлительна, что любая тень имела шанс спрятаться и ждать моего следующего проявления невнимательности.

– Эй, кто-нибудь! – кричу я, пытаясь вызвать какого-нибудь бензопильщика мне на помощь, но я не сирена на гигантской яхте, а все жадные до денег пруфрокцы, спиливающие вековые деревья, наверняка надели на уши какие-нибудь защитные штуки.

Я делаю шаг в их направлении в надежде привлечь их внимание, вызвать их всех сюда и признаю, что отчасти я хочу их увидеть, чтобы они могли подтвердить – это не моих рук дело, но тут я останавливаюсь, поняв вдруг: я совершаю ровно то, в чем обвиняла Баннера и его команду – попрание улик.

Я выставляю перед собой руки, чтобы не сделать следующий шаг, и изо всех сил пытаюсь сообразить, какие следы ведут к ботинкам Баба, чтобы я могла разобраться, откуда он мог прийти сюда.

И тут меня осеняет: поскольку голова у него пробита сзади, вероятность того, что он вышел из леса, довольно мала. Нет, это случилось с ним прямо здесь, верно?

Понемногу, преодолевая сопротивление, я поворачиваю голову, шея моя при этом пощелкивает на манер Билли.

Я вижу кровь на белой стене на уровне своих глаз.

Крови много, часть ее стекла.

Я понимаю, что тот, кто сделал это, стоял ровно на том месте, на котором стою теперь я, на этой припушенной снежком площадке, но я не в достаточной мере индианка, чтобы прочесть по следам что-нибудь, только недокуренная сигарета дает мне повод для размышлений. Последняя сигарета мертвеца. И я без спичек.

Но сейчас не время поддаваться ломке. Если хочу остаться живой. Если хочу, чтобы мои внутренности остались внутри меня, то мне нужно внимательно оглядеть место преступления. Я что хочу сказать: тот или те, кто сделал это с Бабом, может быть, в данный момент прячутся за углом, ищут орудие, каким можно было бы пробить основание моего черепа.

Нет, спасибо.

Я сдаю назад, стараясь ступать на собственные следы, и моим ногам, конечно, холодно, будто они в морозилке, но я родилась и выросла в Айдахо, и чтобы начать жаловаться, нужно что-то покруче отмороженных ног.

Я пячусь в максимально открытое пространство, какое удается найти, потом делаю обходной маневр, чтобы удалиться от звука воющих бензопил, не сводя взгляда с деревьев. Это означает, конечно, что любой, стоящий в высоком окне дома у меня за спиной может спокойно стоять там, и у него будет в достатке времени, чтобы отойти в сторону, когда я повернусь к нему лицом.

По какой причине фильмы ужасов наказывают группы, которые разделяются? А причина в том, что раскол приводит к такой ситуации, когда они не могут наблюдать за тем, что происходит у них за спиной, и это делает их уязвимыми, повышает вероятность того, что они будут уничтожены, как только повернутся.

Или мгновение спустя.

Или еще одно мгновение спустя.

Я ощупываю пальцами поясной ремень, ищу свое лекарство, но я так еще и не побывала дома для перезагрузки. А это значит, что у меня есть час, может, два, после чего пальцы начнут дрожать, сжимая призрак таблетки, маленькой, вытянутой в длину, одно прикосновение к которой вызывает такие прекрасные чувства.

Но к лучшему то, что передо мной нет ничего такого, что я бы могла сломать и обсмеять. Сейчас не время выходить из игры.

А что это было такое насчет разделения?

– Черт. – Это я произношу вслух и поворачиваюсь к пристани – к яхте, вижу, как разворачивается ее нос, словно эта большая лодка подняла подбородок и теперь уходит от дальнейшего разговора.

– Вернитесь! – я наклоняюсь вперед и кричу Лане и Лемми, а потом босиком бегу к ним. Поскольку доски на пристани пластмассовые, я не рискую получить занозу, но мои ноги промокли от снега, и когда я приближаюсь к концу пристани, то напоминаю собой мультяшный персонаж, который никак не может остановиться перед пропастью.

Мне приходится развернуться, упасть на живот и попытаться вцепиться пальцами в какую-нибудь трещину, пусть и отполированную. Но всякие неровности и бугорки я ощущаю только своим подбородком, который в конце концов и останавливает меня, мои босые ноги повисают над водой, одна из них, как мне кажется, все же намокла.

Я переворачиваюсь с живота на спину и со всей скоростью, на какую способна, встаю на ноги и кричу «Английской розе», чтобы остановилась.

Кровь от укушенного языка просачивается на подбородок, и я понимаю: они меня не могут увидеть, а тем более услышать, но... может быть, случайно подвернется дрон? Бывают же везения? Вот только я не из тех, кому везет. Когда я поднимаюсь, чтобы быть заметнее, у перил я вроде вижу Лану, невысокую и удаляющуюся фигуру, уже всего лишь силуэт, и с пластмассовыми стульями она уже рассталась, она теперь на каком-то троне, ее неряшливый пучок распущен, а потому ее волосы теперь превратились в шевелящуюся дымку вокруг ее лица и... все вроде как положено. Она там, наверху, я здесь, внизу, маленькое никчемное никто в дикой бесконечности Айдахо, вокруг меня клубится дым, языки пламени лижут верхушки далеких деревьев.

И ладно, да, я из Айдахо, но мои ноги нужно срочно согреть, да побыстрее. А то эта обувка чистое говно. Я покачиваю головой из стороны в сторону, с шипением выдавливаю озлобленный воздух через зубы и обеими руками шлю яхте прощальные факи, поскольку именно это она делает по отношению ко мне.

– Но не тебе, Лемми, – бормочу я, посылая эти суперэффективные сигналы.

Подразумевается, что учителя не делают таких невежливых жестов своим ученикам.

Я поворачиваюсь спиной к озеру, чтобы еще раз осмотреть Терра-Нову, но, прежде чем я успеваю сделать это, внимание моих глаз привлекает шквал движения на берегу справа. Это происходит под лугом Овечья голова и... нет, неужели все снова?

Это лось, молодой, с еще не разветвленными рогами, он наклоняет их вниз, к воде, словно хочет устрашением прогнать ее, чтобы пересечь озеро.

Если бы только.

Я вытягиваюсь во весь свой рост, машу ему руками, и он поворачивает ко мне свою большую голову, сверлит меня глазами. Поняв, что я не представляю для него угрозы, он снова опускает рога в мелководье. На этот раз его рога зацепляют что-то, на мгновение поднимают на поверхность, прежде чем сбросить это что-то назад в воду.

Что за чертовщина?

Теперь мне хочется узнать, с чем это намерен подраться лось, но еще мне очень-очень нужно найти Баннера.

– Что за чертовщина, что за чертовщина... – бормочу я себе под нос, мои пальцы сжимаются в кулаки, потом снова разжимаются. В конечном счете решение меня заставляет принять тот факт, что дом, притулившись к которому умер Баб, с того места, где нахожусь я, практически является последним домом слева, и я знаю, что к этому следует отнестись как к предупреждению.

Я действую, исходя из того, что у меня есть выбор – либо выяснить, что там нашел в воде лось, либо пройти по Терра-Нове, но ведь я, кроме этого, могу еще выбрать склон за Кровавым Лагерем, еще раз пройти тем меловым отвесным берегом. По правде говоря, я не суперуверена, что мне хватит духа пройти по плотине, как по канату, а если у меня будет хоть какой-то выбор, то я также не выберу спуск по браконьерской дороге через речку ниже плотины. Там умерли Хетти, Пол и Уэйн Селларс. Конечно, я могла бы случайно найти мотоцикл, спрятанный в кустах, а то мне могла бы подвернуться лошадь, тяжело отдувающаяся на каждом третьем шаге, но... оставайся там, где есть люди, девушка-слэшер. Знаешь, кого не обезглавливают? Тех, кто не подставляет шею под мачете.

Как бы то ни было, тот, кто прикончил Хетти, Пола и Уэйнбо, возможно, охранял свою территорию, так? У Джейсона, например, такое отношение к Хрустальному озеру. А у Фредди – к улице Вязов. А вот Майкл к Хэддонфилду относится не столь трепетно – только объявляет о том, что эта территория принадлежит ему, это же день Хеллоуина, верно?

Этот Ангел, возможно, столбит участки Плезант-Вэлли, где не горит свет. Где на тебя не смотрят ничьи глаза.

А я не могу позволить себе забыть о Грейсоне Брасте. Тот, кто откопал его, тащил его тем путем и не ради собственного удовольствия, а просто тащил его куда-то в известное ему место. А это значит, что за деревьями есть какая-то берлога – логово, хижина, сарай, подсобка для убийств, уличный сортир, посещаемый призраками, – да что угодно. И в слэшере не имеет значения, насколько велик лес, ты можешь войти в него в любом месте, а непременно придешь в один и тот же домик, верно, Эш?

Так что ни о каком обходе по берегу озера речи не идет. Как и о выборе того, другого пути, потому что нужно будет пройти мили, прежде чем отправиться спать, а это около тридцати тысяч шагов, и на каждом нужно будет крутить головой, быть уверенной, что топор не занесен над моим лицом.

И в любом случае я ведь не позволила перевезти себя через озеро только по той причине, что мне хотелось прогуляться назад пешочком, разве нет?

Я здесь для того, чтобы стать глашатаем плохих новостей, а потом удалиться в гостиную, закрыть на засов входную дверь, запустить несколько таблеточек себе в голову и выжидать.

Но прежде чем стать глашатаем плохих, но важных новостей, нужно разобраться с этим молодым лосем и с тем, что он пытается донести до меня.

– Давай-давай, – говорю я себе, решительно растягивая губы. Впрочем, решительность моя напускная, но приходится мириться с тем, что имеешь.

Я иду на негнущихся ногах по пристани, держась как можно ближе к воде, но все же так, чтобы не замочить босых ступней, и все время убеждая себя, что отклоняюсь от своего маршрута всего на каких-то двадцать ярдов. Ну, тридцать – не больше. Практически безопасно и почти все еще Терра-Нова.

Молодой лось, увидев, что я иду в его сторону, скачет прочь, а потом, через три-четыре секунды, бросается в озеро и решительно гребет в сторону противоположного берега, оглядываясь через каждые несколько гребков, словно два нарвала, плывущих в идеальном тандеме в покадровой съемке Рождественского шоу.

Я останавливаюсь в том месте, где он пробил подмерзшую землю своими копытами.

– Черт! – вырывается из меня.

Я не могла видеть это с того места, где находилась, но причина, по которой ему не хватало смелости подойти сюда, начать свой большой заплыв, состоит в том... что на мелкой воде здесь покачиваются на волнах люди?

Моя первая мысль, от которой начинают дрожать колени, сводится к тому, что это бригада лесопилов, утонувшая, когда какая-то огромная волна, созданная яхтой, опрокинула их лодчонки, но... нет. Начать с того, что я не вижу их ярко-красочных одеяний. Ни рабочих брюк, ни непромокаемых плащей, ни мотоциклетных ботинок с яркими пряжками.

Какого черта?

И нет, я определенно не стану спускаться к ним в воду. Не встану рядом с ними.

Но я хватаю ветку, зацепляю ближайшее тело, подтаскиваю его поближе.

Когда я переворачиваю его, то не могу толком сказать, что предстает моему взору. Пустые глаза, впалые щеки. А потом я соединяю то, что вижу, с образом, уже возникшем в моей голове: викторианские фотографии мертвецов. Как вы их называли, мистер Холмс? «Memento Mori»? Эта женщина точная копия тех фотографий, вот только на ней топик с открытой талией и стринги?

В ее руках невозможно представить бензопилу и долларовые монетки на закрытых глазах. Это кто-то, несколько лет назад потерявшийся на лыжной прогулке.

Все они такие – потерявшиеся.

Озеро... возвращает своих мертвецов? По прошествии стольких лет?

Что?

Я насчитала семерых, и вдруг меня охватывает паника, я заставляю себя дотянуться веткой по одному до остальных и подтягивать их к берегу, чтобы увериться, что среди них нет светловолосого нудиста из Нидерландов, пропавшего восемь лет назад.

Но мой труд не пропал даром: я обнаружила у всех мертвецов одинаковые и приблизительно квадратные сквозные пробоины. У одних в груди, у других в голове, но... зачем убивать людей, которые и без того уже мертвы?

Я сдаю назад, будто все это и в самом деле имеет смысл, сдаю мимо жижи, развороченной лосем, и вижу мокрые отпечатки ботинок. И босых ног.

Я абсолютно уверена, что следы ботинок принадлежат покойнику с длинной бородой, в которую так ловко вплелась эта палка. А следы босых ног приблизительно моего размера, их, вероятно, оставила девица в топике с открытой талией.

– Нет, – говорю я, качая головой, нет, словно так я буду права, словно это может означать, что я не вижу того, что вижу. Потому что выглядит это так, будто эти люди время от времени выходили из озера по крайней мере до того дня, когда один из них не убил остальных еще раз, а потом столкнул назад в воду.

Это полная бессмыслица. Ведь мы же не «На волне ужаса», в конце концов. В озере Индиан можно много чего найти, но я абсолютно уверена, что злобных нацистов в нем нет.

А даже если бы и были? Что уложило их назад в воду? Кто уложил их назад в воду?

Нет, это должно быть... чем-то иным. Должно быть, я не так считывала знаки. Следы – они просто... да, да: бригада лесопилов оставила здесь свои лодки, а это значит, что они пришли в своих рабочих ботинках, которые и оставили здесь следы, а поскольку кто-то из них замочил ботинки, выходя из раскачивавшегося каноэ, то один или два из них пришли босиком. А потом кто-то, начав вытаскивать лодки на берег, заметил покачивающихся на волнах мертвецов и поспешил назад.

Все лодки? Их унесло отсюда. Все эти раны, нанесенные мертвецам? Уолтер Мейсон использовал бахвальство главы пожарной команды, чтобы пройти по воде, пробить каждого своим ломом халлиган^[20] и таким образом продемонстрировать всем, что на самом деле они мертвы.

Это надуманная версия событий, я знаю. Но без нее я упаду на задницу, обхвачу руками колени и так никогда и не найду Баннера. Иногда ложь – это единственное, что может заставить тебя двигаться вперед. Ложь и самая отъявленная нужда выдать желаемое за действительное.

Меня переполняет и то и другое.

– Баннер! – кричу я, повернувшись к деревьям.

Звуки бензопил заглушают мой голос.

Пошло оно тогда в жопу. Я иду назад вдоль берега, все еще не отваживаясь свернуть в наполненную дымом лесную темноту. Пройдя несколько шагов, я оборачиваюсь, потому что мне не хочется, чтобы кто-то из этих трупов сидел на мелоководье и пялился на меня своими мертвыми глазами. Я не оставляю ни одному из них ни малейшего шанса, иду назад почти до пристани и все время не свожу с них глаз.

– Не двигаться, – говорю я им, словно они натасканные зомби, потом поворачиваюсь, оглядываю последний дом слева. И остальные дома.

Мои ноги теперь натурально замерзают. Пусть я родилась и выросла в Айдахо, но еще оставшимся у меня пальцам как будто больше по душе тропики. Я не единственная угодившая в смертельную спираль прошлой травмы, вот я о чем говорю. Ни один из этих поросят не хочет идти на рынок, спасибо.

Но я могу кое-что с этим сделать.

Ни на секунду не прекращая извиняться и держа ушки на макушке, я стягиваю ковбойские сапоги с его мертвых и – ничего личного, Баб, – ужасно вонючих ног. Вместе с сапогом слезает и один носок, потому я беру и второй.

Сапоги мне ничуть не малы, и каблуки у них не меньше, чем на моих учительских туфлях, а один из них пахнет мочой, но все равно это лучше, чем ходить босиком и по бугристой лесной земле. А в носках – и плевать, что они сняты с мертвеца, – куда как теплее, чем босиком.

Я встаю, надеваю ковбойскую шляпу. Она вполне подходит к моей футболке с принтом «Черепашек-ниндзя».

– Настоящим я уполномочиваю тебя, – говорю я самой себе и снова оглядываю Терра-Нову из-под полей шляпы, которые закрывают от меня небо.

И поскольку я не Лори с тем ножом, то снимаю ремень с Баба вместе с кобурой, его большой пистолет утопает в кожаном футляре, и я, наподобие этого пистолета, тоже облачена, но в ковбойские одеяния.

Действительно все начинает напоминать Хеллоуин.

* * *

Шесть шагов по высокой траве Терра-Новы, и я попадаю в зону, которая может быть накрыта верхушкой падающих как минимум десяти деревьев одновременно, и я решаю обойти этот участок стороной и как можно дольше оставаться на открытом пространстве. Моя голень постукивает о... трубу?

Нет, это одно из баскетбольных колец на колесах. Рабочие, вероятно, притащили его сюда по частям, чтобы забавляться в обед, но поскольку здесь приземляются вертолеты, им приходится разбирать эту высокую фиговину, когда они не играют, чтобы ее не переломало ротором.

Стрелковым Очкам понравилось бы иметь здесь баскетбольную площадку, чтобы тренировать броски с разных позиций, правда? И Ковбойским Сапогам. И Разным Перчаткам.

Простите, ребята.

Вы просто оказались не в том месте, всего лишь хотели провести рабочий день на чистом горном воздухе, может быть, выпить пивка под стрекот двигателя на медленном обратном пути.

Но между мной и Стрелковыми Очками ничего такого никогда бы не случилось. Ну, хорошо, «между мной и Грейдом», но я тебя так никогда не называла, чувак. Это никогда не сработало бы. Дело не в том, что мне два раза пришлось отбывать срок, а в том: смогли бы мы найти общий язык?

Насколько я разбираюсь в отношениях, они сводятся к подчеркнутому игнорированию и тому испепеляющему взгляду, которым сопровождаешь фигуру, выходящую из комнаты. Без такого гнойного отторжения я даю нам шесть недель максимум.

Сказала циничная девушка.

Нет, сказала девушка, которую раз за разом обжигает жизнь.

Шарона права, когда говорит о позыве облачиться в свою травму, потому что хоть какая-то защита все же лучше, чем никакая, но я думаю, у нее в голове засела идея, будто если ты будешь правильно говорить и думать (и не забывай про дыхание, Джейд), то травма, в которую ты облачилась, может стать куколкой, переходной стадией. Когда ты излечишься и будешь готова, преображенная, и иная, и лучше прежней, ты выйдешь из своей оболочки на дорогу жизни, приводя в замешательство тех, кто еще помнит тебя прежней, а потом, дойдя до конца сцены, совершишь аккуратный кульбит и уйдешь прочь, в будущее.

Хочу.

Это больше похоже на твои многократные попытки сохранить инерцию движения вперед, но Пинхед уже зацепил тебя крючком, и каждый твой шаг – мука смертная. Ты можешь сделать шаг вперед, но это будет означать, что позади ты оставила свою кожу. Теперь твоим мышцами и жировым складкам причиняет боль одно только дуновение воздуха. У тебя и век наверняка не осталось, а это далеко от суперидеала.

Но я, вероятно, говорю все это, потому что видела парнишку с содранной кожей, он даже моргать не мог, ведь моргать ему было нечем. А еще потому, что если я могу быть в прошлом, то мне вовсе не обязательно быть здесь, в Терра-Нове, в двух шагах от большого, плохого леса, где у тех, у кого нет бензопилы, есть топор. Это единственное место, которое я успешно избегала почти двадцать пять лет. Но мне нужно сообщить Баннеру, чтобы он поспешил с возвращением в Пруфрок, чтобы закрыть люки.

– Давай уже, – говорю я себе, – перешагни через это баскетбольное кольцо, потом перешагни через три или пять спиленных деревьев, которые все еще могут гореть, я в этом абсолютно уверена, хотя они и лежат на земле и...

Еще один Баб.

Вот только на нем не коричневая форма округа.

Это... это Уолтер Мейсон, глава нашей волонтерской пожарной команды.

Его пригвоздили к еще не спиленному дереву. И с помощью той же штуковины, что оставила квадратную дыру в его спине. Дыра, напоминающая по форме глоточную челюсть ксеноморфа.

Моя мгновенная реакция – сесть рядом с ним и пересчитать на пальцах рук и ног, сколько тел я уже обнаружила, но у тебя же не хватает нескольких пальцев на ногах, так ведь, девушка-слэшер?

Я не уверена, что мне хватит пальцев.

Я вижу впереди Чин Тредуэй, которая рассказала мне о неприязни Харрисона к ампутациям, теперь она изображает Салли-с-Бензопилой, атакующую огромное дерево. Разлетаются вихрем опилки, и дерево, вероятно, стонет от боли, и я качаю головой: пожалуйста, нет. Но я знаю, сколько зарабатывают учителя и что их зарплата покрывает, а что – нет. Я не завидую пригоршне долларов, за которой она тянется.

Просто... не так?

Все ее тело дрожит от напряжения, а у меня возникает слабое представление, что дерево невозможно спилить одним горизонтальным срезом, а у вас? Разве его не подпиливают с разных сторон, как это делает бобер, пока от ствола не остается на один зубок. Если иначе, то бегущую цепочку может...

– Чин! – кричу я.

Но на ней лыжные очки и ушные заглушки. Ее зубы обнажены от усилий, правая нога уперлась в ствол, словно этому дереву не хватает небольшого нажима, чтобы рухнуть на землю, и она проникла уже достаточно глубоко, и слабый двигатель начинает кашлять и извергать черный дым.

Что-то должно уступить.

– Чин, Чин, Чин! – снова кричу я и теперь бегу к ней, забывая смотреть по сторонам, но я бегу слишком медленно, кричу недостаточно громко.

Опять.

Бензопилу заклинивает с сильной отдачей, как это нередко случается, и эта стрекочущая цепь с визгом врезается в шею Чин с левой стороны, брызги крови и клочки мяса фонтаном накрывают меня.

Я отступаю, пытаясь отмахнуться от этого ливня, пытаясь вытащить большой пистолет Баба, как будто от чудовищного невезения можно отстреляться, и тут моя нога зацепляется за корень, и я снова падаю на задницу, а пистолет выпадает из моей руки и летит куда-то назад.

Крайне вовремя – в тот самый момент, когда прямиком в мою голову летит топор.

Он вонзается в дерево, к которому я прислонилась спиной, и я уже откатываюсь в сторону, в мыслях я уже бегу, вот только дурацкие ноги в громадных сапогах соображают гораздо медленнее.

Надо мной Джослин Кейтс вытаскивает топор из дерева, на меня сыплются щепки.

Ее грудь дыбится и опадает, один из рукавов ее блузки оторван, а ее лицо измазано красной кровью и черной смазкой.

– Джослин! – кричу я во всю мочь, поднимаю руку с ясным пониманием того, что сейчас ее разрубят пополам, что топор пройдется по все ее длине, раздробит локтевую и лучевую кости до самой дужки у моего локтя.

Джослин заносит топор над головой, делает шаг вперед, но не обрушивает его на меня. Она просто смотрит на меня, тяжело дышит через нос.

– Ты – не он, – говорит она.

– Кто он? – говорю я, все еще продолжая отползать.

Джослин становится надо мной, словно защищая меня, она держит топор двумя руками – одна рука наверху, другая внизу. Она смотрит во все темные места одновременно, и теперь я понимаю, что Лета Мондрагон – не единственная последняя девушка в Плезант-Вэлли.

Джослин Кейтс – многократно выжившая, и я вижу хищный взгляд ее глаз, ухмылку, искривившую ее губы, – у нее одно желание: еще, еще, пожалуйста. У нее одно желание: вонзить лезвие топора в тот ужас, который забрал у нее мужа и сына.

Я рада, что она стоит надо мной.

– Джослин, миссис Кейтс, – говорю я, приподнимаясь и не спуская глаз с обеих ее рук, потому что, отдавшись жажде убийства, не всегда можешь отличить друга от врага.

– Оставайся здесь, – говорит Джослин, и я даже не успеваю ухватить ее за полу юбки, как она уходит в лес, а не возвращается к берегу, что было бы куда разумнее.

Я снова одна.

Где-то за моей спиной остались мертвый Баб, Уолтер Мейсон, Чин Тредуэй лежит мертвая в четырех футах от меня, а пистолет, который нужен мне, чтобы остаться живой, валяется где-то в листве.

Да как вся эта херня происходит?

Я обхожу дерево, в которое вонзила топор Джослин – разве при ней не было бензопилы, когда я видела ее в последний раз? – пытаюсь разглядеть ее удаляющуюся фигуру и в этот момент вижу...

Это невозможно.

Такие вещи иногда выдумывают детишки, хотя на самом деле ничего такого не видят.

Прямо на меня, может быть, всего в шестидесяти футах, окутанная тьмой опять идет Ангел озера Индиан, ее прежде белое одеяние покрыто грязью, у нее длинные черные и прямые волосы, глаза пустые, щеки впалые, взгляд неподвижный, но явно устремлен на меня.

– Салли! – вскрикиваю я.

Если кто и может справиться с Мрачным Мельником, то только она.

Я в сравнении с ним – ничто.

* * *

Я отступаю, но ни на миг не свожу с нее глаз, я включаю разум, пытаюсь на лету объяснить ее появление.

Это не Салли, это не Салли.

Тогда кто, учитель истории?

Взрослая Стейси Грейвс? Может быть, она высвободила свою щиколотку из большой руки Иезекииля на пути в подводную церковь, может быть, она вырвалась, а потом утонула, ушла на дно, и озеро сделало с ней что-нибудь на манер Джейсона, или какая-нибудь Тина здесь случайно подобрала ее.

Но есть еще и Эми Брошмеир из шестидесятых, ведь есть же? И не надо мне рассказывать, что она мертва-мертвешенька. Слово «мертва», кажется, больше не имеет здесь значения. Было ли ее маленькое тело доставлено сюда, после того как она убила себя в том учреждении, где ей не следовало находиться? Доставлена Ремару Ланди, разве нет? Как ни крути, Фарма приходится ему пра-пра-кем-то там, но я всегда представляла его как некоего совершенного клона своего предка.

Возможно, именно она и пыталась пробиться сквозь зеленую изгородь у средней школы – вот что я хочу сказать.

А два этих горных охотника заявляли не так давно, что набрели на знаменитый исчезнувший домик Ремара Ланди, ведь было такое? Не они ли и затеяли все это, разбудив ее? И? Если это она, то ее миссия отмщения настолько законна, чиста и справедлива, что я не знаю, смогут ли Лета и Джослин вдвоем остановить ее. Ей пора повзрослеть, начать жить, перестать быть объектом ложного обвинения в том, что она – Стейси Грейвс.

И я вдруг понимаю, что я здесь делаю, Шарона, не беспокойся.

Я, в согласии с одной из апорий Зенона^[21], пытаюсь выбраться из этой дурной ситуации, в которой оказалась. Эта апория сводится вот к чему: чтобы преодолеть ту или иную дистанцию, ты сначала должен преодолеть ее половину, потом половину остатка, потом половину остатка, потом половину остатка, и это означает, что таким образом ты никогда не преодолеешь всю дистанцию, верно? Потому что она постоянно ополовинивается. Точно таким же образом, если я предложу достаточно объяснений между мной и Ангелом озера Индиан, то она не сможет преодолеть их все и не сумеет добраться до меня.

Вот только моя апория почему-то не работает. Иначе как же она сумела приблизиться ко мне еще на десять шагов? А вот и на двенадцать, черт возьми.

Она собирается удушить меня своими волосами. Она готова заострить пальцы до размеров когтей и вонзить их сзади в мой череп. Или вспороть меня сзади и, пронзив грудь, показать мне, как сердце бьется в ее сжатой руке, как это делают в кино.

Черт. Пожалуйста, не надо.

И? Если это Салли Чаламберт, то именно я ей и нужна, так? Я что говорю – последняя девушка и слэшер сошлись в своем бешеном танце, есть в этом какая-то разновидность любви, правда? Злится ли она на меня за то, что я забрала у нее Мрачного Мельника?

– Прошу прощения! – ору я ей под ноги.

Она продолжает наступать.

Теперь становится понятно, почему члены лесопильной бригады разбросаны здесь и там, верно? Почему Чин оставили заканчивать работу? Потому что она не слышала предупреждений. Но Джослин Кейтс слышала, вот только у нее нет в крови этого желания – бежать, она умеет только драться ногтями и зубами, потому что справедливость сама себя не восстановит, и тебе приходится вырывать ее, пульсирующую и окровавленную, из груди того, кто причинил тебе зло.

Но все остальные попрятались в деревьях. Лучше уж пожар, чем этот поцелуй Ангела.

Мои указательный и большой пальцы правой руки дрожат, когда я пытаюсь извлечь отчаянную сигарету с лесной подстилки. Да, мне следовало бы искать пистолет, вот только... пистолет против слэшера? Единственное, что делают пистолеты, – это доказывают всем, что пули бессильны, что это дело воистину безнадежно.

Будто я это и так не знаю.

Никаких сигарет моя дрожащая рука, конечно, не находит. Это не имеет значения. Я закурю свои легкие до черноты, когда переберусь назад – на другой берег озера.

«Когда», а не «если».

Я отрицательно качаю головой для Салли Чаламберт: нет, не сегодня, и делаю шаг вперед, потому что хочу встретить смерть лицом, а не спиной, я предпочитаю быть Билли Солом из «Хищника», а не одной из других жертв, которым вырвали позвоночник, что случается, когда...

Земля дрожит под моими ногами, и я удивленно опускаю на нее взгляд.

Какого черта?

Неужели высокая температура пожара как-то воздействует на пещеры и карстовые пустоты, соединенные под землей в одну сеть по эту сторону долины? Неужели лава готова фонтаном вырваться на поверхность? Мы, в конечном счете, не так уж далеко от термического парка Йеллоустона.

Я опускаюсь на кончики пальцев и носки моих не по размеру больших ковбойских сапог, надвигаю шляпу на лоб, чтобы скрыть белки глаз.

Я была еще совсем маленькой, когда мой отец пичкал меня, пятилетнюю, историями великих охотничьих подвигов, он так увлекался этим, что начинал изображать эти события в нашей гостиной, после чего принимался за свой жидкий обед. Основная часть его представления состояла в его падении на пол и принятию той позы, в которой нахожусь сейчас я. Мне всегда казалось, что он знает всякие древности, которые вызывали у меня только удивление и улыбку. Я хочу сказать, что его пальцы слышали сквозь слои земли.

Мои тоже. И сейчас они чувствуют... гром?

От этого я непроизвольно втягиваю в себя воздух и встаю на ноги. И очень вовремя, потому что от происходящего в недрах земли сосновые иголки начинают падать на землю.

И, невзирая на дождь иголок, она все еще идет за мной.

Сегодня плохой день для ухода в мир иной. Просто отвратительный. Позвольте я начну его заново, проживу по-другому – посмотрю «Психо», «Хеллоуин», «Крик», один за другим, как трилогию, какой они хотят быть, спаянные воедино Лумисом, и тогда, и только тогда я спущусь в погреб, чтобы разобраться, что это за звук такой.

Нет, я пойду разделить с вами, мистер Холмс, последнюю сигарету. А потом закурю на скамье Мелани. Я припомню воспоминания Леты о смерти, в особенности то, о котором она говорила, когда собиралась умереть ярдах в семидесяти пяти от того места, где сейчас могу умереть я.

Бензопилы продолжают завывать, хотя мне они и не видны, какой-то топор методически врезается в ствол дерева, сосновые иголки продолжают падать, весь мир сотрясается и теряет резкость. И...

Что?

Нет, дым действует не так, верно я говорю?

Это стена тьмы, наступающая в замедленной съемке по лесной подложке.

Нет, не тьмы и не дыма. Это стена пыли.

Прежде чем я успеваю удостовериться, симметричная ветка пробивает фронтальную мембрану этой надвигающейся тучи и разрывает ее, двигаясь вверх и вверх, рожая на ходу...

Огромного лося. Одного из тех гигантских лосей, которые никогда не видели нас, двуногих. Одного из тех, кому другие лоси никогда не глядят в глаза, о таких лосях говорят только шепотком: о размере его рогов, о самках в его гареме, об отпечатках копыт таких глубоких, что о них можно споткнуться. Как на кончиках его рогов после прорыва через тучу остается мох. Как от его рева дрожит твердь, а фырканье выгоняет из суглинка червей.

Но пожар больше лося, пожар гонит его самого и его племя из их древних мест обитания, их шкуры обуглены и опалены, в глазах бешенство, ноздри широко раскрываются, чтобы вдохнуть больше, еще больше свежего воздуха.

Он не умилителен и не вызывает никаких ассоциаций с Бэмби – он не отец, уводящий ребенка от опасности, потому что мы знаем, что отцы не ведут себя таким образом. Он отец всех этих лосей, спасающихся бегством, и остальные спешат за ним не потому, что доверяют ему, а потому, что его себялюбие всегда его выручало, верно? Такие рога, как у него, невозможно отрастить год за годом, если ты будешь убегать от опасностей, таким великолепным головным убором невозможно обзавестись, если ты озабочен только выживанием.

Они с адским грохотом несутся за этим Ангелом озера Индиан и ждут подходящего мгновения, как ее прислуга, как дикая свита, но тут земля, дым, парящие в воздухе листья и падающее дерево скрывают ее из вида на долю секунды, и мое сердце увеличивается в размерах в три раза, как та книга, которую читала мне мать, и все остается в таком виде, потому что, может быть, громадный лось вот-вот вырвется из тьмы с какой-нибудь опасной женщиной, нанизанной на его рога.

Не так.

Громадный лось вырывается вперед со скоростью автомобиля, его похожие на сучья рога пусты, откинуты назад, как у всех лосей, когда они бегут среди деревьев.

Я сглатываю, времени у меня хватает только на то, чтобы частично окинуть взглядом...

Остальное стадо.

Ничего подобного я не чувствовала и не видела. Это стена мышц и копыт, пульсирующая волна колен и бедер, надвигающихся на меня. Я поднимаю правую руку, словно в глупой надежде остановить эти тысячи и тысячи фунтов обращенной в паническое бегство лосятины.

Но есть в них какая-то грация, здесь, где никто не может ее оценить.

Лоси обегают меня, словно я какая-то скала, столкновения с которой они предпочитают избегать, и когда одна крупная самка, не восприняв меня как скалу, определенно и наверняка собирается растоптать меня в кровавое месиво своими голодными копытами, мне остается только заверещать в приступе ужаса и еще дальше отпрянуть назад.

Но в последний момент наши глаза встречаются, и мы видим панику в наших душах, она – других слов не найти – взмывает вверх, и я вижу ее бледный красивый вытянутый живот, одно из ее подогнутых передних копыт проскакивает так близко к скорлупе моего лба, что сбивает с моей головы ковбойскую шляпу Баба, и если эта удивительная и идеальная королева леса где и приземляется, то мне то неведомо.

И на этом все кончается.

Я, тяжело дыша, переворачиваюсь на живот и вижу, как стадо скачет по гигантским летним домам Терра-Новы, перемалывая копытами те ландшафтные работы, что уже успели завершить к этому времени.

Когда главный самец вбегает прямо в воду у пристани, остальное стадо следует за ним, и я встаю, пальцы моих висящих вдоль боков рук сжаты в кулаки, чтобы придать стаду силы переплыть озеро. Это помогло Бэмби как-то раз во время лесного пожара, ведь помогло? Они оседлали водопад, а оказавшись в воде, поплыли на свой лосиный манер на другую сторону. Может быть, эти лоси тоже выйдут на сушу с другой стороны озера, мокрые и тяжело дыша, пронесутся по Пруфроку, перебегут через шоссе и не остановятся, пока не углубятся в Вайоминг, и Колорадо, и то, что осталось от Запада, которому Америка дала называние «мечта».

В тюрьме Йэззи читала наизусть стихи, делала она это обычно в промежутке между другим говном, когда ей хотелось, чтобы ее голова находилась в месте получше, не там, где были мы. Я так никогда, в отличие от нее, толком его не поняла, но название было длинным, стихотворением само по себе, и звучало как-то так: «По прочтении сообщения о том, что три буйвола бежали из вагона поезда в каком-то городке в Нью-Мексико и пронеслись по Главной улице, круша все на своем пути». Все стихотворение после названия сводилось к двум словам: «Бегите, братья».

Именно с этими словами обращаюсь я к стаду лосей.

Я поднимаю руку с раскрытой ладонью, обращенной в их сторону, стараюсь запечатлеть их в памяти. Я знаю, это глупо, но этот жест кажется мне таким индейским. Но потом вспоминаю, что таким прощальным жестом заканчивается один из дурацких вестернов моего отца.

Ну вот, все, блин, испортила.

Я делаю вдох, выдох, подбираю с земли шляпу. Держу ее за поля, отряхиваю ее на бедре, потом смотрю на свою грудь, так как знаю, что последует за этим: Салли Чаламберт вонзит мне что-нибудь в спину и все мои внутренности выплеснутся наружу.

Если она смогла уложить Мрачного Мельника, выбив ему все зубы и отрубив руки, то... я неспортивная городская девушка?

Чтобы разобраться со мной, Салли даже не придется останавливаться.

И все же: Билли Сол, да? Я его никогда не забуду. Уж он-то, по крайней мере, стал бы сопротивляться монстру, монстр не застал бы его врасплох. Следуя его примеру, я надеваю шляпу, поправляю, чтобы она сидела как надо, и поворачиваюсь на звуки этой дурной музыки, которая...

Почему я называю это музыкой, сама не пойму.

Ах да! Когда я ногтями пыталась найти себе зацепку на пристани, скользя по пластмассовым доскам, нельзя сказать, чтобы я в тот момент усиленно обдумывала происходящее, но... хотя бы что-нибудь?

Что, Джейд?

Не имеет значения.

Я позволяю своим глазам остановиться на том месте, в котором жду появления Салли Чаламберт, прекрасно понимая, что, какой бы мертвой и страшной ни была Самара, Салли будет куда как более Садако из оригинала, вот только...

– Что? – приходится спросить мне.

Где она?

– М-м-м, ну и где? – говорю я, обращаясь незнамо к кому.

Ни с одной стороны ее нет, как нет ее и сзади.

Я вздрагиваю всем телом, потом неловко поеживаюсь, будучи уверенной, что если нигде вокруг ее нет, то, значит, она где-то надо мной, собирается броситься на меня, ее руки широко раскинуты, волосы разметались вокруг головы.

Не-а.

Что за бесконечный ад?

Но когда я опускаю глаза, то вижу какую-то тень, которая перебегает от дерева к дереву. Как это ни глупо, но меня такое видение утешает – по крайней мере, хоть кто-то знаком с жанром. Мы здесь изображаем Кейси и Призрачное Лицо, или, говоря терминами «Улицы страха», Хизер и Райана.

Я встаю перед деревом, чтобы мой силуэт не был виден. Мы всего чуть-чуть вышли за пределы территории Терра-Новы, а бензопилы с топорами достаточно уменьшили опасность распространения пожара – у меня за спиной открытое пространство.

И вдруг: «О, черт», – говорю я.

Неужели это и в самом деле Призрачное Лицо?

Определенно, я вижу развевающийся драный черный плащ, а лицо в капюшоне не человеческое, а на плечо у него накинут мешок Санты, прямо из «Кинопробы».

«М-м-м», – говорю я у себя в голове и в сердце.

Я столько раз представляла себе эту сцену в своих фантазиях. А теперь твердо стою на земле этого конкретного сна, хотя... будь поосторожнее со своими желаниями.

– Эй, – говорю я этому Призрачному Лицу, когда он перебегает от дерева к дереву, и он замирает на месте, услышав звук моего голоса, держит свой мешок обеими руками и вперяется меня глазами, что дает мне возможность впервые вглядеться в его лицо, когда...

Раздается пистолетный выстрел.

Дерево, к которому бежал этот Призрачное Лицо, сотрясается, с него сыплется кора, превратившаяся в пыль.

Призрачное Лицо стоит в полный рост, и ножа у него нет, как я и предполагала. Но он отстегивает со своего пояса пожарный лом халлиган Уолтера Мейсона! Я помню этот лом с того дня, когда Мейсон пришел поговорить с нашим четвертым классом на урок обществоведения и позволил нам подержать его топор-молоток-лом в одном флаконе, при этом он стоял рядом с тем, кто в этот момент держал его лом в руке, чтобы тот не упал случайно на десятилетние пальчики.

Может быть, это избавило бы меня от обморожения.

Раздается звук второго выстрела, и Призрачное Лицо отбрасывает назад, а я понимаю то, что должна была понять на пулю или две раньше: я стою ровно на линии огня.

Я падаю, будто пуля попала в меня, я на коленях, на кончиках пальцев, на подбородке, а теперь на животе, смотрю сквозь кусты.

Призрачное Лицо с трудом поднимается, подбирает халлиган, старается собрать содержимое своего мешка, – судя по всему, в него-то главным образом и попала пуля, – а потом, вместо того чтобы вглядеться туда, откуда стреляли, устремляет свой взгляд на меня.

Это не лицо Батюшки Смерти. Это светлая маска противогаза. Для защиты от дыма. Противогаз с двумя баллончиками, или мундштуками, или бог его знает с чем, расходящимися в разные стороны в нижней части маски. А его плащ – это такая темно-зеленая хреновина большого размера для защиты от дождя.

– Проклятие... – говорю я себе.

Салли Чаламберт, спасающийся в панике лось, бензопилы, топоры и пистолетный огонь, не говоря уже о настоящем огне пожара, а теперь один из нас в некоем подобии одеяния Гарри Уордена? А я еще считала, что берег озера с моей стороны – нехорошее место. Каким образом вообще ученица средней школы Джинджер Бейкер пробралась сюда как-то вечером? Я уж не говорю про целых четыре недели.

Уважуха.

– Эй! – кричу я Призрачному Лицу, он смотрит на меня несколько мгновений, после чего решает, что угрозы ему от меня нет, и пускается бегом в направлении над Терра-Нова к меловому утесу за Кровавым Лагерем.

Баннер бросается туда, где только что находился Призрачное Лицо.

Лицо у него измазано черным, шерифская рубаха изорвана, шляпа потеряна, а магазин пистолета пуст. Он поднимает его для перезарядки над головой. Я предполагаю, что он делает это так, чтобы в любое мгновение, если понадобится, можно было опустить оружие и нажать на спусковой крючок.

Когда я встаю и поднимаю руки – это самые светлые части моего тела и единственные белые флаги, какие у меня есть, – он направляет на меня пистолет, его ноги занимают то положение, которое вы знаете, если вы коп, словно отдача пистолета, этот звук, это действие есть нечто, для чего нужно крепко стоять на земле.

– Это я! Это я! – кричу я ему.

Он направляет ствол вверх, сплевывает, повернув в сторону голову, потом... втягивает носом воздух? Принюхивается?

Когда я подхожу к нему, стараясь по какой-то причине шагать беззвучно, – нет ли там еще чего-то, что может пробудиться от звука моих шагов? – он говорит, глядя на мою шляпу:

– Я подумал, что ты Джо Эллен.

– Кто это был? – спрашиваю я его про Призрачное Лицо.

– Уж, скорее, кто это есть, – отвечает Баннер.

– Ох, – типа говорю я, когда понимаю, к чему принюхивался Баннер: запах стоит такой, как в проулке за кофейней «Дотс», когда она готовит рулетики с корицей.

– Я думаю, что попал в его причиндалы, – говорит Баннер, глядя в ту сторону, где исчез Призрачное Лицо.

– Ты и ее видел? – спрашиваю я, потому что мне невыносимо не знать. Мир ли сходит с ума или одна я – это две большие разницы.

Баннер оглядывается, спрашивает меня одними глазами.

– Я думал, это мужик, – говорит он наконец. – Плечи.

– Я хочу сказать...

Я замолкаю, так как понимаю: его ответ означает, что он не видел Ангела озера Индиан. Салли Чаламберт.

Только я и ребята из средней школы. Опять. Или же я теряю рассудок?

– Смотри, – говорю я ему.

Это отвязавшийся и оставленный на земле пожарный лом халлиган.

Он кивком разрешает мне поднять его, и лом оказывается тяжелее, чем я думала, но он хорошо отбалансирован, он словно сам рвется взломать какую-нибудь дверь.

– Идем, нам нужно... – говорит Баннер, имея в виду бригаду лесопилов. Он стоит, широко расставив ноги, слегка покачивается, одна его рука заведена за спину, словно у меня в руках дубинка, которую я собираюсь ему вручить.

Но я не могу сдвинуться с места и только все порчу. Баннер хочет броситься вперед, он настроен спасать живых, а у меня в голове одни мертвецы.

– Баб, – говорю я.

– Он получит помощь, – шипит Баннер, на его лице взволнованное выражение.

– Он... – говорю я, смаргивая слезы. – И Чин Тредуэй. И Уолтер Мейсон.

Баннер осознает услышанное, и колени его словно подгибаются.

– Даже Уолтер?

Я киваю.

– Но он был шефом пожарной команды с... я даже не помню, с какого времени, – говорит Баннер. – С момента изобретения огня.

– И Чин.

– И мы тоже, если будем долго здесь стоять, – говорит Баннер, он смотрит на меня внимательным взглядом, губы у него сжаты, рука все еще ждет меня.

– Фил Ламберт... – добавляю я.

– И он здесь? – недоверчиво спрашивает Баннер.

«Он в духовке», – не говорю я и чувствую, что нервный смешок грозит сорваться с моих губ.

Все и вправду начинается заново, да?

Нет, оно уже идет вовсю, девушка-слэшер. И оно тащит тебя за собой. Тебя и всю эту треклятую долину, прямо до хромового укрытия водостока под босыми ногами Мэрион Крейн.

Я оглядываюсь на Терра-Нову, там еще остается свет. Потом смотрю на нас, здесь, темнота наползает, как частички ничего.

Каждая третья тень – это Джейсон, громадный, как дерево, это Майкл, который следит за мной, поворачивает свое бледное лицо с необыкновенной медлительностью, это Фредди, выходящий вперед, чтобы вытолкать меня в очередной кошмар.

– Постой, – шиплю я Баннеру и беру его за руку.

Ночь тысячи криков

Если идти на звуки бензопил в руках маньяков – это ключ к выживанию, то я думаю, именно тогда и начинается вечная жизнь Джейд Дэниэлс.

По крайней мере, я так считаю.

– Никак не могу поверить про Баба, – говорит Баннер.

– Ты и правда подумал, что я – Джо Эллен? – задаю я ему встречный вопрос.

Я что хочу сказать – у нас такое разное телосложение. Джо Эллен может покупать себе одежду в подростковой секции.

– У тебя есть... – говорит Баннер, махнув рукой в направлении моей груди, – и на тебе это (он имеет в виду шляпу), так что да. А что?

Говорит он громко, потому что впереди слышится рычание множества пил.

Одно из высоких деревьев начинает покачиваться.

Баннер останавливается, и я останавливаюсь с ним, мы смотрим, как это древнее дерево начинает наклоняться, наклоняться, пытается удержаться и наконец... падает в другую сторону.

– Это то самое дерево, которое спасет Терра-Нову? – Я нарушаю молчание, лишь бы выяснить с ним отношения.

– Нам вообще не следовало сюда приходить, – шипит Баннер, снова двигаясь вперед.

К этой же мысли Лета пришла за несколько лет до него.

– Даже в футболке Кейси Джонса, – добавляет он.

Я останавливаюсь, смотрю вниз, смотрю на чувака в хоккейной маске на своей футболке.

– Что? – приходится спросить Баннеру.

– Тебе нравились черепашки-ниндзя? – спрашиваю я.

– Мне и всему миру, – говорит он, пожимая плечами.

– За минусом этой девушки, – бормочу я, тут же пытаясь дать заднюю, поскольку это похоже на императив, на приглашение. Если в лисьей норе все религиозны, то все мы в темных лесах слэшера дьявольски суеверны. Вторая попытка.

– Значит, Джо Эллен все еще там? – громче спрашиваю я.

– Она ушла сразу же после лодок, – не слишком заинтересованно отвечает Баннер.

Я не уверена, какой вопрос задать следующим, а потому спрашиваю:

– После лодок?

– Ты что – не видела?

– Стала бы я спрашивать, если бы видела?

– Кто-то вышиб днища у всего, что плавает, – говорит Баннер; он снова останавливается так, что мы можем видеть эту команду укротителей огня, бригаду лесопилов, страдальцев по деньгам.

– Кто-то? – спрашиваю я.

– Либо кто-то вышиб, либо они сами утонули, – продолжает Баннер.

– Это она, да?

– Джо Эллен?

– Она, она.

– Ангел озера Индиан... – говорит Баннер, испуская вздох облегчения. – Тебя действительно на ней заело, да? Но по крайней мере это означает, что она – не ты.

– Ты думал, что я... что это мультик «Скуби-Ду»? – спрашиваю я в ответ, довольно оскорбленная его предположением. – Что я провела лето, выряжаясь таким образом, чтобы напугать всевозможных зевак? И чтобы вся недвижимость досталась мне? А чтобы потерянная «я», обнаруженная мной, могла скрываться, пока я не заявлю моих претензий?

– Если люди испуганы, они остаются дома, – говорит Баннер, разглядывая фланелевые спины, вероятно, восьми лесорубов, впервые в жизни взявших в руки этот инструмент. – А если они остаются дома, то они остаются живыми.

– Это твои мысли или это Лит так думает?

– Важно то, что так думаешь не ты.

– Хорошо, хорошо, – говорю я и мысленно отступаю. – Джо Эллен... ушла?

– Она сказала, что может переплыть озеро, – говорит Баннер, не сводя глаз с фланелевой спины, которая, как мне кажется, принадлежит Балти, единственному вроде бы русскому в Пруфроке, насколько мне известно. Мой отец всегда провожал его взглядом, и по тому, как он щурился, глядя на Балти, я могла со стопроцентной уверенностью сказать, что отец считает Балти шпионом, а сам он – единственный настоящий американец, который стоит между Россией и «Красным рассветом».

– Но она... тогда она не взяла с собой пистолет, – говорю я Баннеру.

– Знаешь, что нам нужно? Нормальный сигнал сотовой связи, – отвечает он. – Она сунула пистолет в зип-пакет. Запах был, как от арахисового масла.

Что-то шевельнулось в глубине моего сознания, но, каким бы смутным ни было это воспоминание, оно не поднимает свою лохматую голову, вероятно, по той причине, что я воображаю Джо Эллен, которую наматывают винты «Английской розы» или же растаптывает целое стадо лосей, спешащих в безопасный Пруфрок.

Да, в относительно безопасный. В настоящий момент.

– Кто же тогда потопил лодки? – спрашиваю я.

– Хороший вопрос, – говорит Баннер, давая понять, что сам не знает ответа.

– И кто поубивал этих мертвецов?

Этот вопрос останавливает его, он ждет, что еще я скажу. Но я только пожимаю плечами.

– За происходящим стоит нечто большее, верно? – говорит он, отламывая мертвую ветку с дерева, заявляя тем самым о своем присутствии, потому что людям с бензопилами нужно пространство, чтобы развернуться.

Балти разворачивается с работающей пилой в руках, как и предполагал Баннер. На нем защитные американские, как мне кажется, а не русские очки, и вся его одежда спереди засыпана мельчайшими опилками, завидев которые любой лесной пожар начнет ронять слюну.

Он смотрит на Баннера, подняв подбородок, переводит взгляд на меня, потом кивает на дерево, из которого он раз за разом, подражая бобру, вырезает по куску.

Баннер покачивает раскрытой ладонью над бензопилой, и Балти неохотно выключает ее.

– Нам нужно уходить отсюда! – кричит Баннер, четко артикулируя звуки, потому что на Балти нет наушников и в данную минуту он, возможно, глух.

– Но я уже почти свалил его, – говорит Балти со своим странным акцентом, который подпитывается из целого штабеля кириллических букв.

– Немедленно! – говорит Брайан и кивает бригаде из трех человек, спиливающих очень большую сосну. Задержав на мне взгляд – чувак, у меня что, паук из прыща ползет? – Балти делает несколько шагов вперед, посмотреть, что имеет в виду Баннер.

Именно в этот момент двое из трех пильщиков пропиливают остатки ствола. Тот, на котором шлем электросварщика, широко раскидывает руки и тут же отступает назад, словно признает свое поражение, но другой, как очень голодный бегемот, вероятно говорит себе, что уже почти все, уже почти все.

Но тут цепь его пилы задевает цепь другой, и та срывается с зубчиков. Та бензопила выключена, так что беды в этом никакой, но когда первый мужик из осторожности, перед тем как выключить свою пилу, поднимает ее вверх и отводит в сторону, тоже ничего не происходит. И все в порядке, пока третий чувак, Алекс, я его только сейчас и узнала – он учится в моем классе, не закидывает это стрекочущее чудовище себе на правое плечо. Я бросаюсь вперед, чтобы остановить его, хотя уже понимаю, что опоздала. Баннер хватает меня рукой за плечо и оттягивает назад.

Бензопила с грохотом опускается, врезается в шею Алекса, разбрызгивает кровь по его одежде в опилках, а тот, который вроде бы решил сдаться, отталкивает первого в сторону с такой силой, что маску сварщика на его лице перекашивает.

Но я не смотрю на их чудовищно-драматическое падение.

Я смотрю только на Алекса.

Он упал на колени и теперь даже не кричит, он все еще пытается осознать, что такое происходит в реальности. И с ним.

Он поднимает левую руку, пытается остановить кровь, но от этого движения начинает отваливаться его правая рука, а с ней и плечо, и я могу поклясться, что его вспоротые кровеносные сосуды изворачиваются, точно как «Нечто».

Я бросаюсь от Баннера к Алексу, опускаюсь на колени, чтобы притянуть его к себе, не дать распасться. Заталкиваю его руку и плечо на место, и на миг мне открывается зрелище чего-то безупречно белого, и я понимаю, что это шаровой сустав, и мне приходится втянуть носом воздух. Приток воздуха должен стереть это видение из моей головы – длиннейший из самых длинных эпизодов, – но уже поздно. Это видение переносит меня на четыре года назад, на скамью Мелани, когда Харди и я оба видели сферическую белизну вроде той, что открылась в пеньке шеи белого лося.

Сферическая белизна, которая в конце концов подняла голову так, что мы смогли увидеть холодные голубые глаза Мелани.

– Все в порядке, все в порядке... – говорю я, прижимая к себе Алекса. Это ложь, но ничего другого не скажешь.

Алекс дергается и дрожит в моих руках, и я еще сильнее сжимаю его, чтобы выдавить боль, забрать ее себе, облегчить ему уход.

Полминуты спустя я обнимаю мертвое уже тело школьника. И я не хочу плакать, но не могу сдержаться.

Я опускаю голову на его целое плечо и кричу, кричу, потому что это не должно было случиться.

Алекс, я не забуду, дружок. Ты был из тех, кто сидел в классе на первых столах и всегда испытывал отвращение к Предначертанию судьбы, к Орегонской тропе, к уничтожению индейцев, к тому, что Запад укрыт не асфальтом, а телами индейцев лакота, и пуэбло, и нез-персе, и шошоне, и навахо, и зуни, и апачи, и команчи, и пима, и пайюты, и кайова, и флатхеды, и кроу, и кер-д’ален.

И черноногие.

Но не эта.

Я еще крепче сжимаю Алекса в одном долгом прощальном объятии на тот случай, если огонек жизни еще мерцает в нем, а потом чувствую хорошо мне известный крепкий затхлый запах.

В очередной раз я оказываюсь в Терра-Нове вся в крови.

«Черт, я никогда не думала, что мне придется снова пережить все это, Алекс», – говорю я, обещая себе называть его по имени, почтить его.

По крайней мере, на сей раз я не в гробнице из мертвых лосей, говорю я себе. На сей раз все лоси бегут прочь, плывут, стараются держать носы над водой.

Как и все мы.

Баннер прикасается к моему плечу, и я наконец отпускаю Алекса.

Он клонится на бок, но в основном сохраняет сидячую позу, а я не могу не думать о том, кто придет за его телом. Вот только я очень надеюсь, что сюда доберется пожар и проводит его в последний путь.

– Он был... он был... – пытаюсь я объяснить Баннеру. – Мы должны сообщить его роди... – но Баннер показывает мне глазами в сторону.

Отец Алекса, я забыла, как его зовут, был здоровенным чуваком, его лицо, единственно чистая часть его тела, защищенная маской сварщика, она-то и принимала все опилки и выхлоп бензопилы на себя. И он, и тот, кого он пытался спасти, лежали на земле, пронзенные, и тот и другой, в грудь обломившейся веткой упавшего дерева.

Я оставляю попытки встать, снова падаю на колени.

Баннер подхватывает меня, держит так, будто я пушинка. Каждый мой фунт – это скорбь и жалость. Сколько еще человек умрет за Терра-Нову?

Баннер уводит меня, может быть, думает, что я слишком хрупка для таких зрелищ, но я качаю головой – нет, нет, бью его раз, другой в грудь, по плечам ребрами кулаков. Не всякий плач сопровождается слезами.

Он крепче прижимает меня к себе, его ладонь давит мне на затылок, чтобы лицо уперлось в его грудь... я даже не знаю, сколько это продолжается. Достаточно долго, чтобы вокруг собрались все остальные оставшиеся лесопилы, увидели своих погибших товарищей.

«Товарищей» – ха: я думаю, как мой отец.

И вовсе не «ха». Скорее, уже «неприемлемо».

Я делаю вдох, воздух, попавший мне в легкие, фильтруется рубашкой-хаки Баннера, потом я киваю сама себе и отстраняюсь от него. Значит, здесь не все еще мертвы? Если я так придавлена случившимся, то и им мало не покажется, а мне это не вынести, я думаю. Будь я помоложе – ничего, вынесла бы. Но теперь я – учительница... и так уже не выйдет.

Прежде я была сосредоточена только на последней девушке, стоящей на горе трупов в конце фильма, с ее лица капает кровь, ее грудь вздымается, глаза горят. А теперь я хочу держать открытой дверь в неприступное для резни жилище, чтобы все желающие могли проникнуть внутрь и благополучно переждать кошмар.

– Они знают? – обращаюсь я только к Баннеру и смотрю ему в глаза, чтобы он мог меня слышать. Балти продолжает стоять на месте, пытается переварить случившееся, придать ему хоть какой-то здравый смысл, и я слышу звук еще чьих-то шагов, но пока не могу вникнуть в это.

– Они знают про лодки, – говорит Баннер. – Но не... не...

Призрачное Лицо. Ангел озера Индиан. Чин Тредуэй, Уолтер Мейсон, Баб.

– Тела, тела, тела, – говорю я, удивленная не меньше, чем Балти.

– Я знаю, – произносит Баннер, делая шаг назад, его большой пистолет трется о мое плечо, его глаза устремлены на тело Алекса, на тело отца Алекса, на тело третьего пруфрокца, кто уж он такой, в его голове щелкает счетчик.

– Нет, это кино, – говорю я ему. – Но это был не слэшер. Это что-то вроде... вроде «Убойных каникул»? Куча убитых, а убийцы нет.

– Да, самое время для любопытных фактов из мира кино, – говорит Баннер.

Он прав. Я все еще прячусь в магазине видеокассет. Только теперь я замечаю нечеткие очертания фигуры, которая тихо крадется за нами, вечный победитель в любом споре. Его зовут Смерть, и у него коса с телескопическим косовищем, чтобы дотянуться до всех нас.

Наконец я отрываю глаза от волочащихся по земле ботинок, перевожу их на грязные лица лесопилов. Они стоят неровным полукругом у места преступления.

– Значит, они не догадываются, что мы здесь не одни, – шепчу я Баннеру так, чтобы никто больше не слышал. – Но ты можешь им сказать, – не отстаю от него я.

– Что сказать? – говорит Баннер.

– Что ты стрелял в него, а он убежал.

Баннер на это не говорит ни да, ни нет.

Все смотрят на него.

Тут собралось... человек шестнадцать. У девяти из них в руках бензопилы, у семи – топоры, и эта семерка нервно подергивается. Мужчины, женщины, еще два старшеклассника. Я вроде бы узнаю лица, но сопротивляюсь позыву дать этим лицам имена, которые были известны мне целую вечность. Или с начала учебного года. Еще одного Алекса я не вынесу.

– Черт, – говорит Бородач, он явно шокирован ужасом случившегося.

Женщина рядом с ним, Высокие Сапоги, смотрит на меня каким-то особым взглядом, потом говорит:

– Джейд Дэниэлс?

Словно есть какая-то другая Джейд в этих краях, мой злой клон. Если, конечно, она не хочет осторожно намекнуть мне, что это концовка «С днем рождения меня», когда с Энн падает маска Вирджинии.

Но я – это только я, точно говорю.

Я киваю Высоким Сапогам.

– Почему она здесь? – спрашивает Баннера Защитный Шлем.

– А почему все мы здесь, – отвечает Баннер. – Потому что мы могли быть в другом месте. Вот и все дела, понял?

«В его словах нет никакого смысла, но они понимают», – думаю я.

– Кого вы пристрелили? – спрашивает Рэнкин Доббс... черт, прекрати давать им имена.

– Это не самая важная часть, – говорит Джослин Кейтс, которая явно все время была здесь. Она все еще держит топор у груди. И не смотрит на меня. И на Баннера не смотрит. Она смотрит на деревья, на тени. – Важно то, что он убежал. Верно?

Я киваю один раз.

Джослин, сука, Кейтс.

Я предполагаю, что она примазалась к бригаде, делая вид, что все еще работает с ними ради денег, ради того, чтобы иметь свободу посеять, наконец, разорение в национальном заповеднике. Но как только возникает опасность, она готова отрезать ему голову и плюнуть в шею.

Планов громадье. У меня они все время.

– Нам придется прогуляться, – говорит Баннер шерифским голосом.

– Но нам заплатят? – спрашивает Защитный Шлем

– Вот именно, – говорит Бородач, словно они уже выстроились к кассе.

– Может быть, вам заплатят возможностью жить, – говорю я им, всем и каждому. – Как вам это нравится?

И в этот момент я, пытаясь смотреть на них всех сразу, понимаю, что один из этих шестнадцати стоит, опустив голову, прячет лицо под широкими полями коричневой (цвет округа) ковбойской шляпы.

И у него нет ни пилы, ни топора.

А в руках он держит...

Золотую кирку. На новом топорище.

Я хватаю запястье Баннера, и он вместе с остальными лесопилами понимает, куда я смотрю. И весь мир в это мгновение словно перестает вращаться, а единственное, что двигается в нем, – тот человек, и его шляпа начинает выравниваться.

– Что? – спрашивает Подтяжки-от-Камо, держась за шпагат для ручного запуска мотора бензопилы.

Передок полей шляпы поднимается все выше, и я мотаю головой: нет, нет, это не тот, кого я хотела бы видеть, это лицо, которое я не хотела бы видеть до конца дней.

Первым появляется подбородок, и у него такая же темная кожа, как у моего, ни бороды, ни щетины.

Нет, не такая же темная. Я вижу – она в два раза темнее. Потому что я точно, кровью клянусь, в два раза светлее его.

Десять минут назад я боялась, что Фредди снова затолкает меня в кошмар.

Вероятно, я заклевала носом. Расслабилась.

Я набираю воздуха в легкие, чтобы закричать, и не только мир перестал вращаться, но и само время перестало тикать. Это дает моему мозгу возможность поразмышлять об отсутствии бороды и щетины на этом темном лице: это индейские черты. У многих индейских мужиков нет волос на лице, не растут. Я не всегда это знала, поскольку была безразлична к усам, а на моей орбите не было других индейцев, кроме моего отца, но Йэззи мне сказала. Что-то о том, что ее братья экономят на бритвах и что это можно назвать единственным возмещением, полученным индейцами.

Но сейчас мне это не слишком помогает. Или не останавливает поля шляпы, которые продолжают подниматься.

Рот под полями начинает ухмыляться, и мне знакома эта ухмылка, ухмылка, при виде которой моя голова начинает непроизвольно качаться, нет, нет, пожалуйста. Моя кровь сгущается и холодным потоком отправляется по моему телу, моя грудь выхолащивается еще сильнее, чем была до этого, и вся я словно падаю в дыру внутри меня. Это... это бездна, которая открывается в стене в «Восставшем из ада», и меня засасывает туда.

И я бы предпочла в конце этого падения оказаться в измерении ада, чем здесь, в лесу.

С моим отцом.

Открывашка Дэниэлс выбрался из озера.

* * *

Кристи Кристи в своей презентации не сказала про золотую кирку вот что: она дарит жизнь любому, кто найдет ее в морозилке Иезекииля.

Но из всех людей именно он нашел ее.

Это Джейсон из «Части 6», воскрешенный этой металлической штуковиной, которую Томми Джарвис выломал из кладбищенского забора, приправленного молнией: это лишено смысла, вот только... вот он здесь, занят тем же, чем всегда.

Как и мой отец.

– Нет! – кричу я, подавшись вперед.

Но мало этого, лицо моего отца, этого медленно-поднимающегося-лица, что наверняка делается намеренно для драматического эффекта – такой уж он, – у лица хватает инерции тащить с собой и подбородок, понемногу, словно он видит непрошеное пиво в другом углу комнаты. Но вес ковбойской шляпы наклоняет его голову назад в достаточной мере, чтобы... он человеческое воплощение рожи с автомата по продаже конфеток?

Мачете, которым я с размаху бью по его шее, не срезает его голову, но вонзается на какую-то глубину. Рваный разрез разверзается на его горле и шее, и вся его голова начинает ходить маятником назад-вперед, увеличивая размах, пока поля его шляпы не упираются в полуистлевшую спину, и я не знаю – какая-то рука из «Демонов» высовывается из его шеи.

Предвидя такую вероятность, я предполагаю, что мой отец освобождает одну руку, снимает ее в последнее мгновение с кирки, кладет ладонь на тулью шляпы шерифского помощника, подобранную им, видимо, на берегу, и возвращает свою голову в нормальное положение, а я знаю, что это его слабое место, что у меня есть способ одержать над ним победу: упереться коленями в его спину, схватить его лицо и тащить голову назад изо всех сил, какие у меня есть, пока эта голова не оторвется от тела.

А он уставился на меня своими неподвижными, мертвыми глазами. Это единственное, что в нем не изменилось за годы в озере.

– Кто... – говорит Защитный Шлем.

Оживают две бензопилы.

Мой отец поводит плечами, словно понимает, что за этим последует. Он это прекрасно понимает. То же самое он делал на берегу полчаса назад, когда вышел из озера с остальными потерянными и мертвыми и решил, что остаться может только один.

Он все еще пребывает в настроении «Горца».

Он уводит глаза от меня, останавливает их на Подтяжках-от-Камо, который высоко и свободно держит свою бензопилу, готовясь к решающей атаке. Но прежде чем он успевает сделать шаг, в середину груди моего отца ударяет топор, ударяет с такой силой, что отцу приходится сделать шаг назад, чтобы погасить силу удара.

Подтяжки-от-Камо останавливается. Бородач, уже отошедший на два шага от всего этого, тоже останавливается, и его бензопила работает вовсю.

Я прослеживаю, чья рука держит топор, – оказывается, это Джослин Кейтс, ее грудь вздымается, губы натянуты на зубы, ее глаза чуть ли не извергают пламя.

– Это тебе за моего сына, – говорит она сквозь зубы, она заносит топорик за спину, чтобы нанести удар теперь еще и за мужа.

Дорогих тебе людей все равно не вернуть, нет. Но в попытках можно убить себя.

Мой отец опускает взгляд на эту полевую разновидность операции на открытом сердце. Из его груди вытекает что-то черное и комковатое, но жидкое, как озерная вода.

Явно ничего такого, что он хотел бы видеть.

Не глядя, он одной рукой останавливает в замахе топор, которым Джослин собирается нанести еще один удар, и направляет его обух на переносицу Джослин, из чьего носа тут же начинает хлестать кровь.

Джослин падает, как тряпичная кукла, а мой отец, вместо того чтобы просто зашвырнуть топор куда подальше, хватает его, как бейсбольную биту, чтобы крепче держать в руках, и, раскрутившись, выпускает из рук.

Топор попадает прямо в горло Красной Фланели, почти обезглавливает ее.

Затем, словно все это было поставлено и несколько раз отрепетировано в течение недели, он берется за свою золотую кирку и вонзает ее в живот Высоких Сапог, а потом приподнимает ее на цыпочки.

Она складывается пополам, ухватившись за рукоять кирки, но мой отец выдергивает кирку из ее рук, кишки Высоких Сапог выпадают наружу, они похожи на длинного мясистого ленточного червя, которого она скрывала со второго класса.

– Нет, нет, бегите! – громко кричу я.

Неужели они не понимают, что победить моего отца в открытом бою невозможно? Да, у них есть оружие, и, наверное, в своих зеркалах, перед тем как отправиться через озеро, выглядели они довольно крутыми мужиками, но тут дело серьезное.

Они не знают правил – вот в чем беда. Они не знают, что это мой личный Бугимен. Что это значит? Это значит, что только я могу покончить с ним и способом, который никому не понравится.

Я надеюсь. Если не забуду сложить пальцы крестом.

И конечно, никто меня даже не слышит.

Добро пожаловать в каждый другой день твоей жизни, Джейд.

Бензопила Защитного Шлема всей своей мощью обрушивается на моего отца, но тот выставляет вперед руку, свободную от кирки, достает до ее неподвижной части и выключает прямо на ходу, а его глаза смотрят прямо в душу Защитного Шлема. Брюки в паху Защитного Шлема темнеют, он пытается податься назад, но...

Сверкающая золотая кирка моего отца неторопливо вонзается в грудь Защитного Шлема сбоку, входит в него под мышкой, а потом вытягивает фланель до другой стороны груди, пока материя не начинает рваться, а под ней не обнажается яркое золото, только что очищенное.

– Не-е-е-ет! – снова вскрикиваю я, хотя и знаю, насколько бесполезны мои крики.

Но единственный здесь подготовленный человек – это Баннер.

А его пистолет уже наготове.

Он плечом отталкивает меня в сторону, широко расставляет ноги, нажимает спусковой крючок – раз, два раза – бам-бам-бам, так быстро один за другим и так ниоткуда.

Звуки выстрелов оглушают меня, раскалывают лес на две части. В этой новой тишине я вижу отца, он опустил голову, разглядывает новые дыры у себя в открытой груди. Из них сочится черная жидкость, наводя меня на мысль о том случае, когда Стейси Грейвс притянула меня к себе и я увидела темные вены под ее светлой кожей.

Но пули ее не остановили.

И моего отца они не остановят.

Пули Баннера всего лишь прогнали через него дневной свет, пробки его разложившегося мяса вылетели у него из спины, вероятно для того, чтобы собраться с силами и заползти назад в его ногу, как у Т-1000, забраться во влажный ботинок, стать его частью.

– Беги! – кричу я во всю оставшуюся силу своих легких.

Мой отец улыбается одной стороной лица, как делает это, когда чувствует себя победителем. Такая же улыбка появлялась на его лице, когда один из его вестернов показывали на канале, на который он случайно набрел, и Фарма стонал, откинувшись к спинке стула в позе побежденного, потому что знал, что мой отец никогда не проверяет никакие другие каналы, что фильм он нашел именно там, где тот и должен быть, и все остальные в комнате могут идти в задницу.

Я смотрела из кухни, потому что находиться ближе к ним означало бы, что я развлекаюсь вместе с ними.

Но крутые стрелки из фильмов моего отца – теперь я это понимаю – похожи на него: пуленепробиваемые. Если Неистовый Конь мог не бояться пуль, потому что изрисовал себя градинами, как ему подсказывало его видение, то мой отец мог не бояться пуль, потому что... потому что был убит, сброшен в озеро, как мусор, какой он и есть.

Но ведь это и есть рецепт для слэшера, правда? Для воскрешения ему необходима несправедливость. Отсутствие правосудия придает его деяниям флер благородства. И плевать на то, кем он был. Фредди тоже восстал из мертвых, разве нет? Никто не похваляется насилием над детьми, убийством детей, дурными остротами и вообще злобным характером, но никто не может и отрицать, что сожжение живым, после того как суд его оправдал, было нарушением закона.

Черт.

Но почему теперь, девушка-слэшер?

«Хеллоуин», – отвечаю я.

Тогда почему именно этот Хеллоуин?

Потому что... это восьмая годовщина его смерти? Нет, кому есть дело до числа восемь? Потому что в этот год ему исполнилось бы сорок три... Сколько лет должно было стукнуть Джейсону в «Новом начале»? Шансов ноль. Потому что... ох-ох: тридцать лет с того дня, как утонула Мелани Харди? С того дня, когда мои мать и отец, а также Фарма, Клейт, Лонни и Мисти Кристи – все купались, когда она утонула?

Или, может быть, столько времени потребовалось озеру, чтобы собрать его заново?

Он, вероятно, и сам даже не знает почему. Знает только кто: я. Он преследовал меня при жизни и теперь, мертвый, продолжает стоять надо мной, продолжает побеждать, и все это по-прежнему сходит ему с рук. Я уж не говорю о его противостоянии двенадцати оставшимся из бригады лесопилов, одному шерифу и дочери, которая убила его.

Мне не нравятся наши шансы. Ни чуточки.

Я хватаю Баннера за его шерифский пояс, тащу его назад, отчего следующий выстрел уходит в пустоту, словно он пытается прострелить дыру в пожаре, которому до нас еще несколько сотен ярдов. Он закидывает руку назад, чтобы освободиться от меня, но упирается в мое запястье, потому что я держу его мертвой хваткой.

Наши глаза встречаются, и мои горят жарче.

– Беги, – говорю я ему.

Он оглядывается на остальных лесопилов, а те пускаются наутек, исчезают среди деревьев.

– Но... – говорит он и в этот момент неожиданно высовывает язык, и язык у него остроконечный, заостренный, язык у него... золотой.

Я перевожу взгляд на моего отца, который все еще держит в руке кирку, и знаю, что дыра в основании черепа Баннера квадратной формы, как крышка люка в затылке Баба, и, возможно, так же покрыта по краям золотым налетом.

В моем горле собирается что-то слишком громадное, чтобы его можно было выкрикнуть, и в такой близости к лицу Баннера я вижу карий зрачок в крапинках его правого глаза, раздувшийся, неровный по краям, и я хочу, чтобы этот зрачок стал колодцем воспоминания, и жизни, и жития, в которые Баннер мог бы нырнуть и где его ждут и подхватят Лета и Эди, где они посадят его себе на колени, отбросят с его лба выбившиеся пряди волос и посмеются над дурацкой шуткой, которую он попытается выдать, а потом огни стадиона тускло засветятся над ними, и начнутся какие-то дурацкие футбольные выкрутасы, такие идеальные на фоне всего, и... и...

Мой отец ударяет Баннера в спину подошвой своего ботинка, отталкивает его и снова поднимает свою кирку, у него на лице плутовская ухмылка, и я могу думать только о том, мистер Холмс, как вы рассказывали нам о мечтателях по эту сторону долины, мечтателях, которые снова и снова врубаются в скалы, пытаются найти в них свое будущее, как они дробят и дробят, пока не наступает темнота, и люди в Хендерсон – Голдинге видят вдали высекаемые ими искры и знают, что их близкие живы и здоровы.

Пока видны искры.

Я обеими подошвами ударяю по ногам отца, отчего падаю спиной на землю, конечно, но времени на размышления, чтобы придумать что-то получше, у меня нет, муж моей лучшей подруги только что умер у меня на глазах по моей вине, и теперь он никогда уже не будет летать с Эди на самолете, никогда больше не заглянет в «Дотс» за своей бесплатной чашечкой кофе, никогда не положит ноги на стол Харди, никогда не удивит Лету дурацкими селфи, которые он снимает, когда оказывается в каком-нибудь красивом местечке в городе и составляет для нее хронику своего дня.

Они все казались ему красивыми.

Он обрел свою жизнь, построил дом, у него есть дочь, которая знает, что он не настоящий невероятный Халк, но она все еще хихикает, и обнимает его, и все равно думает, что он совершенно невероятный.

Был. Был.

А теперь его нет.

Я вскрикиваю, когда вижу, как мой отец замахивается на меня киркой, держа ее обеими руками, я выкрикиваю ему всю мою жизнь и...

Кровавая баня

В «Зомби 2» женское лицо все тянут и тянут к выломанной двери, а потому мы чувствуем текстуру щепки, которая медленно вонзается в ее правый глаз – Фульчи, переплюнувший известную французскую сцену с глазным яблоком и бритвой, я ее видела только в гифке.

Вот о чем я думаю, когда сверкающая золотая кирка моего отца тянется ко мне: мне бы самой хотелось иметь такую медлительность, но не в том, как моя голова сводит все к скорости червяка, типа, когда тебе остается всего полсекунды, она хочет спасти каждую сотую ее часть. А потом нарезает эти сотые доли еще на сотые, давая мне время представить себе постер «Кэндимена»: он силуэт, уместившийся в зрачке, каким станет Призрачное Лицо для Фонца четыре года спустя.

Но я знаю, что мне следовало бы думать о Гарри Уордене: он целиком в этом – в смерти от кирки.

Если бы я могла привести свои мысли в порядок, то даже перенесла бы себя в «Мой кровавый Валентин» и наслаждалась бы честью выйти из игры таким образом. Это делает меня частью чего-то, помещает в традицию, которая старше меня, наводит меня на мысль о ленте в моем старом видике, о том, что я могла бы смотать эту радужную ленту и закольцевать ее на головках, чтобы крики, бег никогда не кончались, а пыталась бы дождаться момента, когда смогу улыбаться, пока меня не вынесет за край экрана.

Но... почему меня заклинило на этом постере «Кэндимена»?

Я либо насупливаю брови, либо только приступаю к этому занятию, опять думаю о совершенно бесполезной вещи в идеально неподходящее время, потом прищуриваюсь, чтобы лучше видеть, чтобы лучше разглядеть металлический крюк, заменяющий руку у Кэндимена, и какая-то моя часть типа кивает: конечно. Мрачный Мельник? Убийца, которого убила я, когда он совершил не так уж много убийств, в основном только калечил и пытался не привлекать к себе внимания.

На этом месте должна была оказаться Синнамон Бейкер с сенным крюком в руке... нет, с окровавленным крюком из «Я знаю, что вы сделали прошлым летом». Ей хотелось, чтобы так оно и было: она знает все слэшеры, вся ее голова изнутри обклеена их постерами, так что, куда бы она ни повернулась, непременно видит очередного убийцу, очередную жертву.

Я хочу сказать, что я понимаю. Когда ты держишь все это в голове, именно так ты себя и ведешь, только так оно и может быть. И почему это все выбирают себе другую жизнь? Она безопаснее, веселее, и все в ней возвышенно и справедливо.

Но, в отличие от Синнамон, я никогда не заходила на эти постеры, никогда не смотрела на них сквозь очки Гарри Уордена.

Я и в самом деле хотела, чтобы в Пруфроке восторжествовало правосудие, но то была прежняя я.

Новая «я» просто хочет жить, и к чертям собачьим правосудие.

И почему я вообще думаю о ней? Ты не думаешь, говорю я себе. Ты все еще чувствуешь себя виноватой за смерть Мрачного Мельника, потому что ты должна была видеть, как Синнамон подзуживает его взять на себя вину ее сестры, ее одноклассников, всего города, включая в немалой мере и меня, которую Синнамон обвинила в смерти ее родителей.

Плохое это дело, да? И я кое в чем с ней согласна.

Я не спеша занималась своими делам, чтобы лечь спать в три утра, повторяла все более и более длинные названия джалло – единственное, что требуется фанатам деревенских фильмов ужасов, – это собаки, больные бешенством, – но не берите в голову, что говорит Шарона, что говорю сейчас я, чтобы только не забыть, это имена: Дженсен Джонс, Эбби Грэндлин, Гвен Стэплтон, Тоби Мэнкс, Марк Костинс, Филип Кейтс, Кристен Эймс и остальные... все пруфрокцы, которые четыре года назад навсегда легли на дно.

Когда мне это приедается, я мысленно возвращаюсь в лето 2015 года, когда умерла мать Кристи, Ли Скэнлон, и вы, мистер Холмс.

Мне хочется остановиться в этом месте, обнять подушку, так плотно прижаться к ней, чтобы было невозможно дышать, а если мне не удастся вдохнуть, то я не возражаю, если кислородное голодание не является средством от бессонницы, то я тогда не знаю, а существует ли такое средство вообще.

Но это я вызвала кошмар в Пруфроке, не буду это отрицать. И я хочу сказать, что теперь моя работа, как бы я ее ни ненавидела, сводится к тому, чтобы, пока я дышу, лягаюсь, дерусь и кричу, усмирять этот кошмар.

Или самой уйти на дно, если мои попытки не увенчаются удачей. Как это и происходит теперь.

Но на самом деле это не «Мой кровавый Валентин», говорю я себе. Это не Гарри Уорден, вымещающий на мне свою ярость. Это мой неудачник-отец, вернувшийся к жизни не потому, что испил зеленого сока от Герберта Уэста, не потому, что вдохнул триоксина, а потому, что обзавелся золотой киркой, лежавшей в воде со времен фронтира.

Хуже того, хотя я не оставляю попыток выкинуть это из головы, я никак не могу избавиться от мысли, что золотой клюв этой дурацкой кирки вот-вот вонзится в меня.

Джон Карпентер говорит, что Лори и Майкл – два сексуально подавленных человека, которые пытаются трахнуться единственным доступным им способом – нанося друг другу удары острыми предметами. Я этого никогда не могла понять, правда – почему Майкл колет ее ножом в плечевую часть руки сзади, мистер Карпентер? – но скрытый смысл я понимаю, маленькое вам спасибо.

И я ни в коем случае не допущу, чтобы это повторилось, отец.

Хер тебе.

А вот чего мне хочется: чтобы в мое тело была постоянно встроена броня армадилла, чтобы она защищала меня со всех сторон и я могла не бояться удара киркой. А еще я хочу иметь волшебные браслеты Чудо-Женщины и, может быть, непробиваемую броню, как в «Кошмаре 4», чтобы я могла сложить эти браслеты крестом перед собой и отразить нападение.

Нет, на самом деле я хочу управлять этим кошмаром, Фредди, превращать кирку в две горсти порхающих бабочек, сделать так, чтобы мой отец споткнулся и упал лицом вперед.

И чтобы у меня было время, чтобы подняться и бежать со всех ног.

Вот только это так не работает.

А работает оно так, что остановить золотую кирку невозможно. Она слишком тяжелая, удар слишком сильный, она висит надо мной всю жизнь.

Все, что я могу, – это дернуться в сторону, может быть, на четыре отчаянных дюйма.

Четыре дюйма в правильную сторону: отец целился в мой правый глаз, точно как у Фульчи, как на постере «Кэндимена», а это еще один способ, которым кошмар может спасти тебе жизнь, если ты позволишь.

Мою он спасает. Но не ухо на этой стороне. Кирка вонзается мне в ухо, пронзает его и оставляет глубокую царапину сбоку на моей голове.

Что еще хуже, отец падает на меня, его лицо приближается ко мне, а я не Рипли, но мой убийца – вот он тут, нос к носу со мной, как тот гигантский Чужой.

У меня даже не было времени вдохнуть воздуха, но я все равно кричу и не только ртом, но и моими ладонями, моими коленями, моими бедрами, которые хотят сдать назад, подальше от всего этого. Это смещает моего отца, и он падает лицом вперед, а я меньше всего хотела этого. По крайней мере, до того момента, когда черенок кирки, клюв которой вонзился в суглинок через мое плечо, не упирается ему в живот, не входит внутрь, что сопровождается брызгами из его нутра над поясом, и отец зависает в таком положении, как упавшее пугало, каким он и является по существу.

Однако его руки продолжают двигаться, а пальцы царапать. Один из них вонзается в тонкую материю моей дорогущей блузки над животом, но я уже перекатываюсь.

Материя на животе рвется, словно она из воздуха, а она почти и есть из воздуха, а я продолжаю перекатываться, пока не ударяюсь в дерево. Мое лицо так низко, что я вижу сосновые иголки, вонзающиеся в поле моего зрения. Сквозь них я вижу отца – он пытается ухватить черенок своей кирки, но черенок скользок от его внутренностей.

Его рот тоже движется, но поскольку горла у него нет, он не может даже шептать.

Ну и прекрасно. Я не хочу слышать ни слова из тех, что он может сказать. Никогда.

Я подтягиваю себя, ухватившись за ствол дерева в грубой на ощупь коре, и только когда кора осыпается под моим прикосновением, я понимаю, что это то самое дерево, которое пилили Дженсен и его отец.

И теперь оно падает.

– Эй! – кричу я отцу, задирая подбородок.

Какая-то его часть слышит меня, он поворачивает ко мне свою голову. А потом поднимает, смотрит вверх, вверх на медленное движение дерева, клонящегося вниз, вниз, вниз.

Оно ударяет по нему всем своим весом и всеми своими столетиями, коими напирает на кирку, и в этом разрушении теряется мой отец.

Восемь лет назад я держала у его спины сломанный шест и всем сердцем желала, чтобы мне хватило того, что требуется, чтобы вонзить этот шест в него. За мою мать, за ту девочку, какой я была. Но тогда я не смогла.

Та девочка с тех пор подросла, отец.

И тут все деревья начинают сотрясаться, будто лес целиком собирается поклониться происходящему. Сосновые иголки выстраиваются острыми концами вниз, глинистая земля танцует вокруг моих ног, а давление воздуха как-то напоминает барабанный бой, оно растет и готово взорваться.

Я падаю на колени, даже представить себе не могу, что сейчас произойдет – ведь в Пруфроке Хеллоуин, верно? – и когда я поднимаю взгляд, то вижу стену из красного порошка, похожую на приливную волну, которая прорывается через что-то, воспринимаемое мной как скорость звука.

Волна ударяет меня, она не жестокая и не гранулированная, как соль, она порошкообразная и чуть ли не дымчатая, и движется она достаточно быстро, чтобы поднять меня, отбросить назад, и в полете вижу ангелов, которые кидают этот порошок и проносятся на высокой скорости мимо линии деревьев: три самолета-пожаротушителя одновременно сбрасывают свой груз в общем усилии, а потом делают крутой разворот для новой заправки, дымок в концах их крыльев закручивается в яростные маленькие вихри.

Их ингибитор горения попадает мне в рот, в глаза, в нос, и если я не ударюсь о другое дерево, о то, которое стоит крепко и вырубит меня, то меня убьет кашель, попытки набрать в рот воздуха, рвотная масса, вылезающая из моего рта, два фонтанирующих темно-красных гидранта.

Я стою на руках и коленях уже, наверное, минуты две.

Потом наконец поднимаю взгляд.

Дым стал гуще, но он замедлился, потерял злость. Как если залить водой костер, и последний дымок уходит вверх, вверх, прочь.

Я сажусь, прижимаю колени к груди.

Вокруг меня, насколько видят мои глаза, все усыпано красным порошком. Словно я первый индеец на Марсе.

Это должно закончиться. Сейчас. Говорю я себе. Салли может вернуться к себе, получить ту помощь, которая ей нужна, Чаки может забраться назад, в свой ящик для хороших ребят, Сет Маллинс может оплакать свою жену на здоровый, неразрушительный манер. Что касается меня, то я постучу в дверь Алекса и попытаюсь объяснить часть случившегося его матери. Как она потеряла сына и мужа, и наша встреча закончится объятиями, потому что как иначе?

Как иначе?

А потом я пойду в квартиру Чин. Или в ее дом, или в трейлер. И в каменный дом Уолтера Мейсона на Эвергрин.

И, и, и...

Я буду делать то, чего вы никогда не увидите в слэшере: держать людей за руки, пока они пытаются найти себе путь в этом новом, опустевшем мире. Некоторые из них будут бить меня коленом в живот, обрушивать удары кулаками мне на голову, но если им от этого станет лучше, я не возражаю. Я вынесу это, мама Алекса, жена Уолтера, пекинес Чин.

Нет, может быть, я не позволю собаке броситься на меня, как человеку.

Всему есть предел.

А потом я, сутулясь, отправлюсь на свидание с вами, мистер Холмс.

Мы выкурим с вами без счета сигарет, а где-то вдали Гейл Уэзерс своими глазами выжившей, такими пронзительными и голубыми, будет победно играть в гляделки с камерой. Она отбросит челку с глаз – ту челку, которую потеряет пару фильмов спустя, – наберет в легкие воздуха, чтобы все было как надо, по справедливости, и начнет рассказывать о последней вспышке насилия в самом прóклятом из маленьких высокогорных городков Америки, и мой дух устремится в грядущий рассвет, словно я сложилась калачиком в ультралегком, а когда я оглянусь, вы будете там, рядом со мной, в вашем собственном самолетике, сэр, и так заканчиваются все хорошие истории, правда, сэр?

Я ведь заслужила одну из таких концовок.

Но сначала мне нужно вернуться на другую сторону озера. Наверняка еще осталось время для детишек, выпрашивающих по домам сладости на Хеллоуин. Или на кино в моей гостиной, что более вероятно.

Сейчас идеально пойдет «Легенда Богги-Крик», вот что я думаю. По крайней мере, Лана Синглтон имеет на это право.

Но теперь, когда я думаю об этом, меня берут сомнения: каким образом? Как она отнесется к такому фильму? Она не знает про фильмы ужасов? Лемми знает, но для него даже «Крик» староват, а 1972 год для него вообще седая древность. Может, он больше склонен к... чему? К серии «Судная ночь»? К «Убрать из друзей»? Или к таким вещам, как «Заклятие»? Может быть, болотные монстры Бигфуты будут хорошо сочетаться с пилотажем дронов, что он запланировал. Впрочем, кто знает. Или... может быть, у Ланы есть люди, которые способны провести расследование, а? Полезные помощники, которые могут найти единственный фильм ужасов без возрастных ограничений, как... такой фильм может быть вполне безвредным, чтобы не переполнить чашу терпения травмированного сообщества?

И мне очень нужно сполоснуть рот. У ингибиторов горения не самый здоровый вкус. Это что-то вроде пестицида в конфетном фантике.

Вместо того чтобы срезать угол к Терра-Нове – я вижу ее расчищенное пространство, – я иду по этому красному порошку и дыму к краю луга Овечья голова, луга, который стал просторной площадкой для отцовского надгробия в виде ствола дерева.

Чертова Кристи Кристи. Я не думала об этой золотой кирке со времен... Я даже не знаю, с какого времени.

В последние несколько лет были более неотложные дела.

На этом ведущем вниз склоне Овечьей головы на пути к озеру расположилась всего лишь одна тонкая стена молодых сосен. Молодых, потому что кто-то, может быть, всего раз поджег груду мертвых лосей, и все взрослые деревья сгорели, как свечи.

Какое только говно не случается.

Я опускаюсь на колено, использую кусочек коры как черпачок, чтобы смочить рот, и, как это ни удивительно, у меня получается. Хлюп-хлюп-плевок, потом я закидываю голову назад, наливаю еще черпачок воды на лицо. В тюрьме я читала о том, как индейцы в старину делали чаши и всякую всячину из коры, но для меня это такая загадка. Травяные чаши, чаши из коры, ложки из бизоньего рога – спасибо, не надо. В магазинчике «Семейный доллар» всяких таких штучек из аккуратной пластмассы пруд пруди.

Но я осторожничаю и воду не пью. Не из-за бобровой лихорадки – она бывает только в ручьях и реках? – но по той же причине, по которой никто в Пруфроке не пьет больше из озера Индиан, несмотря на все таблетки и фильтры: мы знаем о мертвецах, которых держит озеро. И потому, делая большой глоток, помни, что крохотная частичка его, вероятно, кого-то из этих утопленников, так?

Это, безусловно, справедливо, когда труп, пролежавший там одно или два десятилетия, поворачивается лицом вверх и поднимается к самой поверхности, под мой черпак.

Я почему-то забыла о них.

– Нет... – пытаюсь сказать я, но да: я задыхаюсь, к горлу подкатывает тошнота, я ползу прочь от того, что невольно заглотила внутрь.

Что там сказал Том Круз в этом фильме, где Джек Торранс поступает в морскую пехоту? «Хорошее возвращается». Подзаголовок рекламного плаката моей жизни, прямо там.

Я швыряю кору в воду, и вода принимает ее, начинает волочить на глубину, чтобы там поглотить. В начальной школе меня преследовала фантазия, будто жители Утонувшего Города выходят каждое утро на свои заиленные улицы и очищают их от всего мусора, который мы бросаем в озеро – рождественские елки, стиральные машины, мотки провода, множество бутылок, – и несут его к себе, в свои дома. Часть бутылок они очищают и продают в своем магазине подержанных вещей. А нечестивый хор Иезекииля поет псалмы над промокшими страницами всех книг, попавших на дно.

А еще я думала, что Рождество там празднуют недели на две позже, потому что они ждут, когда мы скинем им все наши рождественские елки.

Это озеро – большая мусорная свалка Пруфрока, и мы ею вовсю пользуемся.

Я сердито смотрю на пристань, словно злюсь на нее за то, что она так далеко, потом перевожу взгляд повыше – на Главную улицу, являющуюся продолжением хайвея.

Там виднеются огни фар.

Люди возвращаются.

Я поворачиваюсь, пытаюсь увидеть мерцание пламени над верхушками деревьев, но вижу только все больше истончающиеся струйки дыма.

Мы победили, черт побери. На сей раз, на третий. Бог Троицу любит, верно?

Я салютую всем возвращающимся беглецам, ступаю на прибрежную полосу, но тут же поворачиваюсь – что-то идет не так.

«Английская роза».

Обычно яхта ночует близ Острова сокровищ, а сегодня она припаркована, поставлена на якорь, или как это у них называется, у пристани?

Наверное, правильно «припаркована». Харди как-то сказал мне, что у пристани слишком глубоко и якорные цепи не дотягиваются до дна.

Лана отвела яхту за бакены. Эти бакены, естественно, выжжены солнцем до такой степени, что приобрели цвет озера, но все же она знает озерные правила, ведь знает же? Должна знать.

Хм.

Но потом я вижу один из дронов Лемми, гудеж над поднимающейся пылью, и, может быть, я понимаю: он попросил поставить яхту в том месте, чтобы снова запустить одну из своих игрушек с плотины?

Почему бы и нет. И это не имеет значения.

Я снова собираюсь провести пятерней по волосам, но в последний момент останавливаюсь, потому что могу поцарапать ладонь о новый шрам на своей голове. Но... разве рана не должна жечь, а еще и кровоточить на таком прохладном воздухе?

Я осторожно прощупываю, проверяю, потом смотрю на свой палец: ингибитор пожара. Кто бы мог подумать, что он так полезен для ран на голове.

Я пытаюсь вернуть на место тот порошок, что остался на моих пальцах, благодарно киваю самолетам за их неожиданную первую помощь раненым. А это наверняка была первая помощь, которая могла бы пронзить мою сломанную конечность, или сплющить мой таз, или утопить меня в сухой земле, но... вероятно, мне предстоит получить все это по-иному.

Но прежде чем начать считать счастливые дары, я морщусь.

Баннер.

Дело не в том, что я боюсь сообщать об этом Лете. Ну, хорошо, немного боюсь, но в большей степени боюсь бессмысленности этого, верно? К тому же до выхода самого последнего «Крика» я считала, что Дьюи вполне себе неубиваемый. Я это допускаю в кинематографическом смысле – местный шериф убирается со сцены. И все горожане становятся как бы сами по себе, отсутствует власть, к которой они могли бы воззвать. Теперь может наступить только безумие и хаос.

И все же? Почему он, боги слэшера? У него жена, дочь.

Там был еще кто-то, человек без всякого положения, стоял в нескольких дюймах от него, разве нет?

А он даже не успел ничего прохрипеть мне, чтобы я передала Лете и Эди. Может, мне выдумать что-то для них? Его последние слова? Что-то, начертанное им на земле умирающим пальцем? И увижу ли я в ее глазах сейчас и в глазах Эди через несколько лет, что это мой отец забрал их мужа и отца? Что если бы не я, то, может быть, они все остались бы вместе?

Но мне не нужно видеть это в их глазах. Оно уже в моем сердце. В том, что от него осталось.

И я не вынесу здесь всю ночь. Нет, я смогу, но сколько народа еще умрет из-за того, что я вышла из игры?

– Нисколько, – говорю я, сжимая челюсти и кулаки. Потому что я не выхожу из игры. Я не уйду, пока ты не заставишь меня уйти, фермер Винсент. А может быть, останусь, и тогда заставишь.

Потому что я не так глупа, чтобы бродить по скалистому берегу, и потому что не хочу попадаться на глаза дрону Лемми, я возвращаюсь в лес, чтобы вернуться в Терра-Нову.

Может быть, я поднимусь еще раз на эту меловую скалу, проберусь по плотине, как по канату, будто мне все еще семнадцать лет.

Да.

Я знаю, что иду обходным, долгим путем, я знаю, что вернусь в Пруфрок к полуночи, вся исцарапанная и грязная, в этой подаренной мне одежде – в том, что от нее осталось, – в пожаропрочном порошке, с порванным ухом и пульсирующим порезом на голове.

В просветах между деревьями я вижу пластмассовую пристань Терра-Новы, а поскольку моя голова – предатель, она все время снова подвешивает Тиару Мондрагон в воздухе, чтобы сбросить ее вниз. Когда мне удается прогнать это видение, на смену ему приходит Льюэллин Синглтон в воде, челюсть у него оторвана, в голове мозговая каша. И, ко всему прочему, еще и разорванный пополам Марс Бейкер.

И – а почему нет? – один из этих Новых Основателей, который плавал в озере, он жмет на педаль газа своей машины и не тормозит перед бетонной стеной. А его дружок, его приятель, его инвестиционный партнер и сосед – тот затаскивает кого-нибудь на стол в конференц-зале и душит там.

Основатели, которые пришли восемь лет назад, не были идеальны, они так и не стали своими в городе, но вот эти новые, они словно принадлежат другому роду, не человеческому.

Я качаю головой, хочу подумать о чем-нибудь другом, ну пожалуйста, но когда смотрю вперед и снова в просветы между деревьями, то продолжаю наполнять мир бугименами.

На сей раз это Тео Мондрагон, только силуэт.

– Нет, – говорю я Тео, потому что не позволю ему влезть в эти дела.

Вот только он опускает голову, чтобы левая рука могла снять ковбойскую шляпу и зашвырнуть ее куда подальше.

Вот тогда-то я и вижу тусклый блеск золотой кирки.

Бледная улыбка моего отца раскалывает его лицо.

Я непроизвольно делаю шаг назад, цепляюсь каблуком за корень и падаю, успеваю раскинуть руки, чтобы смягчить падение, и вздрагиваю от боли, когда слышу металлический хлопок в ухе еще до того, как раскаленное электричество прознает мою правую руку, уходит в мои плечи, шею, глазницы.

Я изо всех сил перекатываюсь от этой неожиданной боли, этого звука, этой несправедливости, пытаюсь не спускать глаз с моего отца, но я упала слишком далеко, уже даже потеряла его местонахождение.

– Какого черта?.. – говорю я, выдергивая руку из того места, куда она попала, но боль при этом не то что удваивается, она удесятеряется.

И тут уж мне приходится открыть глаза.

Медвежий капкан. Один из тех, что ставили исконные Основатели, когда Сет Маллинс сообщил ближайшим сообществам, что в окрестностях бродит мусорный медведь.

Металлические зубцы врезались в мое предплечье. Кровь сочится пузырьками, стекает вниз. Я трясу головой, нет, пытаюсь освободиться, но... какая боль.

Я поворачиваюсь на заднице, мне отчаянно нужно найти рычаг, чтобы разжать эти челюсти, но даже с помощью ковбойских сапог Баба это дело безнадежное.

А мой отец движется в этом направлении.

Я кричу сквозь зубы, пытаюсь раздвинуть этот капкан, чтобы освободиться даже ценой потери части кожи, но...

В конечном счете я вытягиваю цепь, прощупав ее до места крепления – ржавого металлического колышка.

Выходит она довольно легко, стоит мне натянуть ее, животным, думаю я, такое и в голову не приходит.

Я беру колышек и цепь своей целой рукой, этой же рукой поднимаю капкан, собираю все это вместе, пытаюсь себя убедить, что все у меня получится. Если я смогу переправиться через озеро, если смогу добраться до места, может быть, будет достаточно темно и никто не увидит, может быть, я смогу...

Отцовская кирка мелькает совсем рядом, злобный золотой проблеск, вонзается глубоко в дерево, о которое я оперлась.

Я рывком – который стоит мне нескольких прядей волос, припечатанных к дереву клювом кирки, – отталкиваюсь от дерева. А потом делаю неуверенный шаг прочь, потом еще один, я скорее падаю, чем бегу, и знаю об этом.

Но я должна сделать кое-что, должна пройти некоторое расстояние.

И в какой-то момент я вижу, что между мной и берегом стоит кто-то.

Женщина.

* * *

Чтобы притормозить, я падаю на колени, скольжу, может быть, фута на два, но на самом деле мои колени соскальзывают в бедреную часть моих треников, пояс натягивается все сильнее, одна моя рука бездействует, другая держит медвежий капкан.

Не самый возвышенный момент. В жизни, наполненной совсем отнюдь не возвышенными моментами.

Но то, как этот силуэт стоит там в умирающем свете дня, – вовсе не противостояние миру, это ее противостояние всему, что грядет, всем, кто хочет покуситься на титул.

– Лета? – говорю я голосом, недостаточно громким, чтобы она расслышала.

Она уже смотрит на тот шуршащий, тяжело дышащий сумбур, какой являю собой я, но когда она замахивается топором, в полотне которого сверкнул на миг луч уходящего солнца, мое сердце падает и набухает кровью.

Джослин Кейтс.

– Где он? – говорит она не столько мне, сколько на меня.

Я падаю на бок, смотрю назад, уверенная, что отец, конечно, уже почти догнал меня.

И... чувствую, как в сознании зашевелилась новая возможность. Возможность, которой я не хочу, для которой у меня нет времени, но я должна ее учесть.

Когда отец занес надо мной кирку, я на каком-то инстинктивном уровне поняла, что причина, по которой то упавшее дерево не может удержать моего отца, сводится к тому, что я имела глупость похоронить его близ этого прóклятого золота. Никто не хоронит Джейсона в его маске, никто не бросает вслед Фредди его перчатку, никто не кладет маску Майкла в багажник, когда идет на свидание с ним в сумасшедшем доме.

Но отец просто выкинул кирку куда подальше, разве нет?

Именно так... словно она ему ни к чему?

– Это не кирка, – бормочу я себе под нос, вместо того чтобы отвечать Джослин, которая все еще ждет.

«Это невозможно знать», – хочется ответить ей. Разве не топор вернул моего отца? А если не топор, то что? Зачем? Нет, конечно, он хочет отомстить, он ненавидит меня за то, что я с ним сделала, за то, что я существую, но то, что я с ним сделала, было, во-первых, не специально, я думала, что он – Джейсон, а Джейсона я хотела убить, я его заслужила, а во-вторых, и это гораздое важнее, то, что я с ним сделала, стоило назвать правосудием, которое должно было временно положить конец циклу насилия. Никто не приходит мстить тому, кто отомстил тебе. Верно? Если... если дела обстоят так, то весь мир зальется кровью, предаваясь кровной мести, и придет к своему концу, разве нет?

Ну, с некоторым преувеличением, ведь не останется никого, кто мог бы похоронить мертвецов, и в этот момент весь мир станет могилой, так что я думаю, это больше не имеет особого значения.

Нет, отец, ты не сможешь мне отомстить. Но? Какого черта тебе здесь нужно? Как ты здесь оказался?

Двигаясь осторожно, как двигалась бы Лори Строуд, ни разу не оказываясь спиной к тем деревьям, откуда может грозить опасность, Джослин пробирается ко мне, подходит настолько близко, что я могу разглядеть ее нос – таких разбитых носов я в жизни не видела, у нее даже красные крапинки видны в белках ее глаз.

Она перехватывает топор и говорит:

– Что за чертовщина творится, Джейд?

Пострадал не только ее нос, и это наводит меня на мысль о некоем персонаже типа Губки Боба – ее лицо забрызгано кровью, покрыто грязью. Но для нее это вполне может сойти за косметику. Вид у нее более свирепый, чем обычно, опасный, она сейчас более чем когда-либо похожа на убийцу. Она – Эрин из «Тебе конец», она та самая Грейс из «Я иду искать», она – Джуно во втором «Спуске».

– Хотела бы я знать, – говорю я. А потом о моей беде: – Поможешь?

Джослин рассматривает медвежий капкан в моей руке, оглядывает местность, обдумывает вероятность того, что эта штука может убить нас обеих, и, наконец, издав вздох разочарования, – в ней самой я вполне уверена, – опускается на колени рядом со мной, ставит топор рядом, чтобы был у меня под рукой наготове, и обхватывает пальцами широкий металлический зуб капкана.

– Это оставили те охотники, которые нашли старый домик? – спрашивает она.

Те самые, что, предположительно, первыми увидели белый «Бронко».

– Это с пятнадцатого года, – шиплю я, слова даются мне нелегко от ее усилий открыть челюсти капкана, который вонзился в мою плоть.

В прошлый раз, когда я попала в такой капкан, его снимала с меня Лета, женщина с мускулами. Теперь это Джослин.

Но сама я на такое не способна.

– Нужно было... заниматься этим... на уроках физкультуры, – говорю я ей, откатываясь в сторону, как только у меня появляется такая возможность, мою левую руку обжигает магма, вытекающая изнутри.

Джослин умудряется каким-то образом захлопнуть капкан и тем же движением подхватить свой падающий топор. Если она не родилась последней девушкой, то я тогда вообще не понимаю, что значат эти слова.

Она тут же перешагивает через меня, держит топор у ноги и в готовности.

– Это там твой отец? – говорит она, и ее щеки в недоумении наползают на глаза.

Я киваю, боль все еще сжимает мои челюсти.

– Значит, жюри присяжных было право, – говорит Джослин. – Тебе нужно было уезжать. Он все это время жил здесь?

– Ты... видела его горло? – спрашиваю я. – Что ты сделала с его... грудью?

Меня как будто все еще кусают стальные зубы. Но и давление на руку я не могу убрать. Мне нужно, чтобы моя кровь оставалась внутри, внутри.

Джослин вытягивает губы, вглядывается в темноту. Я думаю, она надеялась, что у меня есть какое-то объяснение, которое могло бы затмить горло моего отца и то, как его топор должен был бы урезонить его.

– Тут темно, – говорит она, уходя от тяжелого для нее предмета. – Мы должны... – Она замолкает, мотнув головой в сторону Пруфрока, а потом устремляя на меня взгляд своих обжигающих глаз.

– Помоги, – говорю я, поднимая левую руку. Она помогает мне подняться. Я ей не говорила, что четыре года назад сорвала шестеренки на снегоходе ее мертвого сына, а еще я не сказала ей, каким маленьким и бледным казался он, когда лежал мертвый на бетонном полу парковочной стоянки под домом престарелых. Но он возникает перед моим мысленным взором каждый раз, когда мне приходится видеть ее озабоченное лицо.

Она шевелит плечом под моей целой рукой и тащит нас обеих вперед. И странным кажется мне то, что я позволяю ей, хотя на сей раз ноги у меня в порядке. Пострадали только моя рука, ухо, голова, из-за чего люди чуть ли не стали называть меня Чоп-Топ.

И все же приятно, когда тебе помогают. Когда о тебе заботятся.

– Норм? – спрашивает Джослин, не глядя на меня.

Я киваю, я касаюсь ее, и она наверняка чувствует мое состояние.

– С тобой уже случалось такое прежде, верно? – спрашивает она, напрягаясь под моим весом.

– Но не так, – выдавливаю я из себя, чуть не плача из сочувствия к тому, кто может между делом выслушать все то говно, что мне довелось пережить.

– Почему он уже не здесь? – спрашивает она, ускоряя хромающий шаг в направлении...

К берегу?

Меня так порадовало, что мы удаляемся от моего отца, что я и не думала о том, куда мы идем.

Но не к озеру.

Я останавливаюсь так резко, что мы чуть не падаем.

– Что? – спрашивает Джослин, тут же оглядываясь. – Я знаю, ты умеешь плавать.

Она знает, потому что год за годом учила плавать всех пруфрокских детей. На своем третьем десятке, когда она была еще стройнее, чем сейчас, она участвовала в олимпийских пробах в плавании на 200 футов – единственный спортсмен мирового класса, какие были в Плезант-Вэлли за всю историю. Когда Тео Мондрагон сбил вас с неба, мистер Холмс, я была занята тысячей других дел, включая усилия избежать тюремного заключения, но позднее, гораздо позднее мне сказали, что Джослин Кейтс, куря еще одну последнюю сигарету на скамье Мелани, увидела, как вы начинаете тонуть, – и, ни минуты не колеблясь, бросилась по пристани, на бегу стягивая с себя рубашку и штаны, ее туфли остались у скамьи, а когда она нырнула в воду, то брызг совсем не было, а на поверхности она появилась ярдов через тридцать и поплыла вольным стилем гребок за гребком, чтобы вытащить вас.

А еще я слышала, что в конечном счете Харди самому пришлось вытаскивать ее из воды. На ней был бюстгальтер и трусики, губы у нее посинели, глаза смотрели с отчаянием, а Харди был футов на сто тяжелее ее, но при этом он не без труда затащил ее на свой аэроглиссер и завернул в серебряное термическое одеяло, чтобы согрелась.

И это вам демонстрация того, насколько несправедливым может быть мир. После такого случая самопожертвования, показав себя героиней из героев, самым смелым человеком во всем Айдахо, она тут же лишилась мужа. И будто этого было мало, через четыре года она лишилась и сына.

Точно как Алекс.

Но я не могу позволить себе начать сокрушаться о мертвых. Никаких таблеток не хватит, Шарона, никаких дыхательных упражнений.

– Я просто... я не могу... – говорю я Джослин в ужасе от перспективы плыть по озеру.

– Ты хочешь остаться здесь? – недоуменно спрашивает она. – С ним?

Я и на это отрицательно мотаю головой.

– Лодки, – делаю попытку я.

– Утонули.

– Пешком, – говорю я более слабым голосом.

– Пешком может и он, – говорит Джослин. – А вот плыть с киркой он не может.

Она, конечно, права: нырнуть, плыть, как лось, – вполне рациональный замысел, разумное решение, очевиднейший способ выбраться отсюда, а с гипотермией можно разобраться потом.

Но я все равно отрицательно качаю головой, отстраняюсь от нее.

– Ты ведь даже больше здесь не плаваешь, верно? – слышу я свой голос, хотя я и не собиралась говорить.

Но это общеизвестно: после того как Новые Основатели стали плавать в озере, Джослин прекратила свои ежедневные заплывы. Я это понимаю. Она не хочет, чтобы кто-нибудь, да пусть хотя бы один человек, думал, что она делает это, потому что они продемонстрировали, что озеро можно переплыть вольным стилем. Она, конечно, занималась этим задолго – не один год – до их появления, но никогда на камеру или для зрителей, никогда для фотографии на первой странице всех газет. Она делала это только для себя.

Но после моего возвращения я ни разу не видела в воде ее белой купальной шапочки.

– Сейчас все иначе, – говорит мне Джослин, объясняя, почему она больше не плавает.

– И для меня тоже, – говорю я ей.

– Я не дам тебе утонуть, Джейд, – говорит Джослин, изменяя тональность голоса на менее агрессивную. Но агрессивности в ее голосе все равно с избытком, нервы и ситуация какими были, такими и остались.

Но я не могу объяснить, почему я не пойду на это, я только продолжаю отрицательно качать головой.

– Ты плыви, – говорю я ей, выкидывая вперед правую руку, с которой капают капельки крови.

В ответ на это Джослин оглядывает меня с ног до головы, во всей ее фигуре ни единой унции понимания.

Я отворачиваюсь, набираю в легкие воздух через нос и задерживаю дыхание

Если бы была только я? Если бы, кроме меня, здесь никого не было и наступила полная темнота без звезд, тогда... я, может быть, и шагнула бы туда, да.

Может быть.

Но в Кровавом Лагере повсюду камеры. Я их видела. И теперь на Острове сокровищ. Тоже из-за вандализма. А подводные лодки Фармы всегда где-то там снуют туда-сюда, может быть, разыгрывают какую-то адскую версию Марко Поло с кривоногими женщинами, в честь которых Куинт произносит тосты, поднимая свою рюмочку виски. А еще в небесах летают дроновые глаза Лемми.

Передвигаться здесь незаметно становится все труднее и труднее. Я привыкла к тому, что прежде камеры стояли только в раздевалках и туалетных кабинках, их и следовало опасаться. Теперь уединение я могу находить только, пожалуй, на кладбище.

Никого не интересует, о чем я говорю с вами, мистер Холмс.

– Яхта, – говорю я, вытягивая в ту сторону губы.

– И как нам привлечь их внимание? – спрашивает Джослин. – Поджечь лес?

Она и теперь права, черт ее побери.

– Тут остались... другие, – наконец выдавливаю я. – Мы не можем их оставить.

Джослин втягивает воздух через зубы, с ненавистью выслушав мое возражение.

– Куда они ушли? – спрашиваю я, хватаясь за эту соломинку, так как чувствую, что мои слова нашли отклик в ее душе.

Будь я настоящей последней девушкой, то я бы в первую очередь думала об останках лесопилов, а не о чем-то таком, что подкрепило бы мои слабые аргументы.

Джослин вскидывает руку в сторону леса, как бы говоря, что останки раскиданы там, как подстреленные тетерева, и затея эта уже безнадежна.

– Сколько их? – провожу свою линию я.

Джослин щурится, подсчитывает в уме, наконец выдает:

– Десять?

Я насчитала одиннадцать, но ни она, ни я не указывали, считаем ли мы себя или друг друга, а потому цифры близки к реальным.

– Но у них есть бензопилы, – говорит она, словно все еще склоняется к варианту большого заплыва.

– Это к лучшему или к худшему? – не могу не спросить я.

Вместо ответа Джослин только выдувает воздух через зубы. Мы обе разглядываем тени под деревьями позади нас, ждем, что там появится фигура моего отца и примет за нас все наши решения.

Но он, видимо, робеет. Не могу понять почему.

– Почему ты сюда приехала? – спрашиваю я у Джослин. – Ты ведь не... я хочу сказать, не ради ведь денег.

Я даю ей понять, что видела ее внедорожник. Он стоит больше моего дома, ничуть в этом не сомневаюсь.

Джослин, похоже, не слышит меня, не сводит взгляда со сгущающейся надолго и всерьез темноты.

Хеллоуин – иного и ждать не приходится.

Я поворачиваюсь к яхте – хочу помахать им целой рукой, может, повезет наконец, но в этот момент Джослин тихим голосом отвечает:

– Потому что не собиралась возвращаться.

Эти слова останавливают мою руку. Вероятно, именно в тот момент, когда Лемми в самом деле смотрел прямо на меня, да.

– Что ты сказала? – спрашиваю я, стараясь говорить тихим голосом, без малейшей жести.

– Ты прекрасно слышала.

Да, слышала. Просто самоубиться в огне пожара – не очень-то отвечает паттерну поведения последней девушки. И, как это ни глупо, но со стороны моей учительницы плавания странно говорить со мной на равных. Обнажать передо мной свою душу, вместо того чтобы сказать мне: не растопыривай пальцы, двигай ногами, дыши.

Но?

Я ведь еще и та девушка, которая приплыла к Утонувшему Городу в каноэ, вскрыла себе вены на запястьях, чтобы впустить ночь. Выпустить мою жизнь.

Я знаю, что я сказала Стрелковым Очкам, что эта цена разрешения стать частью тех фильмов, что я люблю, постоянной частью, но... я не лгала ему, я не смогла бы ему солгать. Но с тех пор я не вылезаю от консультантов-психологов и психотерапевтов.

Шарона объясняет мне это таким образом (не знаю, где она берет все это, поскольку я абсолютно уверена, что она выросла в городской квартире – или как это называется: «элитный дом» или «дом без лифта»?): когда олень застревает рогами в ограде, он пытается продраться дальше или перепрыгнуть на другую сторону, поначалу он борется, но в какой-то момент успокаивается, смиряется со своей судьбой.

Не знаю насчет Джослин, у каждого своя история, причины другие, но я склонна думать, что и я, может быть, поступаю именно так? Траектория моей жизни всегда влекла меня к середине озера, вот что я имею в виду. Я могу как угодно объяснить это – сделать крупным и романтическим, трагическим и подростковым, но на самом деле я была тем оленем, который так окончательно запутался в этой ограде-убийце, что никакой надежды не осталось.

И потому я оттолкнулась от пристани в каноэ.

И если бы Стрелковые Очки не позвонил Харди в ту ночь, то... ничего бы этого не было. Конкретно я тут не вступаю в противоборство с Джослин Кейтс, последней девушкой предыдущего поколения, которой никогда не пришлось доказывать свою храбрость в противостоянии с большим злом, она держала ее в готовности, ждала того дня, когда в ее храбрости возникнет нужда.

Вот только мужа у нее забрали. И сына.

Возвращаясь домой с этих похорон, она наверняка чувствовала, что сама все сильнее запутывается в своей изгороди.

– Но мой отец, ты не... ты не позволила ему, – говорю я ей, не произнося слов «убить тебя», потому что уже и без того в воздухе висит избыток смерти.

– Ну да, – говорит она, взгляд у нее пронзительный и тяжелый, топорище она держит твердо и свободно, так что может прикрыть любое направление. – Ну так ведь и я была не одна.

Мне требуется секунда, чтобы понять смысл сказанного. Стоять там с четырнадцатью или пятнадцатью пруфрокцами было для нее делом командным. Она не пыталась спасти собственную жизнь, она хотела спасти их жизни. И поскольку теперь осталась только я, это, по ее мнению, все еще командное событие.

Это не означает, что у нее не было чего-то вроде навеянного скорбями желания смерти, но наводит на мысль, по крайней мере меня, что нынешней ночью наступит момент, когда она оттолкнет меня, а сама в одиночестве в стиле Билли Сола пойдет на Хищника.

Стремно, когда белая женщина больше индианка, чем когда-либо будешь ты.

– Капкан, – говорю я.

Джослин стреляет в меня взглядом, потом переводит глаза на медвежий капкан между нами, по-прежнему закрытый, и вновь оглядывает темноту, из которой может появиться мой отец.

– Нужно его взвести, – объясняю я ей. – Я – наживка, и он, подбираясь ко мне... – Я сжимаю в кулак левую руку.

Я не говорю ей, что эта мысль не оригинальна, и предлагаю только потому, что в прошлый раз она сработала.

– Он же не медведь, – говорит она наконец.

И все же это не отказ.

* * *

Мы вдвоем – три руки и топор – понемногу, постепенно взводим капкан.

Наверное, нужно было бы поставить его там, где хотели сначала, а не на берегу, но... мы ведь совсем не трапперы.

Мы несем капкан вдвоем по марсианскому ландшафту Овечьей головы, опускаем его в той части луга, которая ближе всего к Терра-Нове. Это не совсем узкое место – в любом месте можно пройти сквозь деревья, – но когда так спешишь, то нужно как можно больше открытого пространства, а не прорубаться сквозь ветви с помощью топора.

Я накидываю на капкан сосновые иголки и листья, развернув его так, чтобы было удобно взвести. В четвертом классе в свободное время я играла в «Операцию» с этой картинкой придурочного белого парня, и мне постоянно приходилось засасывать воздух через нос каждый раз, когда моя самокрутка догорала до металла специального мундштука, хотя я всегда была так осторожна, так следила. Тут такая же ерунда, вот только «Операция» не вонзится тебе в руку и не сдерет кожу с твоего лица.

Джослин настороженно следит за моими действиями. Я ясно чувствую, что в последнее время она всегда была настороже.

И да, вот я тут вожусь с капканом, который вряд ли пригодится, хотя могла бы выманить моего папашу на пристань и столкнуть его в озеро или заложить сухими и зелеными ветками разверстую пасть какой-нибудь выгребной ямы или пещеры, чтобы он рухнул туда, как... как Грейсон Браст.

Вот только Грейсона Браста вытащили оттуда, но тут дело другое.

Мой отец и без того уже достаточно другой, спасибо.

Еще я могла бы вот что сделать, вы знаете: лишить отца его главного оружия. Я говорю о его кирке. Я определенно должна сказать об этом.

Вот только... есть множество причин, по которым не стоит пытаться вытащить ее из того дерева по другую сторону луга, правда? Не делает ли она злодеем того, кто держит ее в руках? Ведь случались вещи и глупее этого, правда? И не притаился ли мой отец с киркой в руках, не ждет ли он нас там, чтобы именно это и сделать с нами. А что, если мы придем туда, а нам не хватит ни сил, ни веса, чтобы вытащить ее? Она далеко вошла в дерево, тут сомнений нет. Она, вероятно, пролетела сорок или пятьдесят футов.

А если мы ее заполучим? Тогда... тогда Джослин сможет зашвырнуть ее куда подальше назад, в озеро. И кирка будет лететь, пока мертвая рука одного из эти пропитанных водой трупов не высунется над водой и не схватит ее, да.

Отменяется.

Но вот что мы все же можем сделать: прислонить ее к какому-нибудь дереву и положить капкан ровно в то место, где должен будет стоять мой отец, чтобы ее поднять. Вот только когда мы прикоснемся к ней, она, может быть, зашепчет нам порочным голосом Глена Хендерсона, скажет нам: убей, убей, убей.

Вариант, который мне не нравится больше всего: эта проклятая кирка может вовсе не понадобиться моему отцу. У меня возникает ощущение, что я за всеми этими вариантами упускаю что-то очевидное. Может быть, стоит подумать о том, как ее использовать без отца. Типа принимая во внимание ее историю. Кевин Уильямсон научил нас: знание жанра может быть твоим спусковым крючком, твоим спасательным люком, твоим волшебным путем по немыслимому лабиринту, а потому...

Мистер Холмс, вы рассказывали нам об убийцах Хендерсона – Голдинга, прячущих своих мертвецов во всех норах и трещинах, какие есть в горе. Именно там Летч Грейвс, отец Стейси, спрятал ее мать, Джози... Джози Сек. Но не-убийцы все равно были здесь, они высекали искры, надеялись на удачу, которая поможет им найти отдаленную жилу коренной залежи, на разработку которой еще никто не подал заявки.

Это орудие, покрытое золотом, является собственностью убийцы с тех времен и, возможно, эмблемой всех убийц тех времен. Есть в нем что-то такое, что позволяло моему отцу использовать кирку, как Тор использовал свой молот?^[23] Но что, если мы подержим эту кирку над несколькими угольками, которые все еще тлеют здесь, и золото стечет с нее и зашипит во вспыхнувшем пламени? Тогда эта кирка станет всего лишь инструментом, а не орудием. Тогда она снова будет принадлежать мечтателям.

На что мы с Джослин надеемся против всякой надежды: что этот капкан сработает на человеке, который вот уже восемь лет как должен быть мертв и так и не объявлялся с того момента, когда попытался прибить меня к дереву.

И в самом деле? Я не говорю об этом Джослин, но если мы хотим, чтобы мой отец пустился во все тяжкие, не заботясь о том, куда ставить ноги, то на такую целеустремленность его должны настроить не я и не кирка. Это должны быть шесть банок пива, по сторонам которых стекают большие жирные пивные капли. Но она с ним выросла. Как она может не знать про него этого?

– Порядок, – говорит она, капкан в достаточной мере замаскирован.

– Да, порядок, – вторю ей я, и это означает, что я прикрываю свою задницу.

Теоретически план был вовсе не плох. Но когда приступаешь к его реализации, то видишь, сколько в нем неопределенностей. Что, если отец появится откуда-то сбоку. Что, если кирка прилетит мне в голову, крутясь в воздухе. Что, если... что, если этот Призрачное Лицо в маске от противогаза прокрадется сюда тайком и перевернет все с ног на голову? Что, если здесь, в этом жутком захолустье, из-за какого-нибудь дерева появится Сет Маллинс с манком, наигрывающим «Нью-йоркского потрошителя»?

А если мы пойдем туда, то что, если Чаки, которого нет, прибежит по воде из Пруфрока? Что, если сюда заявится Салли Чаламберт в своем облачении Ангела озера Индиан? А потом, никогда нельзя исключать явления Стейси Грейвс. И кто знает, может быть, металлический крюк Мрачного Мельника, сброшенный страховым агентом с нашего вертолета, когда меня арестовали в последний раз, лежит себе в озере, как кирка, и ждет, когда Клейт Роджерс восстановится в достаточной мере, чтобы надеть его и выйти с мелководья?

Может быть, нам следовало дождаться, когда огонь охватит всю долину. Трудно придумать другое место, которое так нуждалось бы в этом.

Но тогда я лишусь работы. Потеряю дом. Лучшего друга. Племянницу.

Они тоже не ахти какой выход из затруднительной ситуации, думаю я. Всего лишь попытка пережить следующее мгновение, а потом еще одно.

А для меня следующее мгновение – это изображать Фей Рей в ночь Хеллоуина, заманивать монстра. Никто из нас в Пруфроке не понимал, что изображать монстра нужно в соответствующем одеянии, что речь идет о жизни и смерти.

– Хорошо, – говорю я Джослин.

Задержав на мне на мгновение взгляд, чтобы убедиться, что я готова, она кивает и отходит в темноту между капканом и мной. Идея сводится вот к чему: как только капкан защелкнется на моем отце, когда он, может быть, все еще будет рваться ко мне, она набросится на него с топором, ударит раз, другой, третий, пока в нем не останется никаких сил и об угрозе с его стороны можно будет не беспокоиться.

И все же, если нам удастся зайти так далеко, я планирую использовать полоски содранной коры или еще что-нибудь такое, чтобы отнести это разложившееся мясо назад к уголькам, ползущим по лесной подстилке. На всякий случай.

Ну а еще потому, что я его ненавижу.

Джослин, от которой теперь видно только белки глаз, кивает мне один раз – можно приступать, а потом становится частью темноты.

Я делаю четыре широких шага назад, стараясь оставаться в зоне лунного света, левой рукой я придерживаю правую – та по-прежнему пульсирует, – а я говорю ломающимся голосом:

– Эй! Я здесь!

Здесь, конечно, всякое может случиться, например золотая кирка прилетит ко мне в рот, выбьет мне зубы, разорвет мне горло, вонзится в грудь, своим плоским верхом сломает мои лицевые кости.

– Эй! – снова говорю я, вероятно, не слишком уж и настойчиво.

В ответ деревья вокруг меня затевают монотонное урчание.

Что за черт?

Я опускаюсь на то, что можно бы назвать кончиками моих пальцев, будь у меня свободные руки. Я поднимаю голову, жду, и тут...

Мимо пролетает один из пожарных самолетов, его мокрое брюхо чуть не задевает верхушки деревьев. Можно догадаться, что он набрал еще порцию воды и совершает контрольный пролет, дабы убедиться, что они победили, пожар потушен.

У меня за спиной над Терра-Новой самолет сворачивает на запад через Карибу-Тарги, его мигающие красные огни поднялись выше. А это значит, что он не видит никаких языков пламени.

Хорошо, хорошо.

Я по-прежнему стою на коленях, твержу своим глазам, чтобы уже приспосабливались, и спрашиваю себя, какую самую-самую страшную вещь я могу увидеть. Ничего другого мне в голову не приходит – только мой отец, вот он идет враскорячку такой, как был, когда я училась в шестом классе, глаза у него мутные, дыхание огнеопасно, улыбка сальная и больная. К таким вещам невозможно привыкнуть, но они могут утратить свою неожиданность, и если это не означает, что мир искалечен до состояния, не подлежащего восстановлению, то я и представить себе не могу, что это тогда может означать.

Ну, тогда что-нибудь на клик или два менее страшное, Джейд.

Тогда Салли Чаламберт. Появись она сейчас, и я наверняка упаду на задницу, защищу ладонями лицо. Перед тем как отправить Мрачного Мельника на дно, она выбила ему все зубы и отрезала руку, так? А ведь она тогда только-только начинала. Ее тогда заклинило в этом режиме – убей-или-умри, я даже не знаю, смогла бы Джослин ее прогнать или нет, а про себя я точно знаю: я бы не смогла.

Но что могло бы разбить мое сердце на две части? Такое, что стерло бы меня в пыль?

Какие-нибудь десятилетние пираты, перепрыгивающие с одного дерева на другое.

Один из них – будущий шериф, а еще один – вы, мистер Холмс.

В те давние времена эта сторона долины была вашей игровой площадкой, верно? Вы поэтому так возненавидели Терра-Нову? Я хочу сказать, они дали нам немало оснований, ненавидеть их было легко, но... уверена, с этого-то для вас все и началось, да?

Вы, и Харди, и остальная пиратская команда устраивали, скажем, сражение на мечах. Вы все тогда воображали себя, наверное, Эрролом Флинном. Я думаю, что знаю это имя, хотя не самого человека, не фильмы. В отличие от вашей пиратской команды.

А потом, испробовав всё, вы, Харди и остальные разводите костер, чтобы посушиться, потому что вы бродили по мелководью, вот только мелководья по эту сторону долины быстро уходят из-под твоих ног.

Но все это происходило в приятельской атмосфере. И один из вас украл сигарету и умудрился не замочить ее, и было какое-то волшебство в том, как вы передавали ее друг другу, сидя вокруг костра, вдыхали это благодатное тепло впервые в жизни и пытались задержать его в себе, потому что вы крутые.

Ваши глаза слезились, вы протягивали ладони к огню, на другой стороне озера вам подмигивали огоньки Пруфрока, и вы, вероятно, думали, что вам в жизни не понадобится ничего другого, кроме этого. Но... видели ли вы еще и женщину в более глубокой темноте, она была в грязном и драном ночном халате, волосы у нее спутались, глаза горели?

Это была не Салли Чаламберт, мистер Холмс. И Джинджер Бейкер она не могла быть. Тогда, может, Джози Сек, все еще ищущая потерянную дочку? Один из туристов, которого вскоре убьет устроенный вами лесной пожар? Вы и ваши пираты поднялись все разом и заорали на нее, требовали, чтобы она ушла, кто-то даже грозил ей горящей веткой из костра?

Я понимаю, вы были еще детьми, и я не говорю ничего плохого в ваш адрес.

Но, грозя горящей веткой, ты всегда рискуешь уронить куда-нибудь искру. А эти искры могут зачать свои маленькие пожары, которые складываются в один пожар, и его невозможно затоптать, и вскоре весь лес уже объят пожаром, а ты не знаешь, что делать, кроме как грести назад, смотреть, как горит Айдахо, и обещать себе после сегодняшней беды всегда защищать эти края.

Да, это могло бы меня напугать. Но не своей цельностью, потому что это мой криптонит, а потому что оно означало бы, что я здесь тоже постоянный житель, поскольку я тоже чуть не сожгла это место дотла.

Кого бы я хотела увидеть, так это мистера Билла из истории Кристин Джиллет, пытавшегося вытащить громадного самца лося на берег, пересечь озеро. Или наездников шошонов, которые скачут гуськом подальше от озера, один из них оглядывается, чтобы посмотреть на меня, потому что, может быть, мне следует быть с ними, а не оставаться здесь.

Но ни один из них не протягивает руку, чтобы затащить меня наверх и посадить на лошадиный круп за ним.

Но на сей раз удача сопутствует мне, я долго моргаю и, открыв глаза, вижу, что нахожусь в затхлой маленькой церкви мертвого лося, в той церкви, где спят мертвым сном Разные Перчатки и Ковбойские Сапоги, а в самом низу задыхаюсь от удушья я, только Лета на сей раз не успевает вовремя меня найти, а потому ее отец уводит ее на какой-то самолет, они взлетают и больше никогда не возвращаются в Айдахо.

А это означает, что Эди никогда не появляется на свет. Баннер никогда не надевает шерифского значка.

Но это было бы еще не так плохо. Пусть себе поступает в какой-нибудь четырехгодичный колледж, покалечит себе коленку, играя в родных стенах, а кончит продавцом полисов или менеджером ресторана, будет приезжать сюда повидаться с родней раз или два в год, семья на его попечении будет слушать с широко раскрытыми глазами его рассказы об этом месте, где происходят все его выдуманные героические истории.

Иными словами, в этой версии он остается живым. Ему ни к чему умирать.

Оно бы того стоило, думаю я. А умереть с удовольствием могу я под мертвыми тушами лосей, бога ради.

И кто знает, может быть, когда он будет работать менеджером в том ресторане сразу после колледжа, прежде чем встретит кого-то, с кем создаст эту семью, некая принцесса из медийного конгломерата вынырнет из дождя, закажет какую-нибудь еду для проформы – она заявилась сюда, только чтобы не промокнуть до нитки, – и увидит Баннера, вспомнит его лицо по другую сторону костра, и они будут сидеть там долго после окончания дождя и ни разу не упомянут ту девушку с подведенными глазами в футболке с надписью «Металлизирую свою жопу».

Но я там, сэр.

Часть меня сидит в дальнем уголке того ресторана, а потому я могу наблюдать за тем, что происходит. И я вижу, как этот менеджер провожает принцессу до двери и держит дверь открытой, пока принцесса не сядет в вызванное ею такси. Я все еще сижу там, когда менеджер разворачивается и смотрит на свою руку, на клочок бумаги, на котором она записала свой телефон и нарисовала сердечко над номером.

Я могу видеть через мертвого лося, под которым я похоронена, через переплетенные конечности и разлагающуюся шкуру, и гноящиеся кости, и слепых личинок, и...

– Джейд! – вскрикивает Джослин с ресторанной парковки, как мне кажется.

А потом мы снова в лесу на не той стороне долины, а мой отец отчетливыми силуэтом стоит прямо на границе Овечьей головы.

Я глотаю слюну, и этот звук громко отдается в моих ушах.

Ну что же.

Я беспокоилась, что мне придется тащить его сюда, заставить его наступить на пластинку, приводящую в действие распахнутые челюсти капкана.

Этого не требуется.

Я даже не уверена, что он знал о нашем присутствии, – просто это место лежит на его пути к Терра-Нова, куда логичнее всего бежать тому, кто здесь застрял.

Но теперь он знает, что мы здесь.

– Я здесь, отец, – говорю я ему обычным голосом, потому что тишина стоит такая, что слышен даже нормальный голос, и... черт, вот почему он не прыгнул на нас на берегу: он не мог. Дерево переломало ему таз, или ногу, или спину, или еще что-то – он пользуется своей золотой киркой как костылем, как тростью, как клюкой, и, вероятно, ему пришлось ползти до этой кирки дюйм за дюймом, после того как он ее закинул – очень похоже на него: сначала делай, а потом думай.

Я делаю шаг вперед, жалея, что у меня нет зажигалки, которую могла бы зажечь, чтобы он увидел и пошел прямо на меня. Но мы спрятали капкан в самом свободном просвете между двумя деревьями.

И мой отец прямо туда и направляется.

– Давай! – кричу я Джослин, потому что нам капкан даже не нужен, верно? Он ведь и идти-то толком не может?

В таком состоянии он просто еще одно дерево, которое нужно спилить.

Но Джослин, видать, хочет посадить его по-серьезному. Она ждет, когда он попадется в капкан. Нет, она ждет, когда он посмотрит вниз: что это там ухватило его за ногу? В этот момент он не будет смотреть вперед, не заметит топора, летящего в него с яростной скоростью.

Чтобы отвлечь внимание отца на себя, я дотягиваюсь до ветки и начинаю ее трясти.

Он видит, начинает закипать, видя меня так близко и в то же время так далеко, он добавляет шагу, насколько это в его силах, двигается вперед, держа перед собой обеими руками кирку.

– Давай, давай... – говорю я ему, меня уже больше не очень беспокоит, как и зачем он вернулся.

Я хочу лишь одного: чтобы капкан сработал. У меня одна нужда: чтобы топор Джослин прилетел и довел до конца сделанный мною надрез на его шее, чтобы его голова покатилась по лугу. В тюрьме женщина по имени Йэззи рассказывала нам истории, которые узнала от своих лжецов-дядюшек, и в одной из этих историй говорилось о голове, которая катится по лесу, преследует этого типа, и мне этот рассказ казался бессмысленным. А теперь я поняла. Вот только я буду топтать эту голову, пока череп не разлетится на куски и все дурные затеи не вытекут из него, а я и дальше буду его топтать, чтобы уж наверняка.

И все это начинается с...

Щелк!

Я слышу капкан лучше, чем вижу, и теперь мой отец просто стоит там. Точно как мы хотели.

Иногда все же получается. Он даже смотрит вниз – я уверена, что Джослин именно это и требуется.

Она выходит из темноты, словно пробежав пятьдесят футов, ее правое бедро впереди, рука с топором занесена назад, чтобы топор врезался в его шею с большей силой, и она кричит, чтобы все было как надо (все или ничего), последним девушкам нравится знать, что она делает, и...

Мой отец поднимает кирку, только теперь это нечто гораздо большее, чем кирка.

В капкан попала не нога, а его трость.

Он без труда вытащил из глинистой земли кол, который мы так аккуратно и так идеально забили в землю, чтобы оставался там навсегда.

Джослин с такой силой швырнула свое орудие весом в шесть или восемь фунтов, что, когда его топорище ударяется о капкано-кирковую голову моего отца, его полет на этом не заканчивается – оно пролетает дальше над левым плечом отца, а его деревянное топорище разлетается в щепы.

Джослин после всех совершенных ею здесь ошибок – поломка топора для нее равносильна выдергиваю коврика из-под ее ног – должна была бы сгореть от стыда, но... мой отец освободил руку от кирки-медвежьего-капкана-булавы, освободил ее достаточно быстро, чтобы успеть перехватить летящий в него двенадцатидюймовый стержень капкана и швырнуть его в правый бок Джослин, под ребра. Стержень прошил ее насквозь и вышел с левой стороны и гораздо выше.

А это означает: стержень прошел через оба легких, а красный блеск на его кончике, торчащем из бока Джослин, свидетельствует, что он прошел и через ее сердце.

Последние девушки могут умереть.

Я падаю на колени, мое лицо холодно, мой рот открыт, глаза горят.

– Не-е-е-е-ет! – кричу я.

Джослин смотрит на меня, кровь уже стекает по ее подбородку.

– Беги, – удается произнести ей, ее спина сгибается от учиненной над ней расправы. Как-то раз, когда мы с Летой пили кофе в «Дотс», вошла Джослин, сделала заказ и замерла в ожидании в своих солнцезащитных очках, аккуратно сжав губы. Она кивнула нам, мы кивнули ей в ответ, и выглядела она не просто моделью для обложки модного журнала, гламурная, как черт знает что, но еще было видно, что где-то в ней есть сжатая до предела пружина ярости и скорби.

– Она как Мейси, – прошептала мне Лета, когда Джослин ушла.

– Синнамон Бейкер... – добавила я, потому что никогда толком не знала Мейси Тодд, которая когда-то была убийцей. Да и Синнамон я по-настоящему не знала, но было дело – стояла рядом с ней, чувствовала исходящий от нее такой же холод убийцы, который она стильно и уверенно скрывала. Но про некоторых женщин можно уверенно сказать, что в другие времена, в другие эпохи они могли бы вести за собой армии. Или сами составить армию.

Лета, Мейси Тодд, Синнамон Бейкер, Джослин Кейтс.

Две из них теперь мертвы, одна по собственной вине попала в инвалидную коляску, другая приходит в себя после операции. Они оставили меня в одиночестве против монстра-отца, воскресшего из моих худших кошмаров. Из моих бесконечных кошмаров.

Я даже не могу произнести слово, просто ору так, что кишки наружу лезут на моего отца. Несправедливо, что он вернулся и убил такого человека, как Джослин Кейтс. Так я должна была кричать на него в шестом классе, а не просто плакать, будто это я сделала что-то нехорошее.

И тут я поворачиваюсь, прижимая к животу мою покалеченную руку, и, как сказала мне Джослин, бегу.

* * *

Считается, что в конце каждого темного туннеля должен быть свет, верно? Некая яркость, в которую ты наконец входишь.

Что касается меня, то в конце я всегда, кажется, попадала в Терра-Нову. Вот конец всех моих туннелей, только это не какой-то луг, на который я выбегаю, это поле смерти. То поле, где я оставила Баннера.

Его, Алекса и остальных, все они засыпаны красным порошком, их руки лежат под странными углами, глаза открыты – пожалуйста, если кто попадет туда, не фотографируйте их? Заверните их и отвезите домой.

Когда Лета узнает, я должна быть рядом с ней, я в этом уверена, и ее лицо не изменится. Изменится только все, что за ним. Неужели это сломает ее, несокрушимую женщину? Все ее будущее было расписано. Они с Баннером собирались состариться вместе. Они собирались год за годом наблюдать за взрослением удивительной Эди, позволять ей совершать ошибки, которые она должна совершить, и всегда быть рядом с ней, когда они ей понадобятся.

Лета наверняка сохранит свою маску для Эди. Она будет сильной, она примет этот удар, как принимала все другие, но внутри себя, где это имеет значение, я думаю, вокруг ее сердца образуется раковина. Потому что она больше не сможет вынести ни одного удара.

Но я буду рядом с тобой каждую минуту, Лета. Я буду сидеть с тобой на отцовской пристани Баннера, мы будем смотреть закаты вечер за вечером, а потом я буду рядом с тобой, когда все вновь начнет возвращаться, и когда Эди появится в моем историческом классе, ей не понадобится завышать оценки, я знаю, она будет похожа на тебя, а если все же понадобится, я променяю сон по ночам на чтение ее сочинений, чему бы они ни были посвящены, а когда школа выпустит ее, я буду присутствовать при этом, я вручу ей ее диплом, и я подсуну в папку с дипломом записочку – мои сделанные от руки расшифровки всех голосовых напоминаний, что ты доверила мне, которые я ношу так близко к сердцу, что у меня вокруг них тоже образовалась раковина для их сохранения.

Стоя в открытом пространстве среди почти законченных домов Терра-Новы, я мгновенно понимаю, что тут-то мои планы и кончаются: я перехитрила отца, но... и что?

Я уже слышу, как он продирается сквозь деревья.

У меня вообще никакого оружия нет. Кроме моего сердца. Моего рта. Моих рук, сжатых в кулаки, но он даже не заметит, если я буду молотить ими по нему.

Нет, у меня еще есть голова, разве нет? Большинство последних девушек для борьбы со своими бугименами используют мускулы, как Джинни во второй «Пятнице», как Нэнси в первом «Кошмаре», как Сэнди в единственном «Выродке», – они продумывают свой путь к спасению, верно?

И ты сможешь, говорю я себе.

Первое, что приходит мне в голову: халлиган будет моим ключом к тому, чтобы оторвать отцу голову. Но... я даже не могу вспомнить, когда я его выронила. Не говоря уже где. Я – Лори, которая опустила только что полученный ею нож, я все понимаю и ничего не могу с собой поделать. Легко морочить водителю голову советами с заднего сиденья, когда тебя никто больше не слышит, но когда ты сидишь за рулем, все происходит куда как быстрее.

А как насчет инструмента строителей – он наверняка оставлен где-то здесь? Дайте мне одну пилу по бетону. На бензине, если других нет. Я устрою папочке «Кровавую жатву». Мне плевать, чем там покрыта твоя кирка, моя циркулярная пила лучше.

Но если тут остались какие-то инструменты, то они в домах, а не лежат на земле под дождем. А это значит, что я должна бегать в домах из одной комнаты в другую в поисках кладовок, куда их могли положить. Наверное, заглядывать и в шкафы. Но у меня нет столько времени.

Сбросить его в колодец, у которого загадывают желания?

Если колодец достаточно глубок, то почему нет?

Тогда, тогда...

Пещеры? Но они в основном позади нас, на Овечьей голове. Одна вроде бы есть под старым домом Леты, но теперь до него не доберешься. И, как говорил Стрелковые Очки, ее тоже залили бетоном.

Где гризли, когда он тебе нужен?

Может быть, мне удастся поджечь отца, чтобы его увидели с самолета и сбросили на него пятьсот фунтов красного порошка на скорости две или три сотни мили в час? Только и его действие не имеет длительного характера. Да, это собьет с ног, разозлит, но скоро отойдет.

Если бы справедливость существовала, то Разные Перчатки и Ковбойские Сапоги воскресли бы вместе с моим отцом и увели его назад, где ему самое место. Но смерть Джослин доказала мне, что никакой справедливости нет, что справедливость – еще одна глупая мечта. Если что и есть, так это везение. И характер. Но везение там, где он в силах помочь. Старуха с косой всегда перемалывает эти кости.

Это не означает, что я могу просто стоять здесь и надеяться, что мне повезет. Как хорошо знала Сара Коннор, ты сам творец свой судьбы. Я иду вперед на нетвердых ногах со смутной идеей, что я доковыляю до дома, обогнув озеро, обойду по дороге Кровавый Лагерь, пройду, как по канату, по плотине, доберусь той петляющей тропкой до речки на сухую сторону плотины, потому найду дорогу по лесу Хетти и Пола к... к скамье Мелани, да.

Просижу на ней тысячу лет.

Я почувствую на себе лучи первого ноябрьского солнца, моя тень упадет на воду, но потом волна за волной, капля за каплей нащупает дорогу назад ко мне и снова вернется внутрь меня, и тогда я смогу правильно подвести глаза и встать наконец со скамьи.

Но сначала мне нужно преодолеть все это открытое пространство. А потом сделать еще несколько тысяч шагов до дома. И не упасть без сознания от потери крови, от отрицательных калорий, на которых я живу, от пилюль боли внутри меня.

Я останавливаюсь у Баба.

Он такой же, каким был, когда я уходила от него.

– Извини, – говорю я ему и срываю левый рукав его рубашки – трюк, который выглядит таким легким и драматическим в кино, а на деле чертовски нелегок и затруднителен.

Я разглаживаю рукав цвета хаки, оборачиваю вокруг своего предплечья, использую зубы, чтобы завязать узел, потом беру концы и засовываю их под материю, а от ее контакта с моим сырым мясом в глазах у меня ненадолго появляется серая пелена.

Я обещаю никогда не носить меховую шапку, кроличье боа, норковые туфли или даже вплетать горностаевый мех в косички. Если животные, которые должны умереть, чтобы дать мне тепло, перед смертью чувствовали терзающие челюсти капканов.

И нет, Шарона, ты не должна сдаваться, когда, попытавшись бежать, запутываешься в зеленой ограде. Нужно вырываться и лязгать зубами, когда к тебе тянется большая рука, чтобы схватить тебя и вытащить наружу. Ты должна укусить своими острыми зубами перемычку между большим и указательным пальцами, а потом вонзить ногти в его запястье, содрать с него кожу, потому что да, велики шансы, что ты не сумеешь это пережить, но это еще не значит, что ты не сможешь забрать кого-нибудь с собой.

В конечном счете мне придется сделать это с моим отцом. Я не смогу победить его силой мышц, я, вероятно, не смогу даже убежать от него – он передвигается быстрее, несмотря на поломанное бедро, но... я пытаюсь думать как Джинни, как Нэнси – я могу заманить его на меловой утес над Кровавым Лагерем, это точно. Я могу заманить его туда, крепко его схватить, чтобы броситься вниз вдвоем, полететь в неизведанную пустоту.

Когда-то, вечность назад, я думала, что умру в одном из тех домиков, где была зачата. Теперь я могу попасть в тот самый домик, пробив своим телом сгнившую крышу, и обещаю: я буду орать и кусаться на всем пути, пока мы будем падать, и когда мы будем приземляться, я твердо упру коленку в его яйца и с достаточной силой, чтобы он своим сломанным тазом приземлился прямо на гравий и больше никогда не мог подняться. И если я все еще буду жива, то вытащу ножовку из-под половых досок в том домике и поработаю над папашей: голову, руки, ноги, предплечья, а потом я осмотрю его от паха до шеи, чтобы быть уверенной – Джейсон одобрил бы мои труды, как и те индейцы-людоеды из «Костяного томагавка».

Ах да, побыть Тиной из «Пятницы 13-е: Новая кровь», да? Обладать способностями Кэрри в моей голове, в моем сердце, просто смотреть, набычившись, на отца, крошить его кости, поднимать его и с силой швырять на землю снова и снова.

Но ты прекрасно знаешь, что в твоих силах, а что нет.

Если мое единственное оружие – это я сама, моя сотня с чем-то фунтов ярости, то именно это я и должна использовать, чтобы сбросить нас обоих раз и навсегда в Кровавый Лагерь.

За тебя, Джослин.

И за мою мать.

Но еще и за ту девочку, которой я была.

– Ну, иди ты уже! – ору я в темноту моему отцу.

Я не могу торчать тут всю ночь. То есть у меня на всю ночь крови не хватит.

И мой отец словно по сигналу выходит на открытое пространство, он по-прежнему идет, опираясь на кирку. Его голова схвачена медвежьим капканом. Если бы он и в самом деле был Мэтью Букнером, а не просто изображал его по телевизору, то он использовал бы этот капкан как кистень, но я думаю, что капкан этот воздействует на его разжиженный мозг таким образом, что он не может сообразить, как развести челюсти. А лишний вес и цепь, которая тащится за ним, ничего для него не значат.

Но этот вес кое-что значит для меня.

Я тянусь к пряжке теперь бесполезного оружейного ремня Баба, позволяю ремню упасть на землю. Я отбрасываю и его шляпу, как летающую тарелку, взбиваю волосы, чтобы у отца не возникло сомнения в том, кто я такая, а подсказало, в каком направлении ему двигаться.

Вот мои ковбойские деньки и подошли к концу.

К исполнению своих обязанностей приступает индеец.

– Я здесь! – кричу я ему.

Между нами ярдов шестьдесят.

Приближается решающее сражение, которое должно было произойти в коридоре моего дома еще четырнадцать лет назад, когда моя мать затолкала меня себе за ногу, посмотрела на отца испепеляющим взглядом и сказала ему, что он ей больше не нужен ни сейчас и никогда в будущем.

Некоторые дети втайне хотят видеть в своих родителях королев и королей.

Но некоторые из нас мечтают о другом.

Моя мать так никогда и не закончила среднюю школу, она работала в магазине «Семейный доллар», жила с наркодилером, но закрывала на все глаза, такова, мол, жизнь. Я от нее хотела одного: чтобы она брала меня с собой, и водила за своей ногой, и стояла на месте, что бы ни происходило.

Но я могу и сама сделать это, ма.

Я могу стоять на месте, пока не буду уверена, что отец приближается, а тогда я смогу повести его наверх, на вершину утеса, покончить с этим наконец там, где оно началось.

Я старалась разгадать суть истории про эту кирку, но история, в которой я участвую вместе с отцом, больше, чем это, ведь так?

И все истории заканчиваются там, где когда-то начались.

По крайней мере, хорошие истории.

– Принеси ее, отец, – говорю я, но недостаточно громко для него. Но я могу поклясться, что он видит все на моем лице. В моей позе.

Он приближается на своей опасной трости, снова выкидывает ее перед собой – вот как он использует лишний вес – и подтягивает себя вперед.

Я надеюсь, что при каждом шаге его переломанные кости трутся одна о другую. Я надеюсь, что он получил белую горячку от той капли пива, что ему повезло найти, я надеюсь, что, когда он окажется внизу, невнятная Клейт опутает его. Я надеюсь, он знает, что его драгоценная горчица заплесневела в морозилке, пока я сидела в тюрьме, и, возможно, билась о стены во время какой-нибудь гулянки.

Я теперь гуляка, отец.

Погуляем?

Я позволяю ему дойти до дальнего угла дома, у стены которого лежит мертвый Баб, а потом начинаю отступать, стараюсь изо всех сил сделать так, чтобы он не спускал с меня глаз.

Секунд тридцать спустя я пячусь, чтобы видеть его...

Тайное баскетбольное кольцо. Значит, я уже близко к вертолетной посадочной площадке.

Я стою, все еще не отрывая от него взгляда, и тут он выпрямляется, бросает куда-то вбок кирку, словно хочет показать себя в лучшем виде, готовится.

Дребезжит медвежий капкан, цепочка и стержень то исчезают из вида, то появляются.

Отец хватает стержень другой рукой и изо всех сил дергает его, словно это шнур стартера бензопилы, ему нужно аккуратно отделить капкан от его кирки.

– Черт, – шиплю я.

Пока его действия замедлялись тяжелой киркой, я была вполне уверена, что могу на шаг опережать его.

Но теперь?

Он ухмыляется своей ломаной ухмылкой, держит капкан за стержень, начинает раскручивать его, как это сделал бы, вероятно, монах киновии^[24], а это значит, с дурными, дурными намерениями.

Я ныряю в тот момент, когда он выпускает стержень в моем направлении, но метил он не в мою голову и даже не в мое тело.

Цепочка накручивается на мои колени, когда я в прыжке, оголовник капкана и стержень сцепляются, а такой узел мне не развязать одной рукой.

Я на полпути к бетонированной посадочной площадке, мой отец футах в двадцати от меня, я не могу идти, даже стоять не могу, одна из моих рук криком взывает ко мне, острые концы моих волос все разом колют меня в глаза, и... он не сможет меня победить, не сможет, не сможет.

Вот только он побеждает.

Я поднимаю здоровую руку не совсем для того, чтобы отразить летящую в меня кирку, а потому, что именно это и делает твоя рука, независимо от того, отдаешь ли ты ей такую команду или нет, когда твой убийца неожиданно оказывается в такой близости от тебя, что может распотрошить тебя от паха до груди, а уж как – у меня нет времени подумать об этом...

Но потом я задумываюсь.

Мои волосы?

Почему я сражаюсь с собственными волосами? Почему мой импровизированный бинт сползает с руки, раскручивается, как бинты с мумии?

И почему отец до сих пор не обрушил на меня свою золотую кирку?

Я съеживаюсь, еще не успев понять, что делаю, а потом мир превращается в расплывчатое нечто, он весь сплошные удары, удары, удары, но такие быстрые и в такой близи от меня.

Большой кусок пивных потрохов моего отца... исчезает в этой расплывчатости. Только что он был, этот кусок, и вот исчез, словно его засосал эфир. А потом посредством того, что я воспринимаю как божественный блендер, удерживаемый на небесах низом вверх, его грудь вскрывается, потом блендер погружается внутрь...

Нет.

Достаточно и того, что его золотую кирку забрала эта расплывчатость, которая после короткого контакта с киркой, мгновение спустя, вышвыривает ее из себя рабочей частью в лицо и верхнюю часть тела моего отца.

Но это столкновение металла с металлом нанесло ущерб и блендеру.

Он становится чертовски неустойчивым – вертолет, вертолет! – осколки и цельные роторы превращают моего отца в невесомый паштет, мельчайший туман, вот только молотящие роторы больше не подчиняются командам, вертолет дергается вперед и наклоняется, лопасти ударяются в твердую землю, а в конце входят в искрящий контакт с...

Столб с баскетбольным кольцом упал и исчез в высокой траве.

И теперь все роторы вертолета одновременно разлетаются на обломки, я не вижу, куда они летят, мешают трава, земля, кровь, ветер, но они повсюду одновременно, словно произошел взрыв, а я находилась в самом его центре.

Еще мгновение – и все стихает.

Я лежу, свернувшись калачиком в полегшей траве, меня трясет, знобит, я пытаюсь дышать. Я снова застегнута на молнию в непрозрачном мешке для трупов Тины, свернулась калачиком вокруг моей паники, держусь, чтобы она не поглотила меня и весь мир.

Подходит Лета Мондрагон, расстегивает молнию, кладет руку мне на плечо, ее глаза обшаривают ряд деревьев, наконец останавливаются на мне.

– Это был тот, о ком я думаю? – говорит она.

Ее челюсти на сей раз даже не забинтованы, и если вид Джослин Кейтс показался мне свирепым, то это просто рядом не было Леты, без нее я забыла, что такое настоящая свирепость, как она выглядит. Лета в более чем обтягивающих кожаных штанах, в ботинках, белая блузка не заправлена под пояс, подол развевается на ветру, и... это вам не какой-то там модный журнал.

Это слэшер, верно?

Так оно и есть.

И настоящая последняя девушка наконец-то здесь.

Йазз...

Ты куда пропала? А, дурацкий вопрос. Я знаю где ты. Куда мне не следовало отправлят 14 писим, тк у меня был выбор да. но спасибо спасибо СПАСИБО тебе за то что ты наконец ответила. Я канечно понимаю твои привилегии и доступ к этим письмам были ограничены, не знаю. но верь мне пожалуйств, я считаю дни минуты СЕКУНДЫ, и я буду там в 2029 году и все время буду держать пальцы крестиком. Это будет как постер во второй «Пиле», только средний палец накладывается на указательный для удачи.

как бы там ни было я здесь не по этому. просто оно накопилось внутри за все эти месяцы молчания. Я веду к тому, что помню, как ты мне говорила, когда приехала в АДХФ, чтобы стать гражданкой ты говорила как мне говорить с психологом Кларой? спасибо тебе за мудрый совет. Я бы хотела иметь кого-нибудь вроде нее, кто просто сидит и слушает, гладит меня по спине кончиками пальцев и говорит, что сожалеет обо всем, что я ни в чем не виновата. что на самом деле я герой.

она была как ты только с белым телом человека, выросшего в Миннесоте, так она и говорит.

Какбы то ни было я воспользовалась ее советом говорит с нею откровенно, и применила этот подход к новой Кларе по имени Шарон, что есть еще одна орфографическая ошибка, потому что у Шароны волосы еще желтее, чем у Клары, а еще и со спиральными кудряшками, какие любят богачи. Она не прикасается к обратной стороне моей ладони, но сидит со мной на качелях и очень внимательно слушает, и на нас обеих маски, как на Билли и Стью, или на миссис Лумис и Марти, послушай меня, мы были два Призрачных Лица в умирающем свете, пребывавшие в тихой ярости. Одна из нас до сих пор в ярости.

Шарона предлагает упражнение, в которых я должна увидеть прошлое, как кино, которое я могу редактировать и контролировать которое я могу останавливать и изменять. Лета, о которой я тебе рассказывала соединила нас, и я пропустила несколько встреч на качелях¹ по Причинам, но раз я скучаю по ним, я по ним СКУЧАЮ, значит в них что-то есть, верно?

Ты понимаешь: то, что я ей говорю, я говорю под зонтиком безопасности таким же, какой над клиентом и его адвокатом, только это больше похоже на юридическую неприкосновенность Мастера и сломанных вещей.

Она знает, что я заглядывала на могилу Стрелковых Очков в тот день², чтобы выложить все мои окурки на его надгробном камне и выжечь мои инициалы на камне на прощание и в благодарность, знает и о том, почему я была так уверена, что эти двое за кладбищем в Лебединой долине, по названию так просто что-то диснеевское только бес счастливого конца, следили за мной, словно ждали, что я сделаю что-нибудь такое, чтобы получить новый срок. Но это были чувство вины и паранойя – ничто другое, потому что я должна с правшивать разрешения, если хочу уехать дальше, чем на 50 миль – такая длина у моего юридического поводка. Шарона знает об удовольствие, которое я получаю, храня маленькие игрушечные субмарины Фармы, на что тоже есть Основания. И его не смутит то, что другой, о котором я тебе рассказала, Рекс АЛЛЕН. Один – мертвый шериф, другой Известный Извращенец. Если бы ты могла их увидет рядом друг с другом, то отличие было бы явным и легко обнаруживаемым. Но о магазине «Семейный доллар»³ я Шароне не сказала. Когда разберусь в этом получше, тогда и скажу. может быть.

но это не все обо мне. Мне он достался от Лит – она мне дала самое-самое, это СОВЕРШЕННО ЛЕГАЛЬНО, если кто будет цензурировать это письмо. Я тебе покажу, когда ты вернешься. Так что – еда 5звездочная все еще? словно какой-то человек сомнительной гигиены засунул свои руки, свои пять пальцев в это дело, а ты стоишь рядом и уже сожалеешь? Рамона все еще поет ту песню, которая всех усыпляет? А Ванда все еще стучит своей дубинкой по решетке, когда дежурит, когда хочет провернуть бартерную сделку? Больше никого не ловили спящей в сушилке ха-ха?

Мне этого не хватает, я говорю не хватает БЫТЬ там. Я ненавидела тюрьму, но было в ней что-то правильное. Клара говорит мне, что это типа болезни, которой заражаешься, живя так, как жили мы, как до сих пор живешь ты. так что бога ради будь осторожна, пожалуйста? и не испугайся через шесть лет, когда выйдешь под ясное небо. Ощущение такое, будто оно сейчас поглотит тебя или ты упадешь в него. но ты в это не верь. Я буду держать тебя за руку, девочка. Я удержу тебя здесь.

так, похоже этот мейл тянет уже долларов на 6, так что я, пожалуй, просалютую тебе через цифровую дверь. но не стоило мне говорит «дверь». там где я нахожусь сейчас есть ОКНО, через которое мы можем видеть друг друга по крайней мере словесно.

Я что хочу сказать давай держать это окно открытым, а? время летит быстрее, когда чувствуешь себя не такой одинокой. и Шарона права ты МОЖЕШЬ оглянуться на свою историю и остановиться на каком-нибудь образе, задержаться там.

Я теперь занимаюсь этим постоянно.

И я думаю, ты знаешь, в какую прачечную я возвращаюсь и где попытаюсь задержаться.

О смерти и любви

Насколько мне известно, это случилось в первый и, надеюсь, несмотря ни на что, в последний раз: Лета падает передо мной в обморок.

Она только что спросила, где Баннер, переводя взгляд с одного дерева на другое, потом на третье, словно ожидая, что он сейчас появится из-за них, приложит руку к виску, что означает «эй», «я тебя вижу» и «мы на одной радиочастоте». Но это еще и такое дурашливое приветствие, его способ сказать, что он пришел, что он снова принадлежит ей, как и в прошлый раз, и в позапрошлый, и как будет еще тысячу раз.

И Лета не искала бы его глазами сейчас – она ведь не позвонила заранее, не узнала от Тифф, где сажать вертолет, так что... она ждала его, да.

Я говорю – ждала, в прошедшем времени.

Насколько известно Тифф – и вообще в Пруфроке, – бригада лесопилов хорошо поработала. Смотрите – пожар погашен, ведь так? Счет один ноль в пользу хороших ребят. Тех, у кого толстенные пачки денег в карманах.

Но что с Джо Эллен – ей не удалось вернуться? Сколько времени нужно, чтобы наступила гипотермия? А она вообще плавать умеет? Сумела она поднырнуть под «Английскую розу»? Под лося, перебивающегося отходами? Не ухватил ли ее Иезекииль за щиколотку, не засунул ли на скамью рядом со Стейси Грейвс?

Не имеет значения.

Имеет значение то, как я покачиваю головой, глядя на Лету, ни на миг не отпуская ее взгляда, чтобы она поняла без моих попыток переложить случившееся на слова, в особенности после того, как она увидела, в каком я состоянии, в какой степени я сама была бы мертва, если бы ее вертолет приземлился чуть ближе ко мне, на меня.

Все это вкупе с тем, как я сжимаю губы, как наполнились влагой мои собственные глаза, как растет ком у меня в горле, какого я не чувствовала никогда прежде. К этому добавляется паранойя Леты, которая корила Баннера за то, что тот каждый день ходит на работу, тогда как два его предшественника-шерифа так и не дожили до пенсии, как она заставляла его чуть ли не носить бронежилет под рубашкой. Но вот чего она не знала и на чем его никогда не ловила: выехав из дома, он тут же снимал бронежилет, а надевал его снова, только подъезжая к дому, а в промежутке... Если только он не встречался с ней и «Дотс» или не заезжал домой на ланч. Не любил он носить на себе керамику и кевлар.

Но вот чего мы не знали: ему бы следовало носить пуленепробиваемую маску на лице. Ему следовало бы носить защитную маску из «Городских легенд 2: Последний отрезок».

Но удар кирки гораздо сильнее, чем удар кончиком гибкой шпаги.

Тогда хоккейную маску, говорю я себе, перепрыгивая через все события в самый конец, но... Топор не пробивает эту маску в «Части 3», ведь не пробивает? Хоккейные маски надевают для того, чтобы не получить удара шайбой, а не ножом. Тогда уж Маска Сатаны из «Черного воскресенья». Та, что похожа на греческие маски в третьем «Крике». Только без всяких гвоздей внутри.

И да, Шарона, я определенно все больше и больше прячусь за всяким киношным говном, потому что я больше всего другого хочу разобраться с этим мгновением. Чего я никогда не говорю тебе в ответ, когда ты обвиняешь меня в этом? Я сожалею, когда ты вслух навешиваешь на меня этот «ярлык»? «Что бы ни провело тебя через ночь».

Я поверю в фей и единорогов, если это позволит мне перенестись в места получше, вот я о чем. Пожалуйста. Подпиши мне, черт побери, дважды. Кровью. Когда живешь в Слэшерленде, всегда заглядываешь за изгородь в более счастливые жанры. Туда, где твои друзья не лежат мертвыми вокруг тебя.

Туда, где твоя лучшая подруга не падает на колени, будто гигантские ножницы перерезали струны, удерживавшие ее.

Я становлюсь на колени рядом с ней, прижимаю ее к себе, как прижимала Алекса. Поначалу она пытается избавиться от моих объятий, но я не отпускаю ее, пока ее не начинают душить рыдания.

– Мне так жаль, так жаль, так жаль... – твержу я.

Я честно не могу найти слов, которые могли бы уменьшить эту боль. Но даже если бы я их знала, с моей стороны было бы низко их произносить, правда ведь? Никто и не думал, что это будет легко. Потом, если Лета не выплачется вся сейчас, она будет чувствовать себя предателем.

– М-м-м, эй, – говорит пилот вертолета где-то в нормальном мире.

Когда я впервые увидела, как он разглядывает обломки своего вертолета – он стоял наперекосяк, от всех его винтов остались одни обрубки, – у меня непроизвольно родилась мысль: Джефф Фэйи. Эти глаза, от которых женщины влажнеют? Грива серебряных волос? Щетина? Эта похотливая улыбка? Словно в Терра-Новые приземлилось «Психо III», а потом выставило вперед какой-то из своих винтов и измельчило моего отца, спасло мою жизнь.

Но нет, не «Психо III». Если я собираюсь мумифицировать себя в своей голове на видеопленке, то это должно быть что-то с работающим вертолетом. «Нечто»? Нет, спасибо. Я помню, что не прошла анализ крови. Тогда «Гризли»? Они не летают в вертолете в поисках этого крупного медведя?

Будто это нечто, что я должна вызвать колдовством. Спасибо, я сыта по горло. Мне с моим везением достанется мишка из пиццерии в «Пророчестве» или тот кокаиновый медведь, и тогда мы все будем мертвее мертвых.

Лета плачет и брызжет слюной еще минут двадцать. Она не может себя контролировать, измучена непроизвольными рыданиями. Такое случается, когда весь твой мир переворачивается вверх ногами. Голову даю на отсечение, грешную часть ее пожеланий Джефф Фэйи, вместо того чтобы сесть на посадочную площадку для вертолетов, забросил назад в небеса, где она может парить и парить. И пока она остается там, Баннер остается живым, ведь остается?

На ее месте я бы никогда не спускалась на землю.

Наконец она спрашивает:

– Кто это сделал? Кто его убил?

Я склоняю голову набок, смотрю на пятно на траве, которое было моим отцом.

Лета изучает его.

– Если бы знать, я бы его еще не так изуродовала, – говорит она.

– Ничего себе, – говорит в этом месте Джефф Фэйи. Он держался футах в пятнадцати от нас, давал нам пространство для того, что между нами происходило.

Мы оба посмотрели на то, что вызвало у него такую реакцию: окно в одном из домов?

– Там кто-то есть, – говорит он.

Лета выпрямляется, ее глаза горят, потому что, может быть, ей будет с чем сразиться.

– Они вроде зажгли фонарик телефона?.. – добавляет Джефф Фэйи, будто мы сомневаемся в его словах.

– Телефонный фонарик, – говорит Лета.

– Телефонный фонарик, – эхом повторяю я.

Кто-то там, на втором этаже, пользуется светом своего телефонного фонарика... они не какие-то монстры вроде моего отца. Может, это Билли или Стью – обычные убийцы слэшер-мести, – но на самом деле это не имело бы смысла, стало бы деэскалацией после того, как здесь бродил мертвец с оружием убийства более чем вековой давности.

– Где она? – спрашиваю я, оглядываясь.

– Что? – спрашивает Лета.

– Это? – спрашивает Джефф Фэйи, держа золотой наконечник кирки. Он явно остановился перед киркой некоторое время назад, как останавливается человек, увидевший десятидолларовую купюру, которую ветер принес на парковку, ты нагибаешься, чтобы ее поднять, не сразу, только спустя некоторое время, оглядываешься, не несется ли кто-нибудь за ней?

От рабочей части кирки осталась всего половина, может быть, даже треть, а то и четверть – ротор вертолета вращался со скоростью ярости и, вероятно, забросил обломок этой тяжелой штуковины назад в лес, – но и та часть, что осталась, испускает это тусклое нечестивое мерцание.

Как и тупой конец, погружавшийся в кровь.

– Этим? – спрашивает Лета, и я киваю.

Она шагает к Джеффу Фэйи, выхватывает кирку из его рук, а он делает шаг назад, ему ни осколка этой штуки не надо.

Лета со всех ног бежит к озеру, хочет забросить кирку в воду так далеко, сколько хватит сил, потому что эта штука убила ее жизнь, забрала ее мужа, но...

На берегу я хватаю ее за руку.

Лета разворачивается, нанося удар локтем, направленным не конкретно на меня, а на то, что воспрепятствовало ей в задуманном. Ее локоть попадает мне в челюсть, и я вижу не столько звезды, сколько мигающие обрывки черноты, а потом ощущаю тепло на шее, стекающее мне на ключицу, обволакивающее меня под тем, что осталось от этой тонкой блузки. Если вскрытая, едва сформировавшаяся короста имеет запах, то, вероятно, именно такой запах и исходит от меня.

Этот удар так потряс меня, что я даже слова не могу произнести, могу только всасывать в себя воздух. Удары я получала и прежде, но никогда такого, никогда от человека, которого я люблю и ради которого готова на все.

Но это не кончено.

Лета больше не Лета. От нее остались только боль, горе и злость. Она... как собака, которую сбила машина на хайвее, ее нужно поднять, отнести к ветеринару, но она все еще скалится, рычит и пытается укусить любую протянутую к ней руку.

Я понимаю чувства Леты. У меня возникает желание просверлить побольше дыр в мире, чтобы ускорить его падение.

И, кроме меня, здесь никого нет.

Для многого я не гожусь, я, вероятно, не знаю историю Айдахо так хорошо, как вы, мистер Холмс, но одному научилась за двадцать четыре года этой бешеной скачки: я – девушка, которая может немало выдержать.

– Ладно, ладно, – с трудом произношу я, обращаясь к Лете помимо всего, что происходит в моей голове, отчего вместо слов получается невнятица, а когда она делает вдох, совладав с собой, я делаю шаг вперед, сильно толкаю ее здоровой рукой и кричу за ее спиной, что это моя вина, что вина за все лежит на мне, что без моего приезда Мрачный Мельник никогда не появился бы в городе, что Стейси Грейвс никогда не возникает в фильме, если я не хочу этого и не молюсь за нее, что Синнамон Бейкер никогда не пришлось бы с таким трудом продираться через выпускной класс, если бы она не думала, что я несу ответственность за то, что случилось с ее родителями, что... что голова Баннера не оказалась бы на пути этой кирки, если бы я не потащила его назад.

Поставив на этом точку, я подхожу к ней, с силой толкаю ее в грудь, мои глаза горят, по лицу ползут сопли, слезы и кровь.

Лете приходится сделать шаг назад, чтобы не упасть от моего толчка, но, обдумав мои слова, она сжимает губы, вперяется в меня взглядом.

– Нет, – говорит она.

– Да, – говорю я ей.

Мгновение спустя она наступает на меня всем, что в ней есть, никаких своих порывов на сей раз не сдерживает, а я, вместо того чтобы закрыть лицо, поднимаю подбородок, чтобы принять от нее все – отдаю ей мое горло, мою грудь, все, что у меня есть.

Лета бросается на меня, и мы обе падаем назад, приземляемся на мою спину, и Лета с криком колотит меня обоими кулаками, а я говорю себе, что стану для нее боксерской грушей, но она Лета чертова Мондрагон, когда она наносит удары, она наносит их по-настоящему – моя правая рука, раненая рука, пытается отражать их. Она отбрасывает мою руку в бок, словно это перышко, и ее ладонь опускается на меня. Я поворачиваю голову, чтобы избежать попадания моего носа в мозг, но это означает, что удар приходится на мое рассеченное ухо, и в моей голове раздается удар грома, который оставляет маленькие пропасти в тех местах, где были воспоминания.

Я поворачиваюсь на бок: мой вес – все, чем я могу оказывать воздействие на Лету, но она обращает один поворот в кручение, которое закончится для нас на мелководье.

Я вонзаю ногти в берег, задерживаю нас там, хотя это и открывает мое тело сбоку для ее колена.

Она плачет, и бьет меня, и не может остановиться, и я не могу ее остановить, если ей так нравится, и... и в жопу все это.

– Это я во всем виновата! – кричу я ей в лицо, наверняка прямо в ее открытый рот, а она в ответ ударяет лбом по верхнему ряду моих зубов, и боль пронзает все мое тело.

Клочья черноты начинают соединяться, образуя широкий простор бархатной тьмы, в которую я могу свалиться.

Лета всем своим телом затаскивает меня назад, руки, ноги – всё.

Она плачет еще сильнее, чем прежде.

Моя правая рука лежит на поверхности озера Индиан, но не глубже. Я легонько ударяю по воде раз, потом медленно, осторожно, мучительно переношу руку на спину Леты, прижимаю ее ко мне и тоже плачу, снова и снова прошу у нее прощения, а восемь лет назад, когда эта идеальная, удивительная принцесса-воин вышла из кабинки туалета рядом с физкультурным залом для мальчишек, а я смотрела на нее, хлопая глазами в зеркале, в которое обычно смотрелось наше сборище дурнушек, я и представить себе не могла, что она будет так много значить для меня.

У меня есть лучшая подруга.

Мы знали друг друга в наши лучшие годы, когда поднимались из воды, чтобы сразиться со Стейси Грейвс, мы подталкивали друг друга по льду, чтобы вернуться отсюда домой, я стояла в стороне, когда она ради меня прикончила моего отца, потому что я была недостаточно сильна для такого дела, и она спасла меня от него с помощью вертолета. Я держала на руках ее маленькую дочурку, крутилась с ней, и я смотрела на ее мужа через размытую подводку для глаз из темноты кладовки музыкальной группы, я видела, как он идет к женитьбе, отцовству, шерифскому значку, а потом к кирке, и я пила с ней чашку за чашкой кофе на ее или моей веранде. Или под большим медведем в «Дотсе», и я делилась сама с собой тайной, согласно которой все предстоящие нам долгие годы будут такими. А еще я сказала себе в одно тяжелое воскресенье, что, когда Лета наконец своими большим и средним пальцами вытащит сигарету из моей пачки, я отойду куда подальше, но не позволю ей начать.

Даже на похоронах Баннера, когда она все еще будет хотеть наказать себя, впустить внутрь некоторую часть этой изысканной порчи, я отрицательно покачаю головой – нет, чтобы она осталась чистой.

Я знаю, что, как бы долго я ни прожила, ни одно объятие не будет для меня таким, как это.

Я так рада, что Основатели пришли в городок и застолбили Терра-Нову. Вот, я это сказала. Если бы они не пришли, я бы никогда не познакомилась с этим удивительным человеком. У меня никогда не было бы такого друга.

– Я тебя люблю, последняя девушка, – говорю я в ее волосы.

Она кивает мне в шею, говорить пока не может, думаю я.

Минуты две спустя она скатывается с меня и садится.

Я сажусь рядом с ней. Нет такого положения, в котором у меня не болела бы голова.

– Прости, – говорит она.

– Я всегда думала, что ты от рождения должна быть плохой, – бормочу, подпуская ухмылку в мой голос.

Ее всю трясет. От смеха, надеюсь я.

– Я не могу поверить, что он... что его больше нет, – говорит она наконец, хлюпая носом.

– Он был лучше всех.

– Где?

Я не уверена, о чем она спрашивает – то ли где лежит его тело, то ли где его настиг удар киркой, я просто отрицательно качаю головой.

Лета встает, тащит меня за собой, придерживает меня, пока я не становлюсь твердо на ноги и не готова к обследованию местности.

– Слушай, ты выглядишь, как, как...

– Как всегда, – заканчиваю я за нее.

У меня опять течет кровь сбоку по голове, мое кровоточащее предплечье наконец награждает меня красной правой рукой, о которой вечно поет Ник Кейв, и я не совсем уверена, что не лишилась правого уха, а язык подсказывает, что с одним из передних зубов что-то не так.

– Что я скажу Эди? – говорит Лета, теперь она может контролировать свой голос. Но потом она выпрямляется и внезапно превращается в прежнюю, ожесточенную. А это штука в высшей степени опасная. – Где она? – спрашивает Лета.

– С Тифф, – говорю я. – Там, в безопасности.

Лета смотрит на другой берег озера, на огни Пруфрока, я прослеживаю направление ее взгляда.

Теперь, когда опасность пожара миновала, все машины возвращались с шоссе. Многие из них собрались в кучу... к югу от города. За парком Основателей? Но единственное, что не вернулось к нормальной жизни, – это браконьерская дорога в обход речки. Та дорога, на которой были Хетти, Пол и Уэйнбо. Пока не исчезли с нее.

– Она говорила, что они... собираются посмотреть кино? – спрашивает Лета о Тифф.

– Вероятно, что-нибудь диснеевское, с принцессами... – отвечаю я, скосив на Лету глаза, чтобы понять, как она это воспримет.

Мгновение спустя она кивает, пусть так, да.

– Пожалуй, я лучше пойду, обниму эту маленькую шейку, – говорит она.

– И я с тобой, – говорю я, и на этом мы обе поворачиваем к Терра-Нова. В лунном свете (так где же твой снег на Хеллоуин, Айдахо?) мы видим очертания разбитого вертолета.

– Опа, – говорит Лета, когда серебряный свет снова мигает в окне второго этажа бейкеровского дома.

– Даже не собирались нас разнять? – говорю я Джеффу Фэйи, имея в виду побоище, которое ему пришлось увидеть. Он снова стоит в нескольких футах, а ту рабочую часть золотой кирки прижимает к себе предплечьем, как футбольный мяч, отчего перед моим мысленным взором снова возникает образ Баннера, который я спешу отбросить.

– Я здесь, чтобы защищать ее, – говорит он мне, имея в виду Лету. Перевод: никакой опасности для Леты я не представляла.

Стреляю, как всегда, наугад.

– Знаете, на кого вы похожи? – спрашиваю я у него.

– Уж скорее это он на меня похож, – говорит он с ухмылкой на губах, пожимая плечами. Потом подбрасывает металлический оголовник кирки и легко ловит его.

– Дайте сюда, – говорит Лета на сей счет.

Джефф Фэйи поднимает на нее свои глаза убийцы, но, увидев, что она не шутит, покорно протягивает ей кирку.

– Это то... та штука, что это сделала? – спрашивает она у меня, держа рабочую часть в руке.

Я киваю.

– И ты не хочешь, чтобы она вернулась в озеро?

– Не хочу, – отвечаю я.

Лета кивком дает понять, что она это переживет, потом направляется напрямую к колодцу сбывающихся желаний, роняет в него кирку и вытирает руки одна о другую – типа мы избавились от зла.

– Схóдите посмотреть? – спрашивает она у Джеффа Фэйи, имея в виду свет в бейкеровском доме.

– Серьезно? – отвечает он вопросом на вопрос.

– Вы разбили мой вертолет.

– Вы меня об этом просили.

– Да, что ж, куплю что-нибудь получше, – говорит Лета. Потом, оглянувшись, она добавляет: – Лучше, чем все это.

– Ого, – говорю я, понимая, что она имеет в виду: когда роторы стали разлетаться, осколки полетели во все места плоскости разброса, вонзаясь во все, что было у них на пути. Я в лунном свете вижу три из этих домов, у которых несущая стена изуродована в хлам. Вероятно, в свете дня это будет еще очевиднее.

Не скоро здесь пожелают поселиться люди. Опять.

Терра-Нова перестала быть самым отгороженным от мира сообществом. И самым прóклятым. И, как вы нас учили, мистер Холмс, вся земля здесь – временное кладбище, верно? Не стоило им строить здесь свой Коста-Верде^[25]. Эта земля противится их пребыванию здесь. Она не хочет, чтобы они здесь жили.

Как не хочет и Пруфрок.

И еще: когда я приведу сюда команду спасателей, покажу им тела, то попытаюсь превратить один из этих домов во временный морг. Нет, может быть, класть в каждый из них по телу, словно это ряд мавзолеев. Скопище надгробий. А потом кто-нибудь сможет устроить утечку этих фотографий с мертвыми телами в жилых комнатах, чтобы Лане Синглтон и ее сборищу Новых Основателей не оставалось ничего другого, как снести все до самых бетонных фундаментов и начать строить заново.

Или не начинать.

– Понял, понял, – говорит Джефф Фэйи и идет к дому Бейкеров, по дороге наклоняется, чтобы поднять предмет, о котором мое сердце догадывается, когда глаза еще его не увидели: это гитара, которая убила его в роли Дуэйна, но... оказывается, что это ржавая труба с комками земли вокруг одного ее конца, потому что она были закопана и, возможно, выкопана при строительстве первой Терра-Новы. Или второй.

И я погружаюсь в размышления: а что сможет найти здесь и в этом времени какой-нибудь более поздний Джефф Фэйи.

Да золотую рабочую часть кирки.

Если я не проберусь сюда ночью через несколько дней и не перепрячу ее получше.

* * *

– Нет, не там, – говорю я Лете, когда она оглядывается в поисках чего-нибудь, на чем мы могли бы посидеть, пока Джефф Фэйи пытается узнать, что это за свет такой в доме Бейкеров.

Ее инстинкты последней девушки привели нас прямо к Бабу. Но нам сейчас совсем ни к чему видеть мертвеца в форме. Ни сейчас, ни когда-либо в будущем.

И мы вместо этого садимся перед входной дверью на том, что должно стать верандой дома Леты.

– Слишком уж тут все нелепо? – спрашиваю я, похлопывая дерево под нами.

– Да, – отвечает она, но остается на месте.

– Я больше не хочу прятаться под кухонной раковиной, – говорю я, пытаясь внести в атмосферу некую легкомысленность.

– Я просто хочу домой, – отвечает Лета, глядя на другой берег озера, возможно, на свет в конце пристани. Но, может быть, она смотрит и на свет на собственной веранде. Она может найти именно свой свет, я в этом не сомневаюсь. Я тоже пытаюсь, вы, наверное, думаете, что мне это легче легкого, я ведь всю свою жизнь здесь прожила, но я теряюсь, видя перед собой все это мерцание, а еще меня охватывает тревожное чувство, будто я смотрю отсюда на город с другой стороны.

Я могу вроде как увидеть себя семнадцатилетнюю, бегущую по пристани в военных ботинках, я хочу сказать, что за ее спиной светят два прожектора, рядом с этой машиной стоит некий строитель, его правая рука тянется к этой убегающей девушке, его рот открыт, он хочет назвать ее по имени, но он еще не знает его.

Но я могу видеть и еще дальше назад, вот все мы, дети, выстроены на пристани, чтобы Харди устроил нам душ с помощью большого винта на его аэроглиссере. Мы все визжим от восторга. И я вижу Джослин Кейтс на мелководье, она поднимает руки, встречая первого пингвина, собирающегося спрыгнуть со льдины, обещая нам, что все будет в порядке, что она никого из нас не уронит, что никакого Иезекииля на самом деле там нет, что это все сплошные выдумки. И отсюда, мистер Холмс, я вижу, как ваш ультралегкий чадит, летя к дому тем днем, вижу, как вы теряете высоту, я знаю, что, упав наконец в воду, вы крепко сжимали губами сигарету «Мальборо». В такой ситуации ничего другого и не остается. И я вижу еще дальше назад. Вижу, как Кросс Булл Джо сдает назад свой пикап к пристани, чтобы вытащить за подбородок маленькую мертвую девочку, и тут же стоит двенадцатилетняя Кристина Джиллетт, она стоит перед капотом этого пикапа в юбке из клетчатой бумажной ткани, наполовину спрятавшись за отцом, но все равно смотрит, впитывает увиденное, чтобы десятилетия спустя рассказать мне обо всем этом.

Стейси Стейси Стейси Грейвс.

Дженни, Дженнифер, ДжД, Джейд.

Да, я здесь живу.

Это место во мне, а я в нем. Здесь мое прошлое и мое будущее. Сколько уж мне отведено.

Тридцать минут назад, когда я собиралась пролететь над Кровавым Лагерем с моим отцом, все это могло повернуться таким образом, что я не увидела бы ноября.

А теперь и здесь, я думаю, что даже еще не покончила с Хеллоуином.

В доме, из которого, если мне понадобится, я могу услышать крик пилота вертолета, этого изумительного пожилого красавца в этот самый момент, может быть, против своей воли этот Хеллоуин облачает в красную рубаху. Его голова с широко открытыми прекрасными глазами, возможно, в любую минуту выкатится из двери к нашим ногам.

И... и ночь почти на исходе, да? Я не помню, сэр, описывала ли я это в моих сочинениях для вас, но размышления о слэшерах имеют легкую сторону, и состоит она в том, что момент Откровения наступает тогда, когда маска падает с лица преступника, и его имя становится известно, и все такие «конечно же, да, весьма разумно».

Но это только половина всего.

Маска точно так же спадает и с лица последней девушки, разве нет? Обнажает ее истинное «я» – то, которого она не знала сама, которое скрывалось внутри нее. Смотрит ли она на себя со стороны, когда скребет себя ногтями, дерется, кричит и удивляется, не веря тому, что все это дело ее рук? Когда она снова выходит на свет, с ее ногтей капает кровь, кровь размазана по ее лицу, а то, что осталось от ее одежды, изорвано в клочья, видит ли она связь между той девушкой, какой она стала сейчас, и той, что была прежде? И хочет ли она вернуться назад?

Лета говорила мне, что все ужасы, включая и слэшеры, весьма консервативны в том, что в них всегда происходит борьба за возвращение в прошлое, к статус-кво, когда все было хорошо или по меньшей мере когда вокруг не было столько мертвецов.

Но променяет ли последняя девушка то, что она обнаружила в себе, на возвращение в мир живых тех, кого она любит?

Про себя знаю, что я променяла бы.

И Лета тоже. Ни на миг не задумалась бы.

Но возвращение в прошлое, конечно, невозможно. Разве что в твоей голове, в твоем сердце. В твоих желаниях. И я пытаюсь придумать что-нибудь такое, что позволило бы вернуть Баннера, да, Шарона. Ты такая премудрая, такая проницательная, мне повезло, что твой голос всегда в последние дни звучит в моей голове, хотя ты сейчас хрипишь от гриппа, или простуды, или бог знает отчего.

Но если же я так или иначе возвращалась в прошлое, ко всем мертвецам, то... то я по-прежнему живу с моим отцом, с моим собственным Бугименом в моем персональном кошмаре. Я продолжаю играть в правом кармане этим ножом-говнорезом, то открываю, то закрываю его, зная, что где-то в бедре у меня есть артерия, которую можно перерезать, если действовать правильно или неправильно.

Прежде я говорила себе, что в этом есть кайф, быть на грани полной потери крови, когда никто вокруг тебя об этом даже подозревает.

Но я больше не ношу этот нож с собой, Харди. Мистер Холмс. Мама. Стрелковые Очки.

А теперь... теперь я иду вперед, тяжело ступая, я двигаюсь сквозь кровь. Я живу там, где живу, и я могу быть бесчеловечной, бал здесь правит насилие, и это печально, это страшно, как страшен ад, но... нет, я остаюсь здесь. Здесь, в Пруфроке. Лета сидит рядом со мной. Эди подрастает. Мы втроем будем брать с собой фигурки, изображающие киноперсонажей, и пышки Дот и все грядущие годы будем ходить на известную могилу. Я даже ускользну как-нибудь вместе с Эди, когда она будет достаточно взрослой, дам ей шлицевую отвертку, чтобы она маленькими буковками и по секрету нацарапала на этом надгробном камне «папочка», и я буду рассказывать ей отцензурированные истории про него в средней школе, потому что ей нужно будет знать про него и про героя, каким он определенно был.

Но я никогда ни ей, ни Лете на расскажу об испуганном выражении в глазах Баннера, когда острие этой кирки разорвало его рот. Но я не думаю, что его пугали боль или смерть. Она пришла и была внезапной и сокрушительной, но она уже надвигалась на него. Нет, когда уже слишком поздно предпринимать какие-то меры, когда все уже случилось, вот тогда, я думаю, ты видишь тех, кто остался. Баннер видел Эди, как она идет по подъездной дорожке на свое первое свидание, видел, как Лета развешивает на стене жилой комнаты всякие побрякушки, каждую неделю находя для них новые места, и он знает, что его мать не одобряет действия своей бесцеремонной невестки, которая делает черт знает что со стеной, отведенной для наград, полученных на соревнованиях по боулингу в противоположность стене напротив, отведенной для трофеев, связанных с самцом лося, хотя он и Лета будут хохотать над этим вечером – она за своим вином, а он за своим пивом, сидя на веранде в ожидании Эди, чтобы устроить ей нахлобучку, чтобы отец мог уничтожить взглядом этого парня и... он наверняка видел все это, видел все до последнего своего мгновения.

И? Если бы кирка моего отца ушла в сторону всего на несколько дюймов, то тетушка Джейд стала бы семейной историей, и все в порядке, я не возражаю. Средняя школа Хендерсона сможет найти другого учителя по истории, с незапятнанной биографией. Аптека сможет найти кого-нибудь другого, подсевшего на сигареты, если они не хотят, чтобы их огни гасли.

Я бы так и не закончила ультралегкий, который строю для вас, мистер Холмс, но когда я стану призраком, то смогу проникать на сиденье, которое установила там, и летать с вами на этом самолете-призраке.

Летать, пока там есть призрачные дымы. Но я не стану приходить и проводить с вами время, если там у вас не будет никотина. Ну же, давайте говорить серьезно. Но? Вы не задерживаетесь там, где нет никотина, я это знаю, так что... все в порядке.

– Так скажи мне, что происходит, – говорит Лета, проводя пятерней по волосам. С ее головы падают обломки листьев, комочки земли. Она стряхивает все это со своих бедер. У нее на лбу странная прямоугольная вмятинка, оставленная моим передним зубом, по ее краям проступает кровь, но у нее хватит дорогущих лосьонов, при помощи которых вмятинка исчезнет – и глазом не успеешь моргнуть. Я все равно не думаю, что этот шрам будет похож на реальный шрам последней девушки. Или они носят такие шрамы внутри, нет? Это очевидно. Только названия меняются. Пристрастие к спиртному. Дом, превращенный в заминированную крепость. И отсутствие какой бы то ни было жизни. Паранойя. Изоляция. Это часть существования последней девушки, которая не получает гламурного ухода. Как только ты выпадаешь из огней рампы, тебя низводят в тень – постарайся в одиночестве справляться с тем, что выпадет на твою долю.

Но я здесь говорю с кем-то, говорю о том, что не могу спрятать в своей голове. Мне уже не семнадцать. Мне постоянно приходится напоминать себе об этом, я уж не говорю о том, что та бойня все продолжается и продолжается, и кажется мне, что она прорывается сквозь прошедшие годы, притворяется, что спит, чтобы забрать еще кучу жизней в свою грудь.

– Это все... как обычно? – говорю я Лете о том, что происходит здесь на сей раз.

Лета пожимает плечами, типа согласна, она вроде как и сама до этого дошла, потом она морщится и быстро закрывает глаза, и я понимаю. Не стало Баннера.

Когда способность говорить возвращается к ней, она, лукавя на все сто процентов, говорит:

– Твой отец тут бесновался, да?

– Я предполагаю – отвечаю я. – Но я... Все это лишено смысла. Чей-то отец лишился головы у школы? А Фил Ламберт лежит мертвый на своей кухне.

– Твой отец тоже был там?

Я отрицательно качаю головой: нет, я не думаю, что был.

– А что Ангел? – спрашивает Лета, окинув меня подозрительным взглядом. – Она не ты?

– Ты это серьезно?

– Я... я не знаю.

– Я так довольна собой.

– Я ведь о чем – она похожа на тебя.

– Спасибо за комплимент.

Лета легонько толкает меня локтем, а я морщусь – у меня все болит.

– И кто-то убил Хетти Йэнссон с ее бойфрендом и этого... Уэйна Селларса?

– По какой причине?

– Они видели того, кто тащил Грейсона Браста.

– Что еще за Грейсон?

– С кладбища, – говорю я, отмахиваясь от объяснений. – А еще охотинспектор тут шнырял, пожар – его рук дело.

– Сет Маллинс?

– Он в трауре и хочет, чтобы все об этом знали.

– В трауре по Фрэнси?

– По ней и по Рексу Аллену, тоже подвернулся.

– Мертв?

Я киваю, мне ненавистно, что приходится вспоминать об этом.

– Как долго меня не было? – с недоумением спрашивает Лета.

– Я знаю.

– Что... – Лета поднимает голову, чтобы сдержать слезы, начинает снова голосом более слабым, потому что, как я думаю, именно это ей и важно узнать: – Так что тогда здесь делал Бан?

Я делаю глубокий вдох, потом выпускаю из себя воздух, словно дым от сигареты, давая ей понять, что слышу ее, что это важная часть. Так что мне придется объяснять все правильно.

– Те, кто не эвакуировался из-за пожара, пришли сюда с бензопилами и топорами, чтобы...

– С бензопилами?

– Да. И с топорами. Неужели никто не знает, где мы живем? Лана Синглтон или кто-то из них предложил деньги для спасения... этого.

Терры-Новы. Нового мира. Который нужно было сжечь раз и навсегда, думаю я. Или я так думала прежде? Уже приблизительно лет восемь?

– Я думаю, мой отец поджидал их, – добавляю я, будто это все объясняет. – А эта кирка...

– Хендерсон убил ею Голдинга, – говорит Лета. – Или Голдинг Хендерсона? Она ведь вроде была утрачена.

– Утрачена в прошедшем времени.

– В очень прошедшем.

– Прошедшее некуда.

– Ты в тюрьме когда-либо изучала всякую готическую дребедень?

Я уж и не упомню, сколько раз объясняла ей разницу между «в тюрьме» и «в заключении», но Лета настаивает на своем. Потому что никогда там не была.

Надеюсь, она будет путать эти понятия до конца дней.

– Типа фильма «Готика»? – спрашиваю я, пытаясь говорить в ее тоне. – Или серии «Американская готика» – кто-то стучит в дверь?

– Типа «возвращение изгнанных» и всякое такое, – говорит Лета, отгоняя наукообразность, как надоедливую муху. – Я была... я говорю, это похоже на слэшер, как ты думаешь? Темные тайны всплывают по прошествии заранее отведенного числа лет? Я говорю про кирку. И... твоего отца.

– Я не сдаю тебя в полицию за то, что ты с ним сделала, – говорю я ей, наверное, в пятидесятый раз с 2015 года. Ну, хорошо, с девятнадцатого – какая разница?

– Хотя я своими руками сделала это? – отвечает мне Лета. Это ее всегдашний ответ.

– Ты его не убивала, – говорю я ей.

– Я, мой пилот...

– Я говорю о тогда. Этой доской сенобитов.

– Уж скорее битой Нигана.

– Кого?

– Ты его тоже не убивала, но тебе это сошло с рук, – говорит Лета. – Я только хочу сказать, что он здесь и есть темная тайна, щадящая. Это типа... типа, если ты пишешь что-то правдивое и ужасное на бумажном листе, а потом закапываешь его в землю? Вот только бумага медленно начинает разворачиваться, и... и наконец кто-то видит уголок, вытаскивает лист и читает, что на нем написано.

– Он это заслужил.

– Как и Фредди, – говорит Лета. – Это не помешало ему вернуться, верно?

С этим не поспоришь. Но возразить я все же могу по другому поводу:

– Ты думаешь, что бумага не сгниет, прежде чем начать разворачиваться?

– Давай не будем придираться к словам. Так сколько убийц мы насчитали на настоящий момент? – спрашивает Лета и щурится, словно считает в уме.

– На одного меньше, – говорю я, кивая в сторону пятна на вертолетной площадке.

– Но если один из них все еще там... – говорит она, имея в виду город.

– Там Эди, ты права. И забыла сказать. Мне кажется, я видела... Не знаю. Какой-нибудь Чаки?

– Размером с лепрекона, ты хочешь сказать? Искусство изготовления кукол? Той куклы, что ненавидела Карен Блэк?

– «Выводок», «Оно живо», «Существо в корзине», «Кровавый день рождения», «Сигарета с травкой», – говорю я, имея в виду «да».

– «Деревня проклятых», – добавляет Лета.

– Годится. Но если это слэшер, – говорю я, размышляя вслух, – то кто на этот раз последняя девушка?

– Не я, – отвечает Лета, пожав плечами, давая понять, что это очевидно.

Я продолжаю поедать ее взглядом.

– А что я вообще делала-то? – говорит она. – Я типа... я – Скалли. Меня непременно отзывают, прежде чем на вентилятор попадет что-то реальное.

– Прежде чем на вентилятор попадет говно, – говорю я ей.

– Ну, видишь? Я все еще даже не могу прилично сквернословить.

– Но ты должна быть исключена из выполняющих задание, – говорю я. – Должна быть исключена и переведена в безопасное место.

– Я не прошу о безопасности.

– Ты должна быть в безопасности, – говорю ей я. – Эди и...

Я чуть было не сказала «Баннер». И я думаю, она это почувствовала, потому что покачала головой, прогоняя эту мысль. По крайней мере, если не на все остальное время впереди, то на этот момент.

– Не я, а ты, Джейд, – говорит мне Лета, говорит спокойно, серьезно. – И всегда была ты.

– Но я не...

– Нет.

– Прямо сейчас? – говорю я, разжимая кулак, демонстрируя тем самым готовность разделить с ней тумаки, которые достались мне. – Мне всегда везет, когда говно начинает разлетаться с вентилятора. Небесам я не нужна, а Ад боится, что я подомну их под себя, ты же знаешь, как я это умею. Но ты, Джослин...

– Джослин Кейтс?

– Плохой пример.

– Почему?

Я пожимаю плечами, киваю головой в сторону леса. Снова имея в виду – мертва.

Лета вздыхает, признавая таким образом свое поражение. Потом она говорит:

– Мы работали вместе по вторникам и четвергам.

– Ты и Джослин?

– Ты это почему с такой интонацией говоришь?

– Я не... Я хочу сказать, что не знала про вас...

– Не знала, что мы знакомы? И это в городке с менее чем трехтысячным населением?

– Уже больше.

– А как там звали твою подружку в заключении?

В тюрьме.

– Йэззи, – отвечаю я. – Она выйдет через несколько лет. Она тебе понравится.

– Непременно.

– Но, похоже... ты посмотри на себя, Лит. Ты же последняя девушка. Сегодня и всегда.

– До замужества, может быть, – говорит Лета. – Но...

– Потому что была девственницей? – недоуменно говорю я. – Эта херня про Адама и Еву никому не помогает, верно? «Чистые» и «падшие»? Брось ты.

– «Мы работаем с тем, что имеем», – цитирует Лета.

Любой, кто цитирует «Хижину в лесу», автоматически выигрывает, я знаю, знаю.

– Именно это я и говорю, – сообщаю я ей. – Девственность – это дурацкий пережиток, пропаганда рейгановской эры...

– Я не говорю, что это важно, – отвечает Лета. – Я говорю... я говорю, что я – теперь мать. Матери пребывают в ужасе выживания, это так, они боятся незаконного проникновения в жилье, они живут в домах, преследуемых призраками, а эти дома выбирают для них их прижимистые мужья, они одержимы «местью за изнасилование», они попали в ловушку «Пинтоса», но...

– ...никаких слэшеров, – заканчиваю за нее я.

– И ты – не мать, – говорит Лета. – Сама прикинь, да?

– Но мой Бугимен... – говорю я ей в спину, выкидывая руку в сторону отца. – Наше главное сражение осталось позади, и закончила его ты, а не я.

– Значит, все еще не закончилось? – подсказывает мне Лета, брови у нее вскинуты, как у вас, когда вы высказываете какое-то соображение, сэр.

Черт бы ее побрал.

– И что с того? – приходится спросить мне. – Мой отец нашел золотую кирку, а моя мать – Ангел озера Индиан?

– Твоя мать была блондинкой, разве нет? – спрашивает Лета.

– Может, она их красила.

– И потому вы так похожи.

– У меня волосы отца, да.

– Отдел подбора актеров и в самом деле созванивался с тобой, да? – говорит Лета, а по ее лицу гуляет чуть ли не улыбка.

– Даже не смогли найти девственницу, – добавляю я.

Лета начинает возражать что-то на мои слова, но обрывает себя и просто смотрит на меня, словно совершает арифметический подсчет в уме: мое время учебы в средней школе Хендерсона, отсутствие у меня друзей, не говоря уже о парнях, время, проведенное мной в центральном изоляторе временного содержания в Бойсе, когда я находилась под судом, мой первый арест, мои тридцать шесть часов (или сколько уж их там было), когда ко мне приходил Мрачный Мельник, а для романтических поползновений место было неподходящее, мой второй приговор, время, проведенное мной здесь после отсидки с (опять) нулем романтических свиданий и без всякой перспективы.

В жопу математику. В особенности когда ты не на той стороне знака «равно» и все смотрят на тебя.

– Но... – говорит наконец Лета, не может сдержаться.

Она возражает против моего «даже не смогли найти девственницу». Любезно с ее стороны, но все же.

– Ты говоришь это, потому что я отбывала срок, потому что я, вероятно, лучший друг единорога? – отвечаю я вопросом на вопрос, пряча ухмылку, которая грозит появиться на моем лице помимо моего желания. Потому что именно туда я и веду ее.

– Я хочу сказать, – говорит она, – что считаются только женщины, верно?

– Ну... включи воображение? Представь, что это не Пруфрок, что это не Айдахо.

Лета следует моим пожеланиям, потом ей приходится улыбнуться и слегка толкнуть меня.

– Ой, – говорю я, подыгрывая ей главным образом глазами.

– А как насчет этого... этого строителя? – говорит Лета, уничтожая варианты, как она умеет это делать – логически, тщательно.

– Ты когда-нибудь слышала, что играют металисты? – говорю я, вытаскивая из нее следующую часть, чтобы она могла собрать отдельные части в единое целое. – AC. . DC?^[26]

Лета опускает голову, она улыбается, несмотря на все случившееся, и говорит:

– Ты хочешь сказать...

– Я говорю, да, – перебиваю ее я, пожимая плечами. Я собиралась быть хорошей девочкой, уравновешенной, но у меня болит правый бок, а значит, я скоро могу начать морщиться. К тому же, может, и громко.

– Постой, послушай, – говорит Лета, поворачивая меня лицом к ней и отрывая при этом правый рукав своей блузки. После нашего большого боя ее рукав напоминает марлю. Она хватает мою правую руку, выравнивает, как может, рукав и начинает забинтовывать мое предплечье, и я сразу же вижу, что в материнской роли она хороша и для себя, и для меня. Я начинаю жалеть, что раны у меня не на всем теле, а то занялась бы ими и забыла думать о Баннере. К тому же я ничего не могу поделать с собой – мне в голову лезут фильмы ужасов, в которых красотка рвет на себе одежду, чтобы забинтовать на ком-то раны, а этот кто-то тайком сам и режет себя, чтобы добрая самаритянка в лице красотки раздевалась все больше и больше, не догадываясь об этой чудесной игре.

Это скорее «Трома», чем престижный хоррор, но я буду смотреть. Может быть, даже перемотаю пленку несколько раз, пока она не истончится до разрывов.

– Хочешь сказать, что твое сердце разбила Мэри Эллен Моффат? – говорит она, и от ее слов почему-то начинает дрожать мое запястье, как в «Колобосе».

– Да, что-то вроде того.

– И мне нужно было тебя поколотить, чтобы ты решила поделиться этим со мной?

– Мы никогда не поднимали эту тему.

– Такая важная тема, касающаяся мой лучшей во всем мире подруги, касающаяся девушки... женщины... с которой я беру пример, и... эта тема никогда не возникала?

Я глотаю слюну и облизываю губы, потому что у меня нет слов. Потому что, если я хоть чуть-чуть приоткрою мой рот, она увидит, как у меня в горле бьется моей сердце.

Она берет пример с меня?

– Извини, – продолжает Лета, ее голос звучит серьезнее, потому что она использует зубы в качестве третьей руки, чтобы плотнее обвязать мое предплечье своим оторванным рукавом. – Мне не следовало... предполагать. Я выставляю себя в таком случае полной жопой. Ты так, кажется, говоришь?

– Тебе не за что передо мной извиняться, – отвечаю я.

– Может, мне тогда чувствовать себя оскорбленной?

– Из-за того, что я перед тобой не раскрылась?

Она пожимает одним плечом, не поднимая глаз, типа это все одни разговоры, ничего серьезного.

– Это не потому, что я черная?

– Ты что – хочешь еще одну драку, да? Если ты скажешь еще что-нибудь подобное, я тебе надеру жопу, последняя ты девушка или нет. Я буду Родди Пайпером против твоего Кита Дэвида.

Лета пожимает плечами, давая понять, что не может не задать этого вопроса:

– А Кит Дэвид чернокожий?

– Тот, который выжил в «Нечто».

Лета открывает рот, чтобы демонстративно выдохнуть, а я могла увидеть, что внутри нее нет замороженного пара.

– Не говоря уже о том, что ты типа замужняя женщина, – добавляю я.

– Прошедшее время, – цитирует она меня и переходит к моей голове, состояние которой похуже, чем состояние моей руки, я в этом абсолютно уверена. Зеркало не станет моим другом, когда я доберусь до одного из них. Не то чтобы я когда-то с ними сильно дружила.

Лета отрывает свой второй рукав, осторожно обматывает им мою голову. Еще немного – и я буду выглядеть как тот чувак из «Временнóй петли».

Ты уж постарайся.

И? Оно будет того стоить, если я смогу добраться до «Счастливого дня смерти» моим способом в прошлом и запустить процесс так, чтобы все происходило как должно.

– Джейд Дэниэлс в своем родном городе опять и опять заново запускает Хеллоуин, пока ей наконец не удается идентифицировать настоящего убийцу и спасти положение.

Я бы на такое точно согласилась.

И да, Джейс, теперь я получаю пирожное-корзиночку, спасибо. Подпись «Джейд», четыре года спустя.

Лета укладывает мне волосы вокруг нового бинта, словно наряжает меня для прогулки по взлетно-посадочной полосе.

– Ты мой мозг видишь? – спрашиваю я, чуть касаясь повязки подушечками пальцев.

– Только твое сердце, – говорит Лета, не сводя с меня глаз.

Ах, если бы она взяла мое лицо в ладони и поцеловала меня в губы, но мы не будем нарушать наш жанр, Билли.

Из-за убийц вроде тебя.

Но Лета все же берет мои пальцы в руку. Чтобы смирить их.

– Ну что, с медицинскими процедурами мы покончили, да? – говорит она.

Я вытаскиваю пальцы из ее руки, слишком резво облизываю губы, не смотрю на Лету, а она, будучи Летой, не идет на обострение, просто по-бойцовски шевелит плечами в майке, в которую превратилась ее блузочка за восемь сотен баксов.

– Так я могу и дальше оставаться тетушкой Джейд? – спрашиваю я со всей полагающейся неуверенностью. Я знаю ответ, но в то же время я думаю, что должна услышать его.

Лета в ответ сжимает мое бедро чуть выше колена, и нам больше не нужно говорить об этом.

– Спасибо, – говорю я.

– Спасибо тебе, – отвечает она, каким-то образом удерживая обе мои руки в своих, а потом легонько встряхивая их, и... не сон ли это или что-то в таком роде, виденное мною давным-давно?

Но время прятаться в прошлом сейчас неподходящее. Оно здесь для этого никогда не бывает подходящим.

– А что гласят правила Рэнди для последней серии в трилогии? – спрашиваю я.

Лета садится ровно, смотрит рассеянным взглядом, но тут же ее взгляд обретает остроту.

– Убийца-сверхчеловек, есть. Умереть может любой, есть, но пофиг. – Я в шутку аплодирую ее невежеству, отчего моя правая рука начинает пульсировать еще сильнее. – И, – продолжает она, вспоминая разъяснения Рэнди на видеокассете, – кажется, прошлое всегда возвращается, чтобы укусить тебя за жопу?

– Есть? – спрашиваю я, имея в виду моего отца.

– Еще как есть, – говорит Лета.

– Значит, с этим покончили?

– Вот только Хеллоуин еще не кончился. В Денвере... в послеоперационной палате повсюду были всякие типа украшения. Летучие мыши, тыквы. На моей сестре-сиделке была шляпа ведьмы. А доктор надел маску Майкла Майерса.

– Ух ты, вот что значит жить в нормальном мире, – нараспев говорю я.

– Правил никто не знает, – говорит Лета. – Здесь, в слэшере, мы вроде бы их знаем, верно?

– Рэнди это не помогло.

– Не помогло? Он дожил до второй части. И даже вроде как третьей.

– И его племянница и племянник... – добавляю я. – Какая маска Майкла?

– «Месть».

– Ни хрена себе.

– Понимаю. И все же позволила ему делать мне операцию?

– И что за операция?.. – спрашиваю я, чуток подаваясь назад, типа чтобы увидеть рассечение на ее челюсти.

– Ортоскопия, – говорит Лета, потирая ладонью место под воротником. – Наверное, у нее там небольшое рассечение.

– Но все прошло хорошо?

Она открывает и закрывает рот, показывая идеальную челюсть.

– «Нечто, не отвечавшее действительности с самого начала...» – пробую я громким голосом, все еще цитируя посмертное разоблачение Рэнди своих правил. – Так в чем мы так сильно ошибались?

– Я думаю, пока нам это не узнать, – говорит Лета, обдумав ответ со всех сторон на основании всего, что у нас есть, а есть у нас немного. – Все, что мы можем сейчас, – это только сокрушаться.

– Эди, – говорю я.

– Эди, – соглашается она и встает.

– И как раз вовремя, – говорю я, выпячивая губы в нужную сторону.

Мы видим там Джеффа Фэйи, который выводит в двери одного из домов пятерых выживших.

У четверых из них в руках все еще бензопилы.

* * *

Спикером у бригады лесопилов Грейс, близнец Уолтера Мейсона, она вышла замуж за Ричардсона, родила четырех сыновей, потом у нее появился внук, который играл в футбол, и я абсолютно уверена, что видела его кишки на Главной улице.

Разве жизнь не прекрасна?

Остальные четверо справа налево: Оранжевые Штаны – он что, собирался на рыбалку? – Ученые Очки, он выглядит так, как будто мог преподавать биологию вам и Харди, мистер Холмс, может, даже был пиратом со всеми вами, а после них Синяя Бензопила и Белая Бензопила, обоим под тридцать, а это значит, что они, вероятно, заканчивали среднюю школу, когда я только поступила в первый класс.

Я могла бы вытянуть из них имена, если бы захотела, но по прозвищам гораздо легче. Ты не видишь всего прошлого этого прозвища, не знаешь всех его связей, когда оно с восходом солнца покрывается кровавой росой.

Грейс несет потерянный мной лом халлиган. Пожарный инструмент ее брата.

Она несет его в двух руках, опущенных к бедрам.

– Он говорит, вы двое знаете, что делать.

Лета смотрит на меня, я пожимаю плечами.

– Старайтесь не умереть, – говорю я наконец.

– Мы там прекрасно провели время, – говорит Грейс, кивая головой на дом, из которого их вывел Джефф Фэйи.

– Только водопровод пока не провели, – говорит Синяя Бензопила, смущенно пожимая при этом плечами.

– И что? – говорит Грейс, снова принимая на себя роль старшего.

– Нам придется прогуляться, – говорит Лета.

– Прогуляться? – вскрикивает Ученые Очки. Он стар, но кажется подвижным, как престарелые граждане, которые держат разбавленную порцию виски на прикроватном столике, чтобы с утра первым делом выпить ее. Он тоже сердит. Может быть, именно это и держит его на ногах.

– Сюда, – говорю я, сворачивая в сторону и показывая рукой в направлении Кровавого Лагеря, плотины, леса и дальше – Пруфрока.

Но они все живут здесь. Им не нужно объяснять, как обойти озеро.

– Вы хотите сказать – в темноте? – спрашивает Белая Бензопила, прищурившись, на его лице гримаса отвращения.

– Нас много, – говорит Джефф Фэйи. Он засовывает большие пальцы в ременные петельки и подтягивает брюки повыше, но его деловой голос звучит авторитетно.

– И еще у нас есть это, – добавляет Лета, показывая на четыре бензопилы и халлиган.

– А что есть у вас? – спрашивает Оранжевые Штаны, и меня всю воротит внутри, теперь я узнаю его: Дэвис Дюшам, младший брат отца, обезглавленного на полосе запрещенной стоянки.

– Мы сами по себе оружие, – говорю я с ухмылкой – я и Лета.

– Ну, хорошо, – объявляет Грейс, перебрасывая из руки в руку свой сверкающий злобный лом. – Думайте так, если вам хочется.

– Я иду первая, – объявляет Лета. – Джефф, вы замыкающий?

Джефф Фэйи поднимает руку, принимая на себя эту обязанность, и я думаю, что я, вероятно, была потрясена, увидев его прежде, не могла не испытать потрясения – столько говна было вокруг, и вдруг...

– Это ваше настоящее имя? – спрашиваю я, не в силах удержаться.

Он подмигивает мне и отворачивается.

– Тогда я за тобой? – шепчу я Лете, я думаю, так будет лучше, потому что мы должны поддерживать иллюзию объединенного фронта, чтобы не допустить паники среди этих людей, если что, не позволить им разбежаться в разные стороны.

Лета кивает, и я становлюсь за ней, и она ведет нас в обход вертолетной площадки, а не пройдя еще и четверти мили, мы достаточно отрываемся от основной группы, и Лета позволяет себе шмыгнуть носом и, посмотрев предварительно назад, произнести:

– Как мне ей сказать?

Ее подбородок снова опущен, губы вот-вот начнут дрожать.

Так она теперь и будет жить весь следующий год или полтора. Как минимум. Каждую минуту безделья между двумя действиями она будет возвращаться к мысли о том, что Баннера больше нет рядом.

Я подхожу к ней, беру ее сзади за правое предплечье, чтобы она не упала, споткнувшись.

– Я ей скажу, что... что, когда этот плохой дядя пришел за ее тетушкой Джейд, ее папочка встал между мной и им, чтобы спасти меня, что он был... что таким вот шерифом он был.

Лета кивает, спасибо, вытягивает губы, чтобы не дрожали.

– Это правда? – спрашивает она, моргая с такой скоростью, что мои начинают подражать им.

– Я ей никогда не солгу, Лит.

– Ты будешь нужна ей, – говорит Лета, громко шмыгая носом, словно пытается прогнать то, что ее одолевает, типа напоминает себе: мы здесь не для того, чтобы предаться горю, а чтобы победить.

– Мне она тоже нужна, – говорю я Лете. – И ее мать тоже?

Лета кивает, продолжает кивать, а потом невероятно глупо сзади раздается:

– Дорогая Средняя Хендерсона, мы тебя сохра-аним, воссславим синее и белое...

Это Ученые Очки, и его высокий, чистый голос на самом деле довольно красив, черт его побери.

– Дорогие ястребы Хендерсона, мы в восторге от вас, – отзывается Грейс, потом вступают Синяя и Белая Бензопилы, басом и громко... – И желаем тебе хорошего полета.

Впервые в жизни наш школьный гимн не вывел меня из себя. Мне даже захотелось подхватить, подпеть. Вот только мне тоже нужно жить с собой. Или я надеюсь, что буду жить с собой.

– Что тут происходит? – говорит мне Лета, глаза у нее большие и круглые, как точки у вопросительных знаков в мультиках.

– Вот это, – говорю я ей, наклоняя голову к озеру.

Это «Английская роза» в запретных водах у самой плотины каньона Глен.

Лемми наконец синхронно поднял в воздух свою флотилию дронов, чего он не мог сделать на Четвертое июля.

Любого Дня независимости, который не заканчивается плавающими в озере телами, впрочем... Пруфрокцы все еще бурно аплодировали на этих становящихся с каждым годом все более жалкими шоу и в кровь разбивали ладони, а довольно много народа стояло на берегу и плакало навзрыд и все выше и выше поднимало руки.

И конечно, я тоже. Но я думаю, что я уже отплакалась в этот день.

Но зачем Леми поднял свою флотилию подсвеченных в воздух сегодня, это...

– Шатер, что ли? – говорит Лета.

– Шатер для фильма, – в тон ей говорю я, лицо у меня стало холодным как лед, ноги мне теперь приходится волочить.

Это один из тех шатров, куда въезжают на машине, и назначение его состоит в том, чтобы привлекать людей с хайвея, его фасад превращается в мигающую стрелу, указующую: сюда, сюда.

Заезжайте, заезжайте все.

А призыв этот обращен ко всем горящим фарам на южной окраине города: пруфрокцы направляются на незаконный просмотр кино на границе округа, как в «Свободных». Пруфрокцы, которые были мертвы на «Рассвете», тащились назад к единственной реальности, которую знали, которая раз в жизни приходила им на помощь.

– Они не могут, они... – говорит Лета, ее рука с силой сжимает запястье моей больной руки, отчего мне приходится засасывать в себя воздух.

– Мы должны остановить их, – шепчу я ей и выхожу вперед, становлюсь ведущей, чуть ли не бегу, кажется мне.

– Смотрите, смотрите! – говорит где-то сзади Оранжевые Штаны, словно этот шатер имеет целью спасти всех нас.

Если бы он только знал.

«Кошелек или жизнь»

– Не отвечает? – снова спрашиваю я Лету.

Мы оторвались ярдов на двадцать от того, что осталось от бригады лесопилов, и теперь ныряем из тьмы во тьму, с трудом поднимаясь по склону. Никто из них больше не поет. Я даже не знаю, не выбросили ли они свои бензопилы.

В просветы между деревьями больше не видны дроны Ленни. Я не хочу произносить вслух то, что думаю об этом: потому что фильм уже начался.

«Антецедент местоимения»?^[27] – спрашивает Шарона у меня в голове, моргая под маской.

В начале наших сессий таковы были ее обычные слова вместо слов: «Какие чувства у тебя это вызывает?» Я предполагала, что судом мне предписан другой курс терапии.

О’кей, Шарона, местоимение «она» стоит вместо слова «бойни», и это понятный антецедент в тех краях, где я родилась. И где проживаю в настоящее время.

Я смирилась с тем, что бойня уже началась. Не «без меня», а, скорее, «из-за меня».

Когда я говорила Лете, что все случившееся произошло по моей вине, ей нужно было обрушиться на меня с кулаками, потому что это были не пустые слова. Джейд Дэниэлс, глашатай несчастий, девица, которая решила, что она приносит достаточно боли, что призывать смерть на всю долину – занятие справедливое.

Прости меня, Лета. Простите, мистер Холмс. И Харди. И Джослин Кейтс, Чин, Алекс – все вы. Даже Фил Ламберт.

Но чувствовать себя виноватой не означает, что я должна прятаться от этого. Я хочу сказать, что очевидный способ пережить сегодняшнюю ночь состоит в том, чтобы перешагнуть через стену этого колодца, который исполняет желания, разве нет? Сложиться калачиком там, в темноте, рядом с золотой киркой, потом подняться с нею, словно это приз, который я достала из этой кровавой жижи, вещь, которая может восстановить Плезант-Вэлли, вернуть нас на менее ужасный путь.

Но вместо этого я бреду рядом с Летой, пытаясь шагать с ней в ногу, но ее ноги такие длинные и спортивные.

– Почему она не отвечает? – скрежещет зубами Лета, правая сторона ее лица освещена экраном телефона.

Антецедент местоимения: Тифф, бебиситтер Эди на время этого испытания.

Ее «хочу посмотреть кино» звучало гораздо невиннее до того, как в ночном небе появился киношатер Лемми.

Я спешу за Летой.

– Может, «Инстаграм» попробовать? – подсказываю я.

Лета взвешивает мои слова, замедляет шаг, чтобы открыть нужное приложение: возможно, Тифф не отвечает на звонки по какой-то причине – по какой-то важной причине, – но не проверять входящие каждые пятнадцать секунд просто технически выше ее возможностей.

Тифф опубликовала несколько фотографий голов, толпящихся где-то в бескрайней темноте, вероятно, где-то за городом, они в этот момент шли пешком, потому что машины не могли продвинуться дальше. На двух снимках в кадре была видна маленькая голова и часть идеального маленького плечика.

– Нет, – стонет Лета, и когда она опускает телефон, я вижу...

– Что? – спрашиваю я, ухватив ее запястье и поднимая руку, держащую телефон.

Это трансляция от Шароны.

Я забираю телефон у Леты – мы все еще продолжаем идти, – кликаю, прокручиваю. Шарона ведет трансляцию... откуда-то с берега?

– Где она? – спрашиваю я, не вполне включившись в суть дела. – Я видела ее в этот четверг.

Лета разочарованно мельком кидает на меня взгляд, как делает это всегда, говорит через сжатые губы:

– Багамы? Или Сент-Томас?

– Но...

– Кажется, она отправилась на похороны отца? Или на развеивание праха.

– Ее отец? Это что – утонувшая лодка?

– Легкие, – незаинтересованно говорит Лета, она забирает у меня телефон и так упорно набирает номер Тифф, словно теперь-то она точно должна ответить.

Я иду, прищурившись, киваю про себя.

– Когда? – делаю попытку я.

– Что «когда»?

– Ее отец.

– Кажется, в августе.

– Когда она заболела?

– Заболела?

– Ее... бронхит или что там у нее? Она поэтому так теперь говорит?

– Слушай, тут все чисто и вообще, но...

Она останавливается, потому что мы вышли из леса и двигаемся довольно быстро, и Лете приходится протянуть руку и резко остановить меня. Иначе я бы сделала шаг в пропасть с утеса над Кровавым Лагерем.

– У меня там, внизу, есть ножовка, – говорю я ей.

– У нас есть бензопилы, – отвечает Лета, указывая подбородком в сторону хрустящих шагов в темноте за нами.

Она права. В игре «камень-ножницы-бумага» всегда выигрывает бензопила. Копы и оружие бессильны против потрошителей, пикапы и огонь сулят только крупные неудачи, но бензопила? Если у тебя есть бензопила, то будь уверен, ты чертовски хорош.

– Его электронный адрес... – говорит Лета, словно каким-то образом обнаружила эту вероятность под просевшими крышами домиков Кровавого Лагеря.

– Осторожнее, смотрите под ноги! – кричу я лесопилам и широкими шагами начинаю спуск вместе с Летой.

Она скользит пальцами по экрану, кликает.

– Чей адрес? – спрашиваю я, тяжело дыша.

– Бана, – говорит она.

– Он тебе позволяет?.. – говорю я.

– К обеду до него уже не дозвониться, – говорит мне Лета, голос ее в этом объяснении звучит почти так же заинтересованно, как голос Шароны, когда она говорит о Карибском путешествии. – Он логинится на моем телефоне, чтобы проверять всякие рабочие материалы.

– Официальные материалы, – добавляю я.

– Это Пруфрок, – говорит Лета, имея в виду, насколько официальными могут быть такого рода сообщения.

Она права.

– Тифф посылает ему что-нибудь? – спрашиваю я, пытаясь увидеть раздел «входящие».

– Ничего нет, – говорит наконец Лета и кладет телефон в задний карман, как делала это в школе.

– Погоди, дай-ка я, – говорю я, вытаскивая телефон из ее кармана.

Лета поворачивает назад голову, несколько секунд поедает меня взглядом, потом продолжает движение.

Я ввожу ее PIN – 976-ЗЛО с цифрами вместо букв, потому что мы такие крутые девушки, – нахожу приложение «Инстаграм» и...

«Черт», – не говорю я вслух.

Я абсолютно уверена, что одна из голов, снятых Тифф, принадлежит Фарме. Он выше остальных, более обрюзгший и осторожный, поскольку ему приходится прятаться от скрытых камер, он только что начал поворачивать голову назад, почувствовав направленный на него объектив.

Я не знаю, почему меня так напугало его присутствие, но и отрицать этот испуг я не могу. Я думаю, дело вот в чем. Вскоре после того, как меня приняли на работу, я заметила, что он так строит график своей опекунской деятельности относительно моих часов, чтобы нам не сталкиваться неловко в коридоре по окончании моего урока. Наши взаимодействия в последние несколько месяцев сводились к тому, что я разбивала его миниатюрные камеры на террасе.

Я хочу, чтобы настал такой день, когда я весьма чинно смогу сказать о средней школе Хендерсона и начальной Голдинга, что этот дом чист, но это заявление должно отвечать действительности. Что касается Фармы, то перенос его консольного телевизора на террасу – победа.

– Далеко еще? – спрашивает Лета.

Ее лицо лоснится от пота, невзирая на прохладный воздух... ночь на Хеллоуин на высоте восемь тысяч футов – это вам не шутка.

Я прикидываю, говорю наугад:

– Минут десять.

Не до города, а до речки, которая должна располагаться там, куда устремляются все приглашенные, чтобы увидеть то, что там должно состояться.

– Идем все тем же курсом? – спрашивает она и смотрит мне в глаза, чтобы быть уверенной и... А что еще я могу? Сказать: «Нет-нет, постой, Эди не так уж важна?» Я киваю, и Лета переходит на бег, он у нее такой легкий, такой изящный, словно съемочная группа рекламного ролика обуви катится параллельно ей на гольф-каре.

Я плетусь следом, прикусив нижнюю губу, сжав пальцы в кулаках, потому что в этом, может быть, кроется секрет быстрой ходьбы. Ковбойские сапоги Баба скорости не прибавляют.

Довольно скоро – вероятно, минут через десять – мы оказываемся на развилке, дальше можно идти по плотине или по подобию дороги с крутыми спусками и подъемами.

Лета оглядывается, крылья ее ноздрей раздуваются, глаза широко раскрыты.

Я киваю направо, на дорогу, но не потому, что боюсь идти по плотине, хотя меня этот выбор, безусловно, пугает, – но... ладно, тут две причины, и обе они одновременно родились в моей голове: во-первых, путь по плотине, возможно, приведет нас к «Английской розе» на расстояние сброшенного каната, а это такой геморрой, который мне ни к чему, спасибо, но вторая причина действительно болезненна: когда я спустилась сюда в прошлый раз, я оказалась затиснутой между двух огней – Баннером, который тогда был помощником шерифа, и Харди, который уже перестал быть шерифом. И я чувствовала себя неловко, и рука Баннера на переключателе коробки передач все время прикасалась к моей коленке, а Харди стрелял взглядом то в меня, то в Баннера, а сугробы заметали следы нашей маленькой снегоуборочной машины, и... и... чего бы я только ни отдала, чтобы снова оказаться в тепле той кабины.

Но теперь их обоих нет.

Впереди меня, гораздо дальше впереди, чем следовало бы, Лета решает, что вся эта херня со спусками-подъемами слишком замедляет ее, а потому она спрыгивает с дороги в темноту и вниз, ее руки подняты вверх как у гимнаста, как у супергероя. Нет, как у матери, как у мамы, которая спешит увидеть свою драгоценную маленькую девочку.

Эди – это все, что у нее осталось, если Лете приспичит, она отрастит крылья, чтобы побыстрее добраться до дочери.

Даже если при этом ей придется оставить меня.

Я останавливаюсь на крошащемся краю крутого склона, с которого она спрыгнула. Я способна на многое, и меня не особо волнует моя собственная безопасность, но все же я не могу решиться на такой прыжок.

Я сгибаю ладонь моей здоровой руки, рупором подставляю ее ко рту и кричу Лете, что сейчас ее догоню, и надеюсь, что не вру.

В те времена, когда Баннер приезжал сюда каждое утро и каждый вечер сначала привести, а потом забрать Харди с плотины, он, вероятно, знал, что у этой дороги девять поворотов. Или тринадцать. Или бог его знает сколько.

Что касается меня, то я следую за этими поворотами по мере их появления, тороплю свои ноги, напоминаю себе, что шаги должны быть шире, еще шире, убеждаю себя, что гравитация на моей стороне, что я не должна дышать, как загнанная лошадь от собственных действий, что мои легкие знают эту высоту, эту прохладу.

Тысяча двадцать сигарет, все еще дымящихся в моем организме, имеет на сей счет другое мнение.

После то ли шестого, то ли восьмого крутого поворота мне приходится нагнуться, уперев руки в колени, набрать воздуха и выплюнуть кровавый сыр из моих легких. Когда я пытаюсь сориентироваться, представить хотя бы приблизительно, на какой высоте я еще нахожусь, я вдруг понимаю, что стою перед... капотом машины?

– Что за чертовщина? – бормочу я.

Переведя дыхание, я подаюсь вперед, наконец, неуверенно прикасаюсь к металлу над фарами, словно собираясь толчком разбудить Кристину.

Металл потемнел, покрыт ржавчиной, покрышки давным-давно сгнили от старости, стекла разбиты, а капот... капот как будто похож на днище перевернутой лодки?

Потом я делаю шаг назад, заведя здоровую руку за спину.

Я уже видела эту машину.

Я видела ее в кладовке при спальне моих матери и отца, в коробке от обуви со старыми фотографиями. Этот тот самый «Гран-при», разбитый моим отцом, когда он учился в выпускном классе. Это та самая машина, которая искалечила его лицо. Та машина, в которой он должен был умереть, если бы мир был справедливым местом. Его имя «Открывашка» восходит к металлическим ушкам-открывашкам от пивных банок, которые он подвешивал к потолку салона. Все эти мертвые солдаты позвякивали и брякали над его головой, пока не упали все одновременно, отчего он и съехал с дороги.

Но... но не с этой дороги.

Как этот его «Гран-при» оказался здесь? Не намеренно ли его доставили сюда, чтобы поиздеваться надо мной?

– Ты покойник, – говорю я моему отцу, отступая за черту, которая представляется радиусом машины. Дальности ее видения.

Машина просто стоит здесь, как, вероятно, простояла всю мою жизнь.

Ждала своего момента?

– Я так не думаю, – говорю я ей и оглядываюсь в поисках того, что мне требуется, а когда нахожу, приступаю к делу: с размаху вонзаю мощный обломок ветки мертвого дерева прямо в передок машины.

Машина вздрагивает, но принимает обломок, а я продолжаю наносить им удары. Обломок толще моей руки и, вероятно, слишком тяжел для меня, но в жопу. Не каждый день выпадает удовольствие расколошматить одну из самых любимых вещей отца.

Я луплю по модному капоту, который в семидесятые, вероятно, был очень популярен с его прогибами и вогнутостями, а когда от моего обломка отламываются наконец последние два фута, я забираюсь на машину и прыгаю по ее капоту, который теперь превращается в настоящую лепешку тако.

А когда он ломается, то ломается весь сразу, и я падаю сквозь него, снова стою на земле, держу мой обломок как балансир.

Значит, двигателя нет. Внутри ничего, кроме пустоты, огромной каверны, по которой гуляет ветер.

Вот, наверное, так и должно быть.

Я вылезаю из корпуса машины, правое предплечье кровоточит через рукав Леты, а я забираюсь на крышу, которая и без того уже просела.

Вместо того чтобы подпрыгивать, я поднимаю обломок острым концом вниз и вонзаю его в крышу со всей силой, он проходит через металл почти на всю свою длину, и я чувствую, как вся машина стонет под каблуками моих ковбойских сапог.

Я опускаюсь на одно колено, продолжая держать остаток обломка в руке, дышу глубоко, а когда поднимаю взгляд, то вижу что-то большое и тяжелое, оно переваливается вниз по дороге и вскоре исчезает из вида.

Есть плавающие лоси, думаю я, а есть пешеходные?

Я бросаю обломок, слезаю с машины и иду по дороге, ступая по следам копыт размером с обеденную тарелку, оставленных лосем на припорошенной снежком земле.

– Спасибо, – бормочу я лосю, а вскоре, спустившись по очередной петле дороги, выхожу на полянку в разливе речки, и у меня перехватывает дыхание, потому что такого чистейшего потрясения я в жизни не испытывала, это даже сильнее, чем найти на склоне горы школьную отцовскую машину, чем появление моего отца, снова топчущего эту землю.

Дно речки всегда было относительно чистым, этому способствует тень, создаваемая плотиной, которая препятствует росту поблизости больших деревьев, а может быть, еще и не допускает вниз отбросы с оставленных выработок, а может, тут постарались бобры или еще что, не знаю – вы наверняка знали, мистер Холмс, – но поляна впервые в истории забита пруфрокцами с садовыми стульями и одеялами. Кто-то сидит в машинах. Чуть поодаль несколько фыркающих лошадей, их наездники сидят, держась за седельные рожки.

Те, у кого нет термосов с кофе, попивают пиво из банок или пьют вино из бокалов, а по периметру всего этого, словно нам и не грозила опасность потерять город в огне пожара, ребятишки выписывают свои имена бенгальскими огнями.

Но еще хуже то, что они все располагаются лицом в одном направлении: к высокой белой стене сухой стороны плотины каньона Глен.

Я даже никогда не задумывалась о такой возможности.

Если ты не можешь получить разрешения показать свой фильм, то... делаешь именно это?

Проекция на всю стену плотины (которая гораздо громаднее, чем требуется для пятидесяти-шестидесяти человек, собравшихся здесь) и есть тот короткий вступительный мультик, какие показывали в кинотеатрах драйв-ин, которые я видела в пиратских показах онлайн: танцующие хот-доги и булочки, остережения касательно холодильников и, когда я уже начинаю отворачиваться, реликтовый трейлер кинофильма.

Я уже отворачиваюсь, но тут на фотографии молодой пары, сидящей на передних сиденьях старого автомобиля, загорается дата: 3 марта 1946 года.

– 24 марта, – говорю я как раз перед тем, как появиться следующему дню. «Город, который боялся заката».

Я знаю этот трейлер. Потому что следующая по списку, 14 апреля 1946 года, идет Пегги Лумис, что когда-то немало значило для меня: она появилась за два года до «Хеллоуина» и является связующей тканью между Нэнси Лумис и Сэмом Лумисом из «Психо», все они были тем снежным комом, который скатился на экраны по всей стране в виде Билли Лумиса в 1996 году, который для меня теперь, в году 2023-м, ментальный фантомный отец или что-то в этом роде.

На второй минуте трейлер ошеломляет зрителей, на экране появляется фотография Убийца-Фантом из «Города воров» – все это до нынешнего дня было таким далеким, – но тут он двигается, и он на все сто подсевший на героин Джейсон за пять лет до этого сиквела.

– Какого черта?.. – говорю я, глядя на всех припершихся сюда непосвященных, которые видят это, вероятно, в первый раз.

В самом конце этого трейлера... «Памула Пиарс Продакшн»?

Я наклоняю голову, отчасти вспоминаю и это. Не из-за Пиарс, кто уж она такая, но из-за этого написания. Десять секунд спустя мне уже не нужно строить догадки: «Легенда Богги-Крик», черт побери. 1972 год, Алекс, где бы ты ни был. Из той же эпохи, что и «Гран-при» моего отца. Может быть, они даже знают друг друга по какому-нибудь драйв-ину у подножия горы.

Весь этот трейлер про Бигфута, который «испускает один из самых ужасающих когда-либо записанных звуков» или что-то в этом роде? И все это типа чуть ли не документалка, типа подтверждено «Ночью живых мертвецов», фильма, который три или четыре года не сходил с экранов, но Бигфут на них побаивался камеры, как спилбергова акула.

Но важнее вот что: именно этот фильм хотела показать сегодня вечером Лана, до того как я устроила эту выходку с манекенами, которая и воспрепятствовала показу.

Я прослеживаю путь этого пыльного пальца света, который проливает трейлер «Богги-Крика» на стену плотины, и... оказывается, его источник находится на высоченной сосне на расстоянии двух третей ее высоты от земли, и сосна эта находится за спинами зрителей, а у проектора, вероятно, мощнейшая лампа и какой-то специальный дорогущий объектив со скрытым генератором или аккумулятором, которые приводят его в действие.

Но больше всего смущает меня высота, на которой расположен проектор: он слишком высоко – мне туда не добраться, чтобы остановить все это. Я могла бы, наверное, оборвать все провода, но их, вероятно, закрепили на вершинах двадцати деревьев, прежде чем смогли подвести к проектору. Даже при свете дня у меня ушли бы долгие часы, прежде чем я смогла бы остановить эту ленту, да и то, если бы мне повезло.

А я уже давно знаю, что я невезучая.

– Лета-а-а-а-а-а-а! – кричу я, отказываясь от поисков провода, – как же часто я кричала за свою жизнь, – и несколько голов поворачиваются в мою сторону, включая две лошадиные, но тут трейлер заканчивается, и на несколько секунд мы все погружаемся в темноту.

В ответ кто-то ухает и гикает, я воображаю их поднятые банки с пивом, и термосы, и бокалы с вином, и... вижу несколько огоньков зажигалок. А ребята с бенгальскими огнями продолжают носиться по лесу.

Может быть, Эди среди них? Позволила ли бы ей Тифф так играть с огнем? Если она привела ее на нелегальный слэшер, то наверняка границы между тем, на что она способна, и тем, на что – нет, не существует.

Потом проектор начинает мигать, посылает луч света на огромный бетонный экран и...

Это лифт из «Сияния», сейчас откроет свои двери – и кровь хлынет в долину.

В другой раз другая я встала бы здесь и ждала бы, когда меня, абсолютно завороженную, сметет этот поток. Но сегодня, здесь, я выбегаю вперед, кричу всем, что они должны уходить, выбираться отсюда, поспешить домой!

В земле, под подошвами ковбойских сапог Баба я тоже чувствую... что-то тяжелое? Что это – лошади стучат копытами, спеша назад, что? Или – нет, нет – что, если эта иллюзия крови в замедленной съемке из дверей лифта вот-вот превратится в плотину, которая разламывается в реальности, и вода сносит всех, кто оказался на ее пути?

А потом пространство заполняет всеподавляющий рев.

Одна за другой гаснут зажигалки.

– Это «Богги-Крик», это «Богги-Крик», – твержу я как молитву. Кинофильм испускает один из самых ужасных когда-либо записанных звуков, которые... я ненавижу себя за то, что склоняюсь к совету Шароны из «Последнего дома слева»: это всего лишь кино, всего лишь кино.

Но... пожалуйста, пусть это будет всего лишь кино? Только в этот раз?

А потом пошли кадры основного фильма, появилось вдруг изображение плотины каньона Глен, сопровождаемое криком, младенец... и все это даже акцентированное гифкой Стью, который именно это и говорит, то есть... «Город, который боялся заката» не начинает со Стью, а?

И «Крик» тоже не начинается с этого.

Но что-то щелкает у меня в голове. Я не вполне уверена, что это, но... да, да: школьница, верно? Спрашивает меня об использовании в ее окончательном проекте материалов, защищенных авторскими правами, а я говорю, что использование таких материалов в образовательных целях не запрещается, если ты не берешь плату за просмотр.

– Нет, – говорю я и падаю на колени, мои руки словно приколоты ко рту.

На экране – на плотине – весь набор образов грядущей документалки, представленный в виде стоп-кадров, потом эти образы проносятся по одному, быстро сменяя друг друга, задерживается на экране лишь один образ: Баннер на пристани, в его руках низко опущенная и злобная бензопила, и в этот момент слева от меня раздается крик. Но это не испуг, вызванный фильмом, а что-то более глубинное, подлое, более первобытное.

Это первый крик той ночи в воде восемь лет назад под «Челюстями».

В сиянии вступительных титров по экрану летает тело или часть тела, и я могу думать только об одном: как, вероятно, парализована и заворожена этой мешаниной Лета, видя Баннера в увеличенном размере.

Второй крик, потом третий, более протяжный и жалобный, словно кричит кто-то, перед кем только что расстегнули мешок с телом дочери или сына, и название выпускной работы Хетти прорывается через стеклянную стену на экране, оставляет летящие в нас осколки.

«Дикая история Пруфрока, Айдахо».

Конечно.

* * *

Мне приходится убеждать мои ноги нести меня бегом... куда бы то ни было.

Но? Лета здесь, ведь так?

Все, что мне нужно сделать, – это сосредоточиться на плачущей Эди, потом схватить ее на руки, убежать с ней в лес, спрятаться среди деревьев, пережить происходящее. Если это не удастся, я найду Эди, оповещу каким-нибудь образом Лету, чтобы она могла стать одной из «Людей Икс», сровнять этот лес с землей и найти свою маленькую девочку.

До того как стать матерью, Лета была принцессой-воином, самой последней из всех последних девушек, она всегда все делала правильно и лучше, чем кто-либо другой мог даже представить. Но теперь, когда Эди оказалась здесь, среди этого кошмара, – да скажи уже, Джейд, как оно называется на самом деле: среди этой бойни, – я абсолютно уверена, что сегодня мы увидим Лету Мондрагон с другой стороны. И ей незачем превращаться в какую-то здоровенную дурацкую жар-птицу. Ей нужно всего лишь повесить на ремень охотничий нож, чтобы болтался у нее на правом бедре, как это делала когда-то одна несчастная мама маленького мальчика, потому что не могла перестать любить сына и сражалась за него даже после того, как мальчика утопили.

Кто бы или что бы ни делали это, они находятся в самом конце туннельного видения Леты, а сегодня находиться там очень вредно для здоровья.

Держа здоровую руку перед лицом, потому что здесь всего можно ожидать, я пригнувшись протискиваюсь ближе к центру. Настоящие герои не так появляются там, где жарко, но у меня нет иллюзий на свой счет. А если бы я и в самом деле была изготовлена из стоящего материала? Тогда я использовала бы свои знания слэшеров, чтобы предвидеть кирку, сразившую Баннера, и оттолкнуть его в сторону. И может быть, я бы приняла удар на себя, а может быть, и нет.

Что – правда?

Я стояла там. Это случилось на моих глазах. И каждый раз, когда я буду пить кофе с Летой в «Дотсе», пока она будет жить в этом месте, которое убило ее мужа, ее отца, я знаю, что кирка будет по-прежнему испускать золотые лучи, которые я всегда буду видеть краем глаза. Но когда я, вздрогнув, поверну голову в ее сторону, то увижу только...

Здоровенного медведя на пьедестале?

Почему я думаю о медведях?

Потому что в воздухе стоит какой-то тошнотворно-приторный запах. Запах, который неизменно преследует мультяшного медведя в шляпе с загнутыми вверх полями и приводит его в восторженное состояние. Этот запах я ощущала, как мне кажется, у самого подножия горы. С того самого момента, когда Баннер застрелил Призрачное Лицо в Терра-Нове.

Именно этот запах заставляет медведя танцевать на цыпочках, влечет его, притягивает.

До ухода моей матери я так хохотала над этим. Иногда она даже притворялась моим отцом, который, почувствовав запах еды в воздухе, начинает двигаться к обеденному столу на кухне с блаженно-пустым выражением на его – ее – лице.

Не думай об этом, Джейд. Иначе все вокруг становится только хуже.

Но я довольно быстро нашла свои мультики, правда, Шарона? Полные насилия, драматические. Очень похожие на те, что я любила смотреть в общей комнате вместе с мамой, те, что всегда заканчиваются хорошо.

Если бы только то, что я видела сейчас, было не неподвижными картинками. Я бы смогла проложить себе тропинку через все эти тела и бросилась бы в другую сторону.

Кто-то задевает меня за бедро, разворачивает, затем женщина с рюкзачком для переноски младенцев роняет меня на задницу, а потом, проходя мимо, проливает на меня свой кофе, или вино, или что уж она там пьет, но...

Не кофе. Не вино.

Я знаю вкус крови других людей.

– Нет, нет, – говорю я, пытаясь опустить здоровую руку пониже, чтобы опереться на нее, чтобы меня не растоптали совсем, но именно в этот момент небеса надо мной чернеют. Первая моя мысль: это последнее облако дыма погашенного пожара появилось в самое неподходящее время, как раз чтобы дать толчок резне.

Но я знаю, что такое дым.

Это что-то другое.

В недоумении – на все это ушло, может, меньше секунды? – я поднимаю как можно выше кончики пальцев мой здоровой руки, чтобы закружить эту темноту и... она мягкая, грубая, гибкая и жесткая одновременно, и у нее есть глубина.

Только раз в моей жизни испытала я точно такое. Это случилось пятого июля 2015 года, я была тогда на плотине, на маленькой плоской крыше пульта управления, где несколько поколений хранителей плотины раскидывали пивные пробки. Некоторые из них так глубоко впились в мои колени, что у меня до сих пор остались отметины.

Я только успела повытаскивать их, как к пульту прискакала медведица, притащила сюда, в безопасное место, своего медвежонка. Я как раз выскребла железки из своего тела, легла на живот, вытянула руки, пропустила между пальцами жесткую шерсть на ее спине, чтобы быть уверенной в том, что мне это не видится, а происходит на самом деле.

Убедившись, что это взаправду, я перевернулась на спину и уставилась в небо. И...

Это неважно.

Важно то, что я чувствую. А я вновь чувствую: медведица гризли. Она приближается ко мне, она в ярости, она готова броситься на всех бегущих людей. Это уже больше не «Гризли», это «Гризли 2: Месть». Планировалось, что фильм должен был выйти в 1983 году и побить по сборам «Челюсти», но выпустили его всего за несколько месяцев до того, как я вышла на свободу во второй раз. Поскольку я типа неуемная, то чуть ли не первым делом по возвращении домой, чтобы забыться, занялась именно этим: растворилась в лесах ужасов. За четыре года – а на самом деле за восемь лет, – проведенных в камере, ты только и мечтаешь пробежаться по верхушкам деревьев, хотя бы и в кино, даже если ты городская девушка, плохая коренная американка.

Это нехорошо и даже не слишком плохо, если хорошо, оно такое, какое есть, каким оно здесь происходит: мусорный медведь портит развлекуху в лесу – и какому только идиоту пришла в голову дурная мысль устроить развлекуху в лесу? – беснуется в толпе, летят в разные стороны тела.

Безумие. Центр столпотворения – кровь, рваная кожа, когти.

И... этого хотела Лана Синглтон, показывая Пруфроку кино на Хеллоуин? Был ли этот показ ее местью? Не менее важно: это означает, что съемки Хетти, Пола и Уэйнбо, сделанные Лемми, не были фейком. Они были такими реальными, даже пленка из камеры Хетти поддалась восстановлению, воспроизведению. А это означает... означает, что их тела должны быть где-то поблизости, жанр требует их для залежи трупов в третьей части.

Но? «Жанр»? Может быть, это уже другой жанр – вовсе и не слэшер, а фильм про монстра?

Я лежу под медведем, запустив пальцы ему в брюхо, из пасти капает кровь, огромные ноздри зверя всасывают все безумие...

Если бы медведь носил хоккейную маску, тогда, возможно, это был бы слэшер. Да будь ты серьезней, Джейд. Нет, пойми, что ты говорила, девушка-слэшер. Поменяй маску на мачете. Это все, что собой представляет медведь, разве нет? Мачете принадлежит Лане Синглтон. А ее маска – это ее респектабельность, вдовство, материнство, деньги.

И она, вероятно, может видеть все с вершины этого утеса воды, нависающего над всеми нами, ведь может?

Но тот факт, что я воображаю ее там, наверху, вовсе не означает, что я все еще под медведем посреди бойни. Я все еще ощущаю пальцами этот мягкошерстный ужас, моя голова все еще делает попытки вобрать в себя все происходящее, продумать его, небо надо мной распахнуло свой зев, медведь исчез. Он даже не знал, что я лежу под ним, и его одолевала жажда убийства, возникающая у животных при виде людей, которые ведут себя как жертвы, а на тех, кто обездвижен ужасом, они не обращают внимания.

Мы становимся легкой добычей уже потом.

Я с трудом присаживаюсь, смотрю в направлении, в котором исчез медведь, потом в противоположном, откуда доносится отчетливый протяжный рев.

Еще один медведь.

Черт.

Билли только что пробежал мимо меня, Стью остается на прежнем месте, буйствует.

Звук выстрела раскалывает ночь над всеми нами, потом еще один.

Я опираюсь на одно колено, снова держу над головой здоровую руку, потому что кто знает, Лана вполне может оказаться наверху, на плотине, чтобы закидать нас тарелками фрисби, похихикивает, как Круэлла де Виль, а еще я вижу вспышку пламени, когда раздается звук очередного пистолетного выстрела.

Это Джо Эллен, помощник шерифа.

Она добралась сюда, может, ее вобрала в себя толпа, направлявшаяся смотреть кино. На ней пончо-дождевик, которое пробуждает во мне какое-то воспоминание на задворках моей памяти, и стреляет она... вверх?

Не по медведям?

Я смотрю на нее – она стреляет в экран? В плотину?

Я снова падаю на спину, когда вижу то, что видит она: маленькая миниатюрная фигурка с длинными волосами по-паучьи ползет в лучах документалки Хетти, голова фигурки двигается так, как двигаются головы животных, насекомых, и при виде этого во мне вспыхивает еще одна искра воспоминания.

И это воспоминание имеет четкую географию: палата 308 в левом крыле дома престарелых Плезант-Вэлли. Так двигалась по комнате Джинджер Бейкер, сорвавшись ко мне со своего насеста на широком подоконнике... так же двигалась и Синнамон, но она делала это, подражая сестре. И еще... и еще Стрелковые Очки говорил мне, что так двигался Грейсон Браст после падения в ту пещеру в Терра-Нове и погребения в Плезант-Вэлли.

Джо Эллен отстреливает искорку бетона слева от маленькой фигурки, и ребенок – а это ребенок, не Чаки – изменяет направление движения, а потом, вместо того чтобы спорхнуть ниже, как пожилая дама на потолок в «Изгоняющем дьявола 3», прыгает в открытое пространство, раскинув ноги и руки, как белка, планирующая с дерева вниз.

Джо Эллен забирается на чей-то холодильник, чтобы быть ближе, лучше стрелять, и тут до меня доходит то, о чем я почти подумала, увидев ее в этом пончо-дождевике: Призрачное Лицо. Из леса. Тот, в мешок на плече которого попала пуля из пистолета в руке Баннера.

Но Джо Эллен?

Это невозможно. Я мало что о ней знаю, но никаких трагических историй в ее прошлом нет, это мне известно. Баннер говорил мне и Лете, что Джо Эллен хотела стать копом с тех самых пор, как ее старшему брату в детстве подарили набор солдатиков. Этот ее брат жив и здоров, у него дом в Бойсе.

У нее нет никаких причин...

Меня снова сбивают с ног, на сей раз жестче. Невозможно стоять среди пришедшей в движение толпы и надеяться, что тебя не снесут.

Я пытаюсь подняться и в этот момент вижу массивную пасть, вонзающую зубы в мясо на ребрах... Уж не брат ли это Джадда Тэмбора? Как его зовут?

Это не имеет значения.

Медведь вырывает мясо из его бока, и наконец ему это удается. Медведь закидывает назад голову, чтобы проглотить оторванный кусок с поломанным ребром и все такое, а потом становится над своей жертвой, охраняя ее от...

Еще одного медведя, уже третьего. Он стоит, рычит, его губы дрожат.

Возможно, я в жизни не слышала ничего громче этого звука, и я обоняю то ли сладковатый запах его дыхания, то ли сладких медовых булочек, принесенных кем-то в мусорном мешке и растоптанных толпой.

Я откатываюсь в сторону от этого убийственного натиска звука и запаха, молюсь, чтобы передо мной появилась Эди, но тут у меня опять все плывет перед глазами, потому что мимо быстро проходит на кривых ногах четвертый медведь.

Что это за ад наяву? Сколько медведей может быть в одном фильме?

Четвертый медведь на ходу опускает голову и вонзает зубы в предплечье уже плачущей первоклашки, я поначалу думаю, что это Эди, вот только у Эди светлые волосы, и меня мгновенно одолевает чувство вины, когда я облегченно вздыхаю, поняв, что это не Эди.

Девочка продолжает плакать, ее ноги через каждые ярдов пять ударяются о землю, словно это тащат куклу, на земле остается лежать пышка в сахарной пудре, вероятно, выпавшая из ее ослабевших пальцев?..

Этот-то запах я и чуяла, запах медовых булочек, я вкушала его из воздуха, но такой запах не может исходить всего от одной пышки.

А медведь бежит, и прямо перед ним...

– Лета, нет! – кричу я, спеша вперед.

Она шагнула на медвежью тропу и готова противостоять зверю всем, что у нее есть, хотя даже она не сможет победить в такой схватке, я уж не говорю о том, что медведь тащит не ее дочь. Дочь другой женщины.

Джо Эллен продолжает стрелять в ребенка, который белкой слетает сверху вниз, к нам, полмира орет мне в ухо, вокруг льется кровь, земля громом отзывается на шаги медвежьих лап. В воздухе висит дым и запах медовых булочек, а еще...

И тут просыпается бензопила, разрывает ночь пополам.

Черт, они тоже здесь. Четыре бензопилы и лом халлиган – именно то, что требуется для резни, да.

Я становлюсь на разорванное пополам тело какого-то несчастного, поднимаюсь на цыпочки и вижу Оранжевые Штаны и остальную компанию, они как раз входят в это место противостояния одновременно со мной, Фарма падает рядом со мной, правой рукой он прижимает к себе Эди, левой упирается в землю, чтобы подняться и продолжить движение.

А встав, он идет дальше легким шагом – я и не думала, что он способен двигаться с такой легкостью.

«Иди, – телепатически говорю я ему, сверля глазами его спину. – Унеси ее отсюда поскорей, я оставлю прошлое в прошлом, забуду обо всем, мне все равно, я буду ради тебя красить волосы в матово-оранжевый цвет всю оставшуюся жизнь, я пройду с обнаженной грудью перед извращенными объективами всех твоих камер, только иди, иди, иди!»

Потому что Эди совсем ни к чему видеть, во что этот медведь превратит ее мать.

Что он сделает, если только... если...

Я спешу вперед и хватаю первое, что попадается мне на глаза, – отбитое горлышко винной бутылки, и бросаю его с таким остервенением, что от приложенных усилий прикусываю язык, но на сей единственный раз за всю мою неспортивную пародию на жизнь я достигаю своего – либо хорошо прицелилась, либо мое сердце проявило достаточно настойчивости.

Я лежу, уперев подбородок в землю, и вижу горлышко бутылки, торчащее из виска медведя, фактически слегка нарушившее симметрию его морды, он выпустил из пасти руку девочки, которая откатилась чуть в сторону, ее рука пульсирует и истекает кровью. Медведь скользит на лапах по земле, наконец, останавливается, его поразила не столько сила моего удара, хотя я вложила в него все, что могла, сколько злость на эту муху, которую явно нужно прихлопнуть.

Он поднимается на задние лапы, и я сразу же вижу, что это тот самый здоровенный самец, полный хозяин леса, доминантная особь этого войска. Он ревет на меня, он полон ярости, и в этот момент к нему подходят две Бензопилы – Синяя и Белая.

Бензопила Белой Бензопилы врезается в бедро медведя, и тот определенно чувствует это. Чувствует настолько, что разворачивается и правой лапой разрывает живот Белой Бензопилы от бедра до ключицы, его кишки, разворачиваясь, образуют в воздухе некое подобие чуть ли не великолепия, словно красные ленточки в замедленной съемке оперного клипа на Ютубе.

И с этим медведем не покончено.

Зато покончено с Синей Бензопилой. Он бросает свой инструмент и разворачивается, чтобы бежать, но медведь уже бросился вперед, ухватил Синюю Бензопилу длинными белыми зубами за ногу ниже колена, как собака мягкую игрушку. Синяя Бензопила бьется и дергается где-то между жизнью и смертью.

За ними на мгновение появляется Ученые Очки со своей бензопилой. Он просто стоит и смотрит на великолепие этого уничтожения.

Я не знаю, где Грейс или Оранжевые Штаны.

И Лета – она пока где-то далеко. Она бежит со всех ног на раненого медведя, она, похоже, собирается запрыгнуть на него, отдаться ему на растерзание, его убийственной свирепости, но...

Медведь падает на все четыре лапы?

Да, падает.

Лета останавливается, приседает, чтобы лучше держаться на ногах, в ее глазах горит ярость, но она выжидает.

Вместо того чтобы рвать когтями и зубами, реветь и рычать, этот здоровенный медведь... тычется носом в мешок? Пакет?

Я подхожу поближе, чтобы лучше видеть.

Сквозь все это безумие я встречаюсь взглядом с Летой. Она медленно качает головой, глядя на происходящее. Оно лишено всякого смысла.

Монстры в разгар резни не устают. Верно?

Я смотрю, что же это с такой нежностью откусывает медведь, и думаю, что это еще один ребенок, который пытается спрятаться в мешке для семейного гамака. Я не знаю, но... что это там такое белое? Не совсем белое, а типа бежевое.

Глазурь? Как на пирожном?

Я всасываю в себя воздух, на нескольких дурных мгновений уверившись, что это месть Синнамон Бейкер, что она все еще убивает пирожными. Что как бы отвечает ее фамилии.

Но тут между Летой и этим здоровенным медведем мелькает все та же фигура из Терра-Новы, она перемещается точно как Призрачное Лицо, когда он двигался по лесу, перед тем как Баннер попал в него. Фигура эта выхватывает пакет у медведя и продолжает движение, маска противогаза болтается у него на спине ниже шеи, а борода этого жителя гор похожа на заросли мха внизу его лица и служит только одной цели – привлекать внимание к его влажным, ошалевшим от скорби глазам.

Сет Маллинс.

Он больше не призрак, он перебрался в этот сумасшедший мир, где живут остальные, и, судя по тому, как он по-змеиному перемещает свое тело влево, отчего удар медвежьей лапы не задевает его, я могу сказать, что он получает удовольствие от одной этой горячки, которую он чувствует, находясь в такой близости от того, что может его убить. Но когда он сворачивает в сторону, словно это ни на миг не замедлит его продвижение, он рискует умереть, если замешкается. Он быстро наклоняется, чтобы схватить пакет, после чего продолжает движение.

Медведь смотрит ему вслед оскорбленным взглядом, словно Маллинс грубо нарушил какие-то правила приличия.

За его спиной Лета опускается на колено, прижимает к себе девочку с почти оторванной рукой, баюкает ее – она умеет это делать, а медведь принюхивается – нет ли где еще сладкой глазировки, и в этот момент я тоже ощущаю прежний запах.

Такой же запах висел в воздухе, когда Баннер застрелил Сета в Терра-Нове. Этот же запах я уловила немногим ранее, когда все вокруг стало прорываться, проливаться. Это запах медовой булочки, присыпанной сахарной пудрой пышки.

Сахар. Сладость.

И тут без всяких усилий с моей стороны – словно у меня было время подумать – ответ на то, что здесь творится, сам приходит ко мне: пожар, Сет, медведи, это дурацкое кино на границе округа. Сет Маллинс наверху, на своей пожарной вышке, только что вернулся со своего сотого заплыва по озеру и теперь получает сообщение, что по прошествии стольких лет обнаружилось тело его жены Фрэнси, и это вынуждает его отправиться в плохое место, где он винит Пруфрок в ее убийстве. А потом, загоревшись желанием хорошей, старомодной мести, он поджигает лес. Не потому, что ненавидит его, напротив, он его любит, на самом деле лес – часть его, а потому... лоси, девушка-слэшер. Лоси сбились в кучу и побежали от пламени, так?

И не только они. Но и медведи. Вот откуда те следы, на которые я наступала, спускаясь сюда, верно? Потому что их гнал огонь, а еще их привлекал Сет этой свой медвежьей наживкой. Они и есть мачете, да, но наживку выдумал он, а не Лана Синглтон.

И конечно, живя в лесу, как живет он, разговаривая с животными и все такое, именно Сет, а не кто-то другой, набрел на подготовительные работы к показу фильма. Проектор, провода, наверное, всякое проверочное оборудование. Сет знал, что Пруфрок соберется здесь сегодня, поэтому он наготовил кастрюлю этой глазури и измазал тут все ею, привлекая медведей, чтобы они совершили справедливость над людьми, защищая которых умерла его жена, тогда как она собиралась состариться вместе с ним.

Это неправильные мысли, но правильные или нет, результат один: резня.

И она еще не прекратилась.

Оторванная нога с остатками белой икры подкатывается к моему подбородку и останавливается. Справа от меня я под крики и шумы вижу, как медведь вырывает куски мяса, не знаю из кого, а потом рычит на другого медведя, проходящего мимо, его огромные лапы по-идиотски разъехались под ним, на окровавленной пасти гуляет подобие ухмылки, а глаза ищут новую пищу, новую жертву. Забудьте про кокаин. Этим медведям нужны сахар и кровь – они явно ничуть не похожи ни на акул, ни на волков, которые легко впадают в пищевую истерику. Если в воздухе стоит правильный запах, то вы можете далеко превзойти «Гризли 2», число жертв в фильме покажется просто смешным рядом с вашими достижениями.

Включая... черт подери.

Тифф?

Она встала на пути того медведя, у которого отобрал пакет Сет Маллинс. Она такая хрупкая...

Я морщусь, отворачиваюсь, но когда снова смотрю в ту сторону, то вижу медведя, который водит по земле носом, пытается определить, куда пропал сладкий запах.

– Тифф! Тифф! – шиплю я, пытаясь привлечь ее внимание взмахами руки.

Она смотрит на меня, словно пытается сообразить, где она, и... это невыносимо. Если бы она не постила бы свои дурацкие записи, это избавило бы меня от массы головных болей.

Но ее самопожертвование ничего не изменит, верно?

Нет, качаю головой я и опускаюсь на четвереньки, двигаюсь на кончиках пальцев четырех конечностей и тихонько обхватываю ее руками, держу так, наши лица совсем рядом друг с другом.

– Дж... Джейд, – говорит она с нервным смешком.

– Зачем ты взяла сюда Эди? – спрашиваю я у нее.

– Эди, – говорит Тифф, и то, как напрягается подо мной ее тело, говорит мне, что эта девушка, стараниями которой я попала в заключение за мое выпускное исследование, стоит спасения. Ее беспокоит ее обвинение, ее не заботит кровь, стекающая ей на лоб, подчеркивая ее левую бровь.

– Она с Фармой, – шепчу я, поворачивая голову, чтобы понять, не привлекаем ли мы нежелательное внимание медведя.

Тифф теперь забрыкалась подо мной, она хочет встать, чтобы... не знаю: сразиться с Фармой за Эди?

Я всем своим телом прижимаю ее к земле, киваю ей, как бы говоря: хорошо, что она состоит в офисе шерифа, у нее правильное сердце, и надеюсь, что ее следующий босс будет таким же хорошим, как предыдущий.

Словно она может понять что-то из этого. Но мое объятие она не может не почувствовать. Мое – ее смертельного врага.

– Лежи, лежи, – говорю я ей секунд десять спустя и прижимаю ее к земле, держу ее двумя руками за плечи, пока она не кивает, давая согласие лежать и не двигаться.

– Ты ее спасешь? – спрашивает она, и ее глаза наполняются слезами. – Я обещала... Бану, что с ней все будет в порядке, что она со мной, я... я...

Я слушаю Тифф, вперившись в нее взглядом.

– Если кто и сможет, – говорит она, подняв подбородок, – то только ты, Джейд. Всегда только ты.

– Я ее найду, – говорю я и скатываюсь с Тифф, оглядываюсь, прежде чем засеменить вверх на манер луговой собачки.

Я было понадеялась, что провела с Тифф достаточно, чтобы все немного успокоилось.

Нет.

Та же неразбериха, то же поле смерти, та же бойня.

Я поворачиваю голову в надежде увидеть Лету, но вместо нее вижу маленького мальчика, опускающегося с небес, слышу, как воздух свистит на сухой стороне плотины, и его явно достаточно для того, чтобы доставить сюда мальчика. А может быть, он просто зацепился за бетон, как Человек-паук, чтобы посмотреть, что тут происходит. Не знаю.

Он довольно близко, и я вижу, что это точно Йен Йэнссон. Пропавший младший брат Хетти. Он весь грязный, я вижу черные вены под его кожей вокруг рта и глаз, его длинные волосы запутаны и лоснятся, руки черны от крови, может быть, это кровь Фила Ламберта, может быть – Карла Дюшама, и на нем нет ничего, что подходило бы под название рубашки, какая-то рванина, едва на нем удерживающаяся, и я думаю, мяса в нем совсем не осталось. Что-то менее осязаемое.

Но его глаза, они настоящие.

Это имел в виду Стрелковые Очки, когда говорил, что Грейсону Брасту его имя больше не понадобится: Йена больше нет, он мертв внутри, исчез, теперь от него остался один голод.

Он прыгает и приземляется, двигаясь чуть медленнее, чем следовало бы, как кукла или жук, на плечи этого огромного самца медведя, который всей мордой погрузился в глазировку, отчего морда у него стала белой и сладкой.

Незваный гость заставляет медведя развернуться, он поднимает лапу, тянется ею к спине, но Йен такой маленький, и он так крепко вцепился в медвежью шкуру. А потянулся он так к медвежьей морде, потому что...

Он хочет эту глазурь? В этом все дело? Зачем маленькому мертвому мальчику сласти? Что могло вызвать у него такое желание? Он должен желать крови или мозги. Или просто бойню и резню.

Но он ищет... что-то сладкое?

И чтобы получить желаемое, он сворачивает набок голову этого гигантского медведя, слышно, как хрустят кости, и медведь начинает падать. Но Йен на этом не останавливается, и хотя медведь уже не оказывает сопротивления, продолжает откручивать ему голову, напрягается, пока в тот момент, когда медведь уже лежит неподвижно на земле, голова не отрывается и кровь из тела не начинает бить громадным красным фонтаном.

Йен держит голову, тычется своим носом в сладкую белизну, потом, словно укладывает блоки, кладет голову на надпиленное бедро медведя, находит положение, в котором она не падает, остается лежать.

И в этот момент из пыли и крика, пошатываясь, выходит женщина и вскрикивает, она падает на колени, снова кричит, но не от ужаса. От радости.

Миссис Йэнссон. Или... разведенка, Джейд, разведенка: мисс Йэнссон. Или какой уж там была, есть, ее девичья фамилия, я этого не знаю, и это не имеет значения. Имеет значение лишь то, что она распахивает объятия, ждет, чтобы ее маленький мальчик бросился к ней, но бросается к нему сама, она не думает ни о чем другом, кроме как о своей маленькой драгоценности, которая так долго отсутствовала и, вероятно, очень испугана.

– Нет, Навин! – вскрикивает Лета, прижимая к себе маленькую девочку с искалеченной рукой.

Навин Йэнссон. Как это Лета, пересаженная, знает мой город лучше, чем знаю его я?

Йен на одно мгновение переводит взгляд на Навин Йэнссон и тут же теряет к ней всякий интерес, поворачивает в сторону, чтобы пройти мимо нее деловой походкой на своих маленьких ногах, но его мать притягивает его к себе, крепко обнимает, все ее слезы фонтаном текут из нее.

Йен смотрит в ее плечо, на это странное существо, возникшее на его пути, демонстративно отодвигается от нее, словно она недостойна прикасаться к нему, он заносит свой маленький левый локоть, чтобы...

– Нет, нет, нет! – кричу я, бросаясь к ним, но не успеваю.

Йен своей левой рукой пронзает ее грудь, его кулак обхватывает ее влажный позвоночник, молочного цвета жидкость разбрызгивается вокруг с каждым ударом сердца, но... я видела, как мой отец чинил разбрызгиватель на машине матери, из которого вода проливается на лобовое стекло. Когда он снял эту детальку с сопла, стеклоочистительная жидкость стала фонтанировать струями – часть попадала на лобовое стекло, а часть просто проливалась. Так и здесь. Только позвоночник Навин Йэнссон все еще оставался соединенным с ее головой и потому потащил ее вниз, голова отчасти упала на ее плечо, отчего кожа на ее шее раздулась, как лягушка, язык вывалился наружу, как напуганный слизняк, пытающийся покинуть этот тонущий корабль.

И снова 1968 год, и маленький мальчик убивает мать, а мы только смотрим в удивлении, мистер Ромеро.

Лета вскрикивает, я думаю, что я-то кричу, не переставая, лошадь лежит на боку и кричит, кричат все, а потом взрыв пресекает все крики.

Джо Эллен.

Она снова нажимает на спусковой крючок, но барабан ее револьвера пуст. Из дула револьвера струится дымок, и она, кажется, не может опустить оружие, от которого тянется практически штриховая линия, оставившая новую дыру в затылке головы Йена Йэнссена. Я могу предположить, что Джо Эллен над стволом револьвера может видеть неровный туннель, который она пробила в мозгах маленького мальчика.

Йен покачивается на своих маленьких ногах, раскидывает руки, словно для того, чтобы не потерять равновесия, и тут Навин падает на него лицом вперед, даже в смерти продолжая обнимать его, потому что так уж устроены матери, они никогда не перестают прощать, никогда не перестают верить, надеяться.

Пройдя еще двадцать футов, Джо Эллен падает на колени, роняет револьвер, и я даже с расстояния вижу, что у нее гипервентиляция, что она никогда не стреляла по человеку, никогда не вытаскивала револьвер при исполнении служебных обязанностей, а теперь... теперь ей пришлось продырявить голову мальчика, потому что тот собственными маленькими руками убил свою мать.

Это уже слишком.

Она начинает падать, перегораживая тропу, но Сет Маллинс в своей маске от противогаза и в пончо, с мешком глазировки, наброшенным на плечо, подходит к ней, хватает ее за плечо, не дает ей упасть лицом вперед.

А потом окидывает взглядом плоды своих трудов.

Секунды четыре он не отрывает глаз от потоков крови. Наконец он отворачивается, смотрит на помощницу шерифа, похожую на его жену, которая вложила все свое будущее счастье в безопасность сообщества.

Как Фрэнси Маллинс.

Я вижу все стадии на искривленном болью лице Сета. Его глаза наполняются слезами, скатывающимися на щеки, на бороду, в которой запутались листья, и вдруг он всасывает в легкие воздух, словно просыпается от смертельного сна, Боб Кларк.

Это семьдесят четвертый, Алекс, где бы ты ни находился.

Нет, покачивает на это головой Сет, не этого он хотел, не это имел в виду. Он отходит от Джо Эллен, потрепав ее по плечу, что должно означать: он все понял, на ней никакой вины нет.

Медведь проносится между ними двумя и мной, в пасти он держит окровавленную руку, пальцы на ней все еще двигаются, и Сет спотыкается уже на первом шагу, потому что дно речки усыпано мертвецами.

Он падает на одно колено, упирается в землю кончиками пальцев, опускает лицо, качает головой, движения у него быстрые, дерганые, а потом он кивает, в этом жесте решительность, а может, он хочет прочистить мозги, подготовиться к тому, что вот-вот должно случиться. Когда он встает, его движения исполнены решимости. Он снимает с себя маску противогаза, роняет ее на землю, потом сдергивает с себя пончо и тоже роняет на землю.

Он Билли Сол, стоящий на упавшем дереве глубоко в джунглях жизни, он делает разрез на собственной груди и смотрит в глаза собственной смерти, торопит ее.

Я киваю вместе с ним, потому что, может быть, это единственное, во что я верю во всем мире: когда приходит твое время, тебе от него не убежать – ты встречаешь его лицом к лицу, ты не закрываешь глаза, ты работаешь ногтями и руками, прокладывая себе дорогу в надежде стать хотя бы достойным трофеем.

Поэтому-то я и влюбилась в последних девушек, в Лори и Нэнси, в Сид и Рипли, все они прошли путь от королев крика до нынешнего своего положения: до Сэм и Эллисон, до Дерева, и Пчелы, и Милли.

Вот это я люблю и в Лете.

То же самое происходит и сейчас с Сетом Маллинсом. Скинув свою маску от противогаза и пончо, он заводит палец под воротник рубашки и легко разрывает его, обнажает свою узкую, бледную грудь.

Но ему нужна эта кожа: наблюдая за убывающим безумием вокруг медведей, он опускается к своему мешку, погружает в него свою левую руку, а когда достает ее, с пальцев стекает вязкая глазурь или что уж это там у него за говно.

Он размазывает это вязкое варево по своей груди от плеч до поясницы, потом снова ныряет рукой в мешок и мажет ею свои инспекторские брюки. Потом он размазывает по своему лицу, словно боевую раскраску – может быть, он и плохой парень, но при этом вполне хороший индеец, – ему приходится закрыть глаза, но это не имеет значения. Он весь покрыт глазурью, которая разогревается от контакта с его телом, тает...

И тут появляется Ученые Очки, он держит свои очки в руке за ремешок. Сет Маллинс берет их, очищает от глазировки глаза, надевает очки и становится не похожим на себя.

Ученые Очки оглядывается – не грозит ли откуда-нибудь опасность, отступает на несколько шагов. Идиоты до его лет не доживают, верно?

Потом, словно по желанию Сета, на этот поразительный запах приходит молодой медведь.

Он втягивает в себя воздух, определяет, что запах идет от этого мешка мяса, что стоит перед ним, и угрожающе пыхтит.

Сет Маллинс пыхтит в ответ, он знает этот язык.

Когда медведь бросается на Сета, тот поворачивается, его движения гораздо легче, чем у любого Призрачного Лица, он уже поднялся с корточек и сделал разворот на сто восемьдесят градусов, каким-то образом опережая молодого медведя, который весь ноги, зубы и чувство голода.

За молодым выстраиваются еще два, а потом к ним присоединяется третий – крупная медведица, я таких в жизни не видела, – под ее тяжелым бегом сотрясается земля.

Сет Маллинс, подняв облако серебряных брызг, перебегает на другой берег речки.

Молодой медведь бежит следом, не обращая ни малейшего внимания на воду, за молодым пересекают речку и остальные медведи.

«Беги, брат», – говорю я в своей голове Сету, и тут кто-то легонько, кончиками пальцев, касается моего плеча.

Рядом со мной стоит Лета. Я обнимаю ее здоровой рукой за талию, становлюсь вплотную к ней. На руках у нее та маленькая девочка, рука которой почти оторвана, едва держится на каких-то импровизированных бинтах Леты. Девочка молчит, глаза у нее закрыты – она то ли без сознания, то ли в шоке.

Это и меня ждет. Непременно. Это ждет всех нас.

– Эд? – спрашивает Лета, хотя на самом деле ответ она знать не хочет.

Я почти не имею представления о том, что я могу сказать ей здесь.

– Она... – начинаю я, надеясь, что придумаю что-нибудь на ходу, но только кошу глазами, будто прослеживаю мой ответ, исчезающий вдали. Наконец, мне удается выдавить из себя: – Фарма... она с Фармой.

Лету словно пружиной отбрасывает от меня, ее плечи нависают над грудной клеткой, левая рука закрывает рот.

Она вцепляется в мое предплечье, и я, видя, каким взглядом она смотрит на меня, думаю: я никогда не обзаведусь детьми. На ее лице такое выражение ужаса – я его даже оценить не могу.

– Где Тиффани? – спрашивает она, даже не отдавая себе отчет в том, с какой силой ее пальцы сжимают мою руку.

Я поворачиваюсь к Тифф – она теперь сидит, обнимает руками колени и рыдает. Лета кивает, она уже вся озабочена одним: она передает мне полуживую девочку. Я беру ее, устраиваю поудобнее на своих руках, а Лета бежит к Тифф, встряхнуть ее, устроить ей допрос.

«Она не виновата», – хочу я крикнуть ей вслед.

Но Лета сама знает. На каком-то подсознательном уровне. Она сейчас в таком состоянии, что вполне может размозжить кому-нибудь голову и даже не моргнуть, но она никогда не поступит так с человеком, который этого не заслужил.

Наверное. Надеюсь.

Я не стала смотреть, как упадет оставленный пакет с медвежьей приманкой, подошла к нему, заглянула внутрь на глазурь. Запах и в самом деле был великолепный. Я закрыла глаза, чтобы вдохнуть этот аромат, и тут из громкоговорителей раздался треск, и я мгновенно выпрямилась.

Я, словно новорожденная, вперилась глазами в экран на стене плотины – кино продолжалось.

Йен Йэнссон сидит на качелях в парке, губы все в белом, он высовывает язык, чтобы слизнуть хотя бы часть этой белизны, наверняка – сахарной пудры. Я киваю, как будто разделяя его пристрастие к сладкому, и... черт, конечно же. Он был здесь в ту ночь, когда Ангел озера Индиан свинтила голову Грейсону Брасту, верно? После того как Грейсон Браст выкопался из собственной могилы, как и все озерные мертвецы? Вот почему Йен падок на сладкое, и вот откуда вся эта история с обезглавливанием.

– Очень вовремя, – говорю я себе, потому что я своего рода детектив: всегда разгадываю дело, когда это уже никому не нужно.

Но, переведя взгляд с Йена на этих качелях на узкий хребет плотины, который ярдов на сорок возвышается над кабиной пульта управления, я вижу наверху еще одну загадку – силуэт чернее черного неба за ним.

Моя первая мысль, которая приходит ко мне в обход всех мыслительных процессов, состоит в том, что это индеец шошон времен лука и стрел, который, как говорил Харди, неожиданно появляется на этой стороне озера, когда оно переполнено.

Что бы могло означать возвращение одного из них сейчас?

Но голова этого шошона... нет, не такая, как надо.

Дело не в том, что индейцы не носят ковбойских шляп (на мне была такая шляпа сегодня немногим раньше, и я не сомневаюсь, что и на Кросс Булл Джо тоже была такая же в день рождения Кристин Джиллетт), но есть в этих полях что-то такое... шляпа не похожа на ковбойскую, она похожа... на что-то из хеви-метал. Дальше некуда.

– Лемми? – говорю я. «Английская роза» где-то здесь неподалеку, покачивается на этом высоком утесе воды, и именно Лемми сбросил туда свой плавучий шатер, чтобы привлечь всех. А из этого вытекает... что он знал об этом представлении? И он один из его устроителей?

Но разве можно разглядеть происходящую здесь бойню с такой верхотуры?

Я подпрыгиваю, машу руками, одна из них стонет от боли, но понимаю, что я не больше муравья. Даже меньше. «Лемм-м-м-ми!» – все равно кричу я, потому что надо попытаться, а еще потому, что я не хочу, чтобы это был он. Да, конечно, Билли и Стью учились в старшей школе, но сейчас другое кино, а это один из моих учеников.

Тот, который стоял у дома, в котором наркодилер потерял свою голову.

Я перестаю махать руками, просто смотрю на него, не хочу верить своим глазам.

– Лемми? – говорю я главным образом для себя, не в силах оторвать от него глаз. Глядя так высоко наверх, я понимаю, что не уделяю должного внимания тому, что происходит вокруг. И именно потому, что я уже смотрю – наверняка я единственная из всех нас внизу, кто смотрит, – я замечаю, что силуэт враз стал четче и окрасился в голубой цвет, словно надел реактивный ранец. Нет-нет, Джейд, это не тот жанр. Голубое сияние рождается где-то за его спиной, это чистый «Огонь в небе»: инопланетяне на деревьях, в озере.

«Хорошо», – хочет произнести какая-то моя часть. Не потому, что они поступят с землей лучше, чем люди, а потому, что с их технологией и неземными вирусами и изощренностью – они ведь нашли эту планету, о существовании которой никто и не догадывался, – они сделают с Америкой то, что Америка сделала с нами, потому что они нас и за людей не считали. Тем более когда здесь обнаружились богатства – грабь не хочу.

О том, что говорит Клингон в этом космическом фильме, я дотумкала только в средней школе, когда перемотала вперед видеопленку и увидела оригинал маски Майкла Майерса: «Давая солдатам разрешение грабить, ты даешь свободу рук псам войны»?

«Дай солдатам разрешение грабить», Америка.

Но это голубое мерцание вовсе не космический корабль, на который я типа хочу попасть, оно каким-то образом проскальзывает мимо него, это... черт.

Гигантская акула? Через мгновение я воссоздаю выморочную картину – «Челюсти 3D», ее любой узнает, – но причина, по которой она выморочная, была в том, что на сей раз она состоит из сияющих дронов.

Это флот Лемми, выстроенный наконец, как он хотел на Четвертое.

Это его большая несмешная шутка над Пруфроком. Для него – это дар, на который он потратил кучу времени, чтобы не запустить нашу коллективную травму. Но мне приходится напоминать себе, что он той ночью не был в воде, только прочитал об этом позднее, и то с разрешения матери.

Я выговариваю себе за то, что мысленно предоставляю ему шанс за шансом, тогда как он каким-то образом причастен к происходящему – давать вторые шансы означает приглашать преступника на кофе, чтобы обговорить с ним ситуацию, – но... он так защищал меня у Фила. Как встал передо мной на седьмом уроке, оберегая меня от Харрисона и Баннера.

Это не может быть он. Я ему не позволю.

Правда... то, что забавно и хорошо для него, ничуть не забавно и не хорошо для остальных из нас.

Так обстоят дела, когда тебе семнадцать. Наглядный тому пример – я. А Холмс и Харди давали мне шанс за шансом, когда я ничуть не была достойна этого, когда каждый раз я только пользовалась полученным преимуществом, всегда считала дни до моей следующей крупной выходки, когда я смогу взять реванш у этого ненавидимого мною места.

Я прошу прощения, мистер Холмс. Шериф.

И спасибо вам, сэры.

Вам не обязательно было верить мне. Не следовало верить. Девушка, Которую Невозможно Обнять – да, такая я.

Но это не значит, что я не нуждалась в объятиях.

Так что нет, Лемми здесь ни при чем. Он, возможно, считает, что все мы удивлены, улыбаемся вопреки тому, что в небесах парит невероятная акула.

– Спасибо, – бормочу я только ему, учительница школьнику, а потом его обтекает эта онлайн-штриховая акула, синее сияние поглощает его на мгновение, когда у меня перехватывает дыхание, потому что я уверена, что у него есть плохой план прокатиться в этом воздушном шарике, похожем на акулу, чтобы создалась иллюзия, будто его переваривает свет.

Я отступаю, спотыкаюсь, пытаюсь увидеть это мгновение во всем его величии.

Моя левая рука и предплечье обмазаны самодельной медвежьей приманкой Сета Маллинса, но это уже никого не волнует – медведи исчезли.

Когда я снова принимаюсь искать глазами Лемми, акула ныряет вниз, к напорной стороне плотины, флотилия дронов, вероятно, перепрограммирована, и силуэт Лемми, слава богу, на прежнем месте, его лицо в круге сияния, испускаемого экраном телефона, он видит все происходящее, оценивает.

Но я знаю, что вид с того места, где нахожусь я, лучше. Иначе и быть не может.

Дроны, пикируя, выдавливают акулу наверх, они выстраиваются вплотную друг к другу, борются за место. Это увеличивает акулу в два-три раза, а потом она полностью исчезает на долгую секунду, стирается с пыльного пальца света, который есть «Дикая история Пруфрока, Айдахо».

Или... она не исчезает. Исчезает, но не совсем. Свет от проектора только гасит синее сияние флота. И его крохотные роботизированные составляющие продолжают устремляться вниз в том же строю, давая нам возможность увидеть на миг кибернетический эндоскелет этой акулы, ее тень, огромную и нечеткую, на фоне документалки Хетти, тень, которая через миг снова теряется в оболочке синего сияния и резко проявляет себя по достижении верхушек деревьев.

Она со свистом проносится над тем, что вроде бы является головами зрителей, поглощенным их фильмом про эту ночь Хеллоуина.

Я делаю шаг назад, ничего не могу с собой поделать – акула все еще словно окостеневшая, она не снует из стороны в сторону, как это делают, плывя, настоящие акулы, – и вижу невероятное: кто-то в нескольких футах передо мной держит поднятой руку в черной перчатке, чтобы пальцы могли ощутить это магическое движение. Я вижу, что это женщина, потому что при вытянутой вверх руке ее бедро выставлено вперед с изяществом, недоступным мужчинам. А может быть, дело в том, как изгибается ее спина, когда она поднимает руку?

Перестав наблюдать за акулой, я ловлю себя на том, что размышляю: кто из находящихся здесь настолько пожелал бы прикоснуться к этой акуле, что стал бы вот так тянуться к ней. Кто, кроме меня, много-много лет назад.

Это дает мне целую секунду свободы действий, но если я стою здесь, тянусь к этой загадочной чаше Грааля, то кто тогда я, которая стоит здесь и наблюдает за всем этим? Неужели прошедшие восемь лет были всего лишь восемью секундами после того, как я тогда вскрыла вены у себя на запястье в городском каноэ? Неужели мое сердце все это время выкачивало остатки моей жизни в воду, пока мозг цеплялся за жизнь, закидывая меня из одного слэшерного цикла в другой. Не попала ли я на «Лестницу Иакова»? Английскую версию «Спуска»? Я – Анна Пакуин в конце режиссерской версии «Тьмы»?

Кажется, я затаила дыхание. Жду, что реальность склонится в одну или другую сторону, как рыба, выброшенная на берег. Она задыхается на воздухе, ее рот беззвучно открывается и закрывается.

Мой рот.

Кто бы это ни был, на ней черная накидка, словно она подобрала и надела на себя драный дождевик-пончо для защиты от этого кровавого дождя.

Вот только я вижу какую-то искру на ее пончо.

Мое лицо холодеет. Все мое тело холодеет.

– Нет, – говорю я, непроизвольно делая шаг назад.

Но да.

Я знаю эту искру. Она с плаща Батюшки Смерти.

Когда кто уж это есть поворачивается, я вижу удлиненную белую в тон накидке маску Призрачного Лица, и от этого мне следовало бы с криком броситься в туннель моей головы, потому что никто, кроме меня, не мог сотворить такое место, в котором я предпочла бы жить, вместо того чтобы жить здесь, потому что все, кого я знаю, умирают.

Но... Что?

Это Призрачное Лицо, вот только у него изо рта торчит язык, как в фильме «Очень страшное кино». Как... нет, нет, пожалуйста.

Это первый набор масок, что принесла Шарона на наши сессии. Я никогда даже не спрашивала, что она сделала с ними, после того как они тоже оказались до смешного неправильными. Я решила, что эти дурацкие ошибки превращаются в прах, как только мы отворачиваемся от них.

Неверно.

– Кто? – тихим голосом спрашиваю я, хотя на самом деле не хочу знать ответа.

Призрачное Лицо смотрит прямо на меня, прямо в мою душу и ждет, когда все это объяснится само собой.

Но оно не объяснится. Не объясняется.

Я качаю головой, нет, и этот Призрачное Лицо делает шаг в мою сторону, словно чтобы помочь мне сообразить. Она даже наклоняет голову, вглядывается в меня – Майкл, очарованный этой ученицей средней школы, которую он пригвоздил к стене здоровенным ножом.

И теперь я вижу, почему кривая ее спины или наклон бедер, когда она поднимала вверх руки, казались мне в достаточной мере говорящими, чтобы опознать ее и под этой накидкой: она не поднимала руку, она держала в ней набалдашник трости?

Она, как в старинном танцевальном номере, кладет на набалдашник вторую руку и теперь опирается на трость перед собой.

– Кто ты? – кричу я, готовая в любое мгновение развернуться и бежать со всех ног.

Призрачное Лицо в ответ пожимает плечами, смотрит на какое-то движение слева от нее – там цокает копытами тощая пегая лошадь, – потом переводит взгляд на меня.

– Послушай, – говорит она, голос у нее хрипловатый и знакомый, но я пока так и не могу понять, кому он принадлежит. А она тем временем левой рукой снимает маску.

Под ней, словно в рекламе шампуня, ярды гладких шелковых волос, светлых, цвета платины. Волосы Шароны. Вместо того чтобы смотреть ей в глаза через маски, которые мы надеваем, я всегда разглядываю ее кудри.

Она встряхивает своими великолепными локонами, словно наслаждаясь наконец возможностью отпустить их на свободу, и, упав ей на спину, улегшись на ее плечи, они обретают привычный для меня вид...

Лицо ее раскрашено на манер Призрачного Лица. А такого я никогда не видела за все мои годы видеомании. Когда Джейсон теряет свою вратарскую маску, под ней обнаруживается его озорное лицо. Когда Лори снимает маску Майкла, то оказывается, что он гораздо привлекательнее своих поступков. Когда Тина снимает маску Фредди, он превращается в аниматронную черепушку.

– Ты спрашивала про этот эпизод из «Когда животные атакуют»? – с ухмылкой спрашивает она, глядя мне в глаза, голос у нее по-прежнему хрипловат.

– Ты... ты не Шарона, – говорю я ей, прокручивая в уме все дальше и дальше все сессии, какие у нас были в парке Основателей. Тогда не было никакой трости, но... она всегда сидела на качелях, когда я приходила, разве не так? И еще: когда я уходила, сутулясь, сессия заканчивалась. Трость, если была какая-то трость, наверное, лежала, присыпанная гравием, разве такого не могло быть?

Но вот волосы. Вся эта неприкосновенная белокурость.

– Джинджер Бейкер? – говорю я и теряю способность дышать.

Но это невозможно. Я чувствовала, как отвертка вонзилась ей в ухо.

Потом время замедляется настолько, что я могу понять, почему эти волосы так красивы, так идеальны: они новые.

У нее было четыре года, чтобы их отрастить.

– Синнамон, – говорю я, испытывая нечто, очень похожее на недоумение.

Она изображает книксен, самый идеальный книксен в истории книксенов и размахивает перед собой маской Призрачного Лица.

Синнамон Бейкер, черт побери.

Та Джинджер, что жила в палате 308 в 2019 году, сказала мне, что ее сестра Синнамон горит жаждой отмщения мне за то, что я способствовала смерти ее родителей. И еще планирует ложно обвинить меня в смерти всех учеников средней школы, которых она убивает.

Мрачный Мельник все испортил, предоставив ей более героические варианты – дал ей шанс сыграть последнюю девушку на высокой сцене, – что типа привело к совершенно другим результатам, она сломала себе позвоночник, но... с ее-то деньгами вполне можно заказать новый? Не забудьте, что та девушка, которую сбил автобус в «Дрянных девчонках», жива-здорова и участвует в рекламных съемках в бюстгальтере.

Каждый день случаются вещи все глупее и глупее.

А Синнамон Бейкер определенно самая дрянная из всех дрянных девчонок.

Нет, девушка-слэшер, то была не Лана Синглтон. В очередной раз ты обвинила Терру-Нову, не имея реальных улик, – одни подозрения и то, что, вероятно, сводится к предрассудкам. Нет, Лана, может быть, не любит тебя или этот город, но это не значит, что она намерена уничтожить его, верно? Может быть, для нее предложение этого фильма фактически предполагало начало процесса исцеления? Предполагало нечто вроде «без ущерба нет и нарушения»?

Не имеет значения.

Имеет значение вот что: передо мной стоит перепуганная маленькая девочка с лицом, расписанным белым и черным под Призрачное Лицо, и я познакомилась с ней в коридоре яхты восемь лет назад. Она все тот же предводитель команды болельщиков, которая всадила отвертку в ухо ставшей мертвым грузом сестры, а потом вошла в разбитое окно прокатного пункта видеокассет, чтобы сразиться с худшим из серийных убийц во всей кровавой истории Америки.

– Твой голос, – говорю я, взвесив все аргументы.

Синнамон пожимает плечами, словно пойманная, мол, ну и что дальше.

Шарона как-то сказала мне, что у нее больной голос из-за бронхита, осложненного астмой, причиной чему отвратительные сигары ее отца. Но теперь я могу точно сказать, откуда у нее такой голос, а должна была это понять давным-давно: от удара лопатой ей по горлу четыре года назад.

– Твой отец умер не из-за несчастного случая на воде, – с трудом выдавливаю из себя я.

– В любом случае это был несчастный случай на воде, – возражает Синнамон.

– И все время это была ты? – не могу не спросить я.

Синнамон пожимает плечами, явно гордясь собой.

– Оставь это себе, – говорит Синнамон, имея в виду футболку с принтом «Черепашек-ниндзя», которая сейчас на мне, и тогда я вспоминаю слова, которые она как-то сказала мне о Джейсоне Вурхизе: «хоккейная маска и клюшки» – именно клюшки во множественном числе.

Чего у Джейсона никогда не было. Но парень, который дружил с Черепашками, всегда носил с собой несколько штук, верно?

Она все говорила и говорила, пока я обнажала перед ней душу, крепко сжимая цепочку моих качелей, чтобы ни одной слезы не уронить, не превратится в слюнтяя, каким она хотела бы меня увидеть, в глину, как ей нужно, чтобы было из чего вылепить эту концовку.

– Что ты с ней сделала? – спрашиваю я.

– С кем?

– С доктором Уоттс.

Синнамон только надувает губы, чтобы показать, насколько утомительны для нее все эти подробности.

– Это все ты устроила? – говорю я, выкидывая перед собой руки.

– Это больше, чем то, на что могла надеяться любая девушка, – говорит она, опуская свое разукрашенное лицо, но продолжая смотреть на меня. – Но кто пригласил медведей?

У нее готов свой ответ – она кивком головы показывает на мои руки в медвежьей приманке.

– Нет, – говорю я с виноватым видом.

Но да, Синнамон поднимает свой телефон и фотографирует меня.

– Нет! – вскрикиваю я на нее, восемь чертовых лет лава кипела во мне, а теперь прорвалась наружу, и мои чувства сильнее, чем те, что вызывает вид Леты, которая поворачивается ко мне и Синнамон. Лета все еще стоит на коленях с Тифф, пытается выудить у нее ту информацию об Эди, которую удастся выудить.

– Ну – еще один? – говорит мне Синнамон. Она, такая веселая и пуленепробиваемая, пристраивает правой рукой телефон у своего плеча, ловит общий кадр со мной в центре, надеясь поддеть меня.

– Это была не я! – С этим криком я подаюсь поближе к ней, мои руки сжаты в кулаки у бедер, а потом я бросаюсь на нее, даже не отдав себе такого приказа. Она выше меня, моложе, определенно крепче – я бы никогда не смогла перебраться с больничной кровати на кресло-каталку, а уж тем более встать на ноги, – но она не знает, с чем я сражаюсь сейчас: с тюрьмой.

Больше никогда. Никогда!

Меня от Синнамон отделяют, может быть, пять быстрых шагов, когда она поднимает трость, чтобы остановить мое дальнейшее продвижение, но больше... никаких действий не предпринимает? Как это может быть – выставить перед собой трость и отступать?

Очень просто: я вижу, что из трости торчит острый длинный клинок.

В жопу. Я уже не трясусь над собственной жизнью.

Я продолжаю движение вперед, тянусь к ней моей здоровой рукой, чтобы схватить за горло и не отпускать, и мне плевать, что будет выписывать клинок внутри моей грудной клетки, а держит она его твердо, ждет, чтобы я сама нанизалась на него.

Я подхожу к ней все ближе, поднимаю руки к ее лицу, чтобы выцарапать ей глаза, чтобы схватить ее за волосы и колотить о камни головой, пока та не превратится в жидкую кашу, а еще могу сказать, что буду кусать ее, и плевать мне, что кончик ее ножа прокалывает ямочку у меня на горле, не имеет значения, останусь ли я жить, важно только то, что умрет она, и я уже почти близка к достижению моей цели, когда...

Лета с разбега бросается на меня, отбрасывает в сторону, и одновременно разворачивает, а потому мое горло уходит от ножа.

– Не-е-е-е-ет! – кричу я на протяжении всего долгого падения, мое горло жжет от пореза, пальцы разжимаются, потом снова складываются в кулак, но все это бесполезно, Лета берет верх надо мной.

Мы перекатываемся по земле, потом останавливаемся, и я сразу же начинаю сражение за то, чтобы вернуться к Синнамон и разобраться с ней, а Синнамон уже стоит над нами и соскребает свободной от трости рукой медвежью наживку, которую я оставила на ней, осторожно, с опаской вдыхает ее запах.

– Пахнет, как известная сумка для гольфа, правда, Лит? – говорит она и слизывает чуток языком.

– Пошла ты в жопу, – говорит Лета, тут же отпуская меня, чтобы самой ввязаться в эту разборку, глаза ее даже жестче слов.

– Она тебе не сказала? – невинным голосом спрашивает Синнамон, обращаясь ко мне так, будто между нами не стоит Лета. – Это ее дражайший папочка изводил мистера Сэмюэлса в тот день. Да какое день – на самом деле всю неделю, а потому... – Она пожимает плечами, засовывает весь палец в свой рот Призрачного Лица, ее глаза широко раскрыты, будто она все еще потрясена тем, что Тео Мондрагон – убийца.

Когда Лета переводит взгляд на меня, чтобы понять, куплюсь ли я на эти слова, мне приходится отвернуться. У меня такое ощущение, будто я худший из всех предателей, какие есть в мире.

– Это не имеет значения, – шиплю я. – То было сто лет назад.

– Что сделано, того уже не исправить, – добавляет Синнамон, подходя поближе. – Но еще ему очень не нравился тот маленький самолет, что летал над нашими домами, верно я говорю? Не нравился почти так же, как не нравилось ему, если кто-то видел, как он стреляет по этому маленькому самолету...

– Заткни свою пасть! – вскрикивает Лета, взаправду брызгая слюной, а когда она готова броситься на Синнамон, которая только и ждет этого, словно исполняя функцию наживки, я бросаюсь к Лете, хватаю ее сзади за бедра, тащу на себя.

Она брыкается, упирается, она наверняка сумеет вырваться из моей хватки, но тут в дело вступает Синнамон, выставляя перед собой свой длинный тонкий клинок. Она нас обеих может насадить на этот нож, как бабочек на булавку, и праздновать победу, исчезнуть среди деревьев, а потом говорить, что даже и не знала о показе в лесу этого остроумного короткометражного фильма, снятого школьницей.

Но победу ей не одержать. По крайней мере таким образом.

Я переворачиваю Лету так, чтобы самой оказаться наверху – наконец-то мой вес для чего-то пригождается, – а потом выпрямляю руки, чтобы между мной и Летой было достаточное расстояние и нож не достал до нее, но...

Но жар клинка не обжигает мое тело? Хотя я и выгибаю спину навстречу ему, с силой сжимаю зубы, мои глаза прищурены в ожидании того, насколько будет горяч холод клинка, когда тот выйдет наружу из моей груди.

Я поворачиваю голову, жду, что эта большая булавка вонзится в мой глаз.

Но я вижу не Синнамон, а Тифф!

Она стоит за спиной Синнамон, одной рукой обхватила ее за шею, другой вывернула назад ту руку, в которой Синнамон сжимает трость с клинком.

– Я не позволю тебе, – говорит сквозь слезы Тифф.

– Если ты знаешь, что хорошо для тебя, девушка из занюханного городка, то позволишь мне...

Причина, по которой она не заканчивает предложение, в том, что это было не предложение, а передышка, отвлечение, а теперь она на полуслове резко, неожиданно выпрямляет свои ноги, а они у нее сильнее, чем следовало бы. А поскольку она выше Тифф, которая вовсе не коротышка, это движение подбрасывает их вверх и назад.

Мы с Летой одновременно бросаемся к месту действия, чтобы, не знаю, спасти Тифф, наверное, но ни Лета, ни я не успеваем вовремя.

Мы обе стоим там, тяжело дыша, пытаясь понять, что здесь случилось: трость с ножом торчит из ее открытого рта. Потому что Тифф, используя свою полицейскую подготовку, уж какая у нее есть, чтобы заломить руку Синнамон ей за спину, забыла об одной важной вещи: необходимости сначала разоружить преступника.

Тифф выползает из-под Синнамон, покачивает головой – нет, нет, она этого не хотела, у нее было другое на уме и...

Синнамон Бейкер не мертва. Она обеими руками хватается за клинок и пытается протолкнуть его назад, но секунд через десять силы ее иссякают, движения замедляются, и она падает на бок.

Глаза у нее все еще открыты, она смотрит перед собой.

– Нужно было задержаться при ней подольше, – говорит Лета, – получше, я хочу сказать. – Она опускается на колени, складывает ладони, будто молит о прощении. Или предлагает свои запястья в оплату за то, что не провела Синнамон Бейкер по ее скорби путем получше.

Забыв о собственных операциях, о собственной скорби.

Я присаживаюсь рядом с ней, обнимаю ее.

Люди вокруг нас стонут и плачут, а мне бы хотелось одного: чтобы хоть малая часть случившегося была для меня в новинку.

На плотине, на высоте футов в восемьдесят, появляется мотоцикл Пола.

Его длинное сиденье пустует. Сесть на него больше некому.

Я закрываю глаза, сглатываю слюну, прижимаю к себе Лету. Ее сотрясают рыдания, она сама превратилась в плач, не чувствует боли.

– Где она, где она? – лепечет Лета. – С ней не случится того... не случится того, что...

Случилось с Йеном.

– Нам нужно... – говорю я и вытаскиваю телефон Леты из ее кармана, набираю пароль 976 – ЗЛО и уже хочу набрать 911, как вдруг...

«Инстаграм» Леты сообщает о лавине сообщений, они начинаются в верхней части экрана и доходят до низа и дальше, они такие веселые и исполненные надежды, такие совершенно неосведомленные о том, где мы сейчас находимся.

Я проматываю их, но одно меня останавливает.

Аккаунт Тифф?

Я украдкой перевожу взгляд на Лету, но она уже где-то далеко. Я смотрю на Тифф, но она вырубилась, ждет, когда мир вновь обретет здравый смысл.

Я кликаю на «Тифф» в списке и перехожу на ее страницу, на ее стену, как уж это тут называется. Я вижу ее последнюю запись: вот Фарма, прижимая к груди Эди, шагает куда-то, сутулясь, как самый последний преступник в мире.

Следом за ним идет здоровенный медведь, разрушающий все на своем пути.

А потом, а потом...

А потом видео скачет то вверх, то вниз, то вбок – во всех направлениях. Потому что Тифф, которую я люблю, люблю и никогда не перестану любить за это, засовывает телефон в руку Эди.

Эди, подчиняясь то ли рефлексам последней девушки, свойственным ее матери, то ли обостренным рефлексам отца, или, может быть, просто потому, что она не знает, что у нее не будет возможности воспользоваться этим, с легкостью, будто ей предложили игрушку, хватает телефон своими маленькими ручками, и последнее, что видно на экране, – ее лицо совсем близко к камере, а потом, я думаю, телефон оказывается зажат между нею и Фармой и автоматически постит эту запись.

Я поднимаюсь на колени в абсолютном восторге перед удивительным устройством, которое держу в руке.

– Что? – спрашивает Лета.

Я поворачиваюсь к ней, тяжело дыша.

– Джо, Джо Эллен, – говорит Лета, и мы обе вскакиваем на ноги.

Мы находим Джо Эллен вместе.

У нее отсутствующий, пустой взгляд, она спряталась в себе.

Лета трясет ее, чтобы вернуть к действительности.

Джо Эллен всплывает из мутных вод, в которых утонула, и наконец видит нас.

– Шериф, шериф, нам нужен шериф, – типа говорит она. Словно то, что повторяется у нее в голове, наконец находит путь на ее губы.

– Вы все отслеживаете перемещения друг друга, да? – говорит Лета, держа телефон как самую важную улику.

– Что? – говорит Джо Эллен.

– Баннер мне сказал! – говорит Лета. – Он сказал, что ты, ты...

Джо Эллен пожимает плечами, о да, словно вспоминает.

Она протягивает руку себе за спину, достает свой телефон – на ней трусики и бюстгальтер под пончо. Потому что она приплыла с другого берега, конечно.

Но телефон у нее сухой. И пахнет арахисовым маслом.

– Код? – спрашивает Лета.

В ответ Джо Эллен смотрит на нас, в никуда, непонимающим взглядом, и Лета подносит фронтальную камеру к ее лицу.

Ее телефон разблокирован.

– Найди мою... – бормочет Лета в поисках приложения. Потом: – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Наконец я понимаю, в чем дело: Баннер и его помощники отслеживают телефоны друг друга, чтобы все время знать, где кто находится.

В этом есть смысл. Но находится ли офис шерифа в списке друзей?

– Эди, – говорит Лета слабым голосом между всхлипами, она плачет от благодарности, протягивает телефон, чтобы мы с Джо Эллен могли видеть.

«Т. Кениг» – светло-зеленый мигающий курсор в лесу, и он двигается.

Еще ничего не кончено, нет.

Но здесь это не кончается никогда.

Последний ритуал

Полночь еще даже не наступила.

Я стою на этом поле смерти, моя грудь вздымается, и я думаю: полночь еще не наступила, верно? А для многих из этих мертвецов, мне кажется, она не наступит никогда. Для них всегда будет Хеллоуин. Документалка Хетти всегда будет мигать на этом светлом бетоне. Лошадь всегда будет кричать.

Но для тех из нас, кто выжил, осталось столько тьмы, что из нее предстоит еще выбираться и выбираться.

– Лит! – зову я.

Она уходит искать Эди.

Когда она не останавливается, я так повышаю свой голос, что мое правое ухо – или то, что от него осталось, – начинает пульсировать. Но каньон, рассекший мои висок и череп и подобравшийся к уху, странным образом нем, даже когда пальцы моей здоровой руки прикасаются к его рваным кромкам, хотя я и не даю им такой команды, они словно прощупывают подарок в поисках шва, чтобы снять обертку.

Но если я все же сниму ее, то изнутри выкатится лишь мой ухмыляющийся череп.

– Ли-и-ит! – кричу я, и голос мой в конце как будто ломается. От затраченных усилий я падаю на одно колено, хочу пройти мой путь до конца, лежать на боку в кровавом эпицентре событий, подтянув к груди колени, чтобы первая помощь могла меня найти. Первая помощь, антибиотики, таблетки и тысяча одна сигарета.

Но сначала мне нужно выжить.

Лета каким-то образом все же вернулась ко мне – ее радар последней девушки услышал мой крик, понял, что я в опасности. Она опускается на землю рядом со мной, ее рука ложится на мое плечо, ее прикосновение говорит мне, что она здесь, ее глаза ищут мои.

– Что, Джейд? – спрашивает она.

Я знаю причину резкости в ее голосе – я задерживаю ее, тогда как она должна идти на поиски Эди.

– Нам нужно кое-что, да? – говорю я ей. – Чтобы... потому что он, он...

Потому что он Фарма. Я помню, как он четыре года назад кинул Баннера и Лонни в снег, словно тряпичных кукол. Словно для этого полузащитника, убийцы они ничто, пушинки. И это после того, как Лета изрешетила его выстрелом из дробовика. А ведь на улице еще стояла минусовая температура.

Лета, конечно, крута, и ее крепкий золотой материнский инстинкт никогда не позволит ей спасаться бегством, только сражаться, сражаться, сражаться зубами и ногтями, что удваивает ее силу, укрепляет мускулы, а твердость духа и любовь только обостряют все ее инстинкты. И все же. Что, если Фарма одним ударом тыльной стороны ладони уложит ее, как младенца, бросая мне вызов: попробуй-ка теперь ты.

Сомневаюсь, что у меня что-то получится. Да, со Стейси Грейвс мне повезло. И с Мрачным Мельником. Но для Стейси Грейвс у меня было озеро и Иезекииль, а чем больше я думаю о Мельнике, тем сильнее мои сомнения относительно того, что позволило мне убить его: не большой ли черный пиджак Баннера, который висел на мне, как мешок типа Черной Мантии, которую он, вероятно, запомнил с тех времен, когда был беспомощным ребенком, сколько бы лет с тех пор ни прошло. Но есть ли у Фармы какие-то слабые стороны? К тому же он типа сидит в моей голове. Он точно знает, что нужно сказать, чтобы я совершила ошибку. Что-нибудь о том, как он играл в озере со мной, когда я училась в начальной школе и даже не знала, что такое бюстгальтер, и тут я типа спотыкаюсь, а ему для начала только это и надо.

– Если он что-то сделал с ней... – говорит Лета. Я никогда не видела у нее такого жесткого взгляда.

– То получит вдвое больше, – откашливаюсь я. Вероятно, от крови у меня в горле.

Я глотаю этот комок.

Как всегда.

Лета встает, осторожно помогает мне подняться, на мне нет ни одного неокровавленного места. И конечно, то, что я сказала ей о мести Фарме, – ложь, я это знаю: никакая месть не сотрет то зло, что он тебе причинил. Все, что на самом деле дает тебе месть, лишь усложняет твою дальнейшую жизнь, поскольку тебе приходится разбираться с предъявленными тебе обвинениями, которые тебе приходится опровергать, или телом, которое нужно спрятать. И при этом твоя травма остается при тебе. Только теперь ты прибавила к ней несколько других.

Не поэтому ли слэшеры по мере продолжения франшизы становятся все более и более неизбирательными в своих убийствах? Поначалу они ненавидели розыгрыши, а потому убивали пранкеров, но теперь они не могут выкинуть эти убийства из своей головы и пытаются прикрыть насилие новыми и новыми, пока не оказываются в одиночестве на вершине воистину обескураживающей горы тел.

Но тот факт, что они стоят там, вовсе не означает, что они не остаются все теми же испуганными детьми. Теми же самыми детьми, которые хотят – остро в этом нуждаются, – чтобы кто-то снизошел до них, обнял их, сказал им, что все в порядке, что ничего плохого больше никогда не случится, хорошо?

Мне кажется, в этом, вероятно, нуждались и Стейси Грейвс, и Мрачный Мельник. Но нам известен единственный способ обращения с ними – насилие, которое прежде всего их и сформировало.

Но вот Фарма...

Он более чем зауряден. Но это только делает его опаснее. Может быть, в самых недоступных глубинах его «я» он остается уязвленным ребенком, но в итоге наступает момент, когда ты уже больше не можешь давать поблажки такому человеку.

Если он только посмеет причинить вред Эди.

Я не могу ее потерять. Думаю, я больше никого не могу потерять.

– Вот, вот, – говорит Лета обо всех моих ранах, а потом опускается на колено рядом с Бородачом. Я про него почти забыла. Судя по его виду, либо кто-то вставил ему в шею, а потом поджег хлопушку, либо... медведь вырвал из него изрядный и важный кусок мяса, а многое из того, что осталось, потом выпало на землю. Лета отрывает фланелевый рукав c менее окровавленной стороны его рубашки, забинтовывает им мою руку, чтобы кожаный ремень давил не слишком сильно, она превращает его в подвеску, надев мне на шею и засунув в него мою руку, после чего переносит застежку на одну дырочку выше, чтобы рука была приподнята еще больше.

– Откуда это у тебя? – спрашивает она, показывая на симметричные раны на моей руке с обеих сторон.

– Не имеет значения, – говорю я ей, уходя от ответа, потому что ответ вернет ее в 2015 год, когда я использовала, может быть, тот же самый медвежий капкан для ее отца, который гонялся за нами с бензопилой.

Встаю я сама, смотрю налево, направо – нет ли чего-нибудь, что можно использовать против Фармы. И Лета права, гораздо легче иметь одну здоровую руку, освобожденную от обязанности поддерживать другую.

Я задерживаюсь у Джо Эллен, она все еще стоит на коленях, покачиваясь на одном месте.

– Оружие тут не поможет, – говорит мне Лета, поняв, что у меня на уме.

– Я даже не знаю, откуда у нее тот револьвер, из которого она стреляла, – говорю я, не задумываясь ни на секунду.

– Я о другом, он же... сама знаешь, – говорит Лета, глазами донося до меня смысл сказанного.

– Он не убийца, – говорю я ей. – Он просто... извращенец.

– Может быть, он просто унес ее в безопасное место? – предпринимает попытку Лета, и по ее голосу я слышу, как ей нужно, чтобы я подтвердила ее слова, дала ей этот временный подарок.

Но я слишком сильно ее люблю. А потому говорю:

– Джо Эллен все равно отстреляла все патроны, верно? В Йена?

– Так или иначе, один раз я уже стреляла в него, – бормочет она. – Ничего из этого не получилось.

– Невозможно застрелить из пистолета дурной запах, – говорю я очевидное.

– А этим? – спрашивает Лета, имея в виду бензопилу Бородача.

– Слишком громкая, – говорю я ей.

– А вот это потише будет, – говорит она, поднимая с земли мачете. Потому что в фильме ужасов обязательно должно быть мачете – вдруг понадобится.

Она постукивает мачете по своему бедру, а потом кулаком по резиновому полотну.

– Кто-то принес сюда реквизит? – спрашиваю я.

Лета пожимает плечами, она одновременно злится и теряет надежду. Чтобы справиться с этими слабостями, она скалится, быстро поворачивается на каблуках и забрасывает мачете куда подальше.

– Тебе нужно посоветоваться с Шароной о твоих вспышках ярости, – говорю я с недоухмылкой.

Но Лета не ухмыляется мне в ответ. Сейчас ей не смешно.

– Ты имеешь в виду Синн? – спрашивает она.

– Никто и не знал, что она вернулась, – бормочу я, пытаясь придать особый смысл словам Леты.

Она вскидывает на меня исполненный понимания взгляд.

– Нет, – говорю я, готовая толкнуть ее в плечо. – Ты знала?

Я поправляю ремень у себя на шее, при этом мне приходится обнажить зубы, чтобы вышипеть из себя хоть немного боли.

– Лана сказала мне, что Синн на время остановилась у нее, – говорит Лета, не глядя мне в глаза. – Говорила, что Синн... что она что-то переживает внутри себя.

– «Что-то», – говорю я, скрывая поглотившее меня опустошение. – На самом деле это моя вина, – добавляю я на тот случай, если она неправильно меня поняла. Лета смотрит на меня, ждет остального. Я отказываюсь, пожимая плечами. Нет, вероятно, мне не следовало тащить сломленное тело Синнамон Бейкер к доктору Уилсону в 2019 году. Даже все то время, что я ее тащила, я прекрасно знала, что она сделала. Просто я думала: если она жива, то должна заплатить за содеянное.

Будто бы люди с ее уровнем доходов когда-либо избегали правосудия. Нельзя унаследовать юридическую фирму, о которой ходят легенды, только для того, чтобы пасть жертвой обвинений от лица бывшей заключенной, освобожденной после второй отсидки. Вот почему я даже не стала предъявлять ей эти обвинения.

– Мы обсудим это позже, – говорит Лета. – Договорились?

Она смотрит мне в глаза, пока я не киваю, потом, не оставляя мне времени на возражения, наклоняет голову, принимает мое согласие, ставит точку. На пути, даже не замедляя шага, она наклоняется, чтобы поднять что-то из лужи крови: ломик халлиган Грейс Ричардсон.

Она кивает мне, подтверждая мои мысли, ускоряет шаг, вероятно потому, что мы идем в направлении к мигающему курсору «Т. Кениг»; если идти по прямой, то можно сократить расстояние, но при этом добираться до места мы будем в два раза дольше – если идти мимо плотины, то деревьев и зарослей будет меньше, может быть, по той причине, что, когда вода здесь поднимается слишком высоко, ее приходится сливать, и она сметает все на своем пути, как приливная волна, не знаю. Просто идти мимо плотины лучше.

Я вижу синее мерцание шагах в двадцати впереди и не сразу понимаю, что это Лемми, что это его синий дрон.

– Ой, – говорю я, замедляя шаг. В кустах разбросаны и, по существу, поломаны дроны-акулы. Два мертвы, один подмигивает синим, а еще один светится синевой, его крохотные винты жужжат в снегу и траве.

– Фонарь, – говорит Лета, поднимая работающий дрон. Она пальцем останавливает маленький пластмассовый винт, оценивает возможности дрона.

Фонарик не действует, когда нам это нужно, потому что мы сами понимаем, в каком мы жанре, но все равно делать вид, что он будет работать, приятно.

Лета проводит рукой по экрану телефона Джо Эллен, но он заблокирован.

– Один-два-три-девять, – говорю я ей.

В тюрьме ты всегда заглядываешь через плечи охранников, пытаешься запомнить схему на той клавиатуре, на которой они вводят в память свои тайны. В основном охрана пользуется тем же набором цифр, что и их коллеги на свободе. Но время от времени и у нас в руках оказывается телефон. И когда в него вводятся цифры пароля, мы все стоим затаив дыхание, слушаем всеми своими порами.

Лета ни о чем не спрашивает, просто вводит названные мной цифры.

– Все еще движется, – бормочет она и выходит было вперед, но останавливается, обдумывает что-то.

– На, – говорит она, вручая мне свой телефон. – На тот случай, если мы потеряемся.

– Телефон Джо Эллен здесь? – спрашиваю я, потому что хочу, чтобы все точки над «i» были расставлены.

– Под «Лимонными дольками», – отвечает Лета уже на ходу.

– Под лимонными дольками? – раздается голос, он так близко за мной, что моя спина распрямляется, словно предчувствуют, что в нее вонзятся острые когти.

Я делаю большой шаг вперед, чтобы было место для разворота.

Джо Эллен. Она стоит рядом с пегой лошадью, которую я уже запомнила: это лошадь Уэйна Селларса из видео Лемми.

– Да-а-а, – монотонно произношу я.

– Лимонные дольки хороши, – говорит Лета Джо Эллен.

Джо Эллен, похоже, не совсем чтобы соглашается с этим, просто продолжает застегивать пуговицы на великоватом для нее комбинезоне. Пончо на ней превратилось в обычную накидку, а на ногах у нее какие-то случайные ботинки.

– Мне нужен мой телефон, – говорит она Лете. – Мне нужно позвонить в... обзвонить всех.

Вылитый Джон Коннор.

– Речь идет об Эди, – возражает Лета, помахивая телефоном.

– Ты даже пароля не знаешь, – говорит Джо Эллен.

Лета произносит код ровным голосом, таким тоном не разговаривают с копами, даже если он не в форме. Тут возникаю я, говорю:

– Ее унес Фарма, Джо Эллен. И... я думаю, ты в курсе, кто такой Фарма.

Джо Эллен вытягивает губы, взвешивает услышанное.

– Мне нужно позвонить шерифу, – говорит она, протягивая руку за телефоном.

Я отрицательно качаю ей головой, как делала это и Лете, потому что мы все поднатаскались в таких делах на фильмах, никакие слова не нужны, чтобы донести до нее, что Баннер мертв.

Джо Эллен морщится, моргает, но веки у нее остаются закрытыми дольше, чем при обычном моргании, – ей нужно воспринять услышанное.

– Теперь шериф ты, – говорю я ей, но Джо Эллен смотрит на Лету в ожидании настоящего разрешения.

Лета кивает один раз, глаза у нее мертвые, губы мрачно сжаты. Она подпрыгивает от нетерпения на подушечках стоп – ей нужно спешить к Эди.

– Временный, – говорит Джо Эллен, наверное, чтобы не показаться слишком заносчивой. – Куда он ее понес?

Лета показывает Джо Эллен экран ее телефона с картой Карибу-Тарги и мигающей точкой.

– Где она? – спрашивает Джо Эллен, и Лета разворачивает телефон к себе. Я смотрю вместе с ней.

– Какого черта?.. – начинаю было я, но тут точка возвращается.

– Сигнал пропадает, – говорит Лета.

– Делай скриншот экрана раз в минуту, – говорю я ей. – По сканам мы построим направление их движения, если сигнал пропадет.

Лета кивает, принимая совет. Экран телефона мигает под ее пальцами, потом сбрасывает скрин в память.

– Я позвоню на ходу, – говорит Джо Эллен, перешагнув через Синнамон к Лете, мне она передает поводок пегой лошади, или узду, или вожжи, или что там у них – я не из тех индейцев, которые разбираются в лошадиных делах, ясно?

– Эй-эй, – говорю я лошади.

Она выдувает воздух из своих огромных ноздрей, прядет одним ухом, поднимает правую переднюю ногу, что, вероятно, означает время отдыха.

Джо Эллен, не спрашивая больше разрешения, выхватывает телефон из руки Леты, снимает показания курсора, делая несколько шагов в темноте. Ее лицо освещается звонками, пока вызывает сюда машины с проблесковыми маячками. И отдел по контролю за животными. И полицию штата. И все плавсредства, которые можно наскрести, и вертолеты, чтобы вывезти людей.

Я – замыкающая этой стаи из трех персон, так что слышу все, и только когда мы оказываемся в глубокой темноте, я оглядываюсь на пегую лошадь, она бредет в нескольких шагах за мной, ее узда замедляет мои шаги.

Лета чувствует это, оглядывается на меня, в ее глазах горят вопросительные знаки.

– Зачем мы тащим его с собой? – спрашиваю я про лошадь.

– Ее, – поправляет меня Джо Эллен.

– Терри, да? – говорю я. – Уменьшительное от Терранс?

– Откуда ты взяла Терранс? – с искренним недоумением возражает Джо Эллен.

«От Баннера», – удается проглотить мне.

Я просто качаю головой – это не имеет значения.

– Я могу нести Эди назад, если мы для этого берем... лошадь, – говорит Лета.

Я киваю, кивает и Джо Эллен, и я отпускаю поводья, освободив лошадь, которую зовут или не зовут Терри. Что явная глупость, на какую только способна городская девушка. Джо Эллен не остается в стороне, двигается медленно, чтобы лошадь не убежала, она собирает поводья, снимает оголовье вместе с уздой, и теперь лошадь можно назвать по-настоящему свободной.

Но она просто продолжает стоять.

– Она две недели не видела людей, – говорю я им. – Ей, поди, одиноко.

– Беги! – выкрикивает Джо Эллен, хлеща поводьями по земле.

Лошадь отпрыгивает назад, снова выдыхает воздух, а потом я слышу, как Лета и Джо Эллен быстрыми шагами уходят прочь. Оставляя меня в роли идиотки, которой пришлось повернуться задом к этой одинокой, потерянной лошади.

– Извини, – говорю я ей и протягиваю руку, чтобы коснуться ее носа.

Лошадь тычется в мою ладонь, чуть ли не прижимается бархатной кожей.

– Джейд? – зовет меня Лета впереди, и я киваю, разворачиваюсь и спешу догнать их.

Мигающий курсор «Т. Кениг» становится еще более призрачным, расстояние до него около мили, еще на милю дальше от ближайшей башни сотовой сети. Лета, самая высокая из нас, поднимает телефон повыше, и ей приходится щуриться, чтобы разглядеть показания экрана, карту, которая переворачивается в зависимости от ориентации.

Последние несколько сотен ярдов я старалась не воображать себе Уитте Йэнссона, которому сообщили о Хетти, и Йене, и его бывшей. Как он сидит на кровати в мотеле, приложив телефон к уху, и один за другим все его защитные инстинкты отказывают ему, а потом все теряет смысл. Хетти поделилась со мной, что свою документалку она снимала его древней видео-камерой. Попросит ли он вернуть ему пленку? Мое представление о том, каким должен быть нормальный, не-ужасный отец, говорит мне, что да, он захочет получить самый малый, последний лоскуток жизни его дочери.

Держи то, что можешь удержать, и держи крепче.

Простите, мистер Йэнссон. Простите, я не сумела спасти вашу дочь, вашего сына, вашу жену. Всю вашу семью.

И он – только самое начало, я это знаю. Каждый шестой или седьмой дом Пруфрока будет домом траура, так? И если Шарона – настоящая Шарона, та, что на Сент-Томасе или где-то там, – была права, говоря о стадиях горя: когда все эти скорбящие люди перестают покачивать головами, отказываясь принимать случившееся, у них начинается стадия бешенства.

Меня пробирает дрожь, когда я думаю о стаде лосей, заполонивших Главную улицу.

Но лоси просто проходят и исчезают. А эти страдающие люди живут здесь, и если они захотят стереть Пруфрок с лица земли, уничтожить его, то кто я такая, чтобы их останавливать? Кто я такая, чтобы отказывать им в их праве на злость, на восстание против богов? Окна можно заменить, здания перестроить. Но мертвые не возвращаются.

Обычно.

Но я не могу винить в этом и богов, как не могу винить судьбу, или удачу, или жестокие требования жанра. Все, что случилось сегодня, началось с того, что девушке – предводителю группы болельщиков показалось, что с ней обошлись несправедливо, но отыграться за это она решила на всем сообществе. Но не забудьте про охотинспектора, который так горевал по жене, что горе поглотило его, и он заявился с наживкой для медведей, он мог измазать этой наживкой весь мир, чтобы принести боль как можно большему числу людей.

Но я отклоняюсь от главного. Ответственность должна была нести я, я это знаю, Шарона. Ты в этом не ошибалась. Нет, я не приглашала Основателей строиться в Терра-Нове, будить ужас, запускать новый страшный цикл, моя вина в том, что мои молитвы были такими туманным. Как будто я не смотрела «Исполнителя желаний»! Разве я не молюсь, не прошу о приходе потрошителя, разве не жажду, чтобы он отозвался на зов? Но любой поступил бы на моем месте так же, а к тому же, может быть, еще и указывал, какими должны быть отдельные шаги? А еще и очерчивал границы и, может быть, называл конечную дату? Разве Джон Коннор не продавил некоторые поведенческие изменения у Т-800 в «Судном дне»?

Мне так жаль, Пруфрок. Но? Если это я запустила все это, то... остановит ли их моя смерть? Уберите с картины меня и мои дурные желания, и что тогда – отступит ли озеро Индиан? Прекратят ли резню все эти убийцы?

Все больше и больше мне кажется – да, может быть.

Я что хочу сказать – что я и вправду делаю здесь в такое время? Моего отца убила Лета, а не я. Джо Эллен застрелила то, во что превратился Йен, а тех медведей увел за собой Сет Маллинс. Синнамон в конечном счете упокоилась от руки Тиффани, тогда как я раз за разом терпела неудачу.

На сей раз я всего лишь была свидетелем. Всего лишь дребезжащая тележка, которую катят по середине Туннеля призраков во время карнавала кошмаров, и я смотрю, как ужас за ужасом сваливаются с тележки, а потом катятся следом за мной, освобождая место для следующего кошмара.

Я зритель – вот что я такое. Я – Древний, который настаивает на том, чтобы все перипетии слэшера развивались точно так, как в прошлые и позапрошлые времена, и я не получу удовлетворения, пока, как говорит Рэнди, этот третий заход не превратится в праздник крови, вполне себе включающий и гибель кое-кого из палубной команды, кто покупал химию в аптеке и не поднимал большого пальца с носилок, чтобы показать, что у него все в порядке.

– Опа, – говорит Джо Эллен достаточно громко, чтобы я вылезла из своих мыслей.

Лета перехватывает халлиган рукой, готовясь к тому, что впереди.

– Лит? – шепчу я ей.

– Я не... я не... – повторяет она, пытаясь увидеть все сразу.

Я здоровой рукой хватаю за плечо Джо Эллен, чтобы пробраться вперед, к Лете.

Она держит этот сияющий синевой дрон как фонарь, и весь воздух выходит из меня, может быть, через поры в коже.

– Боже мой... – протянула Джо Эллен.

Она хлопает себя по поясу в поисках револьвера, но он наверняка остался у плотины. А здесь, с прóклятыми, его нет.

– Нет, – говорит Лета, имея в виду то, что высвечивает в темноте неправильное синее сияние дрона в ее руке.

Это Пол Демминг, его голова почти отсоединена от тела. Тут же и Уэйнбо, который наконец нашел чертов «Форд Бронко», его грудная клетка вскрыта.

Рука Леты находит мое здоровое запястье.

– Хетти Йэнссон, – говорит Джо Эллен.

Волосы Хетти с одной стороны розовые, синие с другой, и ничего красивее я в жизни не видела. Под волосами ее голова – под неправильным углом к телу, часть ее шеи сзади и немалая часть челюсти вырваны, щеки посерели и впали, глаза высохли и смотрят в никуда, челюсть почернела от засохшей крови.

«Почему ты просто не сбежала в Бойсе?» – молча спрашиваю я ее. Или в Денвер, Феникс, Тусон, Сиэтл, Лос-Анджелес – куда угодно, только чтобы не оставаться здесь? Быть где-нибудь в безопасном месте?

– Джейд, не надо... – говорит Лета, она набирает в грудь воздуха и отступает, а это так не похоже на нее, она ведь заставляет себя смотреть все самые кровавые сцены в кино, чтобы не окоченеть, столкнувшись с этим в реальной жизни.

Я бросаюсь в сторону, потому что наверняка сейчас из темноты появится летящий в нас топорик или на нас замахнется коса, дрова в этом грузовике наверняка плохо закреплены, металлический провод из «Корабля-призрака» наверняка начнет вот-вот затягиваться на нас и в конечном счете прошьет наши тела насквозь, здесь, среди высоких деревьев, останутся стоящие на земле ноги, а наши торсы вместе с головами будут лежать на земле, почему-то устремив взгляд в небеса.

– Кто она? – спрашивает Джо Эллен, глядя мимо меня и Леты.

– Шаро... доктор Уоттс, – выдавливает из себя Лета.

– Моя Шарона... – говорю я спокойнее.

Она висит точно, как Гвен Стэплтон в тот день, когда Мрачный Мельник бежал от своего конвоя. Иными словами, на этом дереве висит Кейси Беккер. Только ее внутренности больше не красные – она провисела тут слишком долго.

– Она – твой доктор? – недоверчиво спрашивает у Леты Джо Эллен.

– Психотерапевт, – поправляет ее Лета.

– Это оно, да? – говорю я, обращаясь к ним обеим и пребывая в некотором типа недоумении, вот только нижняя часть моего желудка куда-то выпадает. – «Залежи трупов», часть третья.

– Почему медведи не?.. – спрашивает Джо Эллен, делая шаг вперед на место преступления.

Она права: почему медведи, которым нужно набрать побольше жиру, прежде чем улечься в спячку, не тронули эти тела?

Мы почти одновременно и сразу же понимаем почему: дерево над Полом, Уэйнбо и Хетти, на котором висит и Шарона, увешано ароматизаторами, похожими на металлические ушки-открывашки, свисающие с крыши внутри машины.

Мне уже удастся когда-нибудь уйти от тебя, отец?

Эти ароматизаторы, они как в «7емь»^[28], это все сосны, их вкус висит в воздухе, он настолько резкий для медвежьего обоняния, что они не заглядывают сюда даже за бесплатной едой. А еще у основания ствола каждой сосны внизу две маленькие шишки, поставленные крестом. Как мачете в моей общей комнате – я всегда думала, что мы с Летой успеем их снять, если настанет такой день.

– Кто это сделал? – спрашивает Джо Эллен, подходя ближе к телам, но не касаясь их.

Лета перехватывает мой взгляд, но я едва заметно покачиваю головой: нет, у нас нет времени.

– Ты ведь знаешь, да? – обращается ко мне Джо Эллен, пытаясь через глаза заглянуть в мою голову.

Впереди тускло-синий свет в руках Леты подпрыгивает в такт ее шагам.

Я спешу догнать ее.

* * *

– Сколько еще? – спрашиваю я у Леты, подаваясь вперед, чтобы взглянуть на экран телефона.

Лета просто фыркает, даже не собираясь останавливаться, но внезапно останавливаюсь я и делаю это так резко, что Лета и Джо Эллен настораживаются.

– Что? – спрашивает Лета, загораживая темноту.

Я качаю головой – нет, я не знаю, я не уверена.

– Черт, – говорит Джо Эллен; когда в темноте загораются два зеленых глаза, сердце у меня едва не останавливается. Рука Леты уже ухватила мое здоровое запястье, она ведет меня следом за собой.

– Уф, – говорит она наконец.

Это пегая лошадь, она выходит на нас словно в смущении.

– Иди! – кричит ей Джо Эллен, подгоняя ее и одновременно сдергивая с себя свое пончо.

Лошадь включает тормоза, но не пятится – лошади не любят пятиться? – а разворачивается и пускается наутек, подобрав хвост.

– Дура, – бросает Джо Эллен.

– Просто ей одиноко, – говорю я.

Лете это безразлично, она уже движется вперед, бормочет что-то себе под нос. Я напрягаю слух и понимаю, что она осыпает проклятиями Фарму. Губы сжаты, глаза горят.

– Я тоже не могу к нему прикоснуться, – говорит Лета, неожиданно посвящая меня в свои мысли, которые никак не отпускают ее. На мой недоуменный взгляд она отвечает: – Это судебное денежное урегулирование после моей стрельбы. Там ведь был еще и запретительный приказ.

– Тут в дело вступают особые обстоятельства. Киднеппинг важнее, чем запрет не подходить ближе сотни футов.

– Сотни ярдов.

– В Пруфроке-то? – не могу не спросить я, потому что... в городке с населением менее трех тысяч держаться от кого-то на расстоянии футбольного поля задача не из легких.

Лета пожимает плечами, идет не останавливаясь, не теряет скорости.

– Это правило Стью, – говорю я, притом громче, чем хотелось бы. Зато она меня услышала.

Лета оглядывается, взглядом говорит мне: продолжай.

– Это когда... – говорю я ей, стараясь правильно подобрать слова, – это когда человек творит такое, что ум за разум заходит, за что его в любом фильме давно бы уже убили, а он продолжает жить.

– Ты имеешь в виду что-нибудь вроде видеокамер извращенцев?

– Стью напрашивался и напрашивался, верно?

– И?

– И когда молния не убивает его, как убила бы любого другого, говорящего то, что наговорил он... то это почти наверняка указывает, что он и есть тот самый убийца.

– Некий убийца.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать.

– Значит, Фарме ответочка должна была прилететь еще в пятнадцатом? – спрашивает Лета. – Ты это хочешь сказать?

Я воображаю себе Фарму и моего отца на этой жалкой пародии на плот, расплесканный «Челюстями» по надувному экрану за ними. Фарма красовался в новой шляпе, а моей отец раскрасил себе физиономию на индейский манер.

Я киваю: да, да, несомненно, говорю:

– Он сам на это напрашивался.

– Может быть, он все-таки спрятал ее в безопасном месте? – делает еще одну попытку Лета, она не в силах отпускать это на самотек.

Я знаю, ей нужно быть в состоянии держаться на ногах, идти вперед, а потому оставляю ей надежду.

– Он никогда... не делал ничего подобного прежде, верно? – добавляет она, по-прежнему пытаясь превратить желаемое в действительность.

– Но почему именно сейчас? – говорю я, не обдумав толком, что говорю. – Он многие годы был негодяем, я вот что хочу сказать. Все это знают. Но он никогда не распускал руки, верно?

Лета вытягивает губы, как бы говоря, да какая разница, потом спрашивает:

– Может быть, кто-то украл все его камеры?

Она произносит эти слова голосом, из которого ясно, что сама не считает такой вариант серьезным, но это не означает, что ее слова не бьют меня в самое сердце: не превратился ли Фарма в негодяя с уклоном «похититель детей» а-ля «Фантазм», потому что «кто-то» пресек его дурную привычку к подглядыванию, которая утешала его все эти годы?

– Кто-то.

Черт побери.

– Я просто... я каждую секунду думаю о ней, – говорит Лета, едва сдерживая рыдания. – И... и о нем.

– Мы знаем, где она, – говорю я. Это все, что приходит мне в голову.

– Я уже потеряла Бана, – бормочет Лета. Она ускоряет шаг, словно спешит уйти подальше от дыхания, на котором сказала эти слова. А еще это заставляет ее резко остановиться, позволить лицу спрятаться в ладонях, чтобы выкинуть все эти помехи из головы.

Я подхожу, прижимаю ее к себе здоровой рукой.

Я чувствую, как она сотрясается всем телом. Через ее плечо я вижу Джо Эллен: она оценивает обстановку, отходит в сторону, чтобы переждать. Она встает на границе синего света, я вижу только очертания ее фигуры, она стоит спиной к нам, демонстрируя, насколько ей не интересно то, о чем мы говорим.

– Если мы ее не найдем... – говорит Лета и закрывает рот, потому что никто не хочет, чтобы такие слова произносились вслух, потому что это одно из действий, которое может превратить предположения в действительность.

– Даже и думать об этом не смей, – говорю я. – Тетушка Джейд рядом. Неужели ты думаешь, что я допущу, чтобы что-то случилось с твоей малышкой? Ты знаешь, что она значит для меня. И ты знаешь, что значит для меня ее мать.

Лета кладет голову мне на плечо, и я держу ее, пока не чувствую, что она в силах стоять на ногах.

– Если со мной что-нибудь случится... – говорит она.

– И об этом не смей думать, – требую я. – Просто... просто перестань думать, а? Сейчас не лучшее время для размышлений.

– Время для действий, – проникается моими мыслями Лета.

– Для действий, а не слов, – подтверждаю я и думаю, Лета даже не знает, что это слова из песни^[29], но это даже к лучшему. Вот только мне тут же приходит в голову, что она может воспринять это как мою попытку заткнуть ей рот. Ведь может?

В идиотизме хуже всего то, что каждое твое деяние ты подвергаешь проверке задним умом. И даже если ты еще не успеваешь его совершить.

Назад отмотать ничего нельзя, уж я-то это знаю.

А потому я иду следом за Летой, Джо Эллен шагает рядом. Тут могут быть пещеры или еще какое-нибудь говно – геологи предупреждали об этом лет шестьдесят назад, а мы должны были читать это в классе как Евангелие, но, насколько мне известно, никто ни в какие пещеры пока не проваливался.

После минут десяти молчания, когда слышно только наше дыхание, я соображаю, что дрожат у меня не только пальцы – эта неустойчивость гораздо глубже. Наверное, вследствие кровопотери. И айдахского климата ночью в конце октября. И голодухи. За последние двенадцать часов я съела всего два куриных крылышка с какой-то отвратительной лапшой. Еще я не принимала свои лекарства. И все тот же старый ужас, от которого меня трясет в своих ботинках. Но настоящая причина... черт, лучше начать говорить вслух. Это все же лучше, чем быть запертой в своей голове.

Мне нужны мои таблетки, пожалуйста, они вытащат меня из водостока, который все быстрее и быстрее закручивает меня. Либо так, либо мне нужна ручная газонокосилка, как у Джейсона в «Части 7», чтобы я могла не подпускать к себе Фарму, когда мы его найдем. Мне нужна косилка из «Безмозглых», а Фарма и сам такой.

Мне нужно спасти Эди – вот что мне нужно.

– Нет, – говорит Лета, опережающая меня на шаг.

– Что? – спрашивает Джо Эллен, опережая меня.

Лета встряхивает телефон, но проку от этого, как всегда, никакого. Она делает глубокий вдох, держит низко синий экран, и к ней подходит Джо Эллен, осторожно берет телефон из руки Леты, смотрит на него секунду, потом объявляет:

– Он выключил его. Или разбил. Или что еще.

– Позвони, – говорю я Лете.

– Что?

– Для трекинга сигнал может быть недостаточен, но для звонка, может, и хватит, – говорю я, взывая к ее разуму глазами.

Джо Эллен, конечно, пожимает плечами.

Лета прикасается к фотографии Тифф на экране, телефон набирает номер, звонит, звонит и...

– Проходит! – говорит Лета.

Мы не слышим рингтона Тифф – кажется, это музыкальная тема из «Друзей», – но экран телефона ярко светит в темноте.

Вызов переводится в голосовую почту прежде, чем мы успеваем до него добраться.

Лета набирает снова и снова, и на четвертой попытке Джо Эллен поднимает с земли телефон Тифф.

– Может, он просто оставил его? – говорит нам Джо Эллен, после чего быстро и предумышленно поворачивает голову, словно лунный свет в том направлении ярче.

Лета уставилась в темноту перед нами и не видит этого.

Но я не могу не удивляться.

Джо Эллен идет следом за Летой, которая пытается запоминать дорогу – приметы, – что наверняка делала бы любая городская девушка, оказавшаяся ночью в большом опасном лесу, но я чуть отстаю, достаю телефон Леты из левой чашки моего бюстгальтера и свечу его серебристым лучом туда, где был телефон Тифф.

Я вижу туфельку Эди. И кровь на ней.

Я разворачиваюсь так же быстро, как развернулась Джо Эллен, и она видит мое движение, и мы смотрим друг на друга на десятую долю секунды дольше, чем требуется.

– Что? – спрашивает Лета одновременно у нас обеих.

– Вон там, – лжет Джо Эллен, поднимая подбородок к чему-то высоко на дереве.

Лета покупается на это, Джо Эллен направляет в ту сторону луч фонарика, и это... в самом деле что-то посерьезнее, чем какой-то предмет, чтобы просто отвлечь на секунду.

– Велосипедный катафот? – говорю я. – В его середине что-то вроде канцелярской кнопки?

– Браконьеры, – шипит Джо Эллен, отвлекая внимание на себя, чтобы я могла наступить на туфельку, скрыть ее от Леты.

– Браконьеры? – говорит Лета, она поднимается на цыпочки, чтобы лучше видеть этот путевой указатель.

– Они охотятся по ночам, – объясняет Джо Эллен. – Но потом им нужно возвращаться, и они так вот отмечают свой путь, чтобы не потеряться с добычей.

– Как потерялись эти двое? – понимаю я вслух.

Джо Эллен и Лета смотрят на меня, вглядываются, ждут.

– Помните, о чем говорил весь город? – спрашиваю я. – Что...

– Что они нашли старую хижину Ремара Ланди... – говорит Джо Эллен, кивая: да, так и было.

– При чем тут это?.. – спрашивает Лета, переводя взгляд с Джо Эллен на меня.

– Ремар Ланди – дед Фармы Бриджера, – спокойным голосом говорю я. – Что-то в этом роде. Вот куда он направляется, так?

– Вместе с Эди? – говорит Лета, на ее лице появляется выражение ужаса.

– Черт, – говорит Джо Эллен, направляя свет своего фонарика на тропинку, потом шарит им вокруг нас, пока... что-то не отражает серебристое сияние, залив его красным цветом.

– Еще один, – говорю я.

Джо Эллен кивает, и мы идем дальше таким же образом, и это два худших часа в моей жизни. Худших не из-за боли в руке или в голове, не из-за того, что недавно случилось у плотины, а оттого, что мы не можем идти быстрее. Два раза мы предпринимаем такую попытку, но пропускаем маркер, а потом теряем двадцать минут, потому что нам приходится возвращаться на прежнее место.

Это два худших часа в моей жизни, потому что в течение этих ста двадцати минут он может делать с Эди, что захочет, что она никогда в жизни не забудет, от чего всегда будет бежать, скрываться в химии, алкоголе, сексе и... и...

Я качаю головой, не хочу думать об Эди, которой приходится бежать со всех ног, чтобы не потерять здравомыслия.

Но Лета тоже чувствует это. Я это знаю по тому, как сжимаются и разжимаются пальцы на ее левой руке, ее правая рука держит в пальцах лом за рукоятку.

– Мы слишком медленно идем, слишком медленно, – повторяет она.

– Быстрее не можем, – возражаю я, понимая бесполезность своих слов.

После этого, словно подражая фильму ужасов, Джо Эллен цепляется своим ботинком слишком большого для ее ноги размера за торчащий из земли корень и вывихивает щиколотку, мучительный щелчок явно указывает на разрыв чего-то.

Я знаю, Лета хочет идти, идти, идти, но мы останавливаемся, осторожно снимаем ботинок с ноги Джо Эллен – от него пахнет мужским потом, – щиколотка уже посинела и распухла, словно она беременна инопланетянином.

– Можем мы ее вскрыть? – спрашивает Джо Эллен.

– Что? – спрашиваю я.

– Тут не боксерский ринг, – говорит Лета, вставая. – Да и ножа у нас нет. Только это. – Она поднимает руку с халлиганом.

– Ну да, лучше уж без этого, – говорит Джо Эллен, для вящей уверенности не сводя глаз с лома.

Я беру Лету за руку, в которой она держит халлиган, завожу ей за спину.

– Идите, идите, обо мне не беспокойтесь, – говорит Джо Эллен, прогоняя нас рукой. – Я не хочу быть причиной, по которой вы не успеете вовремя.

– Но... – пытаемся мы обе.

– Я настоящим делегирую вас обоих, – говорит Джо Эллен, осеняя нас крестным знамением, что кажется мне странным. – Так что теперь вы наделены не только полномочиями, но и ответственностью, круто? Не тяните время. Остальное доделает суд.

– Ты уверена? – говорю я.

Джо Эллен машет своим телефоном, чтобы показать, в каком полном порядке она будет. Но я вижу напряжение на ее лице. Я опускаюсь к ней, говорю:

– Послушай. Это не «Красный рассвет». Ты не солдат, которого мы оставляем с гранатой в руке, понимаешь? Мы тебя не бросаем. Ты выживешь благодаря тому, что остаешься здесь.

– Не нужно было отпускать лошадь, – говорит Джо Эллен, пытаясь передвинуть здоровую ногу.

Я хочу ей помочь, но не знаю, с какой стороны лучше подойти.

– Идите! – говорит Джо Эллен, отмахиваясь от нас тыльной стороной ладони.

– Кричи, если увидишь что-нибудь, – говорит Лета, и я ощущаю ее слова как самое окончательное из прощаний, какие мне доводилось слышать.

– Потому что это всегда действует, – говорит ей в спину Джо Эллен.

– Ты... ты тоже смотришь эти фильмы? – спрашиваю я.

– Обучалась способам выживания, – ворчит Джо Эллен, меняя свое положение.

Умничка.

Еще два маркера – и мы на месте, я в этом абсолютно уверена. На месте или у последнего маркера. Или у первого. На этом дереве шесть отражателей, образующих мерцающую букву Х.

Лета дышит тяжелее, ее мышцы перенасыщены кислородом, чувства обострены.

У меня все то же, нечто вроде сочувственной реакции, я думаю, или самозащиты перед тем, что наступает, но... воздух, который я вдыхаю, зловонный, маслянистый, дурной.

Я выкашливаю его, но это мало помогает.

Я машу руками, чтобы не потерять равновесия, а потом меня тянет вперед, меня рвет, и я разбрасываю блевотину так, словно заглотила бечеву от воздушного змея и ее затягивает внутрь через рот, через мое горло, а потом кто-то начинает выдергивать ее.

Когда я поднимаю глаза, Лета стоит, согнув руку в локте и защищая этим крюком нос, ее глаза блестят над рукой.

– Закончила? – спрашивает она.

Из моего нутра выходит, вытягивается еще немного блевотины, и при виде этого меня одолевает кашель, рвотные позывы только усиливаются.

Наверное, это длится еще целую минуту, а потом я прихожу в себя в достаточной мере, чтобы стоять, хотя и не очень устойчиво.

– Тут что-то умерло, да? – говорю я сквозь слезы.

– Целая куча чего-то, – говорит Лета, движением головы показывая на все пространство вокруг.

А вокруг шага невозможно сделать, чтобы не ступить на мертвое животное. Это кладбище домашних животных, вывернутое наизнанку, нутром наружу. Но это не собаки... кажется, это лисы? У них такие изящные грудные клетки. Есть тут еще олени и лоси, один барибал – наверняка это барибал, точнее, было когда-то барибалом? И черные перья, порхающие среди всего этого разложения, кажется, тут есть и клювы; чтобы убедиться, нужно попробовать их на прочность.

– Это как? – не могу не спросить я.

– Отравлены? – говорит Лета, пожимая плечами – мол, какое наше дело, и я киваю, понимая ее: ты выкладываешь содержимое какой-нибудь консервной банки, добавляешь в него отраву, какое-нибудь животное съедает все это и умирает, потом ты отравляешь тело этого умершего, и животные, которые приходят полакомиться этим мертвецом, тоже умирают, а ты только сыплешь белый порошок на их мертвые туши, и весь этот круг смертей только расширяется и расширяется, а началось все с одного зверя. С Фармы, который делает то, что делает, будучи тем злом, которое он есть, той скверной, какой он был всегда.

– И он в самом деле не хочет, чтобы кто-то нашел дыру, где он прячется, да? – спрашиваю я.

Лете не обязательно отвечать на мой вопрос, но я вижу ответ в пламени ее глаз: «Уединение такого рода нужно только тем, у кого на уме зло».

– Вон там – видишь?

Секунду спустя я вижу, да: лесная хижина Ремара Ланди в центре этого мертвого и гниющего мяса. Она настолько сливается с деревьями и тенями, что моим глазам приходится выстраивать эту прямую линию, эту слегка избыточно правильную границу. За много лет – за век, а то и больше, я думаю, – хижина выцвела до грязно-серого цвета леса, на крыше наросла корона из мха, а здоровенное дерево склонилось на ней и давно бы уже раздавило ее, если бы его падающий ствол каким-то невероятным образом навечно не попал в невероятную рогатину другого дерева, зафиксировав его как бревно Линкольна. Но это громадное дерево не раздавило хижину, и по этой причине она продолжает стоять, а крышей для нее в некоторой мере и служит само это дерево. Хижина типа расположилась под этим здоровенным навесом, в некоем подобии укрытия от дождя, молнии, мира. А вокруг повсюду молодые деревца, которые еще больше скрывают хижину, молодняк тянется к нескольким часам солнца в надежде вырваться отсюда из зарослей древних безучастных гигантов.

Справа от двери одно маленькое, не совсем квадратное окно, точно такой домик мог бы нарисовать малыш-первоклашка – ржавая труба печки, напоминающая какую-нибудь кошмарную картинку из сказки Сьюсса^[30], она неровная, вся перекошена, а петли на двери, кажется, из кожи?

Но главный вопрос – в любом случае один из них: зачем Ремару Ланди в сороковых или пятидесятых годах понадобилось это тайное лежбище в двух или трех милях от Пруфрока? Наверняка для охоты. Но хижина кажется даже более отвратительной, чем охота вне сезона на оленя и лося. Может, ему требовалось уединение, анонимность, чтобы не стояло никаких имен и фамилий в блокнотах его головы, чтобы никто не мог его осудить. Может быть, он убежал из города из-за того, что встраивал глазки в дверях выгребных сортиров, как потом будет делать его потомок с более продвинутым оборудованием.

Вы, наверное, знали это, да, мистер Холмс? Или вполне небезосновательно догадывались? Вот только зачем возрождать дело пятидесятилетней давности? Лучше уж оставить прошлое в прошлом.

Вот только оно здесь, перед нами, дает себе волю.

Как бы то ни было, мы идем к хижине.

А зная Фарму, мы понимаем, что это путь в подпольное лежбище из «Техасской резни бензопилой 2», а у нас на двоих всего один лом.

– Ладно, – говорит Лета, в последний раз заглядывая мне в глаза, потому что вот оно – начинается.

Я киваю, киваю еще раз, подтверждая, что я в деле, и когда я делаю шаг вперед, дверь хижины распахивается с такой силой, что ударяет об стену, на которой висит, роняет лопату, прислоненную к стене.

Лопата скользит вниз, вниз, падает.

Дверь провисает под диким наклоном на жалких петлях, и...

В дверном пролете появляется Фарма в рабочем комбинезоне, его лицо поднято, чтобы лучше обонять воздух.

В достаточной ли мере разбирается он в стадиях разложения, чтобы унюхать нас среди этого смрада?

Он обводит глазами лес, а когда мы не выдаем себя движением, возвращается назад за...

Арбалетом.

– Черт, – не двигая губами, шепчу я Лете.

Он выходит, держа арбалет у левой ноги, и, оглядев деревья еще раз, наклоняет его стрелой в землю и нажимает спусковой крючок.

Небольшая стрела арбалета вонзается в глинистую почву, уходит по свое оранжевое оперение.

– А ну лежать там! – зычным голосом орет он, опустив голову к земле.

А потом, словно сочтя, что этого недостаточно, он поворачивает арбалет под другим углом, вставляет на место новую стрелу и ее загоняет в землю.

– Маленькой сестренке пора в кроватку... – говорит он. Я уверена, что точно расслышала его слова.

– Какого черта, – произносит Лета, не шевеля губами.

Фарма отходит в сторону, чтобы рассмотреть этот клочок земли, с которым он явно делит некоторое количество мяса, его большие руки укладывают в арбалет еще одну стрелу.

– Фарма Бриджер! – раздается женский крик футах в пятнадцати от Леты и слева от меня.

Мы не хотим выдавать себя, но обе выглядываем из укрытия.

Это Джо Эллен, она опирается на обломок толстой ветки как на костыль.

– Нет, – тихим голосом говорю я.

Она держит свой значок в поднятой руке, словно щит, каковым он, на мой взгляд, вовсе не является.

Фарма поворачивается направо, к ней.

– Где девочка?! – спрашивает Джо Эллен, и я понимаю: она понятия не имеет, что мы уже здесь, она думает, что она здесь героиня, а не Лета.

– Опоздала чуток, да? – говорит Фарма с ухмылкой.

Джо Эллен поднимает окровавленную туфельку Эди, как доказательство того, о чем она спрашивает – она таки подняла туфельку, – и руки Леты поднимаются ко рту в попытке скрыть звук, который выталкивает наружу ее сердце, и лом халлиган падает на землю, падает и катится, пока не останавливается, наткнувшись на что-то, похожее на череп росомахи, судя по густой разлагающейся шкуре.

Это выдает наше присутствие.

Поскольку Лета не думает, поскольку она может думать только об одном, я как можно крепче хватаю ее за руку и дергаю на себя, и в этот миг арбалетный болт вонзается в ствол дерева, пронзив насквозь то место, где только что стояла Лета, и даже оперение на стреле не вибрирует, настолько убийственным был полет.

Скорее это похоже на Техасскую бойню с арбалетом. Только в Айдахо.

– Ложись! – кричу я Джо Эллен и одновременно пытаюсь уложить Лету рядом со мной, а это не так легко, потому что она рвется вперед, как я думаю, чтобы выцарапать Фарме глаза, разорвать ему горло, бить его коленом в живот, пока не разорвется его печень, не зачавкает, выходя через поры в его подмышках.

Сквозь просветы в гниющих ребрах лося – а я уже достаточно хорошо изучила это зрелище, спасибо, – я вижу, как Фарма устанавливает очередную стрелу в арбалет, глазами шарит по деревьям, откуда, как он знает, вот-вот последует бросок или грянет пистолетный выстрел.

Я выуживаю тяжелый лом Леты из какой-то хрусткой мертвечины, передаю его Лете, сгибаю ее пальцы на металле.

– Я все записываю! – сообщает Джо Эллен, а в современном мире такие слова подобны признанию, что иного оружия, кроме телефона, у тебя нет.

– Удачи, – фыркает в ответ Фарма, а мне остается только морщиться, увидев луч света, испускаемый телефоном Тифф.

Для Фармы это как яблочко в центре мишени.

Он прижимает приклад арбалета к плечу, целится с полсекунды, потом нажимает на крючок.

Свет Джо Эллен гаснет, и звук дыхания, покидающего ее тело, такой медленный, такой неотчетливый. Он пригвоздил ее к дереву, а я не хочу оказаться в ее положении, представляю, как через месяц ее тело наклонится вперед, сухая реберная кость пронзит ее подбородок, войдет в гофрированную крышу ее рта.

Ее разлагающиеся колени превратятся в острые шишковатые острия, подобные оленьим позвонкам.

Нет. Мы не допустим такого конца.

– Где моя дочь?! – кричит Лета, думая, как мне верится, о том же, о чем и я, и хотя я оттаскиваю ее назад за руку, она выходит под яркий лунный свет, держа халлиган двумя руками на уровне бедер, показывая тем самым решительность своих намерений.

Фарма оглядывает ее, издает смешок и наклоняется, чтобы вытащить одну из стрел из земли, куда он ее только что загнал, и в этот момент мне приходит в голову ужасно дурной флешбэк, подходящий для этого момента, в котором он – один из неуклюжих провинциальных киллеров из слэшера «Перед самым рассветом», только эта версия так и не была снята, хотя сценарий был написан, и в нем происходила воистину демоническая фигня, а Фарма был в ней кем-то вроде привратника, марионетки, которую зло выставляет на обозрение, чтобы завлечь нас назад, в эту вонючую пасть.

А я не Конни и не Констанс, я никогда не могла засунуть руку в глотку Фармы, чтобы его жизнь пульсировала в моем горле.

Но я понимаю, что Лета собирается попробовать.

– Нет, Лит, – говорю я ей, но она стряхивает мою руку и делает шаг вперед.

Фарма уже вытащил стрелу, вставил ее в арбалет и целится в ожидании Леты.

– Где она? – тихим и ровным голосом говорит Лета, голосом, из которого так и сочится угроза. – Где Эди?

Первым своим шагом она переступает через какое-то маленькое мертвое животное, а следующим – через одеревеневший каркас самца лося.

– Что? Откуда ты... – говорит Фарма, глядя себе на ноги, на маленькую могилу, на которой он стоит. Его нога поднимается, словно грязь под ней слегка, самую чуточку, шевельнулась.

А потом, быстро вскинув арбалет, он выпускает стрелу.

Лета, чьи рефлексы последней девушки ничуть не уступают рефлексам того чувака на лестнице в «Последнем экзамене», ударом халлигана отбрасывает стрелу в сторону, и ее свистящий наконечник проскальзывает по моему плечу.

Горячая кровь течет у меня по спине, под резинку штанов, и я падаю на колени, ребро или что-то такое вонзается мне в бедро, и, и...

Ничего из этого не получается, да?

Лета ускоряет шаг, ноги у нее такие же, как и всегда, но теперь они из стали, это столбы, сминающие на своем пути кости и гниль, и... нет, не коготь ли вырастает из ее левой ноги? Ей в обувку воткнулась кость, но она ничего не чувствует, все ее мысли об Эди.

Фарма, перепуганный тем, как она сбила стрелу его арбалета, отбросил его в сторону.

Вместо того чтобы собирать стрелы и заряжать арбалет – у него нет на это времени, – он отползает со словами:

– Не подходи! Это не твое! Здесь я живу, а не ты!

И теперь Лета пускается бегом, настоящий чертов терминатор, если бы он существовал, она работает руками, груз халлигана для нее ничто.

Фарма скрывается за дверью, в темноте своей хижины, а я отсчитываю десятые доли секунды, которые остаются Лете, перед тем как нырнуть внутрь следом за ним, но, но...

Она останавливается там, где только что стоял Фарма?

Я стою, пытаюсь увидеть новый рот, кричащий на моем плече – насколько он глубок? – но моя шея шлет электрический заряд в мой позвоночник, сообщая о своем движении, а это означает: что-то случилось. Но по крайней мере это случилось со стороны больной руки, а значит, я могу зажать плечо здоровой рукой, не допустить попадания воздуха.

Я обхожу мертвых животных, громада лося подобна турникету, впускающему меня прямиком к ужасу, и когда я наконец останавливаюсь рядом с Летой, которая беззвучно плачет, у меня вырывается:

– Ой.

Вторая туфелька Эди.

Подошва пробита стрелой, прошедшей через нее вплоть до пластикового оперения.

Это надгробье Эди, да?

Я обхватываю Лету окровавленной рукой, прижимаю ее к себе.

Ее трясет от горя. А ее ярость настолько бездонна – я не уверена, может ли столько ярости уместиться в одном теле.

– Это... это... – говорит она, но больше не способна выдавить ни слова.

«Это несправедливо, это неправильно, невозможно, чтобы это случилось», – все эти слова подойдут.

– Я знаю, знаю, – говорю я и слизываю собственные слезы с верхней губы.

Они соленые и теплые, и я их ненавижу.

Лета падает на колени, заводит пальцы в разворошенную землю, выкидывает ее на поверхность, действует все быстрее и быстрее, пока я не опускаюсь на эту маленькую могилу так, что мои колени не позволяют Лете докопаться до конца.

– Тебе не нужно это видеть, – говорю я ей.

– Моя детка, моя маленькая девочка, – говорит она, я даже не знаю как. – Зачем... зачем он это, зачем?..

У меня нет ответов. Кроме того, что он никогда так не поступал, по крайней мере, пока я позволяла ему держать свои идиотские маленькие камеры в городе на всех потолках.

Я знаю, что после этого, после всех похорон я вернусь в лес и больше никогда отсюда не выйду.

Айдахо, ты победил, можешь меня забрать.

Мистер Холмс, дальше я пойду без вас, договорились?

И к тебе это тоже относится, Харди. И к тебе, мама.

Это я сотворила здесь все зло, все плохое. Ничто из этого не произошло бы без меня.

Так что и платить за это должна только я. Одна я.

Ты победила, Синнамон Бейкер. Ты победила, Терра-Нова. Ты победил, Фарма. Больше взять нечего. Ничего не осталось. Я больше никогда не смогу взглянуть в глаза своей лучшей подруге. Мне ничего не осталось.

Когда-то всех жертв убийства хоронили здесь, где-то здесь.

Думаю, пришло мое время присоединиться к ним.

Стрела арбалета должна была пролететь на пять дюймов ниже, не так ли? И тогда мою голову пригвоздили бы к дереву, и все было бы в порядке, и мне не пришлось бы узнать о смерти маленькой девочки, о ее смерти еще и еще раз, когда Фарма запускал стрелы арбалета в ее маленькое тело.

Я даже не хочу думать о ее последних мгновениях. О его руках на ней. О том, как он, вероятно, говорил ей, что все в порядке, все хорошо, все нормально.

Я ведь уже слышала это прежде.

– Посмотри, – говорит Лета, ее голос звучит по-мертвецки глухо, и я бездумно поворачиваю голову.

Эта могила находится в ряду десяти или двенадцати таких же могил, из каждой торчат самодельные маленькие кресты.

Я опускаю голову.

Могли ли мы не заметить исчезновения целой детсадовской группы? Как мог город не обратить на это внимания?

– Он, вероятно, выходил за ними, как на охоту, – решаюсь я сказать вслух. Фарма. Он, вероятно, похищал людей по всему штату, приносил их сюда.

И сколько это продолжалось? С тех пор... это продолжалось с того времени, как умер мой отец, да? Как я убила его? Мой отец, каким бы негодяем он ни был, держал Фарму на крепком поводке. А когда поводка не стало, он пустился во все тяжкие. И ему нужно было наполнять это гнилостное пространство манекенами, куклами. Детьми.

И Линни Эдриен Томпкинс-Мондрагон тоже понадобилась ему для этих дел. По моей вине. Потому что я убила его лучшего друга.

Вот каково это – ненавидеть себя.

Я выдыхаю все, что у меня есть, и не надеюсь вдохнуть что-либо обратно. Никогда.

Как и Лета.

Она закипает все сильнее, листья, иголки, кровь падают с нее, словно она пролежала здесь десять лет, а не десять или пятнадцать секунд.

Халлиган падает на землю перед моими коленями.

Ее взгляд направлен на хижину, она опускается на колени, берет стрелу арбалета, пронзившую туфельку Эди, встает, огромный ком земли прилипает к ней.

Она делает движение рукой, и земля опадает с нее.

– Он об этом пожалеет, – говорит она и отстраняется от меня, когда я пытаюсь ее удержать, и в следующее мгновение она уже идет в этот высокий квадрат темноты – в его хижину на конце света.

А я остаюсь стоять на коленях.

И вся изрезана, я не понимаю, как во мне вообще осталась хоть капля крови. Или капля слез.

Я теперь вся горе и отчаяние.

И ярость тоже.

И всегда была.

* * *

В последний раз я была в усыпальнице вместе с Летой, мы находились на лугу Овечья голова близ Терра-Новы, и личинки извивались в уголках моих глаз, нашептывали свое дыхание мне в уши и слепо тыкались в мои кутикулы.

Воздух, тянущий из хижины Ремара Ланди, суше, он обдувает меня в дверном проеме, я уверена, что он заражен личинками души, и те вторгаются в мои мысли и воспоминания.

Я качаю головой – нет, нет, мне не следует делать это, в этом месте нет ничего, кроме смерти.

Но ведь прежде это меня никогда не останавливало.

Я иду, Лета.

Кстати, почему я уже не слышу тебя? Это место – знаменитая выгребная яма, размером вполне с мою спальню, которая сама по себе не более чем кладовка.

– Лит? – зову я, думая, что ничуть не удивлюсь, если в меня прилетит стрела из арбалета, со свистом вонзится мне в мой открытый рот.

Ничего.

Я поворачиваюсь боком, наверное, из того соображения, что если в меня полетит стрела, от первого лица, как в фильмах Рейми, то сбоку в меня попасть будет сложнее?

Я прикрываю нос тыльной стороной ладони, но... запах здесь, внутри, не такой отвратительный, как снаружи. Нет, ничего приятного в нем нет, нет, это телесный запах, запах пивной отрыжки. И... земли? Свежевскопанной земли?

Я стою там, пока мои глаза не приспосабливаются отличать неправильную темноту в углу, там она темнее, чем остальная темнота.

Телефон Леты неожиданно освещает эту темноту, отчего тени становятся еще гуще.

– Отлично, – бормочу я.

Темнота – это туннель, пещера. Хижина Ремара Ланди – просто собачья конура, построенная на лестнице, спускающейся в ад.

Понятненько.

В комнате нет ничего, кроме крепкого складного стула, который, возможно, когда-то был синего цвета, и надувного каяка со свернутым одеялом в нем... наверное, это кровать Фармы? Или здесь должна была спать Эди, если бы осталась жива. Не знаю.

Но я еще не могу позволить себе думать так об Эди. Фарме не будет нужды убивать меня, если позволю, потому что мое сердце и без того изранено стрелами.

– Вот и я, – сообщаю я тихим-тихим голосом и иду следом за моим тоненьким серебряным лучом.

Туннель крутой, стенки у него осыпаются, но Фарма или, может, Ремар частично оставил несколько корней в потолке, чтобы за них можно было держаться, как за поручни, так что он превратился в нечто подобное обратной лестнице. Чтобы привыкнуть, нужно сделать несколько шагов, но это и правда работает – и я не соскальзываю вниз.

По мере спуска здесь становится влажнее и прохладнее.

– Лит? – типа говорю я.

Нет ответа.

А я еще шутила про «Бензопилу 2» – и не предполагала, что все это обернется реальностью. Нужно быть осторожнее на язык, думаю я. Даже с самой собой.

Пол туннеля медленно выравнивается, и... и это не бомбоубежище и не тайное лежбище.

Это алтарь. Фарма приходит сюда, чтобы молиться.

В стене этого помещения от пола до потолка...

– Серьезно? – срывается у меня с языка, я откровенно поражена.

Куда бы я ни повернулась, отовсюду на меня смотрит Тупак Шакур. Чертовски привлекательный чувак, ну еще бы, с этакой почти лицемерной, призрачно-искристой улыбкой, но уж больное странное место для его канонизации.

И он не отрывает от меня взгляда своих ангельски-озорных глаз.

– В жопу, – говорю я, стараясь стряхнуть с себя это наваждение.

Если бы я была достаточно встроена в этот мир и знала бы строки из его песен, то я бы защитилась от него ими, но я знаю только Фугази, и я не думаю, что «Турецкий диск» или «Чемпион по оспе» принесет мне здесь сколько-нибудь очков. «Виват, виват, виват, жизнь и масёл» чем-то, я думаю, напоминает заклинание, но...

Черт: тут в стене выкопана полка, заваленная видеокассетами.

Я нехотя подхожу поближе и читаю лейблы.

ЖР апр 14. ЗТ сент 18 и все в таком роде.

Это лишено всякого смысла, но потом на других сторонах лейблов я вижу имена: Дженна, Уайнона, Королева Лета, Кристи С и, конечно, я.

Это лучшие хиты Фармы: ЖР – это женская раздевалка. ЗТ – это западный туалет.

На записи с моим именем мне шестнадцать.

И неужели у него хватало сил, чтобы смотреть здесь все это?

Я достаточно сильно провожу рукой по корешкам кассет, чтобы уронить их, разбить, сломать. На некоторых из них вода. Первая упавшая на пол остается целой, но вторая, третья, четвертая, падая на своих сестер, все же ломаются, разлетаются на осколки черной пластмассы.

Лета права: он еще не дошел до того, чтобы сделать это.

Я провожу рукой по ряду кассет, сбрасываю то, что осталось, на пол, а потом топчу их, уничтожаю годы его трудов, расхреначиваю к чертям его мастурбанк, а по блеску в глазах Тупака я вполне уверена, что он одобряет мои действия, что ему совсем не нравилось то, чему он был здесь невольным свидетелем.

Я-то думала, Фарма подгоняет свою жизнь под мои рабочие часы.

Но я ошибалась.

Он торчал здесь. Я все равно что пробралась в сырое нутро его головы, где никто не мог его увидеть. Он, конечно, больше никогда не запускал свою подводную лодку. У него было кое-что получше, правда? Когда ты находишь для себя подходящее местечко, ты его уже не покидаешь, разве что по особой нужде.

Если бы мир был хоть отчасти справедливым местом, то в один прекрасный день, когда он сидел бы на этом садовом стуле, дверь его лачуги распахнулась бы. И в проеме двери появился не Сет Маллинс с толпой медведей. И не Баннер с группой полицейских.

Это был бы мой отец с золотой киркой. Я смакую мысль, что кирка обработала бы Фарму, как никакой другой инструмент. А его вместо этого оставили здесь в одиночестве валяться в грязи его логова маньяка.

Кстати говоря, а куда он делся, черт его дери? Насколько я могу судить, туннель кончается тупиком, и это не первая камера некой анфилады или системы...

И в этот момент стена взрывается, из нее вылетает Лета, на пол к моим ногам падает сплетение конечностей.

За ней летят земельные комки и крошево, в воздухе висит пыль.

Я падаю на задницу, а Лета молотит руками-ногами, перекатывается и размахивает своей арбалетной стрелой, и каждое ее движение смертельно опасно.

– Что за чертовщина! – говорю я ей, оглядывая всех Тупаков и будучи уверена, что сейчас Фарма выскочит откуда-то из-за них, схватит меня своими большими руками, а потом через стену перенесет на другую сторону.

Лета побеждает себя, встает на ноги, смотрит на меня так, будто я не я, а она пытается определить, друг я или враг.

– Лит, Лит, это я, Джейд! – говорю я и одновременно ищу опору в стене, чтобы оттолкнуть ее ногами, если она обратит на меня это свое бешенство.

Она отходит от стены, проводит по губам тыльной стороной ладони.

Я перевожу взгляд с нее на стену, и... и... она не проходила через стену, она вышла из нее.

– Ублюдок сбросил на меня крышу, – говорит она, и ругательство в ее устах звучит совершенно нормально, учитывая, что ее пытались похоронить заживо.

Я киваю – конечно, конечно, именно это он и сделал.

– У наркодилеров всегда есть секретный ход для отступления, ты разве не знаешь? – говорю я.

Я узнала об этом только этим утром, но ведь так оно и есть.

Лета взвешивает мои слова о наркодилерах, у ее глаз собираются морщинки – она думает, и я на мгновение вижу, какой он она станет в сорок, в пятьдесят, и от этого у меня перехватывает дыхание.

– Наркодилер? – переспрашивает она.

– От этого и его прозвище, – говорю я ей. А потом: – Да неважно. – Очевидно. Прежняя «я» заглядывала по пути куда-либо в каждую кроличью нору.

У новой «я» нет на это времени.

– Значит, ты думаешь, что это был его план... – говорит Лета, глядя в туннель, из которого только что вывалилась. Потом она смотрит туда, откуда появилась я. – Значит... – начинает она, но не заканчивает, потому что уже срывается с места и бежит тем путем, которым шла, когда мы были здесь в последний раз.

Прежде чем я успеваю повернуться, прежде чем последовать за ней, я медленно, по крошке, понимаю, что Фарма заминировал не только отходной туннель.

Посреди этого хранилища кассет стоит шест.

Я оглядываю его от низа до верха. Он стоит на вершине небольшой пирамидки в несколько прямоугольников размером два на шесть, такие же прямоугольники есть и под потолком. Потому что в землю гвоздь не вобьешь. Но можно вклинить что-нибудь.

Если не хочешь, чтобы все рухнуло.

Я киваю сама себе, киваю еще раз, чтобы быть уверенной, что это сработает, потом отхожу к стене, на которой были видеокассеты.

– Давай, давай, давай, – твержу я себе и отталкиваюсь от этой стены правой ногой, пролетаю вперед достаточное расстояние, чтобы ударить по этому шесту плечом, которое еще не совсем пришло в негодность, но я не могу остановиться даже на полмгновения – я сразу же ныряю в туннель, в котором исчезла Лета

Я успеваю долететь до него, но в последний момент чувствую, как первые куски потолка рушатся мне на пятки.

А потом вниз разом летит бо́льшая часть потолка, тяжело ударяется об пол. От этого в туннель, где я нахожусь, летит облако пыли, которая забивает все мои порезы, но в то же время ускоряет мои движения, и вот я, упираясь локтями, уже затаскиваю себя на земляной пол хижины.

Я не без труда вытягиваю за собой ноги, но в этом нет ничего страшного. Это означает, что туннель позади обрушился и присыпал их. Когда я встаю, пол подо мной начинает содрогаться и наконец проваливается фута на три, заставляя меня броситься к стене.

В полу пытается открыться выгребная яма, но ей это удается лишь отчасти. Это просто сухой кратер, в котором стоит наполовину засыпанный складной стул, надувной каяк, выдавленный наверх без повреждений.

Но мне никак не оторваться от созерцания этого разрушения.

Лета уже опережает меня более чем на несколько шагов.

Я ныряю в дверь – она закрывается за мной – и вижу Лету в нескольких шагах. Она переводит взгляд со стрелы арбалета на тяжелый лом Уолтера Мейсона, потом снова на стрелу, роняет стрелу на переломанные кости и бежит, подняв на бегу халлиган в руке, и там, где она бежит, где скользит на коленях...

Бежит к теперь хорошо видному люку среди мертвых животных, он в десяти футах за последней из могил.

Фарма уже преодолел половину расстояния до него, а Лета бежит, занеся руку с ломом назад, будто это копье, одна рука высоко, другая около головы.

– Нет! – кричу я, потому что то, что она собирается совершить, назад уже не отмотать, но мой голос так тих и далек в сравнении с ее нуждой.

Вилкообразный конец халлигана вламывается в висок Фармы, а когда выходит наружу, из образовавшейся дыры хлещет длинная тягучая струя мозгов, над которой поднимается пар, все его секретнейшие пароли умирают на открытом воздухе, все души, запертые в его черепной коробке, кружатся в воздухе и воспаряют вверх, Инди.

И она еще только начала.

Я еще не добралась до линии могил, а она снова заносит лом за голову и ударяет им Фарму в лоб, потом переворачивает его вперед той стороной, на которой топор. Она снова заносит его над головой как дубинку, но груз лома вынуждает ее опуститься на миг на колени, однако спустя секунду она уже твердо становится на землю и со всей силой, какая у нее есть, обрушивает топор на скуловую дугу под его правым глазом, открывая миру его пазушные полости.

Он мертв. Он умер с первым ударом в висок, но ярость Леты еще далеко не израсходована.

Она бросает халлиган и подходит к Фарме с голыми руками, заводит пальцы ему под челюсть и основание черепа. Подключая каждую последнюю унцию ненависти, какую она питает к нему, к убийце, который забрал у нее ее драгоценную маленькую девочку, она тянет, крутит, дергает, не переставая кричать все это время, пока позвоночник Фармы не подается, издав влажный треск, крепление головы настолько ослабло, что, когда Лета падает на спину, голова падает набок – ее удерживает только кожа шеи.

Лета сгорбилась, грудь вздымается от потраченных усилий, все ее тело сотрясают рыдания, а она все еще не закончила.

Она так долго кричит в землю, что мне кажется, она вот-вот упадет без сознания, не могу себе представить, что в ее организме осталось хоть сколько-то воздуха, но вот она снова распрямляется, взяв голову Фармы двумя руками, колотит ею снова и снова о его грудь, а когда кожа начинает обрываться, колотит этой головой о нижнюю сторону открытого металлического люка.

Брызги крови разлетаются во все стороны и... повсюду. Кровь у нее на руках, ее брызги на лице Леты, на груди, голова Фармы превратилась в нечто кашицеобразное, в пустую маску для Лектора. Один из больших пальцев Леты все еще засунут в пустую правую глазницу.

Но левый его глаз все еще цел. И открыт.

Кажется, всего одна из моих молитв была услышана – о том, чтобы в Пруфрок пришел слэшер, – но сейчас я взмаливаюсь еще об одном. О том, чтобы оставшийся глаз Фармы все еще посылал сигналы в его мозг, и он мог видеть, что с ним происходит, и знал, кто делает это с ним. На самом деле я хочу, чтобы он прочувствовал каждое из этих мгновений, а потом забрал все их с собой в тот ад, в который ему суждено попасть. Я надеюсь, что последний удар боли останется с ним навсегда, и он никуда не сможет пойти, не чувствуя на себе чьи-то глаза, не чувствуя своей беспомощности, беззащитности.

И еще я надеюсь, что Эди посетит его.

Но нет, нет, я бы не хотела, чтобы ей пришлось жить или быть мертвой где-то близ того места, где обитает Фарма. Он уже и без того последний человек, какого она видела. Нет, для нее я хочу, чтобы ее встретил Баннер, поднял на руки, прижал к себе, чтобы они кружились вот так вечно, а Бан делал вид, что превращается в Халка, а Эди довольно хихикала бы, плясала на своих маленьких ножках, испытывая чистейшее счастье.

Я это к чему говорю: истории про дочку и отца тоже бывают хорошими.

Некоторые из них обязательно должны быть такими, верно?

Пожалуйста.

Теперь, когда все кончилось, я опускаюсь на колени, на одном ряду с этими десятью или двенадцатью детскими могилами.

Футах в десяти передо мной тоже на коленях сотрясается моя лучшая в мире подруга. Та, которой я обещала, что с Эди ничего не случится. Та, у которой был отнят весь ее мир, и она осталась в такой пустоте, какую я даже представить себе не могу.

Мы обе поворачиваемся на хруст справа от нас.

Это Джо Эллен, весь ее вес опирается на одну ногу, стрела арбалета, вошедшая в нее по самое оперение, торчит из ее плеча, ее синий рабочий комбинезон почернел от крови, лицо горит так, будто на него направлен луч фонарика.

Задержать, сказала она нам. Не... не казнить.

И ее лицо я вижу в свете не луны, а экрана ее телефона, который она продолжает прокручивать.

Она не блефовала, говоря о том, что у нее есть хитовая запись.

Я подползаю к Лете. Она обессилела, и дело в том – я помню об этом с начальной школы, с первого, второго класса, – дело в том, что ты можешь ободрать себе колено, ударить палец, но плакать не имеешь права, пока мама не посмотрит на тебя озабоченным взглядом, отчего ты начинаешь таять, потому что теперь ты можешь дать волю слезам. Тебе больше нет нужды оставаться храброй.

Я обнимаю Лету со всей своею любовью, пытаюсь унять ее дрожь, и... за нее я бы сразилась с десятью Мрачными Мельниками, ради Леты я бы своими руками водила Стейси Грейвс в Утонувший Город семь дней в неделю. Если бы у меня в оба запястья были впилены волшебные выключатели, то я бы воспользовалась ими, чтобы вернуть ей Эди и Баннера, уже сейчас начала бы прогрызать себе кожу, чтобы до них добраться.

Но в мире все устроено иначе. В кино, может быть, но фильмы делают для обмана, в них нет ничего реального. Я думаю, что, наверное, именно поэтому мне и хочется в них жить, верно? Потому что я больше не хочу никаких реальностей моей жизни.

Но сейчас, сейчас я должна быть здесь ради Леты. Не в течение нескольких грядущих часов, не на сегодняшнюю ночь, а на пятьдесят лет, если мы проживем столько.

Если она примет меня. Если моя персона не будет слишком напоминать ей обо всем этом.

А если же будет, то тогда... тогда я исчезну, и никто больше не увидит моего лица. Я только буду втайне проникать на кладбище по ночам, чтобы оставить горящую сигарету на вашем надгробии, мистер Холмс, Пруфрок будет спать, и никто, кроме меня, не вспомнит эти искры в темноте на другой стороне долины.

Наконец Лета притуляется ко мне, она совсем обессилела. Я поднимаю нас обеих, насколько это у меня получается с одной действующей рукой, и мы ковыляем к Джо Эллен.

Она таки приколота к дереву этой арбалетной стрелой.

– О черт, – говорю я, мои брови взволнованно вскидываются вверх, часть земли явно запеклась на моем лице после обрушения потолка. Я отворачиваюсь, чтобы сдуть корку с моих губ, пытаясь счистить остальное здоровой рукой.

– Ну-ка, – говорит Лета и с силой нажимает рукой на Джо Эллен, при этом ухватывает пальцами стрелу и обламывает конец.

Вдвоем мы вытаскиваем остатки стрелы из плеча Джо Эллен.

– Кажется, это твое, – говорит Джо Эллен, с трудом поднимая руку с телефоном, чтобы передать его Лете.

Лета смотрит на телефон, потом на Джо Эллен, потом переводит взгляд на меня, и я вижу ее неуверенность.

– Нет, ее телефон у меня, вот, – говорю я, поднимая руку с телефоном Леты словно в доказательство.

Но Джо Эллен качает головой, и когда до Леты доходит, как уже дошло до меня, Джо Эллен набирает в легкие воздуха, отступает назад, высоко подняв окровавленные руки, отказываясь таким жестом от телефона.

Я подхожу, беру телефон вместо нее.

– Все уже перекачено на «облако»? – спрашиваю я у Джо Эллен.

– Сомневаюсь, – говорит она. – Сигнал тут слишком слаб, чтобы переслать такой объем.

Этим она дает Лете шанс никогда не быть здесь. Она никогда не делала того, что сделала.

У Джо Эллен есть дети? Я не знаю. Но она женщина. И уважает то, что Лета сделала сейчас с Фармой.

– Нет, – говорит Лета, отрицательно качая головой, чтобы мы непременно видели ее решимость.

– Но... – начинаю было я.

– Но ничего, – говорит Лета и протягивает руку за телефоном, хочет взять его с моей ладони. Я отворачиваюсь, но ее рука хватает меня за плечо, возвращает в прежнее положение, и я вижу, что на ее лице не осталось ничего от той девушки, которую я знала.

Только мать. Убийца.

И все же я должна попытаться.

Я отхожу чуть в сторону, подношу свою левую руку к правому бицепсу, чтобы запустить телефон куда подальше, как запускают тарелки фрисби, избавиться от этой улики.

Но Лета остается тем, кто она есть. Она хватает летящий телефон в воздухе, а он еще и двух полных оборотов не успевает совершить.

А потом меряет меня рассерженным и вопросительным взглядом.

– Лит, – говорю я, на регистр или три снижая убедительность в голосе.

– Я сделала это, – отвечает Лета и протягивает руки, показывая мне кровь на них.

– Но тебе не обязательно брать это на себя, – говорю я.

– Я не мой отец, – говорит она мне, говорит для меня. Она уже снова плачет, но теперь иначе, мягче. – Я сделала это и должна заплатить за то, что сделала.

– Нет, – говорю я и смотрю на нее умоляющим взглядом.

– Ты хочешь, чтобы он – Фарма – вернулся на формальных основаниях? – говорит Лета той девушке, какой я была прежде. – Потому что тот, кто его убил, выйдя за рамки закона, так и не был наказан?

– Как Фредди, – приходится сказать мне.

– Как Фредди, – подтверждает Лета.

Я ее хорошо натренировала. Она использует против меня мою же логику.

– Но это же просто кино, – предпринимаю попытку я. – Послушай, если все это... если это чему и научило меня, так это тому, что мир живет по собственным правилам. И они никак не связаны с Голливудом.

– Говорит девушка, за которой на той поляне гонялся отец.

Я отворачиваюсь, выпускаю воздух через зубы.

– Так у него не будет никакого оправдания для того, чтобы вернуться, – более спокойным голосом говорит Лета. – Таким образом я поворачиваюсь к нему спиной, лишаю его всей прежней силы.

– Поворачиваешься к нему спиной и протягиваешь руки, чтобы на тебя надели наручники, – бормочу я.

– Это решено, – говорит она Джо Эллен, протягивая ей телефон. Джо Эллен осторожно, неуверенно берет его, косит глаза в мою сторону, ожидая моего подтверждения.

– Она все еще может потерять его, – говорю я. – Верно, Джо Эллен?

Лета отрицательно качает головой: нет, смотрит в глаза Джо Эллен и говорит:

– Шериф внесет это в дело. Потому что если она не сделает этого... если мы сотрем это, то никто никогда не узнает об этом забытом богом месте. Здесь лежат и другие дети, не только Эд. Другие матери, другие отцы. Им нужно... знать.

Она шмыгает носом, откидывает назад голову.

– Лит, – говорю я ей, положив здоровую руку ей на спину.

– Что у меня осталось в этом мире? – говорит она мне, моргая.

– Я, – отвечаю ей, и мой идиотский подбородок сам выставляется вперед, и... нет уже ни Стейси Грейвс, потерявшей ребенка, ни Мрачного Мельника, только я.

Я теряю лучшего друга, которого, как я думала, у меня никогда не будет.

И я, идиотка, заслужила это, потому что... потому что Эди. Потому что Линни Эдриен Томпкинс-Мондрагон. Потому что не вонзила в ухо Фармы острый конец вешалки для одежды, когда он столько ночей спал на диване в двенадцати футах от меня.

– Тогда я пойду с тобой, – говорю я Лете. – Отсидим вместе. Я... я покажу тебе, как это делается.

– Ты уже отсидела свое, Джейд, – говорит мне Лета. Потом к Джо Эллен: – Так что?

Джо Эллен кивает, бросает телефон в нагрудный карман своего окровавленного комбинезона.

Ее плечо кровоточит, но никто из нас даже не пытается остановить кровь.

– Нам нужно отвести тебя назад, – говорит Лета и подходит к Джо Эллен, чтобы взять на себя часть ее небольшого веса.

– Иди ты в жопу, – говорю я Лете, и в моих глазах появляются наконец слезы.

Лета смотрит на меня – точно так же смотрела она на меня на скамье Мелани восемь лет назад: хочет защитить меня, переживает за меня, понимает меня.

– Иди ты в жопу! – повторяю я, подхожу к ней и толкаю ее в плечо.

Лета хватает мое запястье, не отпуская при этом Джо Эллен, подтягивает меня к своей груди, кладет подбородок на мою голову.

– Ты такая красивая, – говорит она, проводя пальцами по моим крашенным кровью волосам, и... у меня нет какого-нибудь дурацкого уха, чтобы задержать ее слова, а потому, думаю я, они проходят в самую мою сердцевину.

– Я буду навещать тебя каждые выходные, Лит, – говорю я ей. – Обещаю. Каждые выходные. Так просто ты от меня не отделаешься.

– Джейд, – говорит Лета, еще крепче прижимая меня к себе.

Я говорю ей в грудь:

– Мне так их будет не хватать. Бана. Эди. Я должна была... должна была...

– Выбрать другой жанр? – говорит она.

Я смеюсь, все мое тело сотрясается от смеха.

Я качаю головой: нет, никогда.

– И я тоже, – говорит Лета. – И я тоже, Сид. Лорри. Джесс.

– Нэнси, Рипли, Салли, – говорю я ей про нее, кивая, отталкивая ее наконец, чтобы взглянуть на ее великолепно мрачное, истерзанное горем лицо.

Мы могли бы делать это всю ночь. Мы можем делать это до конца наших дней.

Или хотя бы в течение нескольких лет по выходным.

– М-м, – говорит Джо Эллен, и когда мы переводим глаза на нее, она показывает нам на другую сторону кладбища зверей.

Там стоит пегая лошадь.

Лета, несмотря ни на что, издает смешок, сжимает мои плечи, затем поворачивается, берет Джо Эллен – ту самую Джо Эллен, которая арестует ее, – под руку, чтобы помочь ей дойти до лошади, чтобы они могли спуститься по склону горы и отправиться не на словах в «тюрьму», как, вероятно, назовет это заведение Лета.

Подсадив Джо Эллен на лошадь, она замирает, смотрит на меня.

– Принесешь ее домой? – говорит она, имея в виду маленькую могилку.

– В Терра-Нову? – спрашиваю я.

– В Пруфрок, – говорит Лета, потом поворачивается и ведет под уздцы лошадь с сидящей на ней помощницей шерифа.

Я киваю, киваю быстрее и быстрее, и когда набираюсь сил, чтобы дойти до маленькой могилки Эди, до полуночи остается минуты две.

Вся блевотина, моча и выделения похуже, что я выносила в те времена, когда была уборщицей, ничто в сравнении с этим.

Но я обещаю быть осторожной, Эди. И какая ты молодец, что сражалась с Фармой так, что он стрелял в тебя, когда ты уже лежала в земле.

Я становлюсь на колени, обеими руками держу лом, стирая все обличительные отпечатки пальцев. Я вынимаю землю из могилки понемногу за раз, пока не докапываюсь до маленькой девочки.

Которая почти превратилась в... скелет?

– Что? – говорю я и оглядываюсь, чтобы кто-нибудь подтвердил мои предположения.

Но здесь никого нет. Только я и Фарма, мертвый и по большей части уже и сам похороненный.

– Кто? – говорю я об этом скелете размером с Энди.

Я протягиваю руку, чтобы прикоснуться к выцветшей ткани, опутавшей кости, и...

Рука скелета двигается!

Меня отбрасывает назад, и я приземляюсь на задницу, качаю головой: нет, нет, не может этого быть.

Досчитав без спешки до ста – эта цифра гарантирует мне, что этот скелет не выберется из могилы по своему собственному харрихаузенскому разумению, и означает, что мне это только почудилось; я встаю, чтобы быть подальше от него, если не по горизонтали, то хотя бы по вертикали, и заглядываю в могилу.

Скелет с трудом приподнял голову, может быть, на дюйм.

Мне хочется броситься наутек.

Я сглатываю слюну, и этот звук громом отдается в моих ушах – неужели во мне все еще осталась какая-то влага? – и заставляю себя посмотреть в третий раз, потому что такое невозможно.

Скелет снова неподвижен. Пока не приходит в движение.

На этот раз двигается челюсть, она в одно мгновение отваливается, в целом, может быть, на полдюйма.

Этого более чем достаточно.

– Эди? – говорю я, хотя и понимаю, что это невозможно.

Маленькая девочка пролежала здесь не одно десятилетие.

– Оставайся там, – говорю я ей или, может быть, ему, беру лопату, начинаю раскапывать следующую могилу.

Еще один ребенок, как я и предполагала, но... он тоже скелет? Этого ребенка не похитили с игровой площадки «Макдоналдса», не выкрали из парка у подножия горы.

Он был ребенком, когда нога человека еще не ступала на поверхность луны.

Мое сердце просто колотится.

Раскопав третью могилу, я понимаю.

Вот почему Ремар Ланди построил здесь хижину: ему требовалось место, где он мог прятать детишек, которых он похищал, использовал и потом от них избавлялся.

Но...

Я стою над первой могилой, пытаюсь найти какой-то типа смысл в этом. Не в наличии этих маленьких костей, а в том, как каждую минуту или две кости ноги ворошат землю или чуть приподнимается плечевой сустав.

Почему именно этот хочет выбраться в мир живых, а остальные лежат неподвижно?

А потом я вижу, что его удерживает: он запутался в этой выцветшей ткани.

Что это – одеяло? Но уж никак не то, во что закутывают мертвецов. А это... оно каким-то образом подоткнуто под кости.

Это Эми Брошмеир.

Это невозможно, но так оно и есть.

После того как она съела свое одеяло внизу у горы, в исправительном заведении, куда ее поместили, после того как Дон Чемберс решил, что это она убила детей в Кровавом Лагере, а не Стейси Грейвс, взбешенная пожаром, который учинили Харди и Холмс, которые и доставили ее тело домой похоронить. Они доставили ее Ремару Ланди. Только они отрезали видимую часть одеяла, а та, что через горло уходила в ее желудок, там и осталась. И Ремар Ланди похоронил ее в коротком ряду могил, которые уже были им откопаны, легче легкого.

Я ухватываю изодранный в клочья уголок, тащу одеяло. Вероятно, эти одеяла делали из крепких материалов, потому что оно все еще цельное и потихоньку поддается.

Эми откидывает свою маленькую голову назад, чтобы облегчить долгое вытаскивание одеяла. Когда последний его кусок выходит наружу, ее маленькие кожистые руки хватаются за мое запястье.

Я вырываю руку, встаю.

– Прости, Эми, – говорю я ей и обрушиваю лом на то, что осталось от горла Эми, отделяю ее череп от остальных костей таким же способом, каким мой отец убил мертвеца, поднимавшегося с ним из озера.

Точно так же и Ангел отделила от тела голову Грейсона Браста. Точно так же Йен Йэнссон отделил от тела голову того медведя.

Отделение головы – эффективный способ.

Но то, что я ей только что сказала, все еще не дает мне покоя.

– Эми, Эми, Эми... – говорю я себе, пока это имя не превращается в другое имя: Эди.

Когда Лета спросила Фарму, где Эди, он, вероятно, плохо расслышал, подумал, что речь идет об Эми, потому он и посмотрел туда, где лежала Эми.

Он не похищал детей, не приносил их сюда. Ему хватало всего лишь их тайком сделанных видеозаписей. И моих. Да, «всего лишь» еще мягко сказано, но: так или иначе, он их не убивал.

Черт.

Я бросаю халлиган, поворачиваюсь к кусочку озера Индиан, видимому отсюда в лунном свете.

Повсюду красные и синие огни.

– Эди, – громко говорю я, приглашая ее выйти из-за того дерева, за которым она прячется.

Где Фарма оставил ее? Когда он ее отпустил? Я бросаюсь в хижину, одержимая внезапной уверенностью, что Эди была в том, обрушенном мной святилище. Я закрываю глаза, чтобы припомнить детали, но... других дверей у хижины не было, как не было туннелей или ковров, прикрывающих какие-то лазы.

Я вспоминаю извилистую тропу, которой мы пришли сюда. Она протянулась мили две или три, не меньше. Но она была с ним, по крайней мере, до того момента, когда потеряла туфельку, да? Не там ли она ушла от него?

Я киваю: да, наверное, там это и случилось.

Она выскользнула из его рук, и у него осталась от нее только одна туфелька, другая потерялась в темноте.

А это значит, что Эди где-то там, испуганная.

Я бросаюсь вперед, в сухие ребра лося, но замедляю шаги, останавливаюсь.

Ничто из того, что я знаю, не имеет смысла.

Я опускаю голову, чтобы лучше думалось.

Я это ненавижу, но мой отец делал то же самое. Он говорил, что так кровь притекает к голове в те места, где находятся хорошие мозговые мышцы.

От того, что он все еще живет внутри меня, я чувствую рвотный позыв, но... о’кей, прогони это из головы, девушка-слэшер. Сложи все, что не складывается: Грейсон Браст возвращается к жизни много лет спустя, после того как проваливается в нору со Стейси Грейвс и ее матерью Джози... Джози Сек; Йен Йэнссон исчезает, потом возвращается другим, он двигается, как Грейсон Браст, как Джинджер Бейкер, которая каким-то образом жила здесь несколько недель. Мой отец и все другие озерные утопленники вернулись из озера, в котором были похоронены, и он восстает из мертвых со старой смертоносной киркой, но к жизни его вернула не эта кирка, он только-только нашел ее, насадил на какую-то новую рукоять, и... и Ангел озера Индиан, Салли Чаламберт, она должна быть где-то здесь, верно? Что она делает и с какой целью?

Ни у одного из мертвых животных нет ответа.

Думай лучше, Джейд.

Я ныряю назад, в хижину серийного убийцы Ремара Ланди, сажусь в его стоящее под наклоном просиженное кресло.

Вижу айпад – он лежит на полене, притопленном в землю. Я неуверенно беру наушники, но при виде воскового налета на них не могу заставить себя засунуть их себе в уши, не хочу такого единения с Фармой, спасибочки. Даже если ответ ждет меня там в рэп-стихах.

Я просто посижу здесь и подумаю.

Посвятив минут тридцать этому занятию (а занятие-то бестолковое, никуда оно меня не приводит, я спотыкаюсь на каждом повороте, а Эди остается где-то там, испуганная и в одиночестве), я извлекаю телефон Леты из его почти небытия, отключаю голову и приступаю к небольшому безобидному погружению в дурные новости.

Но все социальные медиа, конечно, заполнены разговорами про показ фильма на плотине.

Я выхожу из «Инстаграма», смотреть мне это ни к чему.

Вместо этого начинаю просматривать фотографии Леты.

Каждое последующее фото разбивает мое сердце сильнее предыдущего.

Я открываю папку голосовых напоминаний, переправляю несколько последних на мой номер, даже не слушая их, до того времени, когда у меня снова появится телефон. Сейчас еще слишком рано слышать печальный, умирающий голос Леты, каким она всегда наговаривает звуковые послания, я знаю, она это сделала, перед тем как лечь на операцию в последний раз, потому что она всегда так.

Я выхожу из этого приложения, и теперь открытой остается только почта Баннера.

Последнее письмо от детектива полиции штата, наверное, Бан был с ним в контакте.

Отличное время выбрано, Айдахо.

Я думаю, что не стоит его открывать, но при этом знаю, что не смогу его не открыть. Письмо написано казенным языком, но расшифровать его нетрудно: полиция «Бассета», а я думаю, это где-то на Пятнадцатом хайвее к северу, арестовала кого-то в офисе «Озгудского зерна» (что уж оно такое). Но не название места заставляет меня выпрямиться в кресле Фармы. А имя того, кому принадлежат отпечатки пальцев.

Салли Чаламберт.

Она так и не добралась до Пруфрока. Не она Ангел озера Индиан.

Но кто же тогда?

Я на ощупь иду к двери, кошу глаза в темноте, и я на сто процентов уверена, что из темноты в лунный свет выйдет Танцующий клоун Пеннивайз в той самой маске Майкла Майерса из моего любимого места для курения в школе. Потому что он тот, кто он есть, когда улыбается своей блудливой улыбкой, жесткие пластмассовые щеки маски поднимутся, как у Призрачного Лица, и я чувствую давление в ушах, оглядываюсь на смыкающиеся стены и понимаю наконец, что мы вместе в воздушном шаре, он раздувается все сильнее и сильнее и вот-вот лопнет.

Но почему мне в голову лезет «Оно»? Ведь это не слэшер.

Идиотка, говорю я сама себе, потому что из любого места тут могут выползти гигантские инопланетные пауки – в данный момент я могу только порадоваться их появлению, – а поняв, что я все еще я, крепко закрываю глаза, чтобы не лезла всякая срань, и пытаюсь прокатиться на том серебряном велосипеде в конце построенного на страхе правления Пеннивайза, я все быстрее кручу педали, а мир накладывает швы на все свои раны и...

То, что тебе надо, девушка-слэшер?

Я открываю глаза, щурюсь, проверяю свою умственную работу: волшебное катание на велосипеде в самом конце «Оно» залечило все, верно?

Нет, мир и кино вещи разные, Лета.

За исключением тех случаев, когда это все же так.

* * *

«Английская роза» подбирает меня с длинной пластмассовой пристани Терра-Новы.

Лемми стоит на носу, держится за поручни, ждет, когда взлетит его дрон. Это тот самый дрон, который уронила Лета, когда мы нашли хижину. Он, наверное, думал, что потерял его навсегда вместе с дронами-акулами, но вот чудеса: дрон проснулся, когда они с Лемми оказались на достаточно близком расстоянии друг от друга благодаря тому, что ты дотошно исходила половину лесов этого штата.

А еще, когда этот дрон начал пытаться взлететь, а его маленькие винты так рвались в небеса, я навела камеру на свое лицо и в надежде, что эта штуковина стоит достаточно дорого, а потому оснащена микрофоном, наговорила на манер Хэзер Донахью несколько весьма специфичных инструкций.

Лемми слышал, что я ему говорила с аэроглиссера Харди (глиссер на ярко-желтом буксире покачивался на воде за кормой яхты, и его ремонтировал один из членов команды), я это видела. Этот смешной глиссер – мой волшебный велосипед.

Я подбросила дрон, как бабочку, взяв его в чашечку из двух рук, он затрещал и взлетел в воздух, направляясь на нос «Английской розы», где Лемми поймал его в воздухе.

С борта судна скидывают веревочный трап.

У меня работает пока одна рука и крови еще маловато, а потому Лемми прыгает вниз, и это неблагородно, Харрисону не понравилось бы, но Лемми обхватывает меня руками, будто я какая девушка на выданье (вот уж точно, это не я), и доставляет меня на палубу.

– Вам удалось, – говорит он, и мне приходится отвернуться, чтобы не дрожал голос.

Да, кажется, мне удалось.

– Мы слышали про Лету, – говорит Лана Синглтон своим безразличным голосом у меня за спиной.

– Уже? – спрашиваю я.

– Она заставила помощницу шерифа выложить в социальных медиа это чертово видео, – говорит Лана, неодобрительно поджав губы.

Все почти так и есть. Если это видео не станет вирусным, то какой-нибудь высокооплачиваемый адвокат может добиться, чтобы его стерли.

Я знаю кое-что о таких делах.

– Надолго ее не запрут, – говорит Лемми, набрасывая мне на плечи полотенце. – Она... Мы купим исправительный центр, правда, мам?

Лана Синглтон только пожимает плечами, глядя мне в глаза. Может быть, подсчитывает ущерб.

На это уходит какое-то время.

– Она предложит больше, – сообщаю я Лемми и смотрю в его глаза достаточно долго, чтобы он понял – это не шутка.

Лемми снова отводит меня в парадную каюту, или как уж она называется, переодеться в джинсы и черную футболку. Футболка мне как раз, но когда я заворачиваюсь в полотенце, словно в юбку, Лана понимает и без всякой суеты приносит мне такие же, как в прошлый раз, треники.

На груди футболки, разделенной на четыре части, Фредди, Джейсон, Майкл и Кожаное Лицо.

– Снова Синнамон? – спрашиваю я.

Лана пожимает плечами, словно это не имеет значения, но Лемми кивает.

– Она видела эти записи с дрона, что ты показывал в классе? – не могу не спросить я.

Лемми снова пожимает плечами – не хочет никого ставить в неловкое положение.

Но она спрашивала. Не могла не спросить. Так она узнала, что нужно спрятать Хетти, и Пола, и Уэйнбо, спугнуть лошадь, закатить мотоцикл в озеро. Ей достаточно было всего-то сказать Лемми, что она хочет научиться управлять одним из его дронов. Но, управляя дроном со своего стула, она случайно открыла для себя записи, отправила их себе, а потом стерла следы.

– Она... там, – говорю я, выставляя губы в сторону плотины. Фильм прошлой ночи. Резня.

– Да, она просила, чтобы мы высадили ее, – говорит Лемми.

– «И мясник, и пекарь, и кошмаров творец», – бормочу я с намеком на Синнамон, и Джинджер, и Марса^[31].

– «Сказочные девушки Бейкер», – с ухмылкой добавляет Лемми.

– Вы двое уже покончили с этими делами, как уж они называются? – спрашивает Лана, моргая от нетерпения глазами.

Когда я во второй раз захожу в парадную каюту, то обнаруживаю свой телефон на том самом месте, где я его оставила, он мигает, сообщая о последнем послании Леты – с голосовым напоминанием, которое я отправила. И телефон подключен к зарядному устройству.

Ох уж эти ублюдки. Неужели я не могу просто их ненавидеть и забыть об этом?

– Итак? – говорит Лана, когда я возвращаюсь.

Она сидит на стуле, скрестив ноги, и курит сигарету. Я не удивилась бы, если бы она пользовалась мундштуком, как злобный преступный гений в одном из фильмов Диснея, но она, как и все мы, держит сигарету неухоженными пальцами.

Я сажусь на стул, явно поставленный для меня, она проталкивает ко мне коробку со всеми курительными принадлежностями, словно мы играем в покер и она делает крупную первую ставку.

Ну что ж, пусть так.

Я набиваю самокрутку дольше, чем требуется, – каким-то образом она угадала мою любимую марку, – достаю из целлофановой упаковки книжечку спичек и одной рукой чиркаю спичкой о терку, вдыхаю восхитительный дым и, прежде чем выдуть его, позволяю всем молекулам моего тела ощутить его вкус. Из громкоговорителей доносится музыка, но она далекая, тихая.

– Вы знали, что она может ходить? – спрашиваю я наконец.

Синнамон. Кто же еще?

Лана не отвечает на мой вопрос, вместо ответа она говорит:

– Я не... мы не... она только сказала, что она рада вернуться в Пруфрок. У нее проснулись воспоминания о сестре. Она была... гостьей дома.

– Гостьей судна.

– Гостьей яхты.

– Этот фильм был ее местью, – говорю я. – Всем нам.

– Она сказала Лемми, что это дань памяти, подарок Пруфроку. Я надеюсь, у него не будет неприятностей за то, что он сделал, да? Это дело с дроном.

– Он ведь ничего не знал?

Не знал, качает головой Лана и говорит:

– Но как она навела туда медведей? И бензопилы?

– Ну, у нее было четыре года на планирование, – говорю я. О таких вещах я узнала от тебя, шериф: когда убийца в городе, то все городские убийства, вероятно, его рук дело, так? – Сколько человек? – я спрашиваю, сколько человек погибло во время показа фильма.

– Еще не подсчитали, – говорит мне Лана, глядя на свою руку, словно удивляясь тому, что снова курит.

На самом деле я не хочу знать сколько. Меня интересуют не цифры, а люди, их имена.

– Но вы положили этому конец? – говорит наконец Лана, глядя на меня сквозь облако дыма. – Лета положила конец тем, что она сделала?..

Я пожимаю здоровым плечом, потом покачиваю головой: нет, Лета не положила этому конец.

– И поэтому здесь аэроглиссер? – спрашивает Лана. Она более проницательна, чем я могла предположить.

– Я хочу проехаться с ним еще раз – в последний, – бормочу я.

– С шерифом, – говорит Лана. – Вы говорите это таким... окончательным тоном, – добавляет она.

Я пожимаю плечом, я не говорю ей, что поплыла бы и на каноэ, но каноэ тут нет. К тому же у каноэ низкая скорость, в отличие от этого серебряного велосипеда.

Каждый раз, когда корпус яхты клюет носом и касается дна, моя рука тянется к ручке газа, а это значит, что в открытой ране, какую являет собой все это, появится еще один шов.

Я надеюсь.

Это глупо, и тоскливо, и по-девчоночьи.

Я втайне думаю, что я все еще девчонка. Внутри.

– И что с ним? – спрашиваю я про аэроглиссер.

– Да что-то с газом, – говорит Лана, отмахиваясь сигаретой от пустых подробностей. – Родриго все починит, если вам это надо. Он говорит, что запасная часть на замену уже лежала под штурвалом.

Я киваю.

Да, именно то, что мне надо.

– Спасибо, – благодарю я. – Вы мне очень помогли.

– Мой муж, – говорит Лана, прикусывая губы зубами, словно массируя эти слова, прежде чем выпустить их на свободу, – он... он говорил, что это самое красивое место на земле, вы это знали?

Я отрицательно качаю головой: нет, не знала. Но я тоже так думаю.

– И еще он говорил, что нам не следовало сюда приезжать, – добавляет Лана. – Что мы его просто портим.

И с этим я тоже согласна.

Но вина лежит не только на нем. За много десятилетий до их приезда Глен Хендерсон убил своего лучшего друга и партнера по бизнесу. Ремар Ланди похищал детей и хоронил их, выстроив могилки в ровный опрятный ряд перед своей хижиной. И весь город вынуждал потерявшуюся маленькую девочку жить как кошка на улице.

А на протяжении нескольких лет до того, как Дикон Сэмюэлс заглянул к Лонни, чтобы заправиться, они делали то же самое со мной.

Возможно, продолжат после этой ночи.

Но на сей раз... на сей раз не я сражалась со страшным серым волком, так что, может быть, и не особо засветилась?

В этом одна из особенностей слэшера, и касается она последней девушки: должен быть и другой путь, верно? Неужели невозможно выиграть без мускулов и крови? Ведь это же, в конце концов, не «Рокки».

Или, по крайней мере, не обязательно Рокки.

Но я несу ответственность за многое из того, что произошло за последние полтора дня. Пожалуй, даже с пятницы 13-го, со времени пропажи Хетти и Пола.

Но я думаю, что смогу это исправить.

С помощью Родриго.

– Можно? – спрашиваю я про аэроглиссер.

Лана пожимает плечами, она мне не босс, и я подхожу к поручням, становлюсь рядом с Лемми над аэроглиссером.

– Долго ждать? – спрашиваю я.

– Может, до конца следующей песни. На палубе музыка звучит громче.

Я разворачиваюсь, опираюсь спиной на поручни, изучаю Пруфрок на противоположном берегу. И позволяю захудалой гитаре из телефона Лемми овладеть мною.

А потом вылавливаю одно из слов: «Motörhead».

Я качаю головой, глубоко затягиваюсь, выдуваю с величественным видом дымок. Говорю:

– Они в этой песне называют собственное имя? Никогда не знала, что метал-группы так делают.

– Что? – говорит Лемми, наклоняя голову к телефону. А потом: – Ох-хо, и правда. Это не они. Или они, по крайней мере он, только без умляута?

– Что-то вроде акустической сессии? По мне, так заводная штука.

– Нет-нет, – говорит Лемми и, повернувшись спиной к матери, тянет руку за моей сигаретой – затянуться по-скорому. – Это «Хоквинд», но оттуда и пришло название. С этого все и началось, с последней песни, которую он записал, перед тем как его выгнали. А потому свою новую группу он так и назвал.

Я уже почти не слушаю его объяснения. Поскольку сказанные им слова так и кружатся в моем голове, запускают психоделику: «С этого все и началось».

Холодок пробирает меня: от головы до оставшихся пальцев на ногах.

Я отталкиваюсь от поручней, устремив глаза вдаль, чтобы не упустить мысль.

– «С этого все и началось!» – Я с силой толкаю Лемми в грудь.

Я выхватываю сигарету из его губ, глубоко-глубоко затягиваюсь и кидаю ее в озеро, за аэроглиссер.

– Эй, – говорит он.

Я тяжело дышу, лицо у меня пылает, все мои порезы и открытые раны пульсируют на вечернем воздухе.

– Что? – озабоченно спрашивает Лемми.

– С чего все началось... – повторяю я. – Конечно. В жопу сомнения. Слушай, я знаю, как... как остановить все это. Как с этим покончить. Мы должны вернуться к тому месту, где все это началось!

– Мама? – говорит Лемми, отступая от меня.

Лана смотрит в нашу сторону, наклоняет голову, словно разглядывает меня над бифокальными очками.

– Мне нужно туда... мне нужно быть там, – говорю я им обоим.

Она поворачивается, смотрит, куда я показываю, говорит:

– Остров сокровищ?

Я киваю.

– Вы уверены? – спрашивает Лана.

Я продолжаю кивать.

– Ну что, почти закончили? – кричит Лемми, свесившись над поручнями, телефон он держит перед ртом, словно это коммуникатор из «Звездного пути», чтобы он мог докладывать капитану, или на мостик, или в рулевую, чем мы заняты.

– Проверка! – отвечает Родриго и включает большой винт аэроглиссера.

Лана уже стоит рядом со мной, уперевшись одним локтем в сгиб другой руки. Такая поза выдает в ней старомодного курильщика со стажем.

– Вы туда уже ведь не в первый раз направляетесь. – Она как будто чувствует себя обязанной сказать это. Чтобы я знала, что она знает.

– Я вам заплачу, – бормочу я, крепко схватившись за поручень здоровой рукой, но моим пальцам не обхватить его целиком.

Лана сдерживает улыбку в ответ на мои слова. Прежде чем я успеваю добавить каких-нибудь новых просьб, аэроглиссер отчаливает, Лемми говорит в свой телефон: «Поехали», и «Английская роза», эта большая скверная девица, запускает свой мощный двигатель. Мгновение спустя нос резко меняет положение в направлении Острова сокровищ.

Через две минуты мы на месте. Плыть недалеко. На судне таких размеров озеро Индиан кажется маленькой ванной.

– Здесь все начинается? – спрашивает Лемми с сомнением в голосе. – Но ведь остров вообще появился только этим летом.

– Озеро, – отвечаю я. – Озера здесь тоже не было.

Лемми смотрит на меня, пытаясь уловить смысл в моих словах.

– Почти восход, – говорит Лана, глядя на оранжевое сияние на горизонте.

– Нет, – я поднимаюсь на ноги, – до рассвета еще есть время.

Она не понимает моих слов, но это не имеет значения. Важно лишь то, что я их понимаю.

– Не возражаете? – спрашиваю я, передвигая стул так, чтобы спинка оказалась на пару дюймов за пределами палубы.

Она отрицательно качает головой: нет, хотя и не вполне уверена в том, против чего она не возражает. Я показываю ей, беру стул, медленно подтаскиваю к ограждению и – не без труда из-за поврежденной руки – перекидываю его через поручни.

Падает он долго и тут же уходит под воду.

– У вас там, внизу, есть камеры? – спрашиваю я.

– Теперь есть, – говорит Лана.

– Которая? – уточняет Лемми, подключаясь к разговору.

Он просматривает страницу за страницей на планшете с большим экраном и, когда находит нужную, показывает мне.

Стул, который я выкинула за борт, опустился ровно на Главную улицу Утонувшего Города. Он даже стоит прямо. Вот насколько я хороша.

– Понятно, – говорю я, иду за другим стулом и ставлю его немного дальше вдоль поручней.

– Можно? – спрашивает Лемми у матери. Она кивает, он берет стул, словно тот невесомый, и высоко подбрасывает его.

Мы все смотрим, как он ударяется о поверхность воды, а потом уходит на дно, озеро мгновенно стирает место его падения в воду, словно смущенное этим фактом.

На экране ничего этого не видно.

– Еще, – говорю я, и Лана кивает так, что вся команда появляется на палубе.

Стулья и столы – все, что им удается найти, взлетает вверх, потом раздается всплеск.

– Она двигается? – спрашиваю я у Лемми про камеру.

Он показывает мне пульт управления, вид сверху, и я могу изменить угол наклона камеры и направить ее мощный луч света на церковь.

Как я и предполагала, в крыше появилась дыра, потому что сестренка не мажет, когда стреляет из своего ружья, – так Йэззи говорила, какие-то слова из песни, которую я никогда не слышала.

От брошенных нами вещей поднялся ил.

– Вы и вправду ненавидите этот старый город, да? – спрашивает впечатленный Лемми.

– Всего лишь одного из его обитателей, – говорю я. Потом добавляю: – А микрофонов у тебя там, случайно, нет?

Он морщится, не понимая, к чему я веду.

– Под водой? – спрашивает он. – В озере?

– Проехали, – говорю я ему, потому что знаю: он ведь может что-нибудь придумать.

Но нам не следует этого делать.

Та музыка, которую я слышала, когда скользила по пластмассовой пристани в Терра-Нове, пытаясь вернуть яхту из-за Баба? Это та же музыка, которую Новые Основатели слышали каждый день, когда тренировались плавать в озере. И ту же музыку слышал Сет Маллинс во время своих ледяных заплывов.

Просто прыгнуть в воду и пробыть там несколько минут недостаточно, чтобы растлить тебя, превратить в берсерка на заседании совета директоров или заставить заманивать на наживку медведей, чтобы учинить резню в городе, но если регулярно там плавать, то растление проникает в тебя, правда? Как и в том случае, если какой-то идиот пробивает дыру в церковной крыше, усиливая громкость хора на дне до степени, достаточной для заражения.

А если ты еще и умер там, соприкоснувшись с дерьмом, которым так славится это место? Тогда твои глаза открываются, а ноги начинают двигаться.

Церковь Утонувшего Города – это аккумуляторная батарея, выделяющая всю эту дрянь. И все это время выделяла. Индейское кладбище? Ну конечно. Злом истекает христианское место погребения.

А еще это тюрьма для одной малышки.

– Не работает, – бормочу я вслух.

– Работает? – переспрашивает Лана.

– Стулья и все остальное недостаточно тяжело, – говорю я, оглядываясь в поисках какого-нибудь сейфа поблизости или угнанной машины, может быть, целой паллеты с наковальнями. – Нам придется использовать таран, – говорю я, пожав плечами. Это очевидное следующее действие.

– Остров? – недоверчиво спрашивает Лана.

– Хеллоуин еще не кончился, – говорю я ей, кивком головы показывая на большую оранжевую тыкву, появившуюся над горизонтом. – Но ненадолго.

Лана поедает меня взглядом некоторое время.

– Я не скажу, что она была здесь. – Я избегаю встречаться с ней взглядом.

– Шантаж со мной не пройдет, маленькая мисс, – говорит Лана.

Я киваю, вероятно, я догадывалась.

По моему лицу скатываются крупные жирные слезы.

Лана подталкивает меня под подбородок кулачком, запрокидывая мою голову вверх, чтобы заглянуть мне в глаза.

– Зачем? – спрашивает она.

– Вам... вам этого не понять.

– Но вы уверены?

– Все это можно прекратить, – говорю я ей. – Все... весь этот ужас. Включая и то, что убило твоего (это к Лемми)... его отца.

Сказать так, все равно что сказать «да мне все это похер, гори оно огнем бенгальским», но, может быть, если я сама в достаточной мере уверую в это, правда?

– Я вам все оплачу, – снова мямлю я.

Мои слова вызывают у Ланы сначала короткий птичий смешок, затем она трясется уже всем телом.

– Пропади оно пропадом. – Она отворачивается, закуривает еще одну сигарету, чтобы легче со всем разобраться. – Лем, когда восход?

Лемми несколько секунд водит пальцем по экрану телефона, потом говорит:

– Восемь минут, ма.

Лана кивает, видимо производит какие-то подсчеты в уме, а потом начинает командным тоном раздавать приказы.

Примерно через три минуты вся ее команда покачивается в двух спасательных лодках, отплывая от яхты на безопасное расстояние вместе с аэроглиссером.

Я вместе с Ланой и Лемми поднимаюсь на мостик.

– Вы и вправду угрожали шерифу Аллену ружьем для подводной охоты? – спрашиваю я на ходу.

Лана, идущая впереди меня, в ответ только пожимает плечами.

Последние девушки есть повсюду, верно? Я прежде думала, что они редкий вид, отборнейшее вино. Но каждый, у кого есть за что сражаться, будет сражаться за это, и не имеет значения, что это сражение ему необходимо выиграть. «Необходимо» не всегда имеет значение. Имеет значение то, что ты с криком бросаешься в бой и не останавливаешься, пока не одержишь победу.

Наверху, на открытом воздухе... очевидно, что есть какой-то способ перехватить управление на себя, не стоять на мостике за стеклянными окнами, пока до рассвета остается еще четыре минуты, Лана ставит яхту на курс и сдает назад.

Впереди перед нами раскинулся мертвый Остров сокровищ.

– Вы уверены? – говорит она.

Я киваю, и она включает обороты на полную.

Яхта не встает на дыбы, но пропахивает часть поверхности, и мне приходится ухватиться за что-то, чтобы не упасть. Лемми уже придерживает меня за плечи, чтобы я не упала – с одной-то рукой.

– Акула-то, по крайней мере, была что надо? – спрашивает он, и на сей раз его голос не подобен грому.

– Она была потрясной, – говорю я и умудряюсь похлопать по одной из его громадных рук.

– Держитесь! – командует Лана и...

Мы ударяемся обо что-то.

Яхта резко останавливается.

Внутри грохочет дорогое барахло.

– Еще раз, – прошу я Лану.

Она сдает назад, прицеливается и запускает двигатель, на сей раз еще сильнее. Скользя по Острову сокровищ, мы видим, как он наклоняется в воде, у него что-то здорово поломалось, но он все еще не тонет, как нужно мне, если мой план вообще осуществим.

– Две минуты... – говорю я.

Лана кивает, быстро сдает назад, на сей раз подальше, и снова наводит яхту на цель.

– Давайте вы, – говорит она, уступая мне место за штурвалом.

Я смотрю на нее широко раскрытыми глазами.

– Страховка, – объясняет она. – Если я лично погублю яхту...

– Поняла, – говорю я, становлюсь за штурвал, широко расставив ноги. – Я большой мастер уничтожать чужое имущество. Не знаю, слышали ли вы.

Лана ухмыляется, ей приходится отвернуться, чтобы сохранить спокойствие. Она стоит по одну сторону от меня, по другую – Лемми.

– Полный вперед! – говорю я Лане, потому что моя правая рука висит в повязке, и она перемещает рукоятку вперед на одиннадцатое деление.

На сей раз мы набираем максимальную скорость, какую способна развить яхта. Большие волны откатываются от нас, наша кильватерная волна, наверное, сгодится для книги рекордов. Спасательные лодки на озере, наверно, заметили нас, они плывут в нашу сторону, мигают своими прожекторами, люди, стоящие на носу, машут нам, принимая нас за сумасшедших.

А мы и есть сумасшедшие.

– Держитесь, держитесь... – говорит Лана, в ее голосе звучит что-то вроде насмешки над тем, чем мы заняты, и тут мы налетаем на Остров сокровищ достаточно сильно, чтобы яхта оказалась на нем полностью.

Долгое мгновение яхта балансирует, клонится то в одну, то в другую сторону, но потом потихоньку, по десятым долям дюйма на исходе наших секунд начинаем погружаться. Яхта наклонена, воду захлестывает на палубу, она смывает все к чертям, но, но, но...

Я бегу к борту, наклонившемуся к воде, перевешиваюсь как можно дальше через поручни.

Остров сокровищ тонет, на поверхность вырываются огромные пузыри, лопаются на свой маслянистый манер.

– Покажи мне, покажи! – говорю я Лемми.

– Не знаю, как там вайфай... – говорит он, но все равно берется за планшет, и мощности сигнала хватает, чтобы мы увидели, как медленно, медленнее не бывает, Остров сокровищ опускается на церковь, сокрушая ее напитанную водой суть.

Потом все закрывает огромное грибообразное облако ила.

Он уносит камеру вверх, в сторону, но это не имеет значения.

Я падаю, сажусь спиной к поручням, обнимаю свои голени здоровой рукой и рыдаю, уткнувшись головой в колени.

Я погубила прекрасный вид, мистер Холмс.

Надеюсь, вы не будете возражать.

Но история не может стоять на месте.

Звук сирен, кажется, доносится отовсюду, встает солнце, а где-то неподалеку вроде бы чирикают птицы.

– И еще одно, – говорю я им, и встаю, и вызываю в воображении тех, кто обитает внутри меня: мою Лету, мою Джослин Кейтс, мою – скажи это, скажи – Лану Синглтон, которая прячется в кладовке и готова на все, чтобы спасти своего маленького мальчика.

Лемми опускает трап на аэроглиссер – спасательные лодки придерживали его для меня.

– Вы этой штукой умеете управлять? – спрашивает он меня на трапе.

– Я выросла здесь, – говорю я, а через мгновение я становлюсь тобой, шериф Харди, я – это ты, лечу через кильватерные волны, оставленные всеми этими спасательными лодками, и все кричат мне, чтобы я остановилась, но, эй, у меня действует только одна рука, верно? Я не могу рулить и одновременно выключать двигатель, поймите же!

Или что-то в таком роде.

Как я научилась, наблюдая за тобой, Харди, я направляю глиссер прямо на берег рядом с пристанью, брызги летят мне на ноги.

Все спасательные лодки подплывают к «Английской розе», так что время у меня есть. А все пруфрокцы собираются на южной оконечности города, чтобы поглазеть, может быть, сказать, что и они присутствовали на этой резне.

Это город призраков, вот что.

Во всех смыслах.

Проходит еще десять минут, в мире царит полная тишина, когда из воды наконец поднимается первая голова.

Поскольку долина с этой стороны довольно пологая, этот мертвый участник хора не встает прямо, а всплывает постепенно.

И следующий, и еще один.

– «Карнавал душ», – одобрительно говорю я. Когда-то я пришла на это озеро, чтобы потеряться в фильме. Теперь фильм сам приходит ко мне.

У участников хора, гнилых утопленников, пустые глаза и когтистые пальцы, их глотки не один десяток лет воспевали мясо и кровь, но вот они здесь, все еще в лучших своих нарядах.

Я сижу, смотрю, как они, шаркая ногами, проходят мимо, пока не...

Иезекииль.

Потому что пастух всегда последний.

Он высок, я об этом и понятия не имела, может быть футов шесть с половиной, вот он – Великан из ночных кошмаров маленького Майка Пирсона, с копной седых волос, неухоженной и буйной, с глазами навыкате и ладонями размером с обеденные тарелки, как об этом рассказывается в историях.

В одной руке он держит влажную Библию. Библию, которая дымится от прикосновения к ней солнечных лучей. Она парит и высыхает слишком уж быстро. Как-то раз в начальной школе мне снизили оценку за то, что я написала слово «библия» с маленькой буквы, нарушив правила правописания, но и когда мне дали исправить, я не стала писать ее с большой, потому что индейцев убивали под сенью креста.

Написав это слово с большой буквы, я предала бы свой народ.

Я встаю, чтобы воспрепятствовать Иезекиилю, а он смотрит на меня сверху вниз, оглядывает с головы до ног – что это, мол, за карликовое препятствие? Что за помеха мешает ему проводить в жизнь его священную миссию? Он собирается обратить в свою веру весь мир, заставить всех петь вместе с ним.

– Хватит, напелись, – говорю я и вытаскиваю из своей повязки то, что осталось от золотой кирки.

Я решила держать ее при себе, чтобы избавиться от нее позже.

И вот сейчас я наконец поняла, как ее применить.

Иезекииль презрительно смотрит сверху вниз на меня и на мое слабое оружие, которое вот-вот разлетится на части.

– Ты больше не монстр, – говорю я ему, держа кирку за неровный, тупой конец. – Здесь чудовище – я.

С этими словами я вонзаю кирку ему ниже ребер, целясь в его черное-черное сердце, давлю изо всех сил, упираясь ногами, пока не поднимаюсь на цыпочки, пока не разрываю его нечистое тело своими руками, пока конец кирки не пронзает его горло, выходит наружу ему под подбородок, отчего он откидывает свою огромную голову, направив свой строгий взгляд вверх.

Он дергается с киркой в себе, пошатывается, пытаясь освободиться от нее, его пальцы без пользы вцепляются в ту часть кирки, какую им удается нащупать, а когда он падает на колено на мелководье, весь Пруфрок сотрясается от удара, и теперь, когда он опустился ко мне, я вижу, что кончик кирки, вышедший наружу, снова почернел. Теперь его глаза слезятся золотом, они покрыты золотой пленкой. Золото вытекает из его рта, его ноздрей, его ушей, из-под ногтей, которые скребут ладонь, чтобы уменьшить боль.

– Служба закончилась, – сообщаю я и правой ногой сталкиваю его назад в воду, в его собственную морозилку и, как выясняется, на острые рога Большого Папочки, Рокки – лося-трофея отца Баннера, которые ждут его там. Если бы они были не на мелководье, эта лосиная голова просто выплыла бы из-под него, но поскольку они в воде, где до дна чуть больше двух футов, рога тут же находят опору, и их длинные отростки пронзают грудь Иезекииля, появляются огромными когтями из пустот под его ключицами, а потом под его плечами.

Иезекииль стонет, кашляет, и та же жидкая чернота, что пропитывала моего отца, Йена и Грейсона Браста, а также Джинджер Бейкер, выливается наружу, обтекает кирку.

Он дергается, вытягивает руку, одну ногу то подтягивает к телу, то дрыгает ею, но его тело рушится, рушится, начиная с красной правой руки настоящего индейца, спустя столько лет.

Ну ладно, с левой руки. Но Уэс бы понял.

Поднятая ногами Иезекииля буча в воде унесла его от берега, при этом перевернув самым тяжелым местом – головой – под воду. Похожая на пенек шея лося впервые за долгие годы показалась на поверхности. А по тому, как мутная вода утекает от нее куда подальше, меня вдруг посещает мысль, что озабоченность Баннера была оправданна: на миг голова этого лося вроде бы обретает человеческое тело, человеческий торс с руками и ногами.

Может быть, где-то там даже сверкает значок.

В течение следующих восьми или десяти минут Иезекииль и лось погружаются на дно, пока озеро Индиан не заглатывает их обоих. Затем вода на поверхности успокаивается, словно хорошая мать разгладила одеяло на спящем ребенке.

Я киваю, тяжело дышу и поворачиваюсь к его черной мессе, его нечестивому хору.

Теперь все мертвецы останутся такими навсегда, насколько то известно прессе, это тела, которые вымыло из-под руин Утонувшего Города.

Хорошо.

Но это еще не конец.

Над водой всплывает тело маленькой девочки, голова у нее опущена, длинные черные волосы опутали лицо, как в каком-нибудь старинном J-хорроре... – нет, лучше I-хорроре, где I обозначает Айдахо, – это та самая девочка, которую Иезекииль запер в своей церкви. Маленькая девочка, которая визжала, звала маму, чтобы та спасла ее, – крик, который ее мать смогла услышать, когда в крыше появилась большая дыра.

Это та самая дыра, через которую уходит влияние Иезекииля, которая позволила подняться моему отцу, обольстить Сета Маллинса и Новых Основателей, а еще, может быть, настолько отупить всех, что люди отправились смотреть фильмы.

Но? На его уловку могли попасть только мы. Его люди. По крайней мере, в этом жанре. Когда в слэшере случается вечеринка, ты типа должен туда пойти, хорошая это идея или нет, верно я говорю?

Я ведь все понимала, но все равно пошла туда, разве нет?

Потом Стейси Грейвс смотрит пронзительным взглядом мимо меня.

Я поворачиваюсь, три моих омертвевших пальца внезапно теплеют, и Ангел озера Индиан стоит там в грязном ночном халате, такая же гнилая и мертвая, как и маленькая девочка, но и такая же живая.

Джози Сек.

Я отступаю назад, ухожу с ее дороги, и Стейси Грейвс поднимает руки на тот искренний, радостный манер, как это делают все маленькие дети. Она тихо шлепает по поверхности воды своими крохотными ножками, а когда она добирается до галечника на берегу, то не останавливается, она может бежать и по земле, как сказала Кристин Джиллетт. По меньшей мере может, когда ее мама опускается на колени и распахивает руки, чтобы после стольких лет обнять ее.

Джози Сек стоит со своей маленькой, прижавшейся к ней девочкой и глубоко вдыхает горный воздух, радуется тому, что она снова здесь. Не в Пруфроке, не в Плезант-Вэлли, но в объятиях своей драгоценной маленькой девочки, и по тому, как бережно она прикасается к Стейси, я понимаю, что истории о том, как она похищает девочек, чтобы понянчиться с ними, как она нянчилась со своей маленькой похищенной дочерью, просто байки у костра. Она знает, что собой представляет и не представляет ее маленькая девочка. Да и как ей не знать?

Она наверняка могла оставлять ягоды и мертвых кроликов для Джинджер Бейкер, чтобы та не умерла, и, возможно, пыталась спасти Йена Йэнссона от ее случайного творения, Грейсона Браста, и обе девочки изменились после чрезмерной близости с ней. Но ее вины тут нет.

Она хотела одного – помочь. И в случае с Грейсоном Брастом, когда тот свалился в пещеру, чтобы защитить ее маленькую девочку.

Когда дочка уткнулась лицом в ее шею, в этот момент они будто обрели плоть, Джози Сек поворачивается и уходит в лес в последний раз, у нее такие точные и маленькие шаги. И такие счастливые.

Если она хочет попасть в национальный заповедник, то идет она не в ту сторону, но когда я закрываю глаза, я понимаю, куда она направляется на самом деле: к хайвею, чтобы пройтись по асфальту.

Вскоре ее увидит машина с красным отпечатком руки^[32] на заднем крыле, потому что эта машина – хороший пони (ну, ладно: довольно хороший) – обратит внимание на ее длинные черные волосы, съедет на обочину и будет ждать ее. А в машине индейская семья, направляющаяся в Монтану. А кто они – кроу, флэтхеды, гровантры, черноногие, не имеет значения.

Имеет значение лишь то, что задняя дверь открыта, а потому Джози Сек и ее маленькая девочка могут вернуться домой.

Я благодарно киваю за это миру.

Спасибо, спасибо, спасибо.

Когда я снова открываю глаза, то изучаю галечник у себя между коленями. Капля влаги падает на серое пятно, и я прикасаюсь к своему лицу, решив, что я плачу, даже не отдавая себе в этом отчета.

Нет.

Я поднимаю лицо к снегу, а снег на Хеллоуин у нас идет всегда, позволяю ему целовать мои щеки, мои губы, и таким вот образом кончается Дикая история Пруфрока, штат Айдахо, мистер Холмс.

Это мое последнее послание к вам, сэр.

Надеюсь, это неплохой конец.

«Слэшер 103»

Копия этого материала была зарегистрирована в дирекции в соответствии с правилами школы.

После четырех безуспешных попыток дозвониться до вас по телефону я подумал, что будет благоразумно представить вам эти материалы в письменном виде, чтобы таким образом оставить еще и небольшой, но достойный бумажный след.

Участие вашей дочери в работе класса хотя и не мешает, но явно оставляет желать лучшего. Ее «пранки», как она их называет, не только отнимают у класса время, но вполне могут нанести и вред кому-нибудь из учеников, если позволить ей и дальше продолжать в том же духе. Но эти дисциплинарные вопросы находятся главным образом в юрисдикции директора. Эта классная комната моя. А это требует, чтобы мы уделили внимание поведению Дженнифер на контрольных опросах, тестах и докладах. Дженнифер – умная и способная юная девушка. Мне нет необходимости сообщать вам об этом. Я бы даже сказал, что она слишком умна для своих лет, к тому же она на занятиях куда как внимательнее, чем известные мне школьники ее возраста. Аплодирую вам за то, что вы обучили ее такого рода критическому мышлению. Нам нужно, чтобы у наших граждан был именно такой образ мышления. Нам нужно больше таких людей, как Дженнифер, вот что я хочу сказать. Однако. Такой разум, как у нее, нужно контролировать. В настоящее время Дженнифер, кажется, очарована фильмами ужасов во всех их проявлениях. Если бы она столько же внимания уделяла школьным предметам, то, смею сказать, могла бы претендовать на стипендию в колледже, в особенности если речь идет о высшем образовании в первом поколении. Ее индейское происхождение могло бы только помочь в этом отношении. Если бы Дженнифер смогла улучшить свои показатели к концу семестра, то меня даже можно было бы убедить написать сопроводительное письмо в ее интересах. Хочу подчеркнуть, мисс Дэниэлс, что я верю в вашу дочь. Я вижу в ней себя в ее годы, если мне позволительно так выразиться. Она возражает авторитетам, когда имеет такую возможность, и она противится нормам общества, которое весьма нуждается в том, чтобы стать лучше, делать больше. Кто знает, ваша дочь в один прекрасный день вполне может занять место в государственном учреждении и изменить политику, направив таким образом мир на лучший путь. Для нее нет пределов, она может подняться на любую высоту. Но я опасаюсь, что ее очарование фильмами ужасов может направить ее энергию в какое-нибудь другое русло. В качестве примера прилагаю ксерокопию ее недавней попытки получить дополнительные баллы, озаглавлена ее работа была «Слэшер 101», а написана так, будто учитель она, а не я, кроме того, она высказывала предположение, что я только теперь могу ожидать появления «Слэшера 102» и т. д. и т. п. Хотя ваша дочь вполне может когда-нибудь заменить меня и мое поколение, как оно и должно быть, я предупреждаю вас, что такое самомнение в ее возрасте может привести к большему сопротивлению, чем нам хотелось бы. Скажу несколько слов и о работе, претендовавшей на дополнительные баллы. В ней, как вы можете убедиться, она находится на мостках, которые на самом деле являются местной пристанью, и она оттуда видит, как в озере тонет мальчик, и там с ней собрался весь город, и мы все только смотрим, мисс Дэниэлс. Но ваша дочь в этой работе, претендующей на дополнительные баллы, должна была написать о греческой драме и философии (поскольку в древних драмах актеры надевали маски, Дженнифер использует этот факт как основание для перехода к ее кинофильмам), и она единственная из всех нас бросилась к тонущему мальчику и вытащила его на берег. Я, конечно, ценю героические усилия и самопожертвование, но озабочен тем обвинительным приговором, какой ваша дочь выносит Пруфроку, мадам. Почему из всех взрослых, из всех помощников шерифа, из всех учителей и даже нескольких воспитателей из лагеря «Уиннемакка» неподалеку только она проявила участие к бедственному положению мальчика? Не следует пройти и мимо туриста, которого она помещает в эту толпу, а я считаю его реальным туристом, которого она встретила на пристани или в городе. Она говорит, что если тонет друг или родственник, то он становится этаким «Брэдом Уэсли». У этого туриста на плече сумка с клюшками для гольфа, как его описывает ваша дочь, а на шее болтается дорогая камера, и Лонни с заправочной станции, похоже, опекает его. Я упоминаю его только для того, чтобы привлечь ваше внимание к тому факту, что вам, видимо, следует ограничить прогулки вашей дочери по городу, чтобы исключить ее встречи с заезжими авантюристами, которые сегодня здесь, а завтра их и след простыл. Я предвижу ее блестящее будущее. Ей будет принадлежать мир, если она захочет. Она умна, любопытна, и если только она будет отдавать домашней работе столько же времени, сколько она отдает прочим своим хобби и интересами, тогда ее успехам не будет пределов. Через мои руки прошло немало школьников, включая вас и вашего бывшего мужа, но я без колебаний могу сказать (никого не хочу этим оскорбить), что у Дженнифер Дэниэлс самый большой потенциал из всех них. Если бы у меня были свои дети, то я был бы счастлив, если бы один из них проявлял столько любопытства, ума и целеустремленности, как Дженнифер.

Если вы хотите поговорить о дальнейшем участии вашей дочери во всемирной истории, то я к вашим услугам.

Новая кровь

Спустя два ноябрьских дня последняя девушка приходит перекусить к скамье у озера. Она закуривает сигарету, пепел стряхивает себе в ладонь и напряженно думает обо всем. Ее правая рука – рука Франкенштейна, но швы зарастут, а кость была всего лишь поцарапана, что же касается шрамов, то ее это мало волнует.

Шрамы доказывают, что ты жила.

Так ей всегда говорила ее подруга в тюрьме, так она будет говорить и в будущем, когда выйдет на свободу через шесть лет.

Девушку больше не трясет от отсутствия химии, это может подождать.

Она делает глубокие затяжки и держит, держит дымок и следит за покачивающимися на волнах бумажными корабликами.

Главная улица у нее за спиной усыпана мусором. Лоси, которые переплывали озеро, спасаясь от пожара, подплывали к пристани, они были испуганными и похрапывали. Они не спешили подниматься в гору, они бодались и лягались, топали копытами и кричали, выпускали злость на этих двуногих, которые губят долину.

«Бегите», – говорит девушка с временными розовыми прядями в ее длинных черных волосах, каждый раз проходя мимо разбитых окон, машин с помятыми капотами, высокого коричневого пикапа бывшего шерифа, который стоит там, где он его оставил, после того как пересек озеро в последний раз.

Причина, по которой никто пока не наводит порядка на Главной улице, в том, что все жители города в лесу под плотиной. Там потерялась маленькая девочка, и медиаимперия предложила солидное вознаграждение, чтобы привлечь охотников за сокровищами со всего света. О пропавшей маленькой девочке они узнали через девушку, которая курит сигареты на скамейке, после того как та наконец проверила телефон своей лучшей подруги и увидела смазанное изображение того момента, когда похититель девочки, наткнувшись на смазанную женщину в белом, уронил девочку на землю и поспешил скрыться в лесу.

Благодаря вознаграждению Пруфрок снова стал местом, привлекательным для туристов. Лес днем и ночью заполнен людьми. Снова склон горы по ночам мигает неожиданными точечными вспышками света. Бумажные кораблики покачиваются на воде под пристанью, которую использовали для поисков мальчика, потерявшегося в озере, теперь ее используют для поисков этой маленькой девочки, которая тоже потерялась.

На данный момент нашли только останки охотинспектора – во всяком случае, его бледную ногу в туристском ботинке у давно убитого белого «Форда Бронко» – и обезвоженного благодарного пилота вертолета с глазами чистейшей голубизны. Но маленькой девочки так и не обнаружили.

Еще не нашли прогнившую, просевшую хижину в лесу под односкатной крышей, образованной гигантским деревом, упавшим много лет назад. Но, кажется, на Хеллоуин во всей долине то тут, то там возникали очаги пожара? Было дело, безусловно, было. Может быть, один из этих плавающих по воздуху огоньков опустился на хижину и сжег ее дотла, тлеющие угли упали в кратер, открывшийся в полу хижины.

В мусорной корзинке в комнате отдыха преподавателей средней школы лежит шестнадцать канцелярских кнопок с большими отражающими шляпками, а поскольку это школа, то здесь никто никогда не задает вопросов о всевозможных рисунках и изделиях, выброшенных в корзинку.

Телефон девушки с шатающимся передним зубом выдает голосовое послание. Она прослушивает его еще раз – теперь через наушники.

Она знает, что процесс по делу ее лучшей подруги начнется только через несколько месяцев, но теперь эта лучшая подруга, узнав, что ее маленькая девочка не лежит в земле, сможет вынести что угодно.

Еще эта девушка с чернейшими в мире легкими знает, что поскольку нет тела, подтверждающего то, что произошло на записи... ну, в общем... Благодаря работе хороших адвокатов известной юридической фирмы ее лучшая подруга вернется домой еще до того, как ее дочка пойдет в школу.

Случились еще и вещи куда более странные.

Та девушка, которая дала обещание своей лучшей подруге этим утром через решетку камеры, выдыхает из легких дым, дожидается, когда он рассеется, потом встает, смотрит, сощурясь над яркой водой, на другой берег.

И смотрит она на пустые дома.

Они полны призраков, никто никогда теперь не поселится в них, а через десять лет, после того как детский лагерь окончательно сровняется с землей, эта выставка домов станет новым местом, где можно будет попить пивка у костра, привести кого-нибудь за руку в тот или иной дом – так люди и переезжают в будущее: держась за руки, улыбаясь не потому, что их ждет идеальное будущее, а потому, что все идеально сейчас.

На самом деле человеку ничего больше и не надо.

Причина, по которой эта девушка, плакавшая когда-то в кладовке музыкальной группы средней школы, сидит на скамье и курит сигарету за сигаретой до самого фильтра, вместо того чтобы отправиться в лес на поиски маленькой девочки, эта причина в пакете, ожидавшем ее на веранде ее дома наутро после всех событий той ночи. Она распаковала его часа три назад.

Еще одна видеозапись.

Она почти до ланча ходила из комнаты в комнату своего дома, говоря себе, что смотреть запись не надо, а потом говоря себе, что запись нужно просмотреть.

Наконец она просмотрела эту запись.

У нее перехватило дыхание, когда она увидела первые кадры: озеро, которое вполне могло быть ее озером, камера движется вдоль берега.

Фильм в постановке итальянского режиссера на пике славы, мастерски владеющего как слэшером, так и джалло. Как-то в детстве девочка, жизнь которой требовала спасения, нашла в корзине уцененных товаров на заправке именно эту запись и с тех пор хранила эту кассету в глубине своего сердца и то, что точно такая же кассета снова нашла путь к ней. Удивительно, настоящая сказка.

Но тут пленка зашипела, сбилась со считывающего устройства – может, предназначалась для другой скорости, – и девушка, которая знала этот фильм наизусть, стояла над магнитофоном в ярости оттого, что кто-то мог сделать такое. А что, если на пленке была записана потерянная девочка?

Девушка, которая могла наизусть пересказать этот фильм от начала и до конца, уселась на самый край дивана, обхватила себя руками.

На пленке была не потерянная девочка. Там была короткая запись, относящаяся к 2015 году. Много лет назад одна психически неуравновешенная девушка в больничной палате рассказала ей об этом, но предположила, что оно ушло навсегда, утонуло вместе со всем остальным.

Но то, что потерялось, может быть найдено.

Запись черно-белая и настолько устойчивая, что наверняка сделана специальной камерой для съемки в движении или чем-то ей подобным.

Поначалу видна только береговая линия ночью, но потом на восемь потрясающих секунд маленькая девочка в драной одежде с длинными черными волосами бежит из озера к кромке берега, изящно подбирает что-то блестящее – кусочек фольги? – а потом бежит назад, ее маленькие ноги поднимают с поверхности редкие крохотные брызги.

Это доказательство необходимо девушке, у которой никогда не было никаких доказательств, чтобы все ее слова, считавшиеся всеми ложью, превратились в правду.

Обратный адрес на конверте с мягкой прокладкой, в которой лежала кассете, вовсе и не адрес, а всего две буквы: «С» и «Б», вторая буква помещена в первую, словно на съедение.

Девушка, чьи волосы тогда еще не были ярко-розовыми, опустилась на колени перед видеомагнитофоном, словно для молитвы, она закрыла глаза и, не глядя, нажала кнопку извлечения кассеты.

Она встала с кассетой в руке, откинула заслонку и поначалу медленно, а потом ускоряясь, словно срывая повязку, она вытащила ленту с этим идеальным фильмом, который спас ей жизнь, радужная видеопленка ложилась у ее ног, дыхание девушки прерывалось, глаза жгло, но она знала, что все в порядке, так и должно быть.

После этого она пошла в магазин «Семейный доллар», в окнах которого вместо толстого стекла красовалась фанера.

Девушка со шрамом над правым глазом в форме DVD простояла у кассы три минуты, прежде чем единственный служащий, не ушедший в лес, соизволил появиться в проходе.

В карманах его красного передника уже лежало Рождество. Он его собирал понемногу.

– Как поживает твой дед? – спросила девушка, чье имя лишь на одну букву не совпадало с именем этого клерка.

– Días buenos y días malos^[33], – ответил продавец и пожал плечами как бы в благодарность за вопрос.

В маленьком городе все друг друга знают.

– И это тоже, – сказала девушка без мамы о маленьком красном Щелкунчике, – которого парень как раз собирался подвесить, – потому что этот Щелкунчик напомнил ей о ее любимом фильме про Рождество. О том, где стрелы, топоры и молотки. Она заплатила за Щелкунчика и за спрей-краску для волос, краска была двойной очистки из хеллоуинского отдела.

Сейчас Щелкунчик сидит на скамейке рядом с этой девушкой, которая едва пережила Хеллоуин.

– Стоишь на посту? – спрашивает она у него, но он невозмутим, он выше того, чтобы заморачиваться ответом, он просто смотрит перед собой нарисованными глазами.

Она оставляет его на скамейке, чешет голову, потому что спрей-краска для волос оказалась ужасным говном. А с двойной очисткой – это уж они раза в два переборщили.

На мгновение девушка, которой в реанимации срезали волосы справа, думает о том, что чудовищное изобилие швов у нее на голове когда-нибудь может превратиться в классную татуху, изображающую многоножку, она поворачивает голову к деревьям у нее за спиной, но не бросается в них на поиски потерянной девочки, она кивает им, типа «чуток попозже», и отправляется в дом для престарелых, чтобы сдержать обещание, данное много лет назад, – прийти и посетить кое-кого. Она надеется, что если сдержит это обещание, то сдержит и все остальные.

В комнате старухи девушка, у которой никогда не было бабушки, садится и слушает, плотнее укутывает старуху в плед на ее плечах, предлагает ей воды, но старуха говорит, что это еще не занятие для девушки.

Когда старуха видит, что девушка с напудренными розовыми волосами слишком часто чешет голову, она посылает ее на кухню к раковине.

Девушка, которая должна избегать попадания воды на швы, наклоняется над раковиной – кран здесь высокий и имеет форму лебединой шеи или лодки в форме лебедя – и позволяет старухе смыть эту розовую краску с ее волос, помассировать ей кожу на голове древними пальцами.

– Ты была права, она может ходить по земле, – говорит девушка, которая видела это своими глазами, но ее слова теряются за звуком спрея и воды с мыльной пеной. Немного позднее, когда девушка, которая никогда прежде не мыла свои волосы подобным образом, сидит на подоконнике с намотанным на голову полотенцем, в комнату на своем кресле-каталке возвращается старуха с тем, что, как она обещала, будет сюрпризом.

Это краска для волос. Хорошая краска.

– Какого цвета? – спрашивает девушка с полотенцем на голове.

– Это мы посмотрим, – говорит старуха, встряхивая пузырек.

– Я к тебе еще приду, – обещает девушка, намеренная исполнить свое обещание, она стоит на коленях перед креслом-каталкой старухи, держит в своих руках ее руки, кожа на которых похожа на папиросную бумагу.

– Теперь все закончилось? – спрашивает старуха.

Девушка, которая не может об этом лгать, опускает голову.

– Почти, – говорит она. – Почти закончилось.

Именно это и приводит ее назад, к парковке в конце Главной улицы, к галечнику на берегу того озера, на котором она выросла. Здоровенный коричневый пикап, на котором ездил шериф, все еще стоит там, припаркован на желтых линиях.

Время перевалило за полдень. Каким-то образом.

Маленькая девочка, потерявшаяся в лесу, не ела уже два дня. А нездорового белого цвета нога охотинспектора не дает оснований для надежд.

Но в объявленном вознаграждении не указано, что оно не будет выплачено, если девочка будет найдена мертвой.

Девушка, которая теперь тетушка, вытряхивает из пакета последние крошки табака, но там ничего не осталось.

Ее это только смешит.

Она отрывает металлическое ушко от пустого пакета и засовывает этот кусочек металла себе в волосы за ухом, там он кажется ей вполне на своем месте. Потом засовывает пустой пакет в задний карман своих драных джинсов и опять звонит на номер, оставивший голосовое сообщение. Это сообщение о ней, но для маленькой девочки. Голос матери в сообщении перехватывает, она вроде бы плачет, но не совсем. Она стоит у наружной стены большого дома в самой прекрасной снежной буре, она говорит своей дочери. И времени у нее так мало, но она хочет, чтобы маленькая девочка знала о своей тетушке Джейд, что девочка должна обращаться к Джейд, если ей что-то понадобится, что тетушка Джейд всегда будет рядом, всегда отзовется, что... знает ли маленькая девочка о том, что такое джейд^[34] – это такой красивый зеленый драгоценный камень? И единственный способ убедиться в том, что он настоящий, – это ударить по нему молотком. Если разобьется, значит, он настоящий. Дальше мама рассказывает дочке о том, какая она – тетушка Джейд. О том, что жизнь не раз проверяла ее большим молотком, разбивала ее на части снова и снова, доказывая, что она настоящая. Но тетушка Джейд каждый раз заново собирала себя из осколков, такая уж она. Ты можешь сколько угодно колотить по ней молотком, а она только посмотрит на тебя, затянется своей сигаретой и ухмыльнется губами, вот почему маленькая девочка всегда должна бежать к тетушке Джейд. Беги к ней, беги, сердцем она сестра твоей матери, она навсегда ее лучшая подруга, и мамочка рада, как ничему другому, тому, что переехала в этот город, на эту гору, потому что если бы не переехала, то у мамочки никогда не было бы такой подруги.

– Беги ко мне, – говорит девушка, которая ничего такого про Джейд никогда не знала, и потирает швы на плече, задерживает там пальцы, потому что ей кажется, что так она не дает себе развалиться на части.

Когда старуха увидела одно из ее почти исчезнувших ушей, выставленное на обозрение после короткой стрижки, она поцокала языком, а потом начесала остатки волос девушки ей на ухо. Но у этой девушки волосы только что были розовыми, а потому она тряхнула головой – пусть хоть весь мир смотрит, пошли они все в жопу.

Старуха только кивнула, увидев это, и попыталась попить из пустой кружки.

– У меня... у меня не осталось слюны, – сказала она, словно в этом было что-то смешное.

Это фраза из одного из любимых фильмов всех времен девушки с ярко-синими волосами, и она пошла, а эти слова снова и снова звучали в ее голове.

«Беги ко мне», – беззвучно говорит теперь девушка, которая потопила один остров.

Она повторяет эти слова, потому что помнит, как потерявшаяся девочка выбегала к машине отца, чтобы он мог обхватить ее руками, поднять и кружиться, кружиться.

Маленькая девочка помнит звук этого гудка.

Об этом думает девушка, у которой никогда не было водительских прав, садясь за руль. Может быть, если она проедет вокруг озера, все время нажимая на гудок, то потерявшаяся девочка найдет ее, так?

Пока что ничто другое не сработало.

Эта девушка с личным делом длиной с ее руку шарит вокруг рулевого колеса, пытается завести этот большой пикап, сообразить, как его вести, когда она его поведет, но... а где ключ?

Она соображает.

Проверяет приборную панель, бардачок, открывает маленькую дверку на панели, а потом, вспомнив, что однажды это помогло одному роботу из будущего, опускает козырек и подставляет ладонь, на которую должны упасть ключи.

Но они не падают.

Зато падает лист плотной бумаги. С картинкой, нарисованной потерявшейся девочкой: шериф, его жена, девочка – их семья.

Девушка, у которой никогда не было семьи, сжимает губы, чтобы не потекло из глаз, прижимает рисунок к груди, глубоко дышит. Потом она убирает рисунок назад – это не ее – и садится прямо в кресле.

Этот рисунок не ее. А другой вполне ее.

Две минуты спустя девушка, которая прежде только вылезала из окна туалетной комнаты в офисе шерифа, теперь влезает через него.

Рисунок все еще на потолке, где она его оставила.

Девушка, которая дала обещание, тяжело падает на колени.

Секунду спустя она пробегает через приемную, не отвечая на вопросы девушки за столом.

На рисунке потерявшаяся девушка в бухточке озера. За ней какие-то смешные деревья.

Старый шериф много лет назад устроил для третьего класса, в котором тогда училась девочка, еще даже не знавшая про фильмы ужасов, экскурсию, он показал им дерево, которое походило на то, что она увидела на этом рисунке, он рассказал, что в старые времена, во времена ковбоев, индейцы перевязывали молодое деревце, отчего оно вырастало вот таким кривым, и это дерево было хорошим ориентиром на долгие, долгие годы.

И вот оно, это дерево.

Это был обычный школьный день, и не весь класс поместился в аэроглиссер старого шерифа, а потому...

Девушка, которая помнит все, даже то, что не хочет помнить, бежит, тяжело дыша, к берегу. Здесь никого нет. Все ищут потерявшуюся маленькую девочку.

Но эта маленькая девочка не в лесу за плотиной, где все ее ищут. Ищут там, где она потерялась. Обескураженная мать, которая столкнулась с ее похитителем, знала, что на руки девочку лучше не брать, а потому она провела, или убедила, или каким-то образом уломала маленькую девочку вернуться сюда, верно? Чтобы та была в безопасности? Вероятно, поэтому с раннего утра следующего дня эта мать появилась здесь, на пристани.

Иначе и быть не может.

Девушка, которая видела все эти фильмы и знает все правила, кивает, соглашается со всеми этими соображениями. Определенно. Наверняка.

Она представляет себе маленькую девочку, играющую на кромке воды у дерева странной формы. Девочка гоняет туда-сюда по воде ветку в форме рогатки и издает звук мотора. Когда ветка уплывает от нее, она становится на сгнившее бревно, чтобы достать ее, но с бревна она видит игрушку получше: бумажный кораблик!

И не один – вон плывут еще, и еще, и еще, целая маленькая флотилия бумажных корабликов.

Маленькая девочка не знает этого, но если твой кораблик доберется до противоположного берега, твое желание должно сбыться.

Девочка, может быть, хотела, чтобы кто-то поиграл с нею, ну пожалуйста.

И ее желание сбывается.

Когда второй и третий бумажные кораблики прибивает к ветке упавшего дерева, девочка опускается на корточки и пытается до них дотянуться, чтобы перенести в безопасное место, но отдергивает руку. У самого бревна покачивается на воде очень мертвая взрослая девочка с полусгнившей кожей, на ее лбу сидит маленькая птичка, которая своим крохотным клювом долбит ее глазницу.

Живая маленькая девочка еще некоторое время смотрит на мертвую девочку постарше, ждет, не сделает ли та что-нибудь. Птичка продолжает клевать, не хочет расставаться со своей находкой.

– Я хочу пройти сюда, – говорит наконец девочка мертвой девочке и ждет, может быть, мертвая желтоволосая девочка кивнет или отрицательно покачает головой. Когда мертвая девочка долгое время никак не реагирует, живая отходит, оглядывается она всего один раз – посмотреть, не села ли мертвая девочка.

Вернувшись на берег, живая девочка запускает два своих кораблика в высокую траву, а потом выталкивает один из них назад – в открытую воду, но не идет за ним, не хочет мокнуть, потому что, если ты промокнешь, ночью тебе будет холодно, а скоро снова станет темно.

Но за своим маленьким корабликом она следит, видит, как тот подплывает к ногам, облаченным в драные джинсы. Маленькая девочка переводит взгляд выше, видит лицо девушки с волосами цвета электрик, руки, почти полностью покрытые татуировками, серебряный пирсинг в брови, глаза, которые девушка не сводит с нее, крепко сжатые губы.

Она тоже садится на корточки, чтобы осмотреть кораблик.

– Как мы его будем звать? – спрашивает она.

– Вероятный Халк! – отвечает девочка, потому что а как еще, и тут она понимает, что девушка с сердцем-бензопилой стоит не в воде, а на воде. Это из-за того, что у нее прежде были покусаны пальцы. Эта вода заразила ее кровь, сделала ее такой, какая она есть, а догадалась она об этом, когда как-то раз ступила в ледяную воду, чтобы спасти тонущего старого шерифа, но обнаружила, что вода больше не принимает ее.

– Он весь промок, – говорит стоящая на воде девушка о кораблике, потом пожимает плечами, достает из кармана еще один лист белой бумаги и складывает его в идеальный, как и все остальные, кораблик.

Маленькая девочка сжимает губы, она не хочет улыбаться, глядя на это, но ничего не может с собой поделать.

Ее глаза притягивает мертвая девушка в воде.

– Я думаю, она из Нидерландов, – говорит девушка, которая больше не боится Жнеца с косой. – Она приехала сюда со своим парнем, когда я училась в средней школе.

– Она в порядке? – спрашивает маленькая девочка.

– Мы расскажем о ней кому-нибудь, – говорит девушка, пытаясь не слишком широко улыбаться. – Чтобы она смогла наконец отправиться домой, к своим родителям.

Губа маленькой девочки начинает дрожать, ее подбородок морщится.

– Подожди, все будет хорошо, – говорит девушка, которая приходится ей тетушкой. – Сейчас, может, так и не кажется, но все устроится.

Маленькая девочка кивает, хотя и не понимает толком, о чем речь, просто ждет.

Остальные кораблики валятся набок, они промокли, они тонут, плывя к маленькому мальчику, которому они нужны.

– Хочешь попробовать? – спрашивает девушка, достав дрожащими пальцами лист бумаги.

Маленькая девочка взвешивает эти слова, потом кивает два раза, быстро, один кивок за другим.

– Меня этому научил настоящий старый шериф, – говорит девушка, начиная складывать бумажный лист, девушка, которая знает всю историю. – Смотри-ка, здесь, наверху, акулий плавник.

– Не вижу, – говорит маленькая девочка, поднимаясь на цыпочки.

Девушка, которая на самом деле уже давно женщина, даже учитель истории, вытягивает руку, как это делают взрослые.

– Я знаю одно место, где мы можем посидеть и наделать столько корабликов, сколько захотим, – говорит она, кивая головой в сторону озера и за него, туда, где есть луг, своей формой похожий на овечью голову. – Там мы с твоей мамой посмотрели вместе наш первый фильм.

Маленькая девочка сжимает губы и кивает дважды, потом кивает быстрее и входит в озеро по колени, разбрызгивает воду ногами, подняв высоко руки, чтобы можно было поймать. Женщина, которая помнит себя в таком возрасте и такой же доверчивой, берет девочку за руку, потом разворачивает ее, хватает поудобнее и идет вместе с ней по поверхности воды, а потом в ярком сверкании появляется настоящий Ангел озера Индиан, она идет по водной глади до тех пор, пока у нее хватает терпения, а потом переходит на бег.

Постепенно затухает

Сгорает

Благодарности

Несколько лет назад, когда я проводил книжный фестиваль в моем родном городе Мидланд, штат Техас, у меня выдался свободный вечер. Мне нужно было всего лишь дойти до двери, сесть в арендованную машину и уехать, не включая фар. А направлялся я вот куда: в ресторан «драйв-ин», который всегда был закрыт в мои подростковые годы. Мог я поехать и туда, где мои дядюшка и тетушка смотрели «Хеллоуин», о котором я рассказывал здесь в прошлый или позапрошлый раз. Вот для чего я приехал сюда в этот вечер. Есть что-то привлекательное в том, чтобы видеть город через стекло автомобиля, правда? Как в 1978 году? Позади был долгий день рукопожатий и подписывания книг, и я пытался не выставлять себя полным идиотом и не волноваться при мысли о том, кто войдет или не войдет в дверь. Я был без сил. А в арендованной машине находился только я, а потому мои мысли поплыли куда-то, и я то пропадал, то возвращался спустя немалое время после того, как они нашли ту собаку, которую поедает понемногу Майкл, о чем все помалкивают. Но через каждые несколько минут я возвращался к Лори, Майклу и Лумису, так-то, старина. Я даже не уверен, что просыпался на протяжении этого времени за рулем. Может быть, я до сих пор еду в этой арендованной машине, вот что я хочу сказать, только теперь мне снится девушка, которая каждую неделю перекрашивает волосы в новый цвет, чье сердце слишком велико для ее тела, девушку, которая сражается с монстрами, а потом забывает, как ходить, когда на нее одновременно смотрит слишком много людей.

Я пришел к мысли написать не одну книгу о Джейд, а сразу три. Если это не мечта, то я не знаю, что это такое. Мечта эта поведала мне многое о человеческом характере, о дружбе, о сотворении мира, о географических картах, о тех нарративных колебаниях, которые мы называем «сюжет», но которые вполне можно было бы назвать «жизнь». Так я думаю. Еще она показала мне в очередной раз, в чем мои сильные места и где мои многочисленные слабости в масштабе целых трех книг. Это не значит, что я с этого времени и до конца буду играть на этих сильных местах, я надеюсь, что буду работать и над слабостями, потому так обычно поступают те, кто хочет стать лучше. Еще я узнал, что у трилогий есть одна отличная особенность: ты можешь в полной мере использовать все свои замыслы. Что же касается третьей части трилогии, то про нее я узнал, что твои приказы – по крайней мере те, что я слышал, – сводятся к тому, что педаль газа нужно вдавить до упора, пока ее не застопорит, и оставлять там, пока хватает сил, вот так, старина.

Именно так и писалась эта трилогия. Я понятия не имел, как развиваются события и как они придут к концу, но я знал, что в последней книге они должны быть ужаснее и кровавее, чем в двух первых, хотя и в двух первых ужасов и крови тоже хватало. Я знал, что не могу защитить и палубную команду, и это... не было сотворением добра. Но? То, что ты делаешь со своими героями, не должно быть сотворением добра, оно должно показывать тебе дорогу к добру.

Вот только впервые за многие годы я, размышляя об этом новом проекте, испытывал страх. И потому я сделал то, что должно: при пяти месяцах, отведенных на написание трилогии, я написал другой роман: «Я был подростком-потрошителем» (I Was a Teenage Slasher^[35]). Таким образом, я прочистил себе голову, убедился, что бак абсолютно пуст и можно начинать наполнять его заново, так что мне пришлось искать новое наводящее ужас топливо. Но подросток-потрошитель занял у меня два месяца из пяти, отведенных на трилогию. А это означало, что, покончив с подростком во вторник, я должен был начать трилогию в среду утром, все еще не имея ни замысла, ни настоящего представления о том, что я должен делать. Со мной уже случалось такое или что-то вроде, тогда это закончилось книгой «Как растить мертвецов в Техасе» (Growing Up Dead in Texas). И, я думаю, таким же образом появились на свет «Полукровки», и «Долгий суд над Ноланом Дугатти», и «Составление карты внутренностей» (Mongrels; The Long Trial of Nolan Dugatti; Mapping the Interior), а потому я знал, что если я сожму губы, если буду подсчитывать все переходы по ссылкам в пределах доступности и в порядке поступления, то, может быть, мне повезет и я смогу вытащить из шляпы вполне приемлемого кролика. Правда, нельзя было исключать и такой вероятности, что шляпа на этот раз откусит и пережует мою руку. Такова уж природа романов, верно? Я имею в виду их написания. Вдоль долгой дороги к сердцу читателя валяется шелуха брошенных романов – типа каркасы сожженных «Шевроле».

И к слову: моя благодарность энергетическим напиткам «Йерба Мате». Тем, что на ананасе с кокосом. Не будь вас, мне пришлось бы вас изобрести, чтобы написать эти три книги, которые есть мое бьющееся сердце.

Особые благодарности моему литературному агенту Б. Дж. Роббинсу, которая поняла, что я не собираюсь просто зажечь свечу с обоих концов, чтобы подвести черту, я собирался поджечь динамитные шашки, чтобы пробиться до последней страницы. Она позвонила моему редактору в «Сага Пресс» Джо Монти и перенесла срок сдачи рукописи. Сейчас начало июля. Как Б. Дж., так и Джо знали, что я могу успеть к назначенному сроку, потому что я никогда не нарушаю договоренностей, но, сказал Джо, он хочет быть уверенным, что третья книга трилогии сможет подобрать все хвосты, как полагается, и еще он хотел быть уверенным в том, что мне хватит покоя и времени, чтобы сделать это. А это, конечно, означает «большие надежды, Стив». Но такого рода давление забавляет.

Таким вот образом, благодаря доброте и доверию Б. Дж. и Джо, у меня было время до сентября. А иными словами, я получил шесть дополнительных недель^[36]. И я, конечно, поступил, как любой поступил бы на моем месте: три недели из шести пожил в свое удовольствие – валял дурака, проводя время в поисках, волочился за женщинами по всему свету, глотал книги и комиксы. И это уже после того, как я начал писать пролог, а играть в эту игру опасно, нельзя поворачиваться спиной к роману, потому что потом он не всегда впустит тебя назад. Но дела с третьей книгой на всех этапах так и обстояли, и это была самая опасная игра. И я думаю, больше всего я боялся вот чего. Признáюсь: а остаюсь ли я все еще автором книг ужасов?

В каждой передышке роман учит тебя многому о тебе самом, и я это знал. Но я не был уверен, что мне так уже хочется сомневаться в собственной личности. И почему все же я дал волю сомнениям? Все дело было в прологе «Дикая история Пруфрока», работая над которым я испытал самые серьезные трудности в сравнении с другими частями трилогии. Причина: я написал две или пять страниц, когда случилась стрельба в Ювальде^[37]. Помните, как сразу после массового убийства в «Колумбайне» много фильмов ужасов были запрещены к показу как пропагандирующие насилие? Я никогда не мог понять это до того самого момента, хотя один из моих братьев находился в том самом кафетерии в «Колумбайне» и впал в кóму еще до начала стрельбы. Я хочу сказать, что, увидев Ювальде в новостях, я принялся ходить по комнате, схватившись за голову, потому что мир утратил смысл, все в нем перестало иметь смысл, потому что как такое вообще могло случиться? Все мы некоторое время пребывали в таком состоянии, правда? Да и как могло быть иначе? Такое не должно случаться. Но литература всегда была моим убежищем от безумного и продолжающего сходить с ума мира, местом, где я могу укрыться, местом, где если мне удастся правильно отбалансировать все эти вращающиеся тарелочки, то события и факты на нескольких страницах могут обрести здравый смысл. И потому я вернулся к Хетти и Полу у входа в библиотеку. Но? Эта парочка в укромном месте в преддверии слэшера, верно? Если это не смертный приговор, то я тогда вообще не знаю, что это такое. Жанр требовал от меня, чтобы я их убил, чтобы их кровь смазала шестеренки романа, установила смертельные ставки, показала, что любой и все вместе могут оказаться жертвой.

Но?

Делать это теперь становилось все труднее и труднее. А раньше со мной такого не случалось. Вот почему глава «А ВОТ И БУГИМЕН» получилась самым длинным прологом в трилогии: эти дети, эти ученики не были расходным материалом. По крайней мере, я не мог их израсходовать. Может быть, много позднее в книге, когда Джейд, учительница, обнимает своего ученика Алекса, с такой силой прижимает его к себе, с таким отчаянием, когда ее миры рушатся вокруг нее? Вот что такое для меня вся эта книга. Многие персонажи умерли на страницах этой трилогии, и в ее последней книге особенно, но я не думаю, что кто-то из них доставил мне столько мучений, сколько Пол и Хетти в ту последнюю неделю мая.

И даже тогда, даже когда пролог был написан, я все еще не мог отпустить Хетти и Пола. Я вот что хочу сказать: я никогда не собирался показывать документалку Хетти на стене плотины. Я даже еще не знал, что там состоится показ фильма, – как такое возможно после «Челюстей» на воде? – но показ фильма означал, что ее мечта могла в какой-то мере сбыться, несмотря ни на что? Это означало, что мне нужно изобрести кого-то, кто похитил бы эту громоздкую видеокамеру, а это в свою очередь означало, что у этого человека были основания сделать это и... Синнамон Бейкер на месте Куинта в дальнем конце комнаты определенно насторожилась в этот момент. Прежде чем я успел спросить, что у нее на уме, она уже отправилась делать то, что надумала, – она не из тех, кто, как говорит Майк Бирбиглия, ждет второй половины предложения. Я даже не знал, что она на тех качелях была в накидке Батюшки Смерти чуть не до самого конца игры, я хочу сказать, что также был сильно удивлен, когда узнал, что она вносила лепту в эти отчеты, и как же кстати пришелся тот факт, что в конце концов ее горло чуточку пострадало. Иначе не объяснить, почему Джейд с самого начала не определила, кто она такая?

Но так рождаются романы у меня: я планирую, вырабатываю стратегию, я предвкушаю, а история развивается сама по себе, не обращая внимания на чувака за клавиатурой.

Ты же не просто бродишь в потемках и натыкаешься на что-то. Или, о’кей, бродишь, всегда бродишь в потемках, я не знаю другого способа писать романы. Но мне повезло, что в этих потемках – Ричард Кэдри назвал бы это «вселенской тьмой» – стоят люди, которые отводят меня от одного пункта до другого. На сей раз Джесс Лоуренс, Мэтт Серафини и Эдам Сезаре помогали мне с названиями некоторых глав, когда я подходил к половине, и тогда участники этого соглашения по наименованиям вступали в жаркие споры. Благодарю также Маккензи Кьера за то, что выдержал одно из таких заседаний и задавал довольно трудные вопросы, которые вынуждали меня придумать что-нибудь новое или изменить текст. Спасибо за разговор, который у меня состоялся с Джошоми Виолой и в несколько измененном варианте появился – без его разрешения, я думаю, – в романе. Джош, ты не возражаешь? Выкинуть его или оставить? В любом случае, Джош, в качестве благодарности за тот разговор, за твое доверие ко мне я вставил сюда Кейси Джонса. Выскажу предположение, что ты, когда я закончил, уже успел обзавестись его татушкой. Моя благодарность Дону Хенли за его слова: «Ты называешь какое-то место раем, поцелуй его на прощание», хотя я так никогда и не понял, к кому обращены слова Хенли – то ли к коренным американцам, то ли к захватчикам, склонен считать, что, вероятно, к последним, поскольку мы лишь изредка называли эти края домом. Они стали раем только в обратной перспективе. Но Дон Хенли также говорит, что «если ты находишь кого-то, достойного любви в этом мире, то тебе лучше сжать зубы и держаться до последнего». И это вполне себе Джейд в восемнадцати словах. Благодарю также Пола Тремблея за то, что предложил использовать в этом молодежном романе нашего главного героя, созданного нами в совместной работе несколько лет назад. Я думаю, что Джейд трилогии имеет с ней некоторые общие черты. Или я не думаю, что она стала бы тем, кто она есть, без той нашей совместной работы над образом девушки по имени Мэри. С благодарностями и с разрешением в этой истории присутствует имя Пол. И опять благодарности в адрес Тео Ван Алста за разрешение использовать его имя в этих книгах. В благодарность я мог бы вставить в эту книгу специально для него несколько слов с умляутами. Предполагалось, что это станет большим сюрпризом, но потом мне понадобилась помощь, чтобы правильно их написать. И он в последнюю минуту эту помощь мне оказал. Твоя помощь поспособствовала тому, чтобы все сошлось в лучшем виде. Спасибо. И, говоря о музыке, спасибо еще раз и по-прежнему Эдаму Брэдли за ответы на мои бессистемные вопросы про Тупака. Надеюсь, что мне удалось воздать ему должное. Или хотя бы не соврать в чем-нибудь. И спасибо за эту старую мультяшную песню, или музыку, или что уж она такое есть, «Окончательное сражение добра со злом» (Ultimate Showdown of Ultimate Destiny). На последней трети книги этот мультик был моей полярной звездой. Спасибо за историю Луизы Эрдрич, опубликованную в «Нью-Йоркере», историю о катающейся туда-сюда голове (кажется, это было в «Нью-Йоркере»?), и еще большая благодарность ей за Нанапуша [кажется, в «Следах» (Tracks)], который обкладывает себя лосиным мясом. Это такой несъедобный образ, что я решил стащить его. Но еще больше я благодарен Луизе Эрдрич за то, что она начала «Медицину любви» от третьего лица, а потом так легко и естественно перешла на рассказ от первого, за Джун, которой я посвятил по меньшей мере одну книгу, а может, и больше. Эта твоя выдумка позволила мне использовать такой же прием и здесь. Отдельная благодарность и Джо Р. Лансдейлу прежде всего за все: за то, что он писатель и человек, которому я пытаюсь подражать, за то, что всегда, в любое время дня, говорит со мной по-неандертальски, но применительно к этому роману, спасибо тебе за тот нервный срыв, который ты устроил для Хэпа несколько книг назад. Эта реальность поразила меня и осталась со мной и подсказала мне, что, когда в романе впервые появляется Джейд, она, возможно, имеет дело с таким же материалом. И еще в этом романе был большой изъян, который мне удалось победить, только когда я догадался спросить у себя: что бы сделал в этом месте Джо? – Ответ: он не стал бы врать. А потому мне пришлось быть честным, найти реальный способ довести роман до конца, а не какой-то фейковый, который сразу же был бы раскушен читателем, как бы я ни надеялся на противоположное. Спасибо за эту поэму в старом стиле, начинающуюся словами «бегите, братья» и с длинным названием, которую я никак, никак, никак не могу теперь найти. Никто его не знает? Если кто-то знает, сообщите, чтобы я мог вставить его в Благодарности издания в мягкой обложке. А также поблагодарить и вас – того, кто даст мне эту информацию. Благодарю Майка Бокковена за книгу «Земля фантастики», роман в жанре хоррор, который я за последнее десятилетие перечитывал бессчетное число раз. Чтобы продемонстрировать мою искреннюю и непреходящую любовь к этой идеальной книге, я похитил одну строку из нее и разместил здесь. Мои благодарности Анураге Андре за разговор со мной об «Умнице Уилле Хантинге», после чего моя любимая часть из этого фильма перекочевала на страницы моей книги. Моя благодарность Девону Бройлсу за эту «птичку в волосах». И Дэнну Бройлсу за его всегдашнюю готовность говорить о жанре хоррора, за то, что он так много знает об этом и может мгновенно получить все сведения о нем из его «Ролодекса». И спасибо за то, что столько раз спасал мне жизнь. Спасибо также Брету Истону Эллису за тот последний лирический взрыв в конце «Лунного Парка». Я знал, что ничего подобного не смогу сделать здесь, но, используя кое-какие иного рода трюки, я, кажется, смог утащить что-то отчасти знакомое. И, пожалуй, еще раз спасибо Нельсону Тейлору за сказанные им слова: «Не ешьте рыбу из этих вод». Помнишь, Нельсон, ты написал эти слова в магистратуре? «Лягались, как клейдесдалы^[38] на известковых ступенях Канзас-Сити». Это навсегда оставило след в моей душе. Я эти слова не забуду никогда. Мы не знали, что нам делать с ними – до сих пор не знаем, – но я не припомню других слов такой красоты.

Спасибо моей матери – она всегда умеет находить плотины для меня и моих братьев. Помнишь, как ты закрывала глаза и кричала так, что слышно было на другой стороне всех плотин, на которых мы оказывались, и все мы прижимались к спинке сиденья и кричали: «Левее, левее, правее!»? Это ощущение знания, что мы непременно свалимся вниз в несколько мгновений тишины... оно определенно присутствует здесь. В одной из оград этой книги присутствует и олень, и за это я выражаю благодарность Уильяму Дж. Коббу, хотя ты, Билл, и говорил мне, что не помнишь этой истории. Если вспомнишь когда-нибудь, я с удовольствие ее перечитаю. Здесь есть старая, развалившаяся хижина, и я абсолютно уверен, что это тоже в некоторой мере покража из «Зимы в крови» (Winter in the Blood) Джеймса Уэлча. Или эта хижина появляется в моей истории приблизительно в том же месте, что и ваша, сэр. И еще благодарность Джо Хиллу за то, что вручил халлиган своему пожарному в «Пожарном». А я все изыскивал возможность применить этот инструмент в деле. Спасибо и Брюсу Спрингстину. Я украл строку из твоей последней бродвейской работы. Прости? Строка эта была столь хороша, что не украсть ее не было сил. Спасибо также «Детективу Монку» за Шарону. Пойми меня правильно, мне нравится Натали, она прекрасна. Но для Джейд и Леты Шарона подходит больше. Спасибо одному из моих братьев, Скаю, за то, что рассказал мне про систему JPay, хотя ни один из нас не хотел в это вникать. Спасибо Кэндейсу, Финису и старшей сестре Ферба за определенное влияние, проявившееся здесь. Спасибо за подержанный «Кона Хей-Хей» и сверкающий новый «Ибис Рипмо АФ» – два велосипеда, на которых я стирал покрышки, пока писал это. Вот какими были мои дни летом, когда я работал над «Проклятием Озерной Ведьмы»: несколько часов за клавиатурой, потом двадцать или тридцать миль туда-сюда по дорогам, чтобы сообразить, какие события будут разворачиваться дальше. Я не знаю, сумел ли бы я закончить книгу без этих двух велосипедов, поскольку без всех этих миль и кручения педалей на восстановление уходит слишком много времени. Спасибо за поэтическую антологию «Жизненно важные знаки» под редакцией Рональда Уолласа: это была первая книга стихов, которую я прочел. Мне тогда было девятнадцать. Мои любимые стихи в этой книге до сих пор выделены, и каждый из них сегодня составляет громадную часть моего писательского ДНК. И первое среди них – стихотворение Джона Чиарди. Оно про изумруды, но на протяжении тридцати лет я помнил его иначе, и теперь уже поздно менять имена некоторых героев. «Изумруд Дэниэлс» звучит неважно. И конечно, я думаю, что в долгу перед Дугом Кроуэллом, моим первым учителем писательского ремесла, спасибо ему за подпись на этой книге стихов и рассказах о них – о том, что они исполнены смысла, сердца, мира. Так оно и было, Дуг. Они были исполнены всего этого и продолжают такими и оставаться. Я честно не знаю, стал бы я когда-нибудь относиться к писательству серьезно без ваших разговоров об этих стихах. Учителя бывают бабочками, которые машут крылышками, поднимая ураган, правда? Я думаю, мне повезло в жизни – меня обдували ветра от крыльев этих бабочек. Мне повезло стоять на этом ветру. Но я стою на нем не один. Со мной рядом Джо Монти, редактор из «Саги». Без него... старина. Без уверенного карандаша Джо в «Бензопиле» не было бы трилогии, а без его вклада в «Проклятие», я думаю, что избрал бы, наверное, легкий выход и позволил бы себе солгать. Но Джо не позволяет мне лгать. Без Джо ничего бы этого не было. А без Кристин Калелла, Савванны Брекенридж и Бьянки Дукассе, которые сообщали о «Проклятии» в многочисленных рецензиях, и отзывах, и журналах, и газетах, и сайтах, и еще бог знает где, «Проклятие» мог бы остаться каплей в океане, о которой не знает никто. Спасибо вам всем огромное. А еще спасибо за организацию моей жизни и составление графика, мне бы самому это наверняка было бы не по силам. Спасибо и Стиву Бреслину, и всей команде редакторов и подготовки рукописи к печати за их работу. Спасибо также за недавно вышедший фильм «Спасатели Малибу». Вы научили меня кое-чему касательно предыстории, и эту науку я использовал в моей книге. Только, пожалуйста, пусть меня никто не спрашивает, что это такое? Не потому, что это тайна или что-то неприличное, а потому, что я забыл. Я пишу романы только потому, что до безумия люблю выражать благодарности, а потому веду блокнот, куда записываю, у кого и из чего я краду, – вот почему в моей «Теории демона» почти пять сотен примечаний, – и почти в самом начале списка, на который я смотрю в этот момент, написано: «“Спасатели Малибу” – как писать предысторию». Я не знаю. Правда не знаю. Но я много раз пересматривал этот фильм, потому что он идеален. И я хорошо помню, что я в последний возможный момент украл из «Миссия невыполнима: Смертельная расплата». Я, счастливый, позволил себе на пару часов оторваться от авторского редактирования и отправился смотреть очередной фильм Тома Круза. И спасибо за подкаст «Книги в морозилке». После того как я погостил там, Стефани Ганьон позволила мне добавить одну песню (в исполнении Ареты, конечно) в плейлист BITF песен последних девушек. Работая над первой главой Джейд, я обнаружил, что плейлист, который я использовал для «Бензопилы» и «Не бойся жнеца», более не работает – я думаю, по той причине, что повествование ведется от первого лица? А может быть, плейлисты просто перестали быть действительными, не знаю. Как бы там ни было, я набрал плейлист песен последних девушек, использовал его на нескольких страницах, а кончил тем, что украл некоторые из треков и последовательностей, кое-какие песни исключил, добавил несколько других, и через день-другой у меня был плейлист, который жег меня, пока я работал над этим романом, а я приглядывал за ним, чтобы он оставался действующим, я думаю, что добился этого, воспроизводя песни, которые и не думал вносить в плейлист. Но потом, на протяжении двух последних глав, когда пришло время расставлять точки над «i»? Тогда мне помог старый плейлист. Не только старый плейлист, но и огромные, рассыпающиеся горсти драже, смешанного с орешками пекан. Вопрос «Зачем Я Пишу?» всегда не дает мне покоя, но иногда я думаю, что не для того ли я пишу, чтобы подкормиться драже с пеканом, а потом измучить себя ездой на велосипеде.

Что же касается того, откуда взялся пекан. У моих бабушки и дедушки, которые, в отличие от нас, всю жизнь прожили на одном месте, около дома росли пекановые деревья. В воскресные утра я смотрел мультики и ел орешки пекана, пока меня не начинало тошнить, и чего бы я только ни отдал сегодня, чтобы вернуться в те времена, хотя бы на день. Так что пекан мне помог. Немного. А может быть, еще и разглядывание обложки книги «Как растить мертвецов в Техасе»? Это мы с братом – два мальчика из «Составления карты внутренностей» – стоим среди пекановых деревьев и пытаемся, как говорит Джейми Джонсон, спасти друг друга. Выжить.

Я думаю, что немалая моя часть все еще там.

И я говорил, что меня пугало отсутствие идей для этой третьей части, с одной стороны, и обязательство написать ее – с другой, но тем не менее у меня уже были озеро Индиан, Пруфрок, Кровавый Лагерь, Утонувший Город. И конечно, у меня была Джейд, и на сей раз не отрывочные сведения – она собиралась поведать мне главное. Не могу сказать, что эта идея принадлежала исключительно мне. В течение тех восьми лет, что у меня ушли на то, чтобы свести воедино все мои мысли о книге «Мое сердце – бензопила», мои первые читатели говорили мне, что роман читается хорошо в тех главах, где повествование идет от лица Джейд, но когда от лица Харди или Леты? Тогда получается какая-то фигня, старина. И потому в последней книге я передал микрофон ей, и только она могла довести роман до конца.

Итак, Джейд, спасибо, что ты пробилась. Что позволила мне написать о тебе. Но теперь? Теперь я оставляю тебя, отпускаю – иди дальше своим путем по миру, живи той жизнью, какую заслуживаешь. Не отпуская далеко Холмса и Харди. А еще этого слабого на голову футболиста из исторического класса, они – часть тебя, но еще крепко держись за Лету и твою крошку-племянницу. Вырасти из нее самую свирепую последнюю девушку, каких видел Пруфрок, а это уже немало. И стой на остановке, когда из автобуса выйдет Йэззи. Она будет нервничать в открытом пространстве, но ты, я думаю, понемногу приучишь ее к нему. Может быть, тебе стоит сводить ее на пристань. На скамью Мелани. И посидеть там с ней.

Это нам нужно больше всего, думаю я.

Я же сажусь на скамью с моей женой Нэнси. Нэн, ты помнишь того священника, который венчал нас, когда нам было – сколько? двадцать три? – и это после того, как мы уже четыре года жили вместе? Прежде чем начать венчание, он отвел меня в сторону, словно для испытания, и задал мне один вопрос о тебе, и после его вопроса мне стало абсолютно ясно, что я сделал правильный выбор. Это была странная проверка вслух и в последнюю минуту, но и ответ у меня был готов в одну секунду. Я в тот день сказал ему, Нэн, что если ты в проходе продуктового магазина увидишь кого-то, кто слишком сильно дергает за руку своего ребенка, то каким бы устрашающим ни казался этот человек, какими бы последствиями для тебя ни грозило твое вмешательство, даже если бы весь мир рухнул из-за твоего поступка, ты бы прокричала ему в лицо, чтобы он перестал издеваться над ребенком и не отступила бы ни на шаг.

Я много писал о последних девушках, да.

Может, по той причине, что я живу с одной из них. Не могу представить никого другого, с кем бы я предпочел прожить жизнь.

А теперь давай вместе посмотрим на озеро, если ты не против.

Кажется, я вижу кого-то там, в воде.

17 сентября 2022 года

Об авторе

Стивен Грэм Джонс – автор более полутора десятка романов и шести сборников рассказов в жанрах ужасов, фантастики, экспериментального и криминального романа. Он является четырехкратным лауреатом премии Брэма Стокера, премии имени Ширли Джексон и премии «Это хоррор» и награжден премией «Локус». Его книги номинировались на Всемирную премию фэнтези, премию Goodreads в категории «Хоррор» и еще на ряд других литературных премий.

Джонс – чистокровный индеец из племени черноногих. Он по-настоящему любит вервольфов и фильмы-слэшеры. Несмотря на то что список его любимых книг меняется почти ежедневно, в нем постоянно есть «ВАЛИС» Филипа Дика и вестерн «Одинокий голубь». Джонс – профессор литературы в Университете штата Колорадо, Он живет в Боулдере, женат, и у него целый выводок детей.