Полин Герц

Обелиск

Часть 1

Полночь

«Часть квартала останется без света 2 февраля».

– Черт, – прошипела она, читая очередное объявление, небрежно приклеенное на входную дверь.

Холодный ветер небрежно трепал голубую бумажку. Дешевые чернила примитивного струйного принтера уже начали кое-где подтекать, сдаваясь под натиском редких снежинок. Совсем даже не уникальных. Кто выдумал глупую байку о том, что каждая снежинка – единственная в своем роде? Бред. Все они одинаковые. Мелкие, невзрачные, холодные.

Переступив с ноги на ногу еще пару раз, чтобы наверняка, она провернула ключ в замочной скважине и, пожалуй, слишком сильно толкнула дверь. Тонкий витраж протестующе задрожал, вызывая еще одну порцию злости. Бессмысленной, пустой, жалкой.

Дожили. Бесит даже такая мелочь. Мелочь? Ну уж нет.

Вторую неделю подряд отключают. И вторую неделю подряд она ужинает кисло-сладкой лапшой из забегаловки на углу, потому что все продукты из холодильника, который то умирал, то возрождался, неизменно приходилось выбрасывать. Всякий раз, когда на двери появлялась идиотская голубая бумажка. Драить дурно пахнущие полки и створки надоело уже после второго раза, поэтому сейчас вилка была беспощадно выдернута из розетки, а та глядела на давнюю подругу грустными пустыми отверстиями, за которыми то появлялся, то исчезал ток. Попеременно. Потому что ток в ее доме переменный, а не постоянный. А какого черта он не постоянный? Какого черта вокруг вообще нет ничего постоянного?

Листок хотелось сорвать, скомкать в кулаке и выбросить в никуда. Но нельзя. И не потому, что мусорить – плохо, а потому, что в этом же доме живут еще двое таких же горемык.

В первой квартире, прямо напротив, сычом сидит Филипп, безуспешно пытаясь дописать абсолютно-никому-не-нужную-диссертацию по книжкам уже как пять веков всеми забытого философа. Несчастный Фил три года назад закопался в свои совсем-никому-не-нужные-великие-труды, и сам не заметил, как увяз в них по самые уши. А когда заметил, было поздно.

Он ее никогда не допишет.

В третьей квартире, что над гнездом Фила, наигранно-вымученно терпя томные взгляды поклонниц, душил остатки таланта и пропивал давно ставшие копеечными гонорары богом забытый Мэтт. Когда-то Мэтт-рокер, теперь просто Мэтт-хмырь, вставлявший в любой диалог тупые цитаты из своих однотипных баллад о вечной любви. Бог забыл, а дуры с нелепо выкрашенными прядками помнили. И восторженно блеяли, когда он притворно-неохотно брал в руки гитару, воображая, что еще он может делать своими длинными пальцами, на кончиках которых уже прочно расползлась беспросветная никотиновая желтизна.

Она никогда не исчезнет.

Напротив Мэтта не было никого – квартира 4В всегда была пустой. И она потихоньку этому радовалась, потому что никого – значит тихо, значит, что никто не зальет потолок, не будет плясать по ночам на скрипучих досках.

Вокруг был хаос: гул машин, треск проводов, шарканье толпы, кашель, крики, приветствия и прощания.

Это она ненавидела.

Но наверху было тихо. Там, над потолком, всегда было спокойно, и порой казалось, что звуков может не быть и в голове. Без лязга, без свиста.

Это она любила.

В ее 2В было тоже пусто. Не так, как этажом выше, конечно: клочки пыли лениво бегали из угла в угол, проигрыватель трещал, впопыхах вываленные из шкафа вещи небрежно валялись на полу. Но пустота таращилась черными глазами из каждой щели, из каждой розетки и ящика, потому что ни горы тряпья, ни новенькая, еще блестящая кофемашина, ни ломящиеся от книг полки не наполнят жизнью то, что принадлежит ходячему трупу.

4В была честной, потому что не скрывала свою пустоту – только голые полы и стены, 2В же была лгуньей, старой портовой шлюхой, маскирующей под румянами и помадой зияющее ничто. И порой казалось, что жить этажом выше было бы честнее.

Пустой девушке – пустая квартира.

Нажав на кнопку с маленькой иконкой, которая обещала двойной эспрессо, она нащупала пульт, и из угла выполз маленький услужливый пылесос. Подняла иголку, остановила бесшумную пластинку, но спустя две секунды, немного подумав, вернула иглу, но в самое начала композиции. Из динамика послышались приятные звуки.

Казалось, что вот-вот место вдохнет полной грудью, ведь пыль уже почти исчезла, запахло свежим кофе, а из гостиной слышится музыка. Ну же, еще чуть-чуть, совсем немного... Но нет.

Оно никогда не оживет.

Наверное, поэтому жить напротив обреченной 1А, рядом с беспросветной 3А и под всегда пустой 4В было так хорошо. Вокруг не было счастья, поэтому его отсутствие внутри никогда не тревожило сердце. Почти.

К черту. До отключения электричества оставалось больше часа, а значит, она еще успеет зарядить ноутбук и все аккумуляторы. И наушники, это не обсуждается, потому что скоро замолкнет проигрыватель, падет храброй жертвой переменного настроения, и она вынужденно останется в полной тишине. Которую так любит. От которой снова захочет вскрыться.

Город увяз в вечерних сумерках, как муха в повидле. Пальцы бездумно порхали над клавиатурой, глаза раздраженно щурились – подсветки ноутбука и еле горящей керосиновой лампы, купленной две недели назад со словами «какого хрена пятьдесят?», явно не хватало. Надо было тогда кричать не «какого хрена пятьдесят», а «дайте две». Песни в наушниках вяло сменяли друг друга – новый текст давался плохо, а в каждой строчке сквозили мучения. И как же хорошо, что на экране появлялась очередная заметка об очередном трупе. В тему. Под настроение. Самое то.

Нелепая смерть в нелепом месте.

Мысль непроизвольно появилась на экране. Пара злобных щелчков на Del. Сдавать уже утром – не хватало еще отнести редактору историю о трагедии с такой вот милой авторской ремаркой. Вот когда будет нелепая смерть – Уиллис не простит ей даже лишней запятой, не говоря уже о подобной самодеятельности. Не теперь.

Непрошеные воспоминания о злых карих глазах, о костяшках кулаков, кривящихся губах, выплевывающих слова «я всегда знал, что ты тварь» вновь пробились под закрытые веки. Ну и ладно.

Вчитываясь в дрожащие строчки, она сверяла написанное с украдкой сфотографированным в офисе коронера отчетом – сердечный приступ. У здорового мужика со стерильным анамнезом, дважды прибегавшим вторым на городском марафоне. Приступ, ага. В самом деле. Но анализы были чисты: ни грамма химии, на которую можно списать неожиданное фиаско сердечной мышцы. Вообще ничего. Тем лучше. Внезапно идея ремарки о нелепой смерти показалась не такой уж глупой, надо только кое-что заменить. Что мы говорим в таких случаях? Правильно, не тупо, а нетривиально, не нелепо, а загадочно. Да. Загадочная смерть. И плевать, что ей плевать.

Это Уиллису понравится. Раньше он бы озорно улыбнулся, взглянув на нее из-под длинных ресниц. И взгляд этот был бы теплым. Но не теперь.

Щелчки клавиатуры стали жестче. Заключительная часть, буква за буквой, впечатывалась в электронный лист, словно символы могли что-то изменить. Стоп. Слишком громко, даже в наушниках.

Убрав руки от клавиатуры, она нажала на паузу и прислушалась к темноте, уже приготовившись обругать себя за пустое беспокойство, но звук повторился. И правда громко. Как она могла не услышать раньше, что в ее дверь безбожно колотили?

Сняв наушники, поднялась и, вооружившись керосинкой, как монах лампадкой, злобно зашагала на звук. Дверь открыла под настроение – резко и широко, так, что кулак, барабанящий по дереву, провалился в пустоту. Следом на нее едва не свалился всклокоченный Фил.

– Какого хрена? – вернув равновесие, рявкнул сосед. – Битый час же луплю!

– Какого хрена что? – облокотившись на косяк, ответила она с недобрым прищуром. – Какого хрена что, Филипп?

– Какого хрена ты не открываешь, – успокаивая дыхание, ответил он чуть более мирно. – Я из сил выбился.

– Ну, так не надо было долбиться в мою дверь, – вдох и выдох. – Что такого важного могло случиться, раз уж это не смогло подождать до завтра? Перед тем, как вылезать из своей норы и выносить чужую дверь, стоит взглянуть на часы. Знаешь те штуки, которые показывают подходящее и неподходящее время.

– Прекрати, – снова зашипел сыч. – Я тут ни при чем. И я такой же заложник ситуации, как и ты. Мне срочно нужен ключ от четвертой квартиры.

– На кой черт он тебе сдался? – устало протянула она, сдерживая гнев.

Фил шикнул и дернул головой вправо, округляя и без того до неприличия большие рыбьи глаза. И только сейчас она заметила ее – фигуру в углу, что притаилась за плечом соседа. Тонкая, высокая, но не хрупкая. Подняв керосинку повыше, она осветила коридор. Из темноты холодно сверкнули светлые глаза, кажется, голубые. Тени, созданные слабым огнем, запертым в стеклянной коробке, очертили прямой, но не длинный нос, тонкие, но не слишком, губы, высокие, но без перебора, скулы. Закутанный во все черное, незнакомец сделал шаг вперед и открыл рот. Голос был звучным, но спокойным. Мелодичным, но не попсовым. Таким голосом можно обращаться к целому войску, которое ты отправляешь не верную смерть. И воображение подсказывало, что армия внимала бы каждому слову.

Полководец, как окрестила она про себя человека без имени, вновь открыл рот, повторяя то, что сказал раньше.

– ... ключ от 4В, пожалуйста.

– Что? – переспросила она, надеясь, что рассеянность можно списать на прерванный сон.

Голос и сейчас ничуть не изменился. Учитывая, что незнакомец повторял одно и то же в третий раз, внутри мелькнуло удивление – она бы уже разоралась. Так громко, чтобы с третьего раза уж точно дошло. Но нет. Не все такие, как она. И хорошо.

– Я снял квартиру на втором этаже и хотел бы в нее заселиться. Передайте мне ключ от 4В. Пожалуйста.

Вежливость, голос спокойный. А вот глаза холодные. Но не таким льдом, которым последние недели сверлил ее спину Уиллис, там было разочарование. Здесь же – ничего. Равнодушие. И никаких отключений через день – лед был толстым, такой нужно морозить долго, без перерывов.

– Я вас поздравляю, – ну уж нет, не в ее смену. Пусть снимает другую пустую квартиру, а эту оставит в покое. Тихой, нетронутой. – Добро пожаловать на Гринн-стрит, 118.

– Ключ, – повторил он, одаривая ее новой волной спокойствия с нотками усталости. Словно это она потревожила его среди ночи. – От 4В.

– Я не домовладелец. И не консьерж, – равнодушно бросила она, складывая руки на груди. В глазах Фила мелькнул немой укор. Она врала, и он это знал, но ей было плевать. – Если вы действительно сняли 4В, то ключ вам должен был передать мистер Боуз. Доброй ночи.

Развернувшись, она оставила растерянного Фила наедине с человеком без имени, и уже приготовилась хлопнуть дверью, как голос соседа вернул ее обратно.

– Стой же, Боуз и попросил помочь – старика нет в городе.

И что? Ей не было до этого дела – просили не ее, напрягаться не ней. Хотя это все-таки было как-то нехорошо, некрасиво. Бросать соседа в беде – плохая примета. Вдруг еще понадобятся раритетные томики из его обширной библиотеки или бутылка бурбона, которая у него есть всегда, а вот у нее – никогда. Такое у нее не задерживается.

Жечь мосты было глупо. Не по-соседски. Да и Боуз не оценит. Ругать, конечно, не станет, только кинет парочку укоризненных взглядов в ее сторону. И от этого на душе станет еще хуже.

– Как же вы тогда заключили сделку? – повернулась она, сверля глазами то несчастного и помятого ночными приключениями Фила, то невозмутимого незнакомца. Человек без имени остался стоять фонарным столбом, и в какой-то момент ей даже показалось, что он вовсе не дышит. – Боуз всегда лично выбирает арендатора.

– Для меня мистер Боуз сделал исключение. – В руках у Полководца загорелся планшет. Тонкие длинные пальцы протянули железку, и она увидела электронную версию договора.

Но верить такому в наши дни все равно, что верить звонку из банка, вежливый сотрудник которого говорит, что все твои деньги прямо сейчас крадут, и единственный способ остановить негодяев – назвать код от карточки.

Да хрен им всем.

Ничего не ответив, она прошагала вглубь квартиры и нащупала на столе телефон, наплевав на время суток. Мысль была простой: если Человек без имени мошенник и Боуз никому ничего не сдавал – да, она искренне на это надеялась – заспанный старик поблагодарит ее за бдительность. А если Полководец действительно новый сосед – что ж, сэр, надо было самому заселять постояльца. Или, на худой конец, предупреждать, потому что единственный запасной ключ от 4В был только у нее.

Гудки, наконец, прервались, из трубки послышалось сонное «алло», а она вернулась к дверному косяку, за которым нервно дергался Филипп и так же спокойно возвышался Человек без имени.

– Мистер Боуз, прошу прощения за столь поздний звонок, – она говорила спокойно и медленно, так, чтобы до разбуженного старика дошло, – Здесь мужчина... эмм...

– Мистер Морс. – Торопливо подсказал Фил.

– Здесь некий Морс, который просит ключ от 4В. Да, сэр, поняла... конечно... Все в порядке, не беспокойтесь, я его провожу... Само собой...

Великолепно. Просто чертовски восхитительно. Ладно, нужно выдохнуть. Так и не ответив на немой вопрос Фила, она запихнула телефон в слишком маленький карман пижамных штанов и вернулась в гостиную, к стеллажу, в книгах которого был спрятан ключ от ее любимой 4В. Честной. Пустой.

– Эй, ты куда запропастилась? – слабо крикнули со стороны.

Рука по памяти нащупала шершавый корешок «Одиссеи», и, открыв книжку на середине, она выудила маленький, потемневший от времени и безделья ключик. Когда-то золотой, сейчас, в полутьме, он казался темным и ржавым. Хоть бы и вправду покрылся коркой, тогда Человек без имени, простите, Морс, не смог бы открыть дверь наверху. И убрался восвояси, слился с ночью и больше никогда ее не побеспокоил.

– Эй! – слабо позвали из-за косяка.

– Иду, Фил, нашла...

Тонкие пальцы аккуратно подобрали вещицу с протянутой ладони. Казалось, что Полководец – к черту, не будет она называть его Морсом, пускай остается таким, безымянным, достойным лишь прозвища, что первым пришло на ум, – старался не прикасаться к ее коже. Выуживал маленький ключ так, как грошовую мягкую игрушку из детского автомата. Брезгливо.

– Удачи, мистер Морс, – имя все-таки пришлось произнести, не называть же его вслух Полководцем. – С новосельем и все такое. Фил, – она бросила взгляд на соседа. – Доброй ночи.

Да, так, с ударением на последнем слове. И пусть только попробует в следующий раз зажать бутылку.

– Разве ты не поможешь мистеру Морсу? – и он снова округлил свои безжизненные глаза. И все-то услышал.

– Конечно, – вот такое ровное «конечно» вместо отборной брани, которая так и крутилась в голове. – Пойдемте, Морс.

– Благодарю, но я справлюсь и сам. – Словно прочитав мысли, он сделал лучший подарок и отказался от помощи.

– Стойте, мистер Морс. Дом старый, задвижки и заглушки вы не снимете сами, да и системы у нас хитрые. – Фил снова нес эту вежливую чушь. Ему уже отказали, а он все равно навязывался.

– Филипп прав, – покачала она головой, игнорируя еще одну волну не самых вежливых слов. – Я пообещала мистеру Боузу показать вам квартиру.

Морс кивнул и выдохнул, кажется, первый раз. Так же, как и она: обреченно. И отчего-то эта первая вроде бы человеческая реакция обрадовала.

Легко подхватив единственный чемодан, он поднялся по лестнице на второй этаж. Первым. А она крепко держала керосинку и считала ступеньки, внимательно глядя под ноги. Он же, кажется, не замечал ужасной темноты: шел спокойно и уверенно, будто у ледяных глаз был бонус в виде ночного зрения.

Ступеньки скрипели, заглушая прощальное «Доброй ночи!» от Фила, которому давно было пора скрыться в своей норе.

На площадке второго этажа Полководец замер, озираясь по сторонам, ища нужную дверь. Не было у него никакого волшебного зрения. «Иди, ломись в пропахшую дешёвым пивом и дешевыми песнями 3А», – злорадно подумала она.

– Налево, – бросила она, обходя нового соседа. – Давайте ключ.

– Я могу и сам, – спокойный, не терпящий возражений ответ. Чемодан беззвучно опустился на пол.

– Конечно, – ровно, равнодушно. Никак.

Но рука все же подняла керосинку выше, освещая темную дверь с крошечной черной отметиной. Сдержанный кивок вместо благодарности, ключ со скрежетом вошел в скважину. С первого раза. Беспрекословно провернулся, словно ждал и был рад подчиниться. Предатель. Дверь распахнулась, открывая еще один слой темноты. Человек-с-именем-которое-ее-уже-начинало-бесить великодушно провел рукой, снисходительно позволил ей пройти первой.

Последний раз она была здесь больше полугода назад. Помнила, как небрежно бросила полупустую бутылку с янтарной жидкостью на пол, и тот отозвался гулким эхом. Резкий звук еще долго бродил по комнатам в поисках места, где можно было бы уснуть. Но раз ей было не до сна, так пусть не спит и он. Помнила, как устало сползла по голой стене, вытянув ноги на пыльных досках, как зарылась руками в волосы, сжав непослушные пряди. Хотелось вырвать их с корнем, разбросать вокруг, а потом найти такую силу, чтобы пробить ребра и вытащить заодно и сердце. До кучи. Для симметрии. Для того, чтобы все это просто закончилось.

Уже давно эти безликие комнаты не видели ничего хорошего, потому что дверь в 4В открывалась только тогда, когда было плохо. И больно. Или совсем никак. Когда хотелось спрятаться от собственной квартиры, потому что показывать родным стенам себя такую было стыдно.

Входить сюда с кем-то было непривычно, но любопытно – увидит ли другой то, что видела здесь она? Почувствует ли горечь, которой пропитался каждый дюйм старого паркета? Вряд ли, ведь для него это место было новым, пустым в том абсолютном смысле, который несет нечто иное. Для Человека с именем это могло стать новым началом, надеждой, да чем угодно, потому что он сам решал, чем наполнить пространство. И она завидовала. Потому что это место не было для него конечной станцией. Для него это место было отправной точкой.

– На самом деле все просто, – она стряхнула с себя оболочку воспоминаний, и та пеплом закружилась у ног. – Со светом было бы куда проще, но, как вы поняли, сейчас его нет. Две недели назад на подстанции что-то случилось, и с тех пор они приводят сеть в порядок.

Безуспешно.

Поставив керосинку на затянутую в пожелтевшую простынь тумбочку – единственный предмет мебели, она огляделась.

– Я открою вентили, но вам придется посветить мне.

– Думаю, это может подождать и до утра. – Под потолком разнесся все такой же раздражающе ровный голос.

Полководец стоял каменной статуей посреди пустой квартиры и даже не смотрел по сторонам. Холод в глазах демонстрировал единственное желание – остаться в одиночестве.

– Боюсь, что утром вы меня не застанете, – усмехнулась она, взглянув циферблат – почти час. – Меня здесь уже не будет, а Филипп... – Еще одна усмешка: – Фил, скорее, разнесет дом, чем сможет запустить трубы.

Короткий вдох. Человек-с-именем-которое-совершенно-точно-бесит был виноват сам, заявившись среди ночи. Незнакомец вздохнул еще раз и взял в руки лампу. Расценив жест как молчаливое согласие, она почти наощупь добралась до ванной комнаты и, ничуть не смутившись, встала на колени и заползла под умывальник, оставив каменную статую любоваться ее задницей. Будь задница в чем-то пикантном, она, быть может, и задумалась бы над происходящим: ночь, незнакомец в черном и пляшущие тени. Но весь кружевной арсенал остался в ящике комода этажом ниже, и сейчас она корячилась, светя в глаза Полководцу маленькими желтыми бэт-сигналами, разбросанными по пижамным штанам. Задница в безопасности под защитой Рыцаря Готэма.

Первый вентиль со скрипом повернулся, и в трубах забулькала вода, за ним нехотя сменил положение второй, и вот почувствовалось тепло. Готовя какую-нибудь фразу из серии «на этом наше спонтанное знакомство окончено», она подняла голову. Слишком резко. В затылке зазвонил колокол, и она охнула, выползая из-под чертова рукомойника.

– С вами все в порядке? – и снова этот равнодушный голос. Вопрос был задан для галочки – ему плевать, что она со всей силы долбанулась о железку. – Может, лед?

Идиот-с-именем говорил серьезно, но было достаточно посмотреть в его глаза, чтобы отморозить нос.

– Да, все в порядке, – ее голос остался спокойным, несмотря на гул в ушах. – Если вдруг решите перекрыть воду, вспомните этот случай. Возможно, свою голову вы сохраните.

– Благодарю, – это не звучало как «спасибо» за помощь. Фраза оказалась чертой, которую он подвел, говоря, что пора выметаться из квартиры.

– Подача газа возобновится автоматически, когда включат свет. Доброй ночи, мистер Морс.

«Не задохнись утром». Глупая и злая мысль: система, которую она предложила поставить пару лет назад после серии несчастных случаев, ставших темой новой статьи о безответственных газовщиках и беспечных жителях, не допустит такого. А жаль. Идея о проклятой квартире, куда больше никто не заселится, будоражила воображение. Так хотелось, чтобы над головой было тихо. Хотя, что-то подсказывало: Полководец шуметь не станет, словно все его войны давно в прошлом.

Кивнув, она скользнула через узкий проем в гостиную, а оттуда – к выходу. Впереди ее ждали еще теплый кофе из термоса и недописанное заключение. Привычная пустота, которую разгонит утро, уже маячившее где-то за горизонтом.

– Вы забыли лампу, – послышалось с другого конца пустой комнаты. Уже-не-незнакомец стоял у голой стены, отбрасывая жуткую тень на обои. Не будь это явью, сейчас она бы проснулась в холодном поту. Но то, что происходило, было реальным, а реальности она не боялась.

– Оставьте себе. Вам нужнее, – бросив через плечо, она покинула уже чужую, чуждую 4В, подсвечивая крутые ступеньки фонариком на смартфоне. Быстрый взгляд на экран – половина второго.

* * *

Полуночный сумбур дал о себе знать и, даже дописав статью, она не смогла уснуть. То ли три литра кофе, то ли новый сосед тому виной, но привычно неправильный режим был окончательно сбит. За остаток ночи человек-с-именем-которое-ей-совершенно-не-сдалось так и не выдал свое присутствие ни единым шорохом с потолка. В какой-то момент ей начало казаться, что незнакомец в черном на ее пороге – просто сон. Но вывернутая «Одиссея» в кресле напоминала – теперь она не одна, теперь над головой есть еще кто-то.

За окном было темно, но она чувствовала, как вдали уже робко переминался с ноги на ногу молодой рассвет. Встала со вздохом. Пять часов. В душе зашумела горячая вода, а сработавший наконец выключатель известил о возвращении электричества. Привычным движением поставив чашку под тонкую черную струю ароматного напитка, она залезла под воду – смывать остатки дурной ночи и готовиться к дурному дню. К шести часам, когда она впопыхах закрывала сначала свою, а потом и общую дверь, город ожил. Резко взмахнув рукой перед носом полусонного таксиста, неосознанно обернулась и подняла глаза на широкие окна второго этажа – те, что всегда были пустыми и темными. На миг ей показалось, что за стеклом мелькнула тень.

Там больше не пусто.

В редакции уже вовсю шумели принтеры и сканеры, трещали мышки и стучали клавиши. Беспорядок на столе напомнил, что убегала она вчера впопыхах, практически капитулировала. За пару секунд расчистив место, она села и открыла ноутбук, быстро пробежавшись глазами по написанным накануне строчкам, попутно делая глоток кофе из термокружки: нормально, без истерики, но не скучно.

– Эй. – Шепнули на ухо, и она подскочила, оборачиваясь на голос.

– Какого хрена, Чейз? – Прошипела она. Блондин тут же отпрянул, подняв руки вверх, словно стоял под дулом пистолета.

– Не злись, – примирительно хмыкнул он и кивнул в сторону экрана. – Готова сдаваться?

Не сдавать – сдаваться. Да, именно так сейчас и обстояли дела.

– Всегда готова, – отсалютовав на армейский манер, она вернулась к чтению. – Еще раз проверяю и отправляю.

– Слушай, – протянул он, склонившись над ее столом, и уперся костяшками пальцев в заваленный бумажками край. – Почему он никак не успокоится? Я же пережил!

Дружище, с тобой она просто спала, а за него собиралась замуж. С тобой не было долгих ночей, когда стоны смешивались с долгими откровенными разговорами. Настоящими. Не было поездки к твоим родителям. Не было короткого отпуска в Ницце. С тобой было весело, а с ним – серьезно. Было.

– Не у всех эмоциональный диапазон кактуса, – коротко бросила она, оставив за скобками промелькнувшие в голове мысли. – Но он успокоится. Просто ему нужно больше времени.

Чейз задумчиво почесал щетину и быстро взглянул в сторону кабинета, где Уиллис уже вовсю что-то орал в телефонную трубку.

– Намного больше, судя по всему, – коллега усмехнулся, но, поймав злой взгляд, тут же замолчал. – Вычитать?

– Справлюсь, – отмахнулась она. – Топай уже.

– Тепяй узе, – шутливо передразнил блондин, нагло отхлебнул кофе из ее кружки и ретировался, заметив в тонкой руке тяжелый степлер. – Все-все, ухожу.

Она вздохнула и вернулась к чтению. Стрелка часов неумолимо двигалась к семи. Еще пятнадцать минут и надо отправлять. Надев наушники, она сосредоточилась, громко читая про себя по слогам, так, как читают дети в школе. Чтобы ни одной, мать ее, опечатки. Не сейчас. Ровно в семь с характерным свистом значок файла улетел на редакторскую почту: получай, Уиллис.

Она смутно осознавала, что происходило в следующие часы, просто дышала, делая на автомате, то, к чему привыкла за последние годы. Отточенные движения набирали новый текст, шерстили поисковик, отвечали на глупые сообщения в десятках рабочих чатов, выбирали из длинного списка контактов имена. Губы повторяли давно заученные фразы, наметанный взгляд цеплял только нужное.

Единственный звонок, вызвавший хоть какую-то эмоцию, был входящим от Рейчел. Щебет на другом конце звал на обед, на который, как обычно, не было времени. Сегодня она позволит себе не пончик по дороге в городскую мэрию, а что-то нормальное. Хотя бы салат. И пончик. Глаза пробежались по планеру, а голос внутри уверенно подтвердил – свободные полчаса действительно есть, поэтому ответ на вопрос нашелся быстро. Короткое «да», и вот уже Рейч радостно бормочет в трубку что-то про нового баристу. Посмотрим на новый предмет ее воздыхания.

Сегодня она изменила своей привычке опаздывать и сразу вспоминала, откуда та взялась – ждать кого-то всегда бесит. Неизменно, даже если этот кто-то несется на всех парах, сверкая самой искренней и доброй улыбкой на свете. На работе она никогда не позволяла себе ни минуты задержки – не профессионально, но с остальными не только можно, с остальными – даже нужно.

Ни одного свидания, на которое бы она пришла вовремя, ни одной дружеской посиделки, где ее бы не ждали с недовольными минами. Ничего, переживут, потому что она – точно нет. И даже чудесная улыбка Рейчел сотрет с лица кислое выражение не сразу. Хотя бы на миг оно задержится. Потом, конечно, с сожалением отступит – видеть эти теплые глаза и не чувствовать, как внутри тоже зажигается что-то доброе, нельзя. Просто невозможно.

Рейчел Боуз всегда была рядом. Сначала трясла рыжими косичками на соседних качелях. Потом, прячась в шалаше на дереве, заговорщически шептала о страшных монстрах, что прячутся под каждой кроватью. Затем щурилась, склонившись над задачами по математике, бросая умоляющие взгляды с просьбой помочь. Спустя время Рейчел начала притаскивать каких-то патлатых идиотов на будет-крутое-двойное-свидание, потом и вовсе научилась глупо хихикать и показывать средний палец, захлопывая перед носом дверь, на минуточку, их общей комнаты в общежитии.

Она же лишь вздыхала, раскачивая ее выше, кивая глупым фантазиям, протягивая записку с верными ответами, сквозь зубы улыбаясь идиотам и покорно плетясь к соседкам перекантоваться пару часов, пока довольная Рейч познавала радости недолгого и неловкого студенческого секса.

Рейчел была чудом, наполненным жизнью, и, наверное, только благодаря этой открытой улыбке вся дрянь, что периодически случалась, казалась не такой болезненной. Не такой острой.

– Прости, детка, я не хотела опаздывать, – подружка поприветствовала крепким чмоком в щеку и плюхнулась в кресло напротив. – Ты уже заказала?

– Да, – отозвалась она. – Тебе как обычно.

– Восторг! – Боуз радостно захлопала в ладоши. – Рассказывай, что там у вас?

– Все по-старому, – бросила она, отодвигая приборы, чтобы принесенная официантом тарелка смогла втиснуться на крошечный столик.

– Брось. Так не бывает. Все течет, меняется... – Рейч мечтательно закатила глаза. – По-старому не бывает никогда.

– У некоторых бывает.

Представь себе, милая, не все порхают от цветка к цветку и танцуют на радуге.

– Наверное, я просто не замечаю, – ответила она вслух совсем другое, боясь ранить нежную рыжую душу.

– Как можно не заметить нового соседа среди ночи! – не сдержалась Рейчел, но тут же осеклась. – Прости, ждала, когда ты сама расколешься. Но не судьба, видимо.

Да уж, Боузы, а у вас какая-то тайная ментальная связь, видимо.

– Дедушка рассказал?

– Ага, он, – беспечно пропела Рейчел, отхлебывая зеленый чай. – Сказал, что лично не видел, но голос ему понравился.

Да, голос у незнакомца и правда был чудесным. Но все остальное – непроницаемая маска и эти холодные глаза. Морс. Только Морс. Без имени, как шпион. Хотя, даже мистер Бонд всегда представлялся нормально. Морс. Джеймс Морс. Да уж.

– Знаешь, Рейч, а ведь это странно. Твой дедушка обычно встречается с каждым лично. Сам показывает, оценивает, решает, кому можно жить рядом со мной, а кому нет. – Пробормотала она. – Не находишь?

– Я тоже так подумала, – кивнула та. – Но, как я поняла, он заплатил сразу за полгода, причем даже больше, чем просил дедуля. Скупердяйство все-таки взяло верх. – Боуз вдруг прыснула и будто рассыпала по столу веснушки. – Представляешь, твоя безопасность стоит меньше десятки!

Недорого, однако.

– Брось, сраный Мастерс со своей гитарой платит вполовину меньше. И куда реже, к слову.

– Ну... Мэтт – это другое, – немного подумав, ответила Рейч. – Он творец, а таким дедуля всегда благоволил. К слову, придешь домой, пни и его, и эту библиотечную мышь. Оба просрочили на неделю.

– Это я с радостью, – улыбнулась она и поднялась, бросая на стол двадцатку. – Я побежала.

– Эй, куда? Я же только пришла! – вскочила подруга, хмуря лоб. – Мы же собирались поговорить. Нормально, по-человечески! Это не то.

– Дорогая, ты опоздала на пятнадцать минут из тридцати, что у меня были, – злиться на нее не получалось никак, хотя сейчас и хотелось. – Я не могу задерживаться, ты же знаешь. У меня интервью.

– А, ладно, – махнула рукой Рейч, усаживаясь обратно. – Все равно ты скучная.

Целуя рыжую макушку в качестве извинений, она думала, что быть Рейчел – круто. Быть Рейчел определенно весело. И как же хорошо, что она – не Рейчел.

– До скорого, дорогая...

– Ага, – бросила напоследок подруга, до конца изображая обиду. Но, как обычно, все пошло не по плану, и Боуз широко улыбнулась на прощанье, прокричав что-то озорное. – Я тебя люблю. Слышишь, коза?

Коза все слышала, но уже скакала к лифтам. Наверху ее ждал аквариум и щелчки клавиатур, а на почте очередное письмо – подчеркнуто сухое, без смайликов, скобочек и вообще без единого живого места. Читать такое – как есть песок, но тут уж она сама виновата. Хотя Уиллису стоило отдать должное – чем больше он грузил ее выездной работой, тем реже она появлялась здесь. И это было на руку обоим.

Долгое нудное интервью о пользе раздельного сбора мусора, а потом не менее нудная пресс-конференция из тех, где слово дают только сторонникам потного заикающегося префекта... Ни одного лишнего вопроса. Ни одного важного вопроса. Великолепно, просто, черт его дери, волшебно, но презентация новой книжки и фуршет вечером немного подняли настроение. Хотя, скорее, это была заслуга приличного виски и кучи вполне съедобных закусок. Газетный фотограф, пришедший только под конец, но успевший быстро догнаться, пытался навязаться и прыгнуть с ней в одно такси, но был вежливо послан далеко и надолго.

Копаясь не совсем трезвой рукой в сумке, она взглянула на часы. Вот это поворот – скоро полночь. Надо было ехать прямо к дому, а не вестись на поводу у пьяного было-бы-круто-пройтись желания.

Знакомая связка металла уже приятно охладила пальцы, но где-то на задворках сознания мелькнула беспокойная мысль – что-то было не так. Определенно. Совершенно точно. Железно.

– Эй, детка, я за тобой пять кварталов шел. Надо бы отдохнуть, не пригласишь? – пьяный придурок Ройс, раскачивая на лямке фотоаппарат, смотрел нагло. Нахально. Словно она была первокурсницей-давалкой, а он – капитаном студенческой футбольной команды.

Идея двинуть ему по яйцам казалась крайне привлекательной. С другой стороны, новых сплетен в редакции ей не нужно, хватало и той, что обсуждают вот уже полгода. И когда надоест? Видимо, никогда. Раньше у нее был Уиллис, и каждая душа, от ребят на сортировке внутренней почты до больших боссов, знала, что она неприкосновенна. Что она его. Под защитой. Равенство никогда не было, да и, наверное, никогда не будет реальным, только не для тех, кто родился без члена – они всегда ступенькой ниже. Смотреть в стеклянный потолок и вспоминать броские речи политиков о гендерном равенстве. Речи мужчин-политиков. О гендерном равенстве.

– Ройс, иди проспись, – по возможности вежливо, но так, чтобы не показалось, что с ним заигрывают. – Ты время видел? А себя видел?

– Брось, детка. Впусти погреться, – и снова этот мерзкий взгляд, будто лежишь голая в склизком масле. Гадость.

– Не впущу, – запас дружелюбия иссякал с каждым его шагом, а разгоряченная кровь вопила изо всех сил: «давай размажем недоноска по асфальту, хотя бы попробуем». – Проваливай, Ройс.

Пока одна рука сжимала в кулаке ключи, вторая шарила в сумке в поисках баллончика. Кажется, он давно просрочен, но еще вполне может напугать. Хотя... его уже ничто не напугает – источая пары алкоголя, коллега подбирался все ближе. Она уже отчетливо видела в его глазах пьяную и дикую решимость. Он ждал этого случая. Отыметь ее. Февральской ночью в абсолютной темноте, потому ни один чертов фонарь не работал.

«Часть квартала останется без света 3 февраля».

Краем глаза она заметила очередную голубую бумажонку. Твою мать.

Это конец. Либо он скрутит ее и воплотит в жизнь каждую мерзкую фантазию, что лелеял с тех пор, как статус неприкосновенности был снят, либо она все-таки сможет его отпинать. Второй вариант был, вне всяких сомнений, более подходящим, но и тут приятного мало: гад отомстит. Как делал всегда, когда ему попадалась несговорчивая стажерка или недоступная новая секретарша. Перекрутит и переврет все, что можно, превратит ее жизнь в ад, развешивая безупречно подделанные пошлые фотографии по редакции. Снимкам, естественно, никто не поверит, но еще ни одна даже самая смелая леди не выдерживала больше пары недель. Слишком унизительно, особенно если знать, что уроду ничего за это не будет. Придурка ценили, а потому от зареванной девчонки откупались чеком, притворно кающегося мерзавца журили за закрытой дверью, а после все повторялось по кругу.

Ну уж нет. На ней этот сраный круг прервется. Подавитесь своими чеками.

Перцовый баллончик был успешно найден, и она молилась, чтобы он сработал. Ослепить, схватить за волосы и от всего сердца приложить к широким каменным перилам, пока не опомнился. И молиться, чтобы этого оказалось достаточно, потому что на большее ее сил все равно не хватит.

Занесенная вверх трясущаяся рука с баллончиком в ладони внезапно опустилась, а беззвучное «отче наш, сущий на небесах» замерло на губах. Входная дверь открылась. За порог шагнула нога в идеально отглаженных черных брюках и начищенных ботинках. Следом появилось и все остальное – черное пальто, такой же черный шарф. Образ портила лишь одинокая снежинка, решившаяся упасть на черные волосы.

Она никогда не верила в эффект замедленной съемки, но адреналин, что кипел в крови, был с ней не согласен. Человек-с-не-полным-именем медленно развернулся и, кажется, только сейчас заметил странную пару на крыльце. Она – растрепанная, беззвучно ревущая, и кто-то второй, пьяный, злой, насквозь провонявший виски, не сильно пугающий, но серьезно настроенный.

Еще до того, как брови Человека-плевать-с-каким-именем начали ползти вверх, она уже открыла рот.

– Дорогой! Как хорошо, что ты решил меня встретить! А я все ключи не могу найти, представляешь? Извини, что долго, по работе, знаешь... Совсем замоталась, еще и эта презентация, а потом такси все никак не ловилось... Бывает же так, да? Вот копуша. – какого-то черта она не орала «спасите, тут пожар, чертов насильник, не горит свет, а за углом котенок пищит».

Она тараторила, давила улыбку и пробиралась ближе к руке в черной кожаной перчатке. Сплетала его опешившие пальцы со своими и сжимала так сильно, как только могла. Ключи тихо брякнулись на камень.

Холодные глаза расширились, где-то в их глубине, она могла поклясться, набатом гремел вопрос «какого черта?». Но пальцы не разжались. Она услышала, как он быстро прочищает горло. А потом...

– Я думал, ты заблудилась по дороге. Милая, – не будь ей так страшно, она бы расхохоталась. Так ее еще никто не называл. Нет, слово-то слышала, но чтобы так глухо, почти могильно. Стерильно-милая. – Пойдем домой, ты уже дрожишь, – а вот это уже прозвучало теплее. Потому что было правдой. И даже не дрожала. Тряслась.

Пока пьяный Ройс беззвучно хлопал ртом, как выброшенная на сушу мерзкая рыбина, Человек-с-самым-прекрасным-именем быстро затащил ее внутрь, умудрившись ловко подцепить упавшую связку ключей свободной рукой. Как игрушку из автомата.

Ноги подкосились как только дверь захлопнулась, а родная темнота встретила теплом. Воздух из легких вылетел одним махом, в глазах снова предательски защипало. И она бы совершенно точно рухнула навзничь, если бы сильная рука не перехватила обмякшее тело.

Издалека, словно из-под воды, она услышала звон металла, скрип дерева и едва уловимый писк пружины. А после почувствовала, как ее накрыл шерстяной плед, окутав ароматом крепкого кофе и кондиционера с ванилью. Три упаковки по цене двух.

Она тут же провалилась так глубоко, что не ощутила, как прохладная черная кожа перчатки невесомо коснулась ее щеки.

Так глубоко, что даже не уловила, как тонкие губы шепнули на ухо «отдыхайте, Элизабет».

Стрелка на наручных часах показала полночь.

Часть 2. Порох и керосин

Вот так просто, настоящими ногами по настоящим улицам, он не ходил уже давно. Последний раз, кажется, на заре нового века, когда город официально сошел с ума. Он вспоминал, как вокруг гремела музыка, шипели бенгальские огни, гудели машины, а яркие экраны отсчитывали секунды до полуночи. Какофония и балаган – новые синонимы праздника. Люди встречали миллениум так восторженно, словно действительно верили, что с переходом в новое тысячелетие все поменяется. Строили нереальные планы, загадывали несбыточные желания, давали невыполнимые обещания.

Они никогда их не сдержат.

Возвращаться сюда всякий раз было тяжело: вокруг кипела жизнь, но он ее не чувствовал. Совсем. Погружаться в мир, понимая, что не можешь стать его частью, горько, потому что ветер не оставлял прохладные поцелуи на щеках, а редкие снежинки не вызывали волну мурашек по шее. Он словно смотрел на все через прозрачное стекло.

Оно никогда не исчезнет.

Но всякий раз, получая новое задание, не задумываясь соглашался на любые условия. Спустя год просился поработать 11 сентября, рассчитывая ненадолго задержаться, но замешкался, и все места разобрали. А так – что угодно, лишь бы хоть на время вынырнуть из густой темноты, краем глаза заглянуть в узкую замочную скважину и насладиться светом. Зайти непрошеным гостем, украдкой просочиться через незапертую дверь, хоть на йоту приблизиться к чужому очагу, чтобы согреть озябшие пальцы. Соглашался, потому что внутри, спрятанная так надежно, что он и сам порой забывал о ее существовании, все еще теплилась надежда.

Она никогда не угаснет.

За 20 лет изменилось все и ничего. Технический прогресс оказался бессмысленным, а современное искусство – переоцененным. Разрезая плотную толпу, порой вглядывался в пустые лица, и, не находя ни единой искры, разочарованно шел дальше.

В глазах у людей все те же мысли – сделать поменьше, получить побольше. Выбранный ими путь наименьшего сопротивления оказался несложным, но грязным. Дышать в этом городе было куда тяжелее, чем 20 лет назад. Вот оно, новое тысячелетие: торопливое, глухое, слепое, затхлое. А еще трусливое, потому что когда он случайно повредил местную энергосеть, перешагивая в мир через узкий порог, часть квартала мигом накрыла паника. Стоило погаснуть окнам и фонарям, как на улицу испуганно высыпали оголтелые человечки, размахивая руками, вопя что-то бессвязное, трясясь за свои холодильники и телевизоры.

Еще совсем недавно они прекрасно обходились газом, углем и керосином. И в том мире дыма и копоти дышалось куда легче.

Сейчас бы в дикие морозные леса. Но чутье подсказывало, что и там, под густыми облаками и мягким мхом нет-нет да блеснет пластиком смятая сигаретная пачка или скрюченная бутылка с остатками содовой. Но даже отравленный лес приятнее бездушных каменных джунглей, по которым он бродил последние дни. Чаще всего по Грин-стрит, название которой еще раз подтвердило – люди и честность в одном предложении звучат до абсурдного забавно. На всю зеленую улицу он с сожалением насчитал шесть хилых кленов, замотанных, как мумии, в грубые ленты проводов, на которых по вечерам вспыхивали неровные слабые огни. Когда был свет. Когда же Грин-стрит погружалась во тьму, деревья напоминали поникших птиц со связанными крыльями.

Меньше остальных нравился клен в конце улицы, потому именно у него он проводил большую часть дня. Морщась, подпирал острым плечом холодный истощенный ствол и безрадостно наблюдал за домом 118. Два этажа одинаковых широких окон, за которыми текла совершенно разная жизнь.

На первом, справа, беспокойно маячила скрюченная тень, владелец которой ни разу не вылез из потрепанного халата. Нервно мерил шагами заваленную книгами комнату, торопливо перелистывал страницы, но чаще отчаянно запускал пятерню в волосы. Губы беззвучно шевелились, но до старого дерева через дорогу долетало каждое незлое тихое слово. Имени печального владельца пыльных комнат он не знал, но про себя окрестил его Мистер Фиаско.

Этажом выше Мистера Фиаско в клубах дыма бродил Мистер Провал. Там, наверху, жизнь текла намного быстрее и ярче, но смотреть на нее хотелось куда меньше. За линялыми шторами хороводом проносились ломкие фигуры. Высокие и не очень, стройные и пышные тела менялись стремительно, неизменным оставался лишь голозадый патлач в мятой футболке. Окна всегда были закрыты, но по вечерам отчетливо слышалось, как скучные гитарные переборы переходят в пошлый смех, а потом – в бесцветные стоны.

Но эта половина дома все же жила. Скомкано, бесцельно, но теплилась. Вторая же, правая, тлела. В окнах на первом этаже свет появлялся реже, чем Грин-стрит посещали дворники. Сквозь полупрозрачную ткань видно все, той, что обитала внутри, скрывать нечего. Ближе к полуночи в глубине вспыхивали холодный монитор и слабый фитиль, угасая к утру. Спустя пару часов исчезала и хрупкая фигура хозяйки, забирая с собой даже эти крупицы света. Мисс имя-которой-он-не-придумал торопливо взмахивала рукой и, укрытая копной русых локонов, пропадала в желтой машине. Изо дня в день. Все две недели, что он обнимал клен.

На самом деле он знал, как ее зовут.

Оставшиеся комнаты и вовсе были похоронены. Широкие стекла неизменно темнели дырами, ставя финальную точку, проводя черту. Так он догадался, что четвертая квартира пуста. И когда молчаливый клен вконец опостылел, задумчиво взглянул на часы и достал из кармана телефон.

Сухой строгий голос на другом конце провода удивил. Человека, представившегося Питером Боузом, короткая легенда не убедила, и больше получаса старик пытал его длинным списком вопросов. Те, к счастью, закончились, как только владелец услышал цифру.

Надо было сразу начинать с цены.

– Ремонт свежий, коммуникации исправны, а соседи идеальны, – резко потеплевший Боуз обстоятельно перечислял преимущества квартиры, которую поначалу так не хотел сдавать. – Если бы не срочность вашего вопроса, конечно, я бы показал все лично. Но, боюсь, приехать раньше пятого числа не смогу.

Удостоверившись, что новый арендатор не против осваиваться в одиночестве, старик, наконец, замолк. Еще через полчаса после того, как оговоренная сумма перекочевала на его счет, прислал документы и, бросив на прощанье «залог невозвратный», отключился окончательно.

Как вы там говорили, мистер Боуз? «На Грин-стрит жизнь будет прекрасной»? Это вряд ли.

Оттягивать дальше было бессмысленно: пора отсалютовать старому клену и незаметно просочиться через в дверь дома 118. План был идеален и нерушим, и, как водится в таких случаях, сразу же полетел к чертям. Когда и почему, он так и не понял, но всему виной была она. Пакостливая голубая бумажка, объяснявшая, отчего дверной звонок в квартиру 1А не работает, а фонари не освещают улицу. И, наверное, он бы простоял на крыльце до утра, если бы не острый слух Мистера Фиаско.

Хлипкий уже не юноша, но еще и не мужчина, оказался на удивление отзывчивым. И неважно, что готовность помочь была вызвана отнюдь не душевными порывом.

– Я ждал вас несколько раньше, – бормотал новый потешный сосед, назвавшийся Филиппом Стерном. – Мистер Боуз писал, что вы торопитесь.

– Так и есть, но нужно было закончить дела, – то, что дела заключались в ленивых сборах и вежливых кивках портье из отеля неподалеку, господину Стерну знать было не обязательно. – Прошу прощения за поздний визит.

– Что вы, я все равно почти не сплю. Готовлю, знаете ли, диссертацию по трудам Мишеля Монтеня, слышали о таком?

Пожалуй, слышал. Когда-то давно прохвост-француз втихую записал половину их разговоров, которые потом издал в двух томах.

– Боюсь, нет, – если сказать, что помнит каждый волосок в монтеневской бороденке, Филипп заселит его не в 4В, а отправит в комнату с мягкими стенами, или, того хуже, попросит помочь. – Я не знаток.

– Да-да, конечно, сложная литература, – кивнул Стерн, продолжая рыться в ящиках хлипкого стола. – Черт, как я мог забыть!

И вот уже знакомый жест – левая пятерня зарылась в волосы, а правая беспощадно ударила по лбу.

– Что-то не так?

– Нет-нет, все в порядке, просто я забыл, что ключ от 4В теперь есть только у Элли, она живет напротив, – Филипп развел руками и печально опустил голову. – Мой отобрали после одного недоразумения...

– Полагаю, что это не проблема. Я надеюсь, – он говорил как можно спокойнее, чтобы несчастный ученый не умер от стыда прямо на месте. На счет этой души указаний не было. – Все в порядке, мистер Стерн.

– Прошу, просто Фил. Так меня все зовут. А Элли еще шутит, что когда защищу диссертацию, будут звать Доктор Фил, – рассеянно улыбается просто-Фил, но тут же возвращает серьезную мину. – Хотя, я сто раз говорил, что сравнивать дешевое шоу и труды великого Монтеня...

– Фил, время позднее, не хотелось бы вас задерживать. Да и беспокоить соседей после полуночи – дурная примета. Мы можем решить вопрос? – он остановил бурный поток слов, который грозил перейти в лекцию.

– Да-да, конечно, – торопливо ответил рассеянный ученый и уже выбежал в коридор, откуда сразу начал доноситься робкий стук.

Плохой стук, потому что встречаться с той, что жила в 2В, он не собирался. Не сейчас. И не так. Но выйти вслед за новым соседом все же пришлось. И молча наблюдать, как просто-Фил сначала нервно касался синего дерева костяшкой пальца, потом сжимал кулак, а после остервенело лупил открытой ладонью, сбивая темную краску и вопя «открывай уже, твою мать».

Высокий слог. Мишель бы оценил.

Наконец, дверь распахнулась. Так же, как только что в нее барабанили – громко, резко, сердито. И на пороге возникла она. Вблизи совсем другая. Старая керосиновая лампа, зажатая в руке, слабо осветила лицо. Красивая, но не так, чтобы слишком, когда за внешностью не ищешь большего. А за ее обманчиво мягкими чертами вовсю плясало недоброе пламя, сквозило через уже заметные морщинки, которые появляются, когда брови слишком часто хмурятся, а глаза – щурятся.

Образ, что он строил все эти дни, рассыпался прахом. Уже не незнакомка, бросающая на бегу рассеянную улыбку старой даме с собачкой из соседнего дома. Перед ним стояла нахалка, подпирающая плечом дверной косяк. Сверлила недовольным взглядом, раздраженно дергала бровью и насмешливо кривила губы. А жизнь в глазах теплилась так же слабо, как коптила лампа.

Наконец, грубиянка все же вынесла ключ, демонстративно сунув под нос раскрытую ладонь. Какое воспитание.

И, когда показалось, что уже можно попрощаться без сожалений, увязалась следом, шаркая по крутой лестнице. Шипела, вылезая из-под умывальника, и за каким-то чертом оставила свою еле тлеющую керосинку. Какое великодушие.

Остаток ночи прошел спокойно, но утро принесло открытия: комнаты оказались просторными и светлыми, вода в кранах чистой, а батареи горячими. И даже единственная тумбочка, представшая в темноте рухлядью, обернулась элегантным антиквариатом.

Наблюдать за Грин-стрит изнутри оказалось непривычно, но приятно – старик Боуз не солгал. Часы показали шесть утра: вот неизменная дама с раздражающей болонкой подмышкой, вот сонный почтальон, а вот и она. Движения резкие, уверенные. И их больше: сегодня она смотрела не только вперед – сегодня она обернулась и бросила быстрый взгляд в его окна. И вам хорошего дня.

Как внизу толпились грузчики, как скрипела лестница под тяжестью купленного накануне барахла, как стучал просто-Фил, для очистки совести предлагая помощь, он не запомнил. Стоял в центре гостиной, пока паркет заполнял необходимый минимум. Оставаться в пустой квартире было бы честнее, но окружать себя вещами живых все же приятнее. И, сам того не заметив, отдал весь день недоступному последние два десятилетия простому быту. Усмехаясь, сравнивал себя с мелким лавочником, помешавшемся на хламе, но продолжал передвигать кровать и придирчиво менять местами целых две кружки. Единственная слабость – книги, что он последние дни с упоением скупал в близлежащих магазинчиках. За неимением полок томики выросли ровными башнями вокруг постели. И, черт возьми, как же ему это понравилось.

Опомнился только с приходом сумерек: электрические провода вновь пали жертвой безруких мастеров, а читать без света оказалось даже сложнее, чем доказывать соседу из 1А, почему новоселье – плохая идея. Да потому что он не тот, с кем празднуют, Фил.

А еще с приходом темноты понял: девушка из 2В была права – керосинка действительно пригодилась.

Второй раз он вспомнил о ней, когда стрелки часов уже подползли к полуночи, а снизу так и не послышался щелчок замка. Со вздохом натягивая пальто, уже прикидывал, сколько еще раз ему придется вот так незаметно ее встречать, но внезапно в тишине пустой улицы раздались быстрые шаги, и послышался слабый металлический звон. Руки уже было потянулись обратно к пуговицам, но ничего не произошло – ни ожидаемого скрипа половиц, ни предсказуемого хлопка двери.

Он подошел к окну и внимательно посмотрел на крыльцо, рассчитывая увидеть, как она поворачивает ручку. Но нет. Словно парализованная ниже пояса, стояла у двери и сжимала кулак, пока к ней нетрезвой походкой приближалось опасное нечто. Стрелка на часах замерла, потому что мысли в голове лихорадочно обгоняли время.

«Это должно случиться не так. Не сегодня», – напоминал он себе, но ноги уже неслись вниз, перескакивая через ступеньки.

Распахнул дверь, зная, что руки сами сожмут бледное горло и отбросят незваный кусок мяса на заснеженный тротуар, аккуратно, чтобы туша не сильно помяласьь. Но нет. Она решила все за него. А он почему-то подчинился.

Потому что увидел их. Полные ужаса и отчаянной силы глаза, смотревшие так остро и требовательно, исчезнут из памяти нескоро. И если вчера в них виновато разводила руками пустота, то сегодня там было все. Сейчас в них кипела адская смесь горечи и радости. Один из тех коктейлей, что неизбежно приводят к тяжелому алкоголизму. Жизнь, что билась в зелени глаз, могла затопить всю Грин-стрит, да что там – весь город. Вот он, идеальный подарок на новоселье, которого не будет.

Впрочем, наваждение длилось недолго – едва оказавшись за безопасным порогом, такая решительная еще миг назад, она робко сползала на старый паркет.

«И когда все успело пойти к черту?», – размышлял он, открывая дверь и занося обмякшее тело внутрь темной 2В.

Он здесь не за тем, чтобы таскать ее на руках, он здесь для другого. Но, все же, подчиняясь мимолетному порыву, накрыл дрожащие плечи мягким пледом и незаметно смахнул со щеки еще не успевшие высохнуть слезы. И на миг ему стало даже жаль, что уже через несколько недель 2В опустеет навсегда.

Наконец, одна дверь закрылась, а другая распахнулась – в керосинке еще осталось немного света, а значит, он успеет дочитать ту дрянную книжонку, которую в качестве подарка утром притащил будущий Доктор Фил.

Сон пришел лишь под утро, и свой ежедневный ритуал он пропустил, бессовестно проспав. Сегодня он не слышал хлопок двери и требовательно вытянутую руку перед желтым авто, зато нашел под дверью плетеную корзинку со свежей выпечкой. «„Булочная Ларри“ – всегда теплый хлеб». Багеты, кексы и, кажется, немного печенья. Ни записки, ни открытки. Потому что имя отправителя читалось и без визитки. Меж тем секундное промедление, отведенное рассматриванию находки, стоило дорого.

– Маффины – бомба! – в дверном проеме напротив, окутанный серым облаком, появился Мистер Провал. К счастью, в трусах. – У Ларри они всегда огонь. – Губы у патлача перепачканы ворованной выпечкой.

– Хотите еще? – кивнул он на корзинку. – Здесь слишком много, к вечеру уже испортится.

Мистер Провал с готовностью подскочил и набрал полные руки.

– К кофе самое то, да? – заговорщически улыбнулся сосед, будто говоря «мы теперь с тобой повязаны». – Уже завтракал?

– Нет, – не хватало еще, чтобы Мистер Провал напросился в гости. – Я не завтракаю.

– А фот это ты фря, – от жадности сосед отправил пышку в рот, чтобы подхватить еще одну. – Фафтрак фамый фавный пием пифи. Фстати, я Фэтт.

– Прожуйте, пожалуйста.

– Я Мэтт, – виновато дожевал он и вновь взглянул на корзинку, думая охаметь ли еще больше или уже достаточно. По глазам было видно: лишь сейчас осознал, что пожертвовал рукопожатием в пользу голода. И это было прекрасно, потому что нос подсказывал – с утренним душем Мистер Провал не заморачивается. – Мэтт Мастерс. Фронтмен легендарных «Тройных самоубийц», слышал?

– Морс. Очень приятно. И, боюсь, не слышал. – Они все здесь чертовски важные. Фронтмены и ученые. Идеальные, как говорил Боуз, соседи. – Я не ценитель.

– А как же «Мы пройдем сквозь пламя»? Неужели не слыхал? Три недели в тройке чарта! – Мастерс округлил глаза. – Какой же это был год? Уверен, что не знаешь?

– Извините, – вежливо попрощаться и закрыть дверь. – Я не увлекаюсь.

– Ну, ты поищи потом, песня – бомба, – бросил Мастерс и посмотрел так, словно ждал что-то еще.

– Приятно познакомиться, мистер Мастерс. Хорошего дня, – вот так, спокойно. И закрыть дверь на замок, а после и на щеколду.

– Эй, а как же новоселье? – сосед протестующе сделал шаг вперед, светя причиндалами в растянутых боксерах. – Надо как-то познакомиться, отпраздновать.

– Я не праздную.

Пожалуйста, возвращайся к себе. Завтракай. Бренчи на своей гитаре, кури свои сигареты. У себя. За закрытой дверью.

– Нет, приятель. Так дела не делаются, как говорится: детка, сегодня я твой и не принимаю отказов, – Мастерс перешел на гогот и притопнул ногой. А во рту у него еще можно разглядеть недожеванные остатки шоколадного маффина. – Короче, так уж и быть, по-соседски, устрою все сам. Приходи вечерком к своему новому крутому другу. С тебя выпивка, с меня телки. – И, натягивая довольную улыбку, шепотом добавляет. – Закачаешься.

– Спасибо за предложение, но вынужден отказаться. У меня планы, – он еще раз вежливо кивнул, подводя черту. – Хорошего дня.

Остатки вежливости иссякли. Щелчок замка, и вот уже Мастерс растерянно шевелит губами перед закрытой дверью. А потом орет в нее что-то вроде «а я все равно буду ждать».

Удачи. Не подавись кексами.

* * *

– И что ты теперь будешь делать? – Рейчел беспокойно крутила в руках дымящуюся кофейную чашку. – Как по мне, сейчас тебе нужно собираться не на работу, а в полицию!

Заспанная веснушка прилетела через двадцать минут после того, как получила короткое сообщение, приняв сухое «Все в порядке» за «Я в страшной беде, пожалуйста, спаси меня прямо сейчас».

Элизабет очнулась на диване, разбуженная холодным сквозняком – мягкий плед уже не грел озябшие плечи, потому как сполз на пол и вовсю собирал пыль. Первые секунды казалось, что события прошлой ночи были лишь дурным сном, но скрипучие пружины дивана и опухшее лицо рушили слабую надежду. Перед глазами проносились образы – темная улица, пьяный Ройс и голубоглазый Морс. Называть последнего Человеком-с-каким-то-именем уже не получалось. Спасение шкуры – такая штука, которая как бы обязывает поменять отношение, взгляды, представление. Нет, он не стал нравиться сильнее. Просто теперь все было иначе. Теперь она была ему должна. И это страшно бесило.

Писать Рейчел не хотелось, но дюжина пропущенных звонков и пара десятков непрочитанных сообщений оказались сильнее. А когда в начале шестого по двери забарабанил маленький кулачок, осталось лишь повернуть ручку и устало пересказать события. Отвратительные. Грязные. И, по-честному, пугающие.

Теперь Рейч давилась черным кофе, потому что сливок в этом доме не водилось уже как две недели, и возмущенно трясла рыжей шевелюрой.

– Вот же ублюдок! Надо было сразу идти к копам, чтобы по свежим следам и все такое, – веснушки испуганно попрятались на красном от злости лице. – Сара из маркетинга, ну, ты знаешь, долговязая, говорила, что ее подруга так и сделала в прошлом году. И отсудила у урода почти двести штук. Хотя, таких вообще сажать надо.

Да, сажать. На кол. Милая наивная Рейч была в своем репертуаре.

– Дорогая, я просто хочу все забыть. Было и было, – она равнодушно стояла перед зеркалом, придирчиво оценивая новые джинсы. – И прошло.

– Эл, ты же понимаешь, что ты не последняя и будут еще, – забавная ярость резко отошла на второй план, и Рейчел посмотрела на отражение тяжелым взглядом. Разумным. Серьезным.

В этот миг она вспомнила, почему ни непутевые школьные годы, ни безбашенные студенческие семестры так и не смогли разрушить эту крепкую связь. За беспечностью и глупыми шутками Рейч скрывала острый ум и твердые взгляды на жизнь. Прямые. Правильные.

– Меня это не касается, – и все. Тема закрыта. Отгорожена высокой стеной, глубоким рвом и острыми кольями, да, теми самыми, на которых бы отлично смотрелся урод с камерой. – Достаточно.

– Как скажешь, милая, – вздохнула Рейчел и бессильно откинулась на спинку кресла, отставляя в сторону чашку. Она знала, когда нужно замолчать. – А что там этот твой Морс? – знала, но не замолкала.

– А что Морс? – устало обернулась она к подруге. – Большое человеческое ему спасибо.

– Брось, так не делается. – укоризненно пробормотала рыжая. – Купи ему хотя бы приличную бутылку.

– А если он не пьет? Вдруг он вообще из клуба анонимных алкоголиков? – привычно насмешливо повела она бровью. – Такое себе «спасибо» получится, как считаешь?

Но над словами подруги задумалась. Она действительно была ему должна. И, по-хорошему, не бутылку, а бар, потому что проверка даты на этикетке перцового баллончика подтвердила опасения – Ройса бы затхлая струя не остановила.

Отправив зевающую Рейч досыпать, натянула ботинки и со вздохом потопала к Ларри. Спускаясь по каменным ступенькам крыльца, невольно сжалась – а ведь все это действительно случилось. С ней. На пороге собственного дома.

– И куда же тебе столько, Элли? – удивленно бормотал румяный пекарь, набивая корзинку выпечкой.

– Думаешь, многовато? А вообще, как считаешь, сколько булочек бриошь скажут «спасибо за спасение от пьяного насильника»?

«А правда, сколько?», – насмешливо наблюдая за вытянувшимся лицом через стойку, размышляла она. Какой длины должен быть багет, чтобы они с Морсом стали квитами? Три? Пять метров? Если так, то Ларри понадобится печь побольше.

Аккуратно поставив под дверь 4В еще теплую ароматную корзинку, удовлетворено кивнула самой себе, заглянула вниз, проверить, не проснулась ли Рейчел, и, отхлебнув остатки остывшего кофе, тихо выскользнула за дверь, прикидывая, сколько порнографических снимков с ее лицом и не ее телом уже украшают прозрачные стенки рабочего аквариума.

Шум редакции стих в ту же секунду, как она толкнула стеклянную дверь. Все до единого обернулись в ее сторону, а затем поспешно уткнулись в свои мониторы. Наступившая тишина напомнила старые вестерны, где хороший и плохой парни стоят друг напротив друга, держа напряженные пальцы на кобуре, пока мимо пролетает высохшее перекати-поле. И даже обычно громкий Чейз, прикинувшись ветошью, изучал чистые листы.

– Может, хватит уже, а? – облокотилась она на угол его стола, складывая на груди руки. – Ладно, эти. Но ты-то...

Коллега упорно продолжал смотреть в пустые редакционные бланки, всем своим видом игнорируя. Отгораживаясь. Прячась.

– Чейз, брось. Я же должна знать, что делать. Мне реветь в туалете или писать «по собственному»?

Ни первое, ни второе в планы, естественно, не входило. В план входило расколоть белобрысого, чтобы по пути в отдел фотографии решить, как бить ублюдка: по самолюбию – в пах, или по кошельку – в дорогие объективы.

Усилием воли отложив бумаги, Чейз наконец поднял на нее глаза. Обиженные, но не злые.

– Делай что хочешь, Стоун, – буркнул он и хотел было вновь отвернуться, но не выдержал. Он никогда выдерживал. – Но я бы ставил на увольнение. И не по собственному.

– Эй, да что такого этот хмырь наплел? – она шутливо стукнула его кулаком в плечо, но все же почувствовала, как в груди предательски зашевелилось беспокойство. – Что такого можно было придумать?

Репортер уже открыл рот, но был бесцеремонно прерван неприятной трелью – стационарный телефон на соседнем столе звонил впервые за много месяцев. Ее телефон. На ее столе.

В трубке тишина. Напряженная, давящая, а потом церковным набатом по ушам три быстрых слова. «Зайди ко мне».

– Он? – беззвучно спросил коллега, с ужасом глядя, как белеющие пальцы зажимают и крутят провод.

– Он, – напускная бравада развеялась окончательно, разлетевшись пылью. Потому что дело явно пахло керосином. – Кажется, мне хана.

По своему обыкновению Уиллис сидел, склонившись над широким столом, задумчиво листая макет будущего выпуска. Пальцы вертели кислотно-желтый маркер, зачеркивали, обводили, помечали. Внимательные глаза изучали каждую букву и строчку в поисках недостающих запятых и лишних пробелов. Она знала, что он слышит шорох шагов, видит длинную тень, чувствует аромат духов. Новых. Те, что дарил когда-то он, она больше не брала в руки.

Но нет, Уиллис не был бы собой без этой паузы. Той, что затягивается петлей на шее у безалаберных сотрудников, которых с завидной частотой он приглашал на эшафот. Таким же звонком.

Но неприятных стычек было довольно – все места по квоте вчера забрал урод Ройс. Не сегодня, Уиллис. Не сейчас.

– Вызывал? – без приветствий и улыбок. Так, как они общались последние месяцы на всех планерках. Скупые вопросы и короткие ответы, потому что иначе – никак.

– Сядь, – процедил сквозь зубы редактор, так и не оторвавшись от стола. – Будь добра.

В этот момент она могла поклясться, что слышит ход стрелки его наручных часов. Этот же звук бил по ушам полгода назад перед тем, как он взорвался: ударная волна сбила с ног, а клубы дыма отравили глаза. И вот опять. Та же тишина, которая приходит перед раскатом грома, наступает за миг до начала смертельной битвы, накрывает посреди ночи и не дает дышать. Бездушная стрелка на таймере атомной бомбы.

– Что-то не так со статьей? – подчеркнуто равнодушно прервала она молчание, все еще надеясь на просто рабочий разнос.

– Со статьей все в порядке, – наконец поднял глаза Джон. – А вот что не так с тобой?

– Тебе придется конкретизировать вопрос, – она подняла бровь, зная, что отсчет уже пошел.

Уиллис резко зажал пальцем маленькую кнопку на столе, и жалюзи послушно скрыли от посторонних глаз стеклянный кабинет. Бури не избежать. Она уже началась.

– Объясни мне, черт тебя дери, что ты творишь, Стоун? Хоть раз, мать твою, скажи правду! Потому что я не знаю, как существовать с тобой в одном мире. Что ты вообще за сука такая, а? – Уиллис вскочил и навис над столом, будто хотел перепрыгнуть через горы бумаг, протянуть руки и придушить ее. И, наверное, оно бы того стоило.

– Уиллис, ты о чем? – она попыталась вспомнить, где могла облажаться. Ни единой промашки за полгода.

Хотя, последняя ошибка с лихвой компенсировала все, что угодно. Даже скан задницы на первой полосе – мелочь в сравнении с тем, что она натворила.

– Ты сказала, что не создана для этого. Сказала, что не способна в принципе. Но не проходит и сраных полгода, а ты уже съезжаешься с каким-то недоноском. Выходит, – шеф уже давно перешел на крик, не обращая внимания ни на надрывающийся телефон, ни на ее окаменевшее лицо. – Выходит, мать твою, что не способна ты быть только со мной! Так, Стоун? Да? Отвечай, черт тебя дери, когда я спрашиваю!

И снова эта звенящая тишина. И ход часов на руке. Но вот по кабинету разнесся второй взрыв, и не тот, к которому можно приготовиться. Неожиданно для себя самой она рассмеялась. Расхохоталась до боли в животе и совсем не элегантных поросячьих визгов. Значит, вот как ублюдок решил ей отомстить. Без порнографических фото и похабных шуточек – одним коротким разговором за утренним кофе с болтливой ассистенткой Уиллиса.

Редактор все еще тяжело дышал, пытаясь унять бешеное сердце, под заливистый смех, пока, наконец, ситуация не дошла до той прекрасной абсурдной точки, когда смешно должно стать всем. Хорошо, что чувства юмора Уиллису было не занимать. И вот он, наконец, прыснул, невольно любуясь, как ее вновь складывает пополам от смеха.

– Мимо, да, Стоун? – наконец уже мирно спросил Джон, а в глазах, как когда-то давно, мелькнула теплая искорка, словно и не было этих мрачных месяцев.

– Мимо, Уиллис, мимо. – Все еще пытаясь отдышаться, хрипло ответила она.

– Значит, не съехалась? – Он выдохнул и расслабил плечи.

– Не съехалась. Не с кем. – Сдержать улыбку не получилось, хотя она и старалась.

– Не врешь? – Недоверчиво свел он брови, ища глазами подвох.

– Не вру, – успокоившись, ответила уже серьезнее. И сжала под столом кулак, решаясь. – Он просто сосед сверху. Но ты должен кое-что узнать.

Еще час назад она твердо намеревалась вычеркнуть страшный вечер на крыльце из памяти – не помнит, значит не было, а если не было, то и переживать не о чем. Но теперь, глядя на вновь темнеющего Уиллиса, понимала – урод все-таки ее поимел, потому что так гадко она не чувствовала себя очень давно.

– Значит, все-таки врешь, – мрачно решил он, опустившись в кресло.

– Я имею в виду не то, о чем ты думаешь, Джон. Я говорю о нашем мистере Ройсе. С ним пора что-то делать.

В памяти возникло укоризненное лицо Рейчел и ее «ты же понимаешь, что будут еще?». Ты права, дорогая. Ты как всегда права.

Спустя несколько минут Уиллис устало тер пальцами переносицу не в силах открыть глаза. О похождениях штатного фотографа ходили разные слухи, но всякий раз редакция предпочитала оставаться глухой, потому что грязные истории всегда касались кого-то другого, временного, нового, чужого. Сейчас все было иначе, потому что распоясавшийся говнюк полез к своим.

– Ты уверена, Эл? – еще раз переспросил он, втайне надеясь, что все это просто дурной сон. Потому что верить в то, что еще несколько часов она чуть было не распласталась под грязным уродом, не хотелось. Нынешняя, бывшая, любимая, ненавистная – это все еще была она.

– Нет, блин, не уверена, – огрызнулась Элизабет, нервно крутя в руках пачку ярких стикеров. – Пятьдесят на пятьдесят, Уиллис.

Да, Джонатан, тебе для любого заявления нужны стопроцентные обоснования. Заверенные экспертами, подкрепленные документами.

– Ладно-ладно, понял. Принял, – последний глубокий вдох и приговор. – Больше ты его не увидишь.

– Вот и славно, – кивнула она, подводя черту в неловкой беседе. – Все, ушла. Захочешь еще поорать – зови.

– Да пошла ты, Стоун, – найдя в себе силы на ироничный смешок, бросил он в удаляющуюся спину. – С тобой всегда одни проблемы.

А вот тут Уиллис не прав. Проблем с ней не было с самого первого дня, потому что она сама являлась одной большой ходячей бедой. Так они и познакомились. Сто лет назад, на какой-то важной пресс-конференции: он уже готовился вскинуть руку и задать свой тщательно выверенный провокационный вопрос, один из тех, что потом еще долго обсуждают в блогах и чатах, как вдруг по залу разнесся мелодичный голос. Вчерашняя студентка через ряд без спроса открыла рот и едва не довела несчастного мэра до инсульта, бесстрастно произнося прямые едкие слова. Те самые, что бывалый журналист по крупицам собирал заранее, анализируя, изучая, вникая в тему.

Об этом он рассказал ей когда-то давно.

Триумф был успешно упущен: на пьедестале, лениво закинув нога на ногу, уже восседала она – его личная катастрофа. На следующий день редактор, сгорая от злости пополам с любопытством, брезгливо открыл невзрачный сайт, для которого писала эта-чертова-девка, и едва не потерял дар речи: в потоке желтых сплетен и голословных заявлений яркими окнами вспыхивали они – серьезные и вдумчивые материалы, подписанные ее именем.

Этим он поделился гораздо позже.

Уже спустя неделю он водил мисс Стоун по своим стеклянным владениям, знакомя с новыми коллегами, а еще через месяц с ужасом понял, что хочет видеть нахальное лицо не только на планерках, но и в своей постели. В основном, в постели. И потратил добрый год, мучительно проходя все круги ада от отрицания к принятию, а потом еще один – завоевывая, убеждая и умоляя.

В этом он ей так и не признался.

– Зато со мной не бывает скучно, – напоследок подмигнула она через плечо. Негодяйка. Разбила сердце, выкорчевала душу, еще и издевается.

А нечего было орать.

Остаток дня Элизабет отрешенно наблюдала, как по офису беспокойно сновали юристы, как с этажа на этаж носился злой и красный Уиллис, как у кулеров толпились корреспонденты, как по углам шушукались корректоры. Рассеянно вертя в руках карандаш, терпеливо отвечала на вопросы пришедших к обеду детективов из местного участка. Раз за разом. По кругу.

Обстоятельно. Спокойно. Равнодушно.

Отмечала краем глаза толпу пиарщиков, размахивающих руками за прозрачными стенками в дальнем конце коридора, а еще впервые ловила на себе сочувствующие взгляды. Раньше на нее так не смотрели. Осуждающе – постоянно, понимающе – реже. С сочувствием – никогда. Из стервы, разбившей сердце всеми любимому шефу, она превратилась в жертву. И неизвестно, что было хуже.

Ближе к вечеру из редакторского кабинета вылетел и сам виновник торжества: злобным вихрем пронесся мимо по коридору, зажав под мышкой крафтовую коробку с барахлом.

– Тебе это еще аукнется, тварь, – еле слышно прошипел он, поравнявшись с Элизабет, заранее вставшей у выхода чтобы попрощаться. Улыбнуться. Отсалютовать.

– Что-что, прости? – громко переспросила она, театрально приложив ладонь к уху. – Не расслышала.

Лицо Ройса меняло цвет быстрее, чем светофор за углом: гневно-красный, негодующее-желтый, злобно-зеленый. Такие ни один художник в свою палитру не взял бы ни за какие коврижки, но подонку они шли. Гад хотел процедить что-то еще, но крепкий полицейский, дышавший в спину, его пыл быстро поумерил. Да, Ройс, это тебе не слабая девушка на темной улице, так что вдохни поглубже и шагай уже.

Лишь когда сгорбленная спина скрылась за зеркальными дверьми лифта, она поняла, что еле стоит на трясущихся ногах. Она могла обмануть Чейза, Рейчел и даже внимательного Уиллиса, но себя не обманешь – было страшно. Видеть эти глаза, слышать этот голос, чувствовать несвежий запах изо рта у своего лица. Кошмар как, мать его, страшно.

Наконец, сумбурный и скверный день подошел к долгожданному концу. Хотелось вычеркнуть, выбросить, вырвать его, но к семи часам на ее столе появился букет цветов с сердечной запиской от владельца издания, между строк которой читалось «надеюсь, обойдемся без шума». Рядом удивленно вытаращил глазки-пуговки маленький плюшевый мишка от Чейза.

«Да, дружище, выбор утешительных подарков – не самая сильная твоя сторона», – думала она, выходя из редакторского аквариума в холодный февральский вечер, но набитое опилками недоразумение все же прихватила. Решила, что раз забыть не выйдет, будет стараться помнить не ужас слабости, а триумф силы. А любому триумфу нужен свой памятник, пусть и плюшевый.

Казалось, что этот день уже не способен удивить. Такие выдаются нечасто, но навсегда остаются в памяти, потому что под конец ты уже пуст, выпотрошен. И даже рухни сейчас НЛО с серыми человечками, на лице не отразится ни единой эмоции. Их просто нет – капитулировали из обессиленного разума, запрыгнули в легкие корабли и отправились в дальнее плаванье к теплым берегам.

Но у вселенной, видимо, были другие планы.

У стены ее ждал он – амбассадор черного. В своих идеально отглаженных брюках и безукоризненно прямом пальто. Светлую шею небрежно укрывал шерстяной шарф, а длинные пальцы прятались в матовой коже перчаток. Холодные голубые глаза равнодушно скользили над серой массой спешащих клерков, а правая нога лениво попирала гранитную стену.

– Добрый вечер, – и снова этот ровный голос, будто заранее записанный бездушным роботом.

– Что вы здесь делаете? – Выдала она вместо приветствия.

Ответь, что просто проходил мимо и решил прикорнуть у первой попавшейся стены. Ради всего святого, скажи, что ты здесь случайно. Сделай удивленное какая-неожиданная-встреча лицо. Ну же.

– Жду вас, – и опять ни единой эмоции. И совсем не те слова. – Разве не очевидно?

И вот уже флотилия, не успевшая проплыть и сотни ярдов, возвращается в порт, выгружая из трюмов удивление, досаду, панику и... любопытство. С последним грузом надо быть осторожнее, потому что на флоте он нынче вместо пороха.

– Зачем? – И это все, на что способна опытная журналистка? Всего одно, да еще и такое банальное слово. Бери она так интервью, давно бы уволили.

– Зачем что? – переспросил Морс, отрываясь от стены.

– Зачем вы меня ждете... – Это уже похоже на диалог в классе коррекции. Соберись, мать твою. Но никакого достойного и остроумного продолжения за этим не последовало, только предательски задергался глаз.

– Чтобы проводить домой, – он ответил медленно, терпеливо, чтобы точно дошло. В класс коррекции он забрел случайно – свернул не туда по пути из Гарварда. – Разве это не очевидно, Элизабет?

И вот уже беспокойство перед встречей в кабинете Уиллиса кажется каким-то мелким, по-детски глупым: тогда керосином и близко не пахло. Потому что им запахло сейчас. Без криков, без обвинений, без искр из глаз. А ведь он только назвал ее по имени...

Неожиданно для себя Элизабет кивнула и сделала шаг в сторону заснеженной улицы. Молча задала направление движения, даже не оборачиваясь, потому что каждым позвонком чувствовала – он идет следом. Краем глаза видела, как где-то неподалеку яростно захлопывается дверь знакомой синей «Ауди», на которой ездит Уиллис. Но сейчас ей не было до этого дела.

Главным достоинством Морса было умение молчать. За те полчаса, что они брели вдоль затопленных выхлопными газами и яркими желтыми шашечками улиц, Мистер-из-4В не проронил ни слова. Просто шел рядом – незнакомец, которому случайно оказалось по пути.

«Рейч бы уже пересказала все смешные истории из колледжа, перечислила топ-100 любимых фильмов и показала полсотни фотографий своего шнауцера», – с тоской думала Элизабет, провожая взглядом пролетающие мимо машины.

Но она – не Рейчел. У нее нет смешных историй из колледжа – только стыдные. И фильмов любимых тоже нет – одни книги. И собаки у нее нет. Хотя хотелось бы.

Но мистера Морса, кажется, ничего не смущало. Ровный шаг. Ровная спина. Ровное все. И почему-то это успокаивало лучше глотка бурбона перед сном, действовало быстрее крепкой сигареты. И вот уже внутри не плясали черти, не холодело сердце, не тряслись поджилки.

Город вокруг стих, и она осталась одна – ни дыма, ни шума, ни ветра: будто скользнула на другую параллель, где есть только она, эхо неспешных шагов и мягкие пушистые снежинки, искрящиеся в теплом свете фонарей. До чего же красиво.

– Как прошел ваш день? – Неожиданно даже для себя обернулась к провожатому Элизабет.

– Как у любого, кто только что сменил жилье, – Он продолжил смотреть вдаль, но ответил мягко, словно понимал, что разговор пуст лишь на вид.

– С подъемом мебели справились? – и она тоже смотрела вперед, обращаясь к воздуху. – Лестница у нас узковата.

– Грузчики сработали прекрасно, – в ту же пустоту произнес он. – Проблем не возникло.

Как прошел ее день Морс благоразумно спрашивать не стал. Спокойные вопросы и такие же ответы – холодным снежинкам. Так Элизабет узнала, кто именно увел у нее из-под носа первое издание «Триумфальной арки», которое она планировала купить в книжной лавке «Барнс и Нобель». Приняла на веру, что самые красивые озера нужно искать в хорватских лесах, и даже тихо хмыкнула, услышав бородатую шутку Леттермана.

А еще, удивляясь самой себе, рассказала, как однажды с похмелья перепутала заместителя мэра Холла с мистером Хиллом из какой-то далекой школы и терзала опешившего учителя каверзными вопросами о проблемах города. А тот возьми, да и придумай вполне приличную альтернативную схему локализации аварий на водоводе. Спустя день вся редакция аплодировала, скандируя ироничный заголовок «Математик из Талсы решил коммунальную теорему Нью-Йорка».

Лица Морса она не видела, но могла поклясться, что в этот момент его губы тронула невесомая улыбка.

И так, тихо переговариваясь не друг с другом, а с холодным февралем, они дошли до Грин-стрит. Безрукие работяги сегодня постарались – двери не украшали раздражающие бумажки, и в окнах горел свет. Заметив секундное замешательство у того-самого-вчерашнего-крыльца, Морс невозмутимо развернулся и на ходу предложил обойти квартал.

И, черт возьми, как же ей это понравилось. Но приблизившись к каменным ступенькам второй раз, она вновь застыла.

– Решайте, Элизабет. Либо вы, либо страх. Отныне или вы будете управлять им, или он вами.

Задумчивые голубые глаза смотрели внимательно, спокойно. Не торопили и не давили.

И, закрыв свои, она решительно шагнула вперед, оставляя за спиной пугающую ночь и нервное утро, духоту стеклянного аквариума и давящий узел, что надувался внутри весь день под всеми теми сочувственными взглядами. И даже не обернулась.

– Доброй ночи, мистер Морс, – тихо произнесла она, не отрывая взгляд от синей двери на первом этаже.

– Доброй ночи, Элизабет, – кивнул он и неслышно поднялся по лестнице.

Часть 3. Страшные сказки

«С тебя должок.»

– Быстро, однако, – Элизабет нетерпеливо щелкнула по иконке нового письма, отображающегося на экране. – И что же ты нашел?

Глаза скользили по дрожащим строчкам на мониторе, пальцы отбивали чечетку на клавиатуре. Острый взгляд изучал схематичные рисунки, фотографии холодных безжизненных лиц, заключения, подписи и даты.

– Что там? – Рейчел бесцеремонно опустила подбородок на плечо подруги и тут же скривилась. – Фу, мертвецы! И как тебе не противно?

В этом вопросе, как, собственно, во почти во всех, они с Рейч расходились во мнениях. Выросшая в обществе мягких игрушек, рыжеволосая кудряшка предпочитала смотреть на мир под одним конкретным углом. В противоположном же сидела она: словно воспитанная не тёплыми руками, а стаей волков, Элизабет тянулась к мрачным историям и страшным сказкам с плохим концом. Главные герои в них всегда умирают в зубастой пасти дракона, а принцессы седеют в своих одиноких башнях. Эти истории были ей ближе, потому что действительно походили на реальную жизнь.

– Брысь, – шикнула Стоун в веснушчатое ухо. – Ты мешаешь мне работать.

– Ты в отпуске, дорогая! – рыжеволосая недовольно сложила руки на груди, облокачиваясь на край стола. – Отпуск, понимаешь? Время, которое ты тратишь на другие вещи! Кстати, а сколько тебе дали?

– Шесть лет общего режима, – буркнула Элизабет, откидываясь на спинку кресла. – Ничего не дали: Уиллис просто выставил меня из редакции на неделю, сказав, что после таких потрясений любому требуется отдых. Словно его кто-то просил. Так что, раз не могу работать там, буду делать это здесь. Мне нужен не чертов отпуск, а моя работа.

Говорила и сверлила глазами Рейчел. Уверенно, бескомпромиссно. И молилась, чтобы та не раскусила обман. Потому что она лукавила – идея взять перерыв поначалу показалась крайне привлекательной.

Первый день по-честному пыталась валяться в кровати до обеда, мокнуть в ванной, пока не полопаются мыльные пузыри, попивать вино, вальяжно листая томик Мора. Но сон не шел, вода раздражала, вино казалось кислым, а страницы расплывались. Потому что всякий раз, закрывая глаза, она видела его. Холодные. Голубые.

Единственным доступным способом выбросить из головы беспокойные образы была работа, а потому, когда на следующее утро в дверь постучала Рейч, рассчитывая вытащить подругу на бодрую пробежку, бесконтрольный шоппинг и безбашенную пьянку в баре – те самые вещи, которыми занимаются нормальные люди в отпуске – она уже сидела, уткнувшись в монитор.

Прости, Рейчел, но тебя опрокинули.

– Я начала это еще до отпуска, и не могу бросить на целую неделю, – ставя точку, Элизабет вернулась к своим мертвецам. Их глаза хотя бы были сомкнуты. – Тем более, когда я что-то нащупала.

А вот это было чистой правдой. Перед ней мелькали шесть имен, которые вскоре украсят гранит городских кладбищ. Шесть смолкших сердец. Абсолютно разных, ничем не связанных при жизни, но единых в смерти.

– И что же наша мисс Марпл нащупала? – саркастично сощурилась Рейч. – Какая сенсация может быть важнее нашего девичника?

Элизабет лишь отмахнулась и нашарила рукой телефон. Не прошло и десяти затяжных гудков, как в трубке раздалось сонное бормотание.

– Какого хрена, Стоун? – прохрипел раздраженный голос. – На время смотрела?

– Смотрю прямо сейчас, уже девять, – бесстрастно ответила она. – А еще смотрю на твое письмо. Ты уверен?

– В такую рань я ни в чем не уверен, – зевнули из динамика. – Но отчеты не врут, Эл. По-братски, с тебя три сотни и бутылка. И постарше той, что была в прошлый раз.

– Еще случаи были? – пропустив нахальную ремарку, уточнила она. – Такие же или похожие?

– Откуда я знаю, Стоун? Ты просила найти подозрительные сердечные приступы. Я нашел. И не просто подозрительные, а до ужаса стремные. Чего еще тебе надо, а?

– Ладно-ладно. Будет тебе бутылка, – она добавила голосу мягкости, той, с которой успокаивают детей. – Две, если продолжишь проверять сводки.

– По рукам, Нэнси Дрю, – хохотнул собеседник. – А теперь вали, маньячка, я хочу спать.

Элизабет нажала отбой и довольно посмотрела на Рейчел. Та лишь обреченно слезла со стола, и, подхватив пальто, направилась к двери.

– Черт с тобой, милая. Хочешь тратить время на тех, кому уже все равно? Твое право. Но я свой выпрошенный, между прочим, ради тебя, отгул проведу так, как это делают все нормальные люди, – бросила Боуз напоследок, в тайне надеясь разбудить в подруге совесть.

Но совесть – понятие неопределенное. Говорит на разный манер, убеждает, подталкивает к противоречиям. И никогда не успокаивается. И у каждого – своя. Поэтому горьких слов Элизабет уже не слышала, лишь рассеянно махнула рукой в сторону двери, все глубже закапываясь в документы. Разные больницы. Разные имена. Одна дата. Одно время. И чутье подсказывало, что подобное не могло быть случайностью.

– Совпадение – это падение сов, – объясняла она молчаливому ноутбуку, сверяя распечатки. – Как можно умереть в таком возрасте? Ни химии, ни шока. Твою мать, он просто отключился на рабочем месте! А эта? На беговой дорожке. А этот? И этот.

Здоровые, полные сил, планов, надежд. Интересно, о чем думала эта девочка, только недавно получившая аттестат? Знала ли, что сделает свой последний вдох в пыльной аудитории на глазах у темнеющих первокурсников? Заслуживал ли этот парнишка такую бесславную, ничем не примечательную смерть на кассе в обычном Старбаксе?

Свободная стена комнаты уже тонула в прикрепленных фотографиях и выдержках из отчетов аутопсии. Она бы протянула красную нитку между кнопками, бессовестно разорвавшими обои, но пряжи в ее доме отродясь не водилось. Часы летели незаметно, и к вечеру вино вернуло вкус, а забытый томик «Утопии» за ненадобностью потерялся под кучей исписанных зеленым маркером листов. Элизабет сидела на заваленном бумагами диване, удовлетворено созерцая результат на стене. Такая картина ей нравилась: живая, дышащая, еще миг – и заговорит. Красное полусухое сверкало в мягком свете ламп, в ванной шипела горячая струя воды, а из динамиков лились любимые смычковые переливы.

Беспокойный и бесполезный понедельник ушел в прошлое, уступив место кипящему, захватывающему вторнику.

Идеальному вторнику.

Безупречному вторнику.

Испорченному вторнику.

Потому что в синее дерево вновь требовательно постучали.

– Да, дорогая, что случилось? – ругаясь про себя, она распахнула дверь. Второй раз за день. Без предупреждения. – Поход в «Спа» отменился?

Без объяснений Рейчел влетела внутрь, оставляя хозяйку изумленно хлопать глазами в дверном проеме. Постояв еще немного, Стоун все же щелкнула замком и проследовала к дивану, на котором уже вовсю заливалась остатками бордо незваная гостья.

– Милая, ты в порядке? – осторожно опустилась Элизабет рядом с подругой, сдвигая на край бумаги.

Рейч лишь потеряно кивнула, отхлебывая вино прямо из бутылки. Наконец, взгляд остановился на уже всерьез обеспокоенном лице Эл.

– Почему ты мне не рассказала? – еле слышно прошептала рыжая, терзая пальцами этикетку на стеклянной поверхности. – Почему, а, коза?

– Не рассказала что, Рейч? – она мягко коснулась дрожащей веснушчатой руки. – Объясни, потому что я ни черта не понимаю.

– Почему ты не рассказала мне, что он такой? – карие глаза расширились, в них танцевали пугающие искры.

– Кто он? – Элизабет окончательно запуталась и нахмурилась.

Покусанные полные губы Рейчел приоткрылись, послышался слабый шепот.

– Морс...

– Да чтоб тебя, – Стоун тряхнула головой, выдохнула и откинулась назад. – Неужели нельзя было обойтись без этой театральщины?

– Я принесла тебе ужин и столкнулась с ним на входе, – продолжила шептать с безумной улыбкой веснушка. – Он просто невероятный. Я пропала. Впервые встречаю такого... Ты бы его видела! Он как из сказки!

Элизабет иронично повела бровью. Невероятных мужчин Рейчел встречала не реже раза в неделю. И все они были потрясающими, «теми-самыми», уникальными. Объединяло их лишь одно – уже через несколько дней они испарялись, сливаясь с безликой массой таких же сказочных персонажей.

– Ты же не против, Эл? – Боуз беспокойно покосилась на смеющуюся подругу. – Эй, я не шучу. Он точно тот самый, поверь, я знаю. Будто раньше я спала, а сейчас очнулась. Все другое – цвета, запахи. Это оно, я знаю.

– Да пожалуйста, – подняла она открытые ладони. – Штурмуй лестницу к 4В хоть сейчас.

– Сейчас не получится. Он ушел. – расстроенно опустила голову Рейчел.

– Ну, значит, потом, – усмехнулась Элизабет, поднимаясь с дивана. Винный ящик со скрипом открылся, и на свет появилась новая бутылка. – Ну, что, дорогая, за новую любовь?

– Не смешно, – огрызнулась Рейч, сжимая кулачки. – Сейчас все серьезно.

– Ладно-ладно, – доставая второй бокал, терпеливо заверила Элизабет. – Как скажешь. Дерзай, я обеими руками за тебя.

Рейчел недоверчиво покосилась на Стоун, но вино все же приняла. Напряженная тишина вздрогнула от звона стекла и вскоре исчезла с концами, уступив место расслабленным разговорам.

– Ах, да, кстати, – опустошив бутылку, спохватилась Рейч, копаясь в небрежных складках пальто. – Вот, лежала у тебя под дверью.

Под серой упаковкой мелькнул хорошо знакомый корешок.

«Триумфальная арка».

Первое издание.

То, что она так хотела купить.

То, что купил он.

В памяти вновь холодным огнем вспыхнули голубые глаза, а в груди предательски дрогнула, казалось, давно лопнувшая струна.

«Какого черта», – гудящим роем в ее голове пронеслись сразу десятки мыслей и образов.

– Эй, Эл, ты чего? – обеспокоенно спросила Рейч, вытаскивая подругу из тумана. – Все нормально?

– Да-да, милая, все хорошо. Думаю, последний бокал был лишним, – одернув себя, поспешно выпалила она. – Пожалуй, пора ложиться.

– Мне остаться? – понимающе улыбнулась веснушка. – Можем одеться в твои дурацкие детские пижамы и посмотреть что-нибудь перед сном.

– Нет, я просто хочу спать, – покачала головой Элизабет, резко вставая. – И тебе не помешает, к слову. Тебе-то завтра на работу.

– Да, точно, – поникшая Рейч накинула пальто. – Тогда до завтра.

– Да, наверное, – бросила она в ответ, незаметно провожая подругу к двери. – Крепких снов, милая.

Поджав губы, Рейчел молча махнула рукой на прощанье. Скрипнули петли, щелкнул замок: 2В погрузилась в тишину.

Прости, Рейч, но тебя обманули.

Этой ночью не будет смешных пижам и глупых комедий. Не будет легкого и звонкого девичьего смеха. Только робкий свет одинокой лампы, купленной взамен той, что перекочевала в квартиру этажом выше. И слабый шорох страниц.

«Триумфальная арка».

Первое издание.

То, что купил он.

То, что решил подарить ей.

Второй раз за последние дни она встречала рассвет с открытыми глазами. Наваждение, накрывшее с головой вечером, не отпускало всю ночь, и так, считая часы до утра, недвижно просидела на заваленном распечатками диване, изредка поправляя плед на озябших плечах. Время тянулось медленно, как патока, вяло и нехотя отсчитывая минуты. Часы хотелось сорвать и швырнуть в открытое окно. Но, наконец, испуганные стрелки указали на семерку.

Запивая таблетку аспирина горячим кофе, Стоун поморщилась, прикидывая, сколько будет стоить очередная бутылка коллекционного виски. Торопливо натягивала брюки, ворчала, путаясь в рукавах черного джемпера. Понедельник разочаровал, вторник сбил с ног, среда уже сейчас показывала свой скверный характер, но Элизабет упорно игнорировала сосущее под ложечкой беспокойство.

– Да черт с вами, – бросила она лежащей на диване книжке и громко хлопнула дверью напоследок.

Книга благоразумно промолчала, лишь страницы разочарованно качнулись на ветру, прощаясь с резкими шагами.

* * *

– Брось, Кинг, дай взглянуть, – старательно отыгрывая обаяние, спустя час Элизабет водила пальцем по столу неприветливого детектива. – Всего разок одним глазком. И больше ты меня тут не увидишь.

– Ты всегда так говоришь, – проворчал в ответ усатый мужчина средних лет в мятой рубашке. – Нарочно приперлась так рано? Знала, что я после ночной?

– В мыслях не было! – Стоун округлила глаза и удивленно подняла брови. – Но, возможно, чувствовала, что тебе понадобится кофе, – невинно добавила она, ставя на стол большой дымящийся стакан.

– И что мне с тобой делать, а? – всплеснул Кинг руками. – Выставить бы тебя отсюда на все четыре стороны.

– Ты всегда так говоришь, – подмигнула Элизабет. – Брось, это же я. Одним глазком, на минуту. Для тебя – пустяк, для меня – дело жизни и смерти.

– Черт с тобой, – вздохнул полицейский, отхлебывая горячий напиток. – Пошли. Но только на минуту.

– Ты лучший, Кинг. Без шуток. И знай, что это действительно важное дело.

– У тебя других не водится, – буркнул в усы детектив, поднимаясь со стула. – Бутылку вниз поставь.

– Слушаюсь, капитан, – вытаскивая из сумки и ставя на пол пятнадцатилетний скотч, ответила она. – Пойдем уже, чтобы ты скорее смог от меня отделаться.

Присланные накануне документы не лгали – обстоятельные полицейские отчеты подтверждали каждое слово: три человека, никак не связанные между собой, действительно загадочно умерли в одно и то же время: ровно в полночь 1 февраля. Третьим оказался тот самый бегун, с которого все и началось.

– Чтоб меня, – прошептала она, сверяя время.

– Что там? – нетерпеливо спросил усач, заглядывая через плечо. – Тайные агенты, внедренные иностранными спецслужбами?

– Не смешно, Кинг, – нервно ответила Элизабет, указывая пальцем на цифры. – Неужели ты не видишь? Трое умерли в одно и то же время. Одинаково. И это только на твоей территории. Если я права, еще один труп в двадцать втором участке и двое в шестнадцатом.

– Неужели... – протянул полицейский. – А ты в курсе, что в эту самую секунду на земле умирают как раз три человека? Слыхала о таком? Статистика, называется.

– И все от сердечного приступа? – нахмурила лоб она.

– Да ну тебя, Стоун. – Буркнул детектив. – Вам, газетчикам, везде заговоры мерещатся.

– Как скажешь, – не стала спорить Элизабет, доставая телефон. – А теперь отвернись, чтобы не стать соучастником преступления.

– Опять за старое? – обреченно потер глаза Кинг, глядя, как она включает камеру – Договаривались же, Стоун!

– А еще мы договаривались, что ты не будешь издеваться, – невозмутимо щелкая по экрану пальцем, бросила она. – Все, готово.

Чмокнув усталого копа в щетину на прощанье, Элизабет выскользнула из четвертого отделения и помчалась в ближайший магазин. Продавец подумает, что она алкоголичка, но какое ему дело, если там, впереди, ждут двадцать второй и шестнадцатый участки, которые наверняка уже успели соскучиться.

За нескончаемой беготней среда, угрожающая стать скверной, пролетела незаметно, и февральский вечер накрыл неожиданно. Обещанный Рейчел ужин в пафосном ресторане мог стать неприятным испытанием, но подруга ни разу не подняла опасную тему, решив обсудить планы на оставшиеся до конца незапланированного отпуска вечера. Театры, боулинги, бутики и вечеринки: обе знали, что осилить получится максимум скучную лекцию в книжном, но, как обычно, с упоением обсуждали каждый элемент заранее обреченной на провал программы.

К тому моменту, как фары желтой машины осветили Грин-стрит, часы показывали уже половину одиннадцатого.

– Вот же болтушка, – зевнула Стоун, протягивая таксисту карточку. – И о чем можно было столько проговорить?

– Вы, дамы, в компании друг друга вообще часов не наблюдаете, – добродушно хохотнул водитель, возвращая пластик. – Спокойной ночи, мисс!

– И вам, сэр, – улыбнулась Элизабет, выбираясь на улицу.

Грин-стрит встретила знакомыми тишиной и темнотой. По будням здесь всегда так – уставшие за день работяги стремились как можно скорее спрятаться под одеялами в своих уютных спальнях. Звуки затихли, подгоняя ночь, и желтые шашечки торопливо скрылись за углом.

Чаще всего она поднималась по каменным ступенькам быстро, спеша открыть дверь и оставить город за спиной. Но сегодня что-то изменилось: хотелось задержаться, вдохнуть поглубже, насладиться редким моментом абсолютного покоя. Того самого, что еще недавно казался безвозвратно утраченным.

Лишь когда русую голову покрыла снежная шапка, Элизабет решила подойти к крыльцу.

– Доброго вечера, мистер Морс, – заметив, как двинулась тьма в углу, поздоровалась она, чувствуя, что губы сами собой складываются в легкую улыбку.

– И тебе не хворать. – Но это был не тот звучный голос, способный управлять целой армией. То был злобный шелест и хрип, что она с таким трудом последние дни гнала из памяти. – Ну привет, сука.

Рука потянулась к телефону, слабый холодный свет очертил сутулую фигуру. Каждая чертова ступенька лестницы, на которую она лишь недавно научилась смотреть без страха, кричала пугающим эхом в темноте пустой Грин-стрит.

Холодной сталью в руке Ройса блеснуло лезвие. И больше ни слова. Ни единого, мать его, шанса – заговорить, заболтать, отвлечь. Мрачные сказочники были правы. Вот он, поганый конец ее серой жизни. Она не радовалась каждому дню, не благодарила всевышнего за очередной восход солнца, но расстаться с миром вот так – на пороге собственного дома, от рук мстительного слабака? В страшных историях из детства перед финалом печальному герою полагалось хотя бы одно захватывающее приключение. А это не интересно и ни разу не захватывающе.

Что бы написал Уиллис?

«4 февраля после полуночи была заколота журналистка WhitePost. Личность предполагаемого убийцы уже известна, и на его поиски брошены все силы полиции. Редакция приносит соболезнования родным и близким Элизабет Стоун.»

Ну уж нет, Уиллис. Хрен тебе, ее смерть стоит больше двух строчек. Не сегодня. И уж точно – не так. Вспомнив, о чем когда-то давно рассказывал парень в белом халате, проплативший заметку о своей странной школе единоборств, она неожиданно громко охнула и осела, отчаянно прикладываясь виском к холодным плитам лестницы. В театральную труппу ее бы точно не взяли. Уволена со словами «переигрываете, мисс».

«Не выделывайся, потому что ты не в боевике. Просто прикинься ветошью, дождись удобного момента и...», – под звон в ушах прозвучал голос, кажется, Стива, с видом бывалого джедая учившего ее правилам жизни в опасном-для-такой-хрупкой-девушки городе.

Тогда она лишь усмехалась, косясь на часы, но сейчас было не до смеха. Она тихо выжидала, не обращая внимания на что-то тягучее и теплое, разливающееся в волосах. Ждала и надеялась, что замешкавшийся урод потеряет бдительность и склонится достаточно низко, чтобы можно было выбить из его рук острую железку. Тогда отпинать не получилось, но, кто знает, может, выйдет сейчас? А, может, снова появится он? Посмотрит своими холодными глазами и снова натужно произнесет это странное слово «милая». Вот она, оказывается, какая ее сказка. Голубая, мать ее, мечта не о сильной принцессе, сносящей головы врагам, а о долбанном рыцаре в черных доспехах.

В носу уже свербело от вони дешевого пойла и мерзких сигарет. Ну же, еще чуть-чуть, совсем немного, пара секунд, чтобы покрепче сжать окоченевший кулак, но ее сказки ни разу не заканчивались счастливо, поэтому гудящая голова просто отключилась. Лишь изредка в ушах обрывочно слышались далекие звуки.

«Элизабет, вы меня слышите?»

Сквозь пелену она узнала тот-самый-голос, почувствовала, как сильные руки сжали плечи, а прохладное дыхание коснулось лица. До ушей донесся еще чей-то голос, ужасно злой.

«Стоун, очнись! Открой глаза, мать твою!»

От него пахло паникой. Как голос может пахнуть? Но ей уже не было до этого дела. Ни до запаха, ни до голоса.

Вместо ответа до сих пор не разжавшийся слабый кулак отправился покорять неизвестность, и издалека послышался удивленный вздох. Не очнется. Не откроет. Она в финале своей драной сказки, а значит, что пришло то самое прекрасное время отключиться окончательно.

Сознание возвращалось неохотно, медленно собиралось воедино, сплетая бессвязные образы. Сквозь сомкнутые веки пробивался неровный свет, а лоб холодила неприятная влага.

– Какого черта? – пересушенные губы нашли, кажется, единственные оставшиеся в запасе слова.

Приоткрыв один глаз, Элизабет оглядела пространство вокруг. Не без труда сфокусировалась на заваленном бумагой кресле и спрятанной за листами стене. Это ее комната. Никаких сомнений, она определенно в аду. Личном тускло освещенном керосинкой аду.

Но вот взгляд зацепился за инородный предмет интерьера. Бесстрастное лицо с высокими скулами и холодными голубыми глазами. Прямо перед носом. Бледная рука протянулась к ее волосам и аккуратно сняла мокрое полотенце. Впервые она видела его без верхней одежды. Вспоминая Морса в понедельник, шутила про себя, что под пальто он наверняка прячет дурацкий свитер с бабкиным орнаментом, но нет: строгая черная водолазка, подчеркивающая длинную шею. Кто-то явно обворовал саму смерть, оставив костлявой пустой гардероб и одинокую косу.

– С возвращением, Элизабет, – мягко произнес он, прикладывая тонкие пальцы к ее шее, и кивнул кому-то за спиной. – В медиках нет необходимости.

– Она голову разбила, реаниматолог ты недоделанный, – раздался за спиной раздраженный голос. Почему-то украшенный фингалом Уиллис подскочил к дивану и сел на корточки, беспокойно вглядываясь в ее лицо. – Они должны приехать уже вот-вот. – Шеф недовольно посверлил взглядом Морса, но быстро повернулся обратно. – Ты в порядке, Стоун?

– Да, кажется, – она с усилием приподнялась на локтях и только сейчас заметила, что укутана в пальто. Мягкое. Черное. – Но у меня есть пара вопросов.

– Это все подождет, – торопливо перебил Уиллис. – Отдыхай. Сейчас приедут врачи, я отвезу тебя в больницу. Все будет хорошо, слышишь, Стоун?

Она бы, может, и ответила. И поспорила бы с удовольствием, но сил хватило только на слабый кивок. И обратно на подушку. В пальто. Укрыться с головой и проспать так полвека в запахах леса и морского ветра.

– Не отключайся, Эл, – бережно коснулся ее щеки Уиллис.

За окном уже вовсю гудела сирена, и она вновь согласно моргнула. Пыталась думать о чем угодно. Только не о черной водолазке.

Наутро она не вспомнит спокойные короткие вопросы врачей. Не вспомнит жесткие носилки и тряску по ночным улицам в слишком яркой кабине. Но вспомнит, как изо всех сил цеплялась белыми пальцами за черное пальто. Вспомнит, как Морс оставит его ей, исчезая за дверью дома 118 по Грин-стрит, спокойно кивая в ответ на что-то грубое и злое. Что-то, что через плечо бросил ему в лицо красный от гнева Уиллис, запрыгивая в карету «Скорой».

– Не похоже, что ты его поблагодарил. Я права? – спросила она, сидя в шумной неотложке под капельницей и бдительным надзором отказавшего валить ко всем чертям редактора.

– Я лишь указал его место, – нахмурился Уиллис, отхлебывая коричневую бурду из бумажного стаканчика. – Он тебе никто. Сосед сверху. Помнится, ты мне так и сказала. Слово в слово.

– А кто мне ты? – в голос уже вернулись привычные едкие нотки.

– Я твой друг, – после недолгой паузы буркнул редактор. – Мы друзья. – Утвердительно кивнул себе и даже нашел силы улыбнуться, хотя оба знали, что в словах нет и толики правды.

– Друзья, которые не смотрели друг другу в глаза полгода? – саркастично подняла она бровь и поморщилась от боли. Шесть швов. И боль от каждого придавала какую-то необъяснимую силу, такую, что дает право продолжать терзать и так настрадавшегося Уиллиса. – Такая нынче у людей дружба, да, Джон?

Тот мгновенно помрачнел и, не выдержав пристального взгляда, отвернулся, смяв в кулаке пустой стаканчик. На серые плиты упала одинокая бурая капля.

– Ладно, не важно, – благосклонно отступила она. – Расскажи лучше, какого черта ты делал у моего дома вечером. Я вроде бы в отпуске. И откуда фингал?

– За фингал тебе спасибо, наградила перед тем, как выключиться. Видимо перепутала. Надеюсь, что перепутала. За остальное стоит благодарить Ройса. Мне позвонил знакомый коп – рассказал, что наш бывший фотокор вышел под залог. Я сразу и поехал к тебе, предупредить, проверить. Не успел. – Проворчал Уиллис.

– Но что-то же ты успел, раз сидишь здесь? – Так просто сдаваться она отказывалась. Раз притащился в больницу, хоть и не просили, пусть развлекает. – Колись, что там случилось?

– Ничего особенного. Просто кровь, полуобморочная ты, да этот извивающийся урод. Надо было придушить его тогда, когда он первый раз к тебе полез, – редактор вздохнул и подвинулся ближе, скрипя неудобным пластиковым стулом. – Я застал, как этот твой рыцарь печального образа вырубил говнюка. Тут надо отдать должное, сработал он идеально. – Нехотя и быстро бросил Джон, старательно избегая прямого взгляда. – Поднял тебя, занес внутрь. Я вызвал «скорую» и полицейских. Копы, к сожалению, приехали быстрее врачей. Пока давал показания, этот уже тебя уложил, накрыл. Тряпку на голову бросает, пульс считает. Медик недобитый.

– Эй, – прервала она. Не хотела, но вышло как всегда грубо. – Он спас меня. Дважды, между прочим. – Здесь она слукавила. На самом деле, трижды, но Уиллису не стоило знать о том, как Морс лишь одной фразой уничтожил все ее страхи. – Ты его не знаешь.

– А ты, значит, знаешь, Стоун? – потеряв остатки самообладания, выпалил редактор. – Ты вообще хоть что-нибудь знаешь о нем?

А вот тут он был прав. Элизабет, само собой, этого никогда не признает, но прав. Твою мать, она даже имени его не знала. Для нее он до сих пор оставался просто Морсом.

К счастью, от неловкой паузы спас Мистер Ваши-снимки-в-порядке в белом халате. Проспорив и с ним, и с Уиллисом добрых пятнадцать минут, она, наконец, добилась выписки. Аргумент «сбегу, как только отвернетесь, и пойду пешком, если надо» сработал, и те, сочувственно переглянувшись, обреченно кивнули.

Всю дорогу недовольный Уиллис молча косился направо, наблюдая, как она кутается в черную шерсть, словно пальто с чужого плеча уже успело стать родным.

Мимо проносились редкие машины, ночные огни фонарей и голые деревья, но ей не было до них дела. Жизнь стремительно сворачивала совсем не туда, но, как и сейчас, она могла лишь обреченно наблюдать за дорогой с пассажирского сидения.

Оказавшись у синей двери, она сразу отрицательно покачала головой, не давая Уиллису напроситься на чай. Хватит незваных гостей. Редактор устало потер виски и, еще немного потоптавшись у порога, согласно кивнул.

– Обещай, что будешь отдыхать, Стоун, – сурово взглянув на нее напоследок, сказал он. – И ни во что не ввязывайся, лады?

– Слово скаута, – усмехнулась Элизабет. – И еще, когда в следующий раз урод, который меня ненавидит, выйдет из-за решетки, не трать время на поездку, а сразу звони. Лады?

Расстроенный Уиллис раздраженно махнул рукой и хлопнул входной дверью. Прозрачный витраж недовольно зазвенел, но вскоре, поняв, что шуметь пока рано, стих, решив не тревожить и так беспокойных жильцов.

Расстаться с черной обновкой оказалось практически нереально. Только страх потерять этот чудесный спокойный запах морского ветра на пару с острым желанием принять душ заставили ее нехотя сбросить пальто. Спустя пару минут, уже обнаженная и покрытая теплым каплями, она выскочила из ванной и торопливо повесила его на свободную вешалку, аккуратно расправив ладонью. Мягкая шерсть благодарно пустила легкое электричество по кончикам пальцев. Стыдливо озираясь по сторонам, словно в страхе, что кто-то может заметить этот неожиданный порыв нежности к верхней одежде, она поежилась на ночном сквозняке и вернулась под горячие струи воды.

Утро пропустила, бессовестно проспав восход солнца. По-хорошему, хотелось бы пропустить еще и закат, но висок нещадно болел, напоминая о каждом аккуратном шовчике на бледной коже. Вяло побродив по квартире с чашкой кофе, она, наконец, придумала занятие – такое, чтобы не пришлось напрягать и без того изрядно потрепанные мозги.

Распахнув шкаф, рука невольно погладила черный лацкан. Прощаться ни с пальто, ни с его запахом не хотелось категорически, но мерзкая совесть подсказывала, что Морс может замерзнуть. А еще упрямо твердила, что возвращать следует только чистые вещи. Недовольно покосившись на отражение в дверце, Элизабет решительно сняла уже полюбившийся предмет одежды с вешалки и, удивляясь самой себе, аккуратно убрала в бумажный пакет.

– Вот это да, милочка! – охнула опрятная двухсотлетняя дама за стойкой. – Такая вещь!

– Пальто как пальто, – пожала плечами Стоун, торопливо барабаня пальцами по дереву. – Как быстро вы сможете его почистить?

– С такой одеждой нужно обращаться очень бережно, – строго взглянула на нее из-под очков бабуля. – Приходи завтра вечером, не раньше.

– Завтра? – охнула Элизабет. – А быстрее никак? Я доплачу.

– Не в деньгах дело, девочка, – отмахнулась женщина. – Здесь нужен особый подход. Это же винтаж, кашемировый шик, неужели сама не видишь? Я таких вещей лет пятьдесят в руках не держала. Сейчас так уже не делают, одна синтетика, фу на нее. И как сохранилось, ты погляди!

Элизабет с сомнением покосилась на сухие тонкие руки, нежно держащие морсово пальто. А ведь правда, она могла поклясться, что ничего мягче, уютнее и теплее на ее плечах не бывало, хотя в бутики она заходила без страха перед ценниками.

– Думаете, действительно раритет? – наконец, спросила она.

– Не думаю, а знаю, милочка. Уж мне-то есть, с чем сравнивать! Пятьдесят лет, не меньше. А словно вчера куплено. Где же ты его достала?

– У парня, – не задумываясь, выпалила Стоун, удивляясь сама себе: врала она всегда весьма сносно, но чтобы так быстро и уверенно. – Попросил отнести в чистку.

– Ох, береги его. И я не про пальто: мужчина, который знает толк в одежде, на вес золота, – подмигнула седовласая дама, выписывая квитанцию. – Заходи после шести. И если еще что попросит почистить, неси только мне. К арабам через улицу даже не суйся, все испоганят. Фу.

– Договорились, – кивнула улыбку она. – До свидания, и... спасибо вам!

– Да ладно уж, иди!

Оставляя позади тихий звон дверного колокольчика, Элизабет отчего-то разозлилась. Наблюдала за своим хмурым отражением в стеклах витрин и не могла понять причину. Врать не нравилось никогда, но со временем она смирилась, убеждая себя в том, что применяет неблагородный навык только по делу – во имя добра, справедливости и гонораров, а эта маленькая ложь в пустой химчистке незнакомой даме была совсем ненужной. Будь это пальто Уиллиса, она бы, не задумываясь, так сказала – шмотка с плеч несносного босса. Или коллеги. Или старого знакомого. Но Морса называть просто соседом почему-то не хотелось. Не получалось. И эта маленькая, казалось, невинная ложь, вдруг стала такой важной. Совершенно необходимой. И определенно правильной.

Однако легкая улыбка, прогнавшая с лица кислую мину, держалась недолго – вспоминать Уиллиса не стоило: в памяти тут же всплыли обиженные глаза и злые слова.

«Ты вообще хоть что-нибудь знаешь о нем?».

А ведь действительно. Спроси ее седовласая дама, как зовут мужчину-на-вес-золота, она бы смогла лишь растерянно хлопать глазами. Морс. Только Морс. И это ее уже не устраивало.

Быстро добежав до Грин-стрит, она пролетела мимо синей двери, решительно перепрыгивая через ступеньку. После добрых пяти минут нещадного стука, створка с золоченой табличкой 3А, наконец, распахнулась.

– Очевидно, ты искал штаны – усмехнулась она, глядя, как недовольный всклокоченный Мастерс торопливо застегивает ширинку.

– Да пошла ты, Стоун. Я, может, с дамой! – Прошипел он, безуспешно борясь с ремнем.

– Ты про правую или левую руку? – хохотнула Элизабет, протягивая ладонь. – Я по делу. Нужны ключи.

– Хрен тебе, – огрызнулся он, наконец справившись с пряжкой. – Правила знаешь: просто так не дам.

– Верну с полным баком, – делая первую ставку, начала она: что-что, а торговаться с Мастерсом было весело.

Всякий раз, когда предстояла долгая поездка, она стучала в 3А. И всякий раз обычно щедрый на выпивку, если та водилась, или на забористый косячок, когда везло с концертом, Мастерс превращался в старика с барахолки. За рухлядь на колесах обычно запрашивались если не золотые горы, то, как минимум, полцарства. А если рокер был не в духе, то требовалась еще и принцесса в придачу.

– Сотня сверху, – отбрил он, даже не задумавшись. – И отсрочка по аренде на две недели.

– Полный бак, полтинник и неделя, – сощурилась она, облокачиваясь на дверной косяк.

Сговаривались обычно где-то посередине: Элизабет знала, что немного налички – не блажь, и Мастерсу позарез нужны эти деньги. А тот, в свою очередь, прекрасно понимал, что соседка снизу запросто может арендовать новенький бизнес-класс, или вообще выселить его из 3А. Говорить о том, что половина дома 118 на Грин-стрит на самом деле принадлежит ей, было не принято, но порой в зеленых глазах нет-нет, да проскальзывала равнодушная уверенность. Такая, которую себе могут позволить лишь те, у кого всегда будет тугой кошелек под рукой и жирный счет в банке.

– Тогда проваливай. – Наиграно небрежно бросил он, для убедительности прикрывая дверь.

– Полный бак, полтинник и неделя, – повторила Элизабет. – И Боуз не узнает, в прошлом месяце у тебя ночевали те хипари.

– По рукам, – вздохнул музыкант. – Связаться с тобой себе дороже. – Но отворачиваясь, довольно лыбился: обычно Стоун играючи сбивала до двадцатки, но сейчас явно торопилась, и, что греха таить, это было крайне удачно. Вернувшись спустя пару минут, он протянул ей ключ.

– Когда вернешься? У меня завтра концерт, я на себе гитару тащить не собираюсь.

– Пригоню к утру, – уверенно ответила Элизабет, выдергивая из его пальцев ключ.

– Смотри мне, Стоун. Опоздаешь, будешь должна сотню! – бросил он уже вдогонку. – Нет, две! И месяц вообще буду бесплатно жить!

– Удачно отыграть, – отозвалась она уже с первого этажа. – Не заблюй сцену, как в прошлый раз.

– Да пошла ты! – крикнул он вслед, но ответил ему глухой хлопок двери.

О том, что визг тормозов и полицейские сирены прошлой ночью ему не приснились, Мастерс узнает только вечером от взбудораженного я-почти-не-сплю кретина снизу. Сбивчивым шепотом Стерн поведает, что Элизабет увезли на «скорой» и вернулась она лишь под утро. И только тогда гитарист вспомнит ровные белые швы на бледном лице и темные круги под глазами. И до рассвета будет беспокойно ворочаться на несвежих простынях, стыдя себя за наглость, слепоту и бедность.

Холодные сумерки опустились на город, а потому тяжелая металлическая дверь распахнулась быстро – Молот не спал. Молот ждал.

Тощий парнишка в растянутой майке грозное орудие напоминал меньше всего, но настоящего имени своего секретного информатора Стоун не знала. Увидев первый раз расхваленного коллегой хакера, смеялась до боли в животе – а тот даже бровью не повел, просто молча сунул флешку, спрятал в карманах безразмерной толстовки конверт с зелеными купюрами и исчез. Потеряв все данные на ноутбуке и оказавшись в списке всех коллекторов той же ночью, она, наконец, поняла почему у дохляка появилась такая устрашающая кличка. Спасли резервные копии и слезное сообщение, и больше над Молотом она не смеялась. А потом и вовсе сдружилась с едким пареньком. Уже спустя много месяцев, на одной из лучших попоек в заколоченном бункере, поняла – колкий мальчишка просто-напросто был ее мужской версией.

– Ну, наконец-то! А обещала к девяти! – Приветливо улыбнулся явно выспавшийся парень, освобождая проход. – Зачетный шов! Кто приложил?

– С коллегой во мнениях не сошлись, – бросила она, заходя внутрь, гремя бутылками и шурша бумажными пакетами с китайской лапшой. – Мне идет?

– Спрашиваешь еще! Мужчину шрамы украшают. А ты у нас хоть и дама, но с яйцами. Так что не парься. А если захочешь, запросто можешь убрать, как заживет. Есть на примете один зачетный чувак, такие лица барыгам в розыске делает – закачаешься! Дать номерок?

– Шрам убрать или лицо сделать? – усмехнулась она, выгружая покупки на стол.

– Эй, только шрам. Лицо не трожь, оно у тебя что надо! – хохотнул Молот и тут же зарылся в пакеты. – Вот это еды! Ты пентагон что ли хакнуть хочешь?

– А ты можешь? – удивленно изогнула бровь Элизабет, доставая еще горячие коробочки и бутылки.

– Могу, конечно, но не буду. Второй раз в одну реку, как говорится, – развел руками он. – Но остальное запросто.

– На самом деле, мне много не нужно. Но это подождет. Сначала ты поешь. Я тебе еще овощи купила и мясо, брось потом в холодильник.

– Спасибо, мам, – рассмеялся Молот, устраиваясь в потрепанном кресле. – А корочки с сендвичей, случаем, не срезала?

– Чего нет, того нет, – она уже забралась с ногами на диван напротив, орудуя палочками и отхлебывая темное пиво. – Ешь, давай, пока не остыло.

Ближе к полуночи, наслушавшись отборных историй об идиотах-военных, едва не взорвавших собственную базу, и придурке-сенаторе, умудрившемся попасться на стандартный развод проститутки со скрытой камерой, она достала из сумочки планшет.

– Смотри. Мне нужно, чтобы ты проверил этого мистера. – Копаясь в общем с Боузом облаке, она нашла электронный договор. – Все, что сможешь найти.

– Не вопрос, держитесь, Роберт Джеймс Морс, – усмехнулся паренек, разминая пальцы. – Шпион что ли?

И лишь сейчас до Стоун дошло, что это имя всегда было рядом – лежало на поверхности среди аккуратно рассортированных внимательным стариком документов на дом. И правда, шпион. Джеймс Морс. Роберт Джеймс Морс.

– Нет, это для подруги, – вслух пробормотала она, вновь ловя себя на бессмысленной лжи. – Хочу быть уверена, что он хороший.

– Видать, дело к свадьбе идет, раз ты за такой мелочью лично приехала, – усмехнулся Молот, открывая десятки вкладок сразу на четырех мониторах. – А вообще странно, помнится, ты тоже на Грин-стрит обитаешь. – И ничего-то от этого прохвоста не скроется.

– Все так. Он мой сосед, – сглотнув, сказала она. – Так Рейчел с ним и познакомилась.

– Ого! Эта твоя Боуз, походу, совсем отчаялась, раз по твоему дому в поисках мужика рыскает, – цокнул языком хакер. – Но, как говорится, это дело не мое. Это дело... – он вдруг прервался и непонимающе на ее покосился. – Ты уверена, что имя и страховка правильные?

– Да, полностью. А что там? – она подошла чуть ближе, щурясь от яркого света мониторов. – Не так что-то?

– Ну, если данные верные, то подруге надо пересмотреть свои взгляды на женишка, – хмыкнул Молот, кивая на экраны.

– Твою мать... – выдохнула она, просматривая строчки и цепляясь за край стола. Потому что ноги внезапно стали ватными.

Роберт Джеймс Морс был отличным парнем из Портленда. Сын владельцев небольшой рыбацкой лавки с отличием закончил ветеринарную школу, быстро открыл свою клинику и даже выиграл местный забег на десять миль. Пару раз превысил скорость, но ни разу не забыл о налогах.

Роберт Джеймс Морс был образцом добропорядочности и благородства. За одним исключением.

Роберт Джеймс Морс уже как шесть лет был мертв.

Часть 4. Морской шторм

Неприятная трель непрошеным гостем барабанила по ушам, заглядывала под опущенные веки и бесцеремонно дергала за ноги. Рука спешно нащупала идиотский телефон. Два часа ночи.

Два, мать его, часа!

– Да, Рейч... – еле слышно прохрипела она в трубку, оставаясь внутри беспокойного сна, в глубине души мечтая, чтобы звонок оказался его частью. – Что такое?

– Это ты мне объясни, Эл! – возмущенно прошипели на другом конце провода. На фоне послышался свист чайника и цокот каблучков: волноваться сидя Рейчел так не научилась, а потому, всякий раз затевая сложный разговор, подскакивала и начинала нервно мерить комнату шагами. – Почему я узнаю, что на тебя напали, от этих чудиков?

– Дорогая, сейчас не лучшее время обсуждать эту тему, – тихо и терпеливо выговорила она, надеясь, что ответа будет достаточно. – Я приеду утром, тогда и поговорим, если захочешь. Хотя, говорить особо не о чем.

– Я всегда узнаю обо всем последней! А ведь я, вроде бы, твоя лучшая и единственная подруга! Или ты уже променяла меня на задрота и алкаша? – пока Элизабет нечеловеческим усилием воли подавляла желание прикончить Боуз, та все никак не унималась. – Я же волнуюсь, Эл!

Трубку захотелось бросить – отшвырнуть в дальний угол, растоптать и поджечь. Но еще сильнее тянуло на крик. Без оглядки вылить сотню грязных ругательств, соединив их друг с другом предлогами, добавив междометий, сопровождая глухими пинками и яростными ударами по всему, что попадётся под руку. Живи внутри море, сейчас бы оно встречало шторм, выходило из берегов, снося и круша все на пути, билось об острые скалы и тянулось к небу, стремясь затопить и его.

Лучшая и единственная какого-то черта не волновалась, а злилась. Не успокаивала, а упрекала. Не поддерживала, а угнетала. Неужели рыжая душа наивна настолько, что даже не подозревала о головной боли, что никак не стихала, не ощущала, как бешено колотилось сердце, не понимала, насколько силен и прожорлив страх, приходящий с наступлением темноты? Их разделяла пропасть, и от этого хотелось надрываться до хрипоты, пока в горле не пересохнет, а в ушах не зазвенит.

Хотелось тараном и криком пробить ворота в мир сладкой ваты и розового шампанского. Разнести в щепки карамельный пузырь и показать Рейчел другие – пустые, темные, безжизненные, лишенные смысла и надежды вселенные.

– Да-да, милая, прости, – но каждое из сотни злых обвиняющих слов так и осталось на ее языке. Вместо них Рейчел услышала другие. Мягкие, нежные, спокойные. – Заходи утром, хорошо?

Пусть плюшевый рыжий мир продолжает спокойно жить. Пусть его беспечная хозяйка спит крепко, не боясь страшных монстров под кроватью. Она заберет их всех в свою пустую 2В.

– У меня семинар с семи до десяти, – деловито начала перечислять Рейч. – Потом в магазин. Значит, буду в одиннадцать. И только попробуй мне не открыть!

– Клянусь сидеть под дверью и ждать твоего прихода, – Стоун выдавила улыбку и вдохнула, смирившись с безвозвратно утерянным сном. – А сейчас я иду спать. На меня напали, помнишь? Мне нужен отдых.

– Черт, а ведь и правда уже поздно, – кудряшка охнула и, судя по звонкому шлепку, нещадно стукнула себе по лбу. – Я дуреха, прости меня. Целую, отбой.

– Отбой-отбой. До завтра, – Элизабет аккуратно отложила трубку и огляделась в темноте.

Дожидаться утра было бессмысленно – без пробок вернуться в город удастся за пару часов. Стараясь не потревожить сопящего паренька, торопливо собрала вещи, устало потирая глаза. Планшет, телефон, распечатанные несколькими часами назад документы. Смотреть на выписки со счетов, аттестаты и налоговые декларации Роберта Морса совершенно не хотелось, но даже в кромешной темноте они опасно светились, напоминали о себе, требовали внимания и решений. Борясь с желанием оставить чертовы бумаги здесь, забыв об их существовании, она засунула ненавистную папку в сумку. Она не сможет забыть.

Не сможет забыть холод голубых глаз, в которых отражались уличные фонари, когда они медленно брели по городу, тихо обсуждая самые важные на свете пустяки. Не сможет забыть ледяное спокойствие голоса, раз за разом вытаскивавшего ее из отчаянья. Не сможет забыть едва уловимую улыбку тонких губ, когда с них срывалось ее имя. И запах леса и моря забыть тоже вряд ли получится.

– Эй, Стоун, далеко намылилась? – голос с кровати. Молот приподнялся на локтях, слепо вглядываясь в темноту. – Узнала, что хотела, и смываешься?

– Прости, что разбудила, – она присела на край и мягко погладила парнишку по голове. – Мне пора возвращаться в город.

– Погоди, я тебе хоть кофе на дорогу сварю, – потягиваясь и продолжая широко зевать, он опустил босые пятки на пол. – А то уснешь за рулем, впишешься на своем тарантасе в какой-нибудь столб, а мне потом искать тебя в сводках, панегирик сочинять, цветы на могилку класть.

– Ни за что не поверю, что ты придешь на мои похороны, – засмеялась Элизабет. – Ты и цветы-то не пришлешь.

– Еще как пришлю! Такой веник тебе закажу, все скорбящие умрут от зависти, – обиженно протянул он, уже добравшись до кофеварки. – А если бы мы еще и спали, то точно бы пришел! Кстати, Эл, а почему мы еще не спим вместе? Думаешь, я запрещаю тебе оставаться на скрипучем диване и пускаю в свою кровать просто так?

– Я слишком стара для тебя, – усмехнулась Стоун, натягивая ботинки. – Я не самая примерная гражданка, но нарушение таких законов в мой перечень не входит.

– Эй, мне уже двадцать! – вздернул он подбородок, выпрямив спину. – А дамы постарше вообще самый сок!

– Хм... – она оценивающее смерила тощую фигуру взглядом. – Дай-ка подумать... Разденусь прямо сейчас, если назовешь мне свое имя. – Молот было открыл рот, но она предусмотрительно добавила: – Настоящее.

Хакер сморщил нос, прикидывая перспективы, и, наконец, отрицательно помотал головой.

– Прости, Стоун, даже ради такого не расколюсь, – с сожалением паренек шмыгнул носом и передал ей одну из двух дымящихся кружек. – Хотя, заезжай ты почаще, я бы, может, и задумался всерьез.

– Договорились, – Элизабет хитро прищурилась, отпивая кофе и пряча улыбку.

Юношеская непосредственность забавляла. Поднимала настроение, была глотком свежего воздуха, которого так не хватало в душных аквариумах, переполненных самодовольными кретинами с липкими руками и взглядами.

– Эй, Стоун, что будешь делать с соседом-мертвяком? – наконец, когда с кофе было покончено, поинтересовался Молот. – Ты же не бросишь это дело просто так?

– Конечно, нет, – хорошего настроения как не бывало. – Это ненормально, присваивать себе личность умершего. Нормальный человек так делать не будет, я же права? – нахмурилась она, невольно бросая взгляд на сумку с документами.

– Ну, тут вопрос, по-хорошему, непростой, – хакер задумчиво почесал макушку. – Причины могут быть разными. По опыту скажу, что и порядочные люди порой делают себе такие шутки. Сама же знаешь, дерьмо случается. – Он пожал плечами. – Может, и у этого твоего Морса есть причина.

– Порядочным людям скрывать нечего, – на лбу выступили глубокие морщины, а руки почти болезненно сжали пустую чашку. – Кем надо быть, чтобы прятаться за именем покойника?

– Эй, Стоун, не пыли, – неожиданно прервал ее парень. Взгляд, в котором только что расслабленно плескалась шебутная искорка, стал другим. Серьезным. Взрослым. – Жизнь у всех разная.

Элизабет виновато осеклась, понимая, что именно и где именно выпалила. Она сидела в заколоченном бункере в богом забытом месте в часе езды от ближайшего городка. Сидела напротив человека, которого знала только по дурацкому прозвищу.

– Прости, – опустив глаза, нахмурилась Элизабет. – Не подумала.

– Да брось, Эл, – Молот уже сбросил тяжелую тень с лица. – Я не наезжаю. Я пытаюсь объяснить, что на всякую подобную фигню не нужно смотреть однобоко. Ты же газетчик, разве вас не натаскивают изучать информацию с разных сторон? Анализ, критическое мышление и все такое. Не слышала?

– Ты прав, – Стоун виновато улыбнулась, соглашаясь с мощным аргументом. – Погорячилась. Просто я волнуюсь... за Рейчел. Она, кажется, начала к нему привязываться. Чувствует что-то, но не может объяснить. С ним она словно начала оживать, понимаешь? – Сглотнув и спрятав лицо за волосами, добавила она.

– Ага. За подругу волнуешься, я понял, – хохотнул парнишка. – Знаешь, у меня похожий друг есть. Однажды он втюрился по самые гланды в девчонку, которой помогал искать всякую полезную хрень на закрытых серверах. А та – ни в какую, только кормит обещаниями да овощами. Бедолага до сих мучается. Чуешь, к чему веду?

– Я действительно волнуюсь за Рейчел, – упрямо повторила Элизабет, ставя ударение на имя. Прекрасно понимая, что такой паршивой ложью Молота не убедишь.

Но убеждала она совсем не его. И оба это знали.

– Ладно, черт с тобой, Стоун, – отмахнулся Молот, решив сменить тему. – А что там по твоим остальным мертвецам? Проверять дальше?

– Само собой, – уже натягивая куртку, кивнула она. – Я пробежалась по участкам – ты был прав, отошли к праотцам одновременно. Будет круто, если сможешь найти их полные медкарты. Ставлю сотню, что сердечных болезней у них не было. И если появятся новые, тоже дай знать.

– Споры с тобой – деньги на ветер, – рассмеялся Молот, обнимая на прощанье. – Доки найду, не вопрос, к воскресенью жди. Алгоритм поиска аналогичных случаев я уже запустил.

Тяжелая металлическая дверь с грохотом захлопнулась за спиной, и Элизабет вышла в ночь. Садиться в остывшую машину не хотелось, но она упрямо морозила задницу на ледяном сиденье под недовольное ворчание двигателя. Холод отрезвлял, возвращал в мир, напоминал о пьяном уроде у двери дома и стерильном свете неотложки. Не привиделось. Не почудилось. Не приснилось. Найдя лицо в зеркале заднего вида, она присмотрелась к виску – вот они, шесть свежих подтверждений того, что беда оказалась совсем рядом, коснулась своей костлявой рукой, обдала ледяным дыханием.

– Вот она, твоя реальность, – обращаясь к отражению, произнесла она. Мисс Стоун в зеркале предпочла промолчать – лишь угрюмо нахмурилась, словно отказывалась верить в происходящее. Но что она понимала?

Вздохнув, Элизабет сняла ручник и резко тронулась, заполнив пустырь выхлопом. Впереди у нее были два часа дороги в абсолютной тишине наедине с собой. Магнитолы в машине Мастерса отродясь не было – Мэтт предпочитал живой звук. И сейчас она была ему за это чертовски благодарна.

Сонный город неприветливо встречал пустыми серыми улицами и редкими такси. Под лысой резиной недовольно скрипел холодный асфальт, по салону бродил морозный ветер – она и сама не знала, зачем открыла окно. Никак не могла определиться – то ли проветрить, то ли застудить голову. Оба варианта казались вполне себе рабочими: либо вернет покой и рассудок, либо сляжет с самым тяжелым гриппом, что удастся подхватить, и до скверных событий уже не будет дела.

– Твою мать! – наконец спохватилась она, перестав чувствовать уши. Окоченевшая рука спешно нажала на кнопку стеклоподъемника. – Какого черта ты творишь, чокнутая? – прошипела Стоун отражению. Но Элизабет из зеркала упорно хранила молчание, лишь изредка шмыгая покрасневшим носом.

«Дожили. Скоро буду стоять на каком-нибудь углу, как безумные бездомные, и орать в толпу что-то про скорый конец света», – подумала она, сворачивая на Грин-стрит. Внутренний монолог постепенно успокоил воспаленный разум. Корнем всех проблем было решено объявить урода Ройса и шесть швов на виске.

Знакомые дома приветствовали темными окнами – улица еще спала, не обращая внимания на шорох потрепанных шин по асфальту. Да, Грин-стрит спокойно дремала, но та, что жила в квартире 2В дома 118, свой сон потеряла. Авария на подстанции лишила не только света, но и покоя – ночи превратилась в жалкие темные куски, наполненные то метаниями в холодной постели, то дикими кошмарами, то обреченным наблюдением за бездушной стрелкой в гостиной. Сейчас она крепко сжимала руль, но чувствовала себя лишь пассажиром, вынужденным молчаливо смотреть, как собственная жизнь несется по пустому шоссе непонятно куда.

К черту. Хватит.

Просунув маленький ключик от машины и аккуратно сложенный полтинник в щелку под дверь 3А, она тихо спустилась к себе и, поставив будильник на десять, заползла в кровать. Как говорил мистер Боуз, в далеком детстве укладывая их с Рейчел по вечерам: «Сон – это лучшее лекарство от бодрствующих бед». Маленькой Элизабет слова казались невероятно мудрыми, а потому она всегда с готовностью закрывала глаза, стоило часам пробить отбой. Уже потом она узнала, что свой лучший аргумент старик позаимствовал у великого Сервантеса, но привычку отправляться в кровать после тяжелых потрясений все же сохранила.

Для начала нужно было выспаться. Просто закрыть глаза и перевернуть страницу, оставляя за спиной каждый темный февральский вечер, обернувшийся страшной сказкой. Одной из тех, в которых главный герой не побеждает тролля, а понуро возвращается в свою деревню под насмешливое улюлюканье толпы беззубых крестьян. Из тех, где принцесса покрывается коркой плесени, так и не дождавшись суженого.

С нее довольно.

Захлопнув дверь и надев для пущей убедительности плотную маску, она завернулась в холодное одеяло.

Беспокойный сон пришел быстро, накрыл серыми перьями, и под закрытыми веками начали блуждать дрожащие образы, словно лошадки на давно забытой карусели. Золото с их грив давно осыпалось, краска в глазах выцвела, а сильные спины покрыла уродливая сетка трещин.

Вот мимо проплывает Молот – парнишка улыбается приветливо и открыто, отхлебывает холодное пиво и звонко смеется, повествуя о своих славных приключениях. Вот Рейчел с горящими глазами рассказывает о новом профессоре на кафедре. Вот Мастерс, вальяжно развалившись на маленькой красной коняшке, перебирает струны, напевая шуточную песенку про стерву-что-живет-этажом-ниже, а сидящий рядом Фил воодушевленно цитирует своего мертвого идола. Карусель продолжает кружиться под монотонное бренчание, и вот уже Уиллис устало качает головой, правя чьи-то бездарные тексты. Вот урод Ройс самодовольно меняет огромные объективы на своей камере, то ли компенсируя, то ли хвастаясь. В зубах у него сверкает опасная сталь.

А вот и он. Сосед из 4В молча стоит на вращающейся платформе, подпирая острым плечом спиральный поручень. И рядом с ним, не деревянный, не живой, пуская пар из широких ноздрей, нетерпеливо бьет копытом конь бледный.

Шарманка продолжала заунывно играть, но карусель постепенно растворялась, оставляя за собой густой туман, который накрыл с головой. И она погрузилась еще глубже, туда, где уже нет снов. Только безумное лицо и дрожащий палец на курке. Но таким мисс Стоун уже не удивить.

Древний испанец оказался прав: несколько часов в кровати оказались лучшим лекарством. Выключив будильник, она расслабленно потянулась и окинула взглядом спальню. Место не изменилось, но стало нравиться чуть больше. Проверив выключатели и накинув куртку прямо на пижаму, она выскочила наружу, вооружившись большой сумкой.

Когда в синюю дверь поскреблись покрытые ярким лаком ноготки, на кухне уже варился ароматный кофе, шкворчал бекон и грелись свежие тосты.

– Вот это да, дорогая! Давненько я не видела у тебя что-то кроме той ужасной лапши! – спустя полчаса, потраченных на сухой пересказ и слезные комментарии, успокоившаяся Рейчел восхищенно жевала горячий хлеб. – Что мне сделать, чтобы такое бывало почаще?

– А ты долби меня периодически головой о тротуар, – ухмыльнулась Элизабет, раскладывая завтрак по тарелкам. Говорить о том, что спонтанное желание накормить подругу вызвано исключительно жгучим чувством вины, не хотелось, поэтому приходилось неловко отшучиваться. – И будет тебе бекон.

– Да ну тебя, скажешь тоже! – Рейч возмущенно захрустела тостом. – Лучше расскажи, где ты пропадала всю ночь. Кто счастливчик?

Ночевка у Молота была какой угодно – веселой, яркой, полезной, но никак не счастливой. Стоун беспокойно покосилась на сумку в углу, хранившую жуткое открытие, и поспешно отправила в рот ложку с джемом.

– Все остались разочарованными, милая. Уезжала по работе.

– По какой еще работе, Эл? – подруга отбросила вилку и недовольно посмотрела на нее. – Двух суток не прошло, а ты уже грузишь себя? Ты не оставляешь мне выбора, дорогая. Если не возьмешь отпуск, я все расскажу дедушке!

– Не смей, – начиная нервничать, прошептала она. – Даже не вздумай его волновать, слышишь?

Представлять, как старик охает, хватаясь за сердце, прижимает ее к себе и зачем-то просит прощения, она хотела меньше всего. Всякий раз, стоило ей попасть в передрягу, заболеть или просто оказаться не в духе сильнее обычного, Боуз извинялся, словно это он испортил форму школьным чирлидерам, силой заставлял ее гулять пьяной и босой всю ночь, и лично взрастил в девчушке такой скверный характер.

– Ты меня поняла, Рейч? – она надавила на подругу тяжелым взглядом, пока та, наконец, не сдалась, бессильно опустив голову.

– Не буду. Я и не собиралась, если честно, просто хотела тебя припугнуть, – Рейчел поджала губы и дернула плечом, намекая, что Эл сама виновата в применении варварских методов. – Но попробуй хоть раз не упрямиться и послушать меня! Просто расслабься на несколько дней. Хотя бы подумай об этом, ладно?

– Ладно, – буркнула Стоун. – Обещаю подумать.

– Восторг! – Боуз довольно улыбнулась и своровала тост с тарелки Элизабет. – Джем – вкуснятина, где достала?

– К Ларри бегала, – она вновь опустила в банку ложку. – Он сам делает.

Часы лениво показали полдень, и 2В осветило робкое февральское солнце – совсем юное и от того особенно прекрасное. Ловя себя на странной мысли, она осмотрелась: что-то неуловимо поменялось, но она пока не могла понять, в чем дело. Только знала, что снег уже не раздражал, ветер не портил прическу, а если и портил, это не огорчало, а свет, кажется, снова научился делиться теплом. Мир играл новыми красками, будто кто-то невидимый незаметно подмешал в серую палитру немного радуги. Это чертовски пугало. Это чертовски нравилось.

– Кстати, – усилием воли Элизабет собралась и вернулась к Рейчел. – А как ты оказалась вчера у меня?

– Я все ждала, когда ты спросишь, – довольно улыбнулась веснушка. – Я заходила поздравить мистера Морса с новосельем. Он, конечно, тот еще крепкий орешек, но так даже интереснее!

– Неужели? – Стоун поперхнулась. Торопливо протирая стол, пыталась унять сбившееся сердце, придать голосу спокойствие, а глазам равнодушие. – С чего это ты поздравляешь новичка с новосельем? Ты здесь даже не живешь. Или за ночь что-то изменилось?

– Вообще-то, я внучка домовладельца, – важно заявила Рейч, поднимая перепачканный джемом пальчик. – И, между прочим, именно ты отправляла меня на штурм. Или за последние ночи что-то поменялось, мисс? – подражая сухому голосу подруги, со смехом добавила рыжая.

– Возможно, – веселиться не хотелось совершенно. – Но, раз ты посоветовала мне отдохнуть, я тоже дам тебе совет. Не торопись. – Она серьезно посмотрела в карие глаза.

Рейчел растерянно пошевелила губами, осмысливая слова. В таких случаях обычно хватало пары минут, и подруга послушно кивала. Этот кивок не раз спасал наивную кудряшку от спонтанных путешествий в компании подозрительных хмырей, явно вульгарных туфель и откровенно поганых отношений. Но сейчас на поцелованном солнцем лице бродили мрачные тени.

– Какого черта, Эл? – Рейчел скрестила руки на груди и даже немного отодвинулась от стола. – Я предупредила, что настроена серьезно? Предупредила. Я спросила, не против ли ты? Спросила. Что за фокусы?

– Мы не в цирке, Рейч, – нахмурилась Элизабет. – И я не кролика из шляпы достаю, а прошу тебя не спешить с этим мистером Морсом. Ты же совсем его не знаешь.

Но Боуз уже не слушала – нервно вскочив, пару раз обошла стол, потопталась у плиты. Не найдя себе места, прошлась по гостиной, и наконец остановилась.

– Знаешь, что, Эл? Я спишу твое странное поведение на недавние потрясения. Бог свидетель, любой бы поехал. Но решать за меня не позволю. Хватит, надоело. «Рейчел, подумай о том, Рейчел, подумай об этом. Не торопись, Рейчел, не делай то, не начинай сё», – вновь передразнивая голос подруги, веснушка подхватила пушистое манто и решительно направилась к выходу, не обращая внимания на протестующее пыхтение с кухни. – Напиши, как придешь в себя. И так, к слову, ты, кажется, его тоже совсем не знаешь, – не сдержавшись, зло бросила она напоследок.

Синяя дверь оглушительно хлопнула, оставляя 2В наедине со звенящей тишиной. Она бессильно опустила лоб на стол – начинавшийся так хорошо день стремительно отправился ко всем чертям. В переносице пульсировало, а в груди вновь затягивался тяжелый узел. Перед глазами возник Уиллис. Губы редактора неслышно двигались, но она знала, что за слова он произносит. Те же, что он выпалил в ночной неотложке. Те же, что сейчас ядовито выплюнула Рейч.

И оба они ошибались.

Выругавшись, Стоун сгребла посуду в мойку и отправилась на диван. Еще пару часов безуспешно пыталась ковырять материалы Молота и копии, снятые в полицейских участках под недовольнее шипение приятелей-детективов, но мысли путались, а связь, что, казалось, она уже начала чувствовать, с треском лопалась. Идея простудиться до комы вновь показалась весьма привлекательной. Выбора не оставалось, и шторы шумно скрыли нежное февральское солнце. Скрипнула дверь в спальню.

«Сон – это лучшее лекарство от бодрствующих бед».

Но второй раз за день трюк не сработал: она бесцельно ворочалась в кровати, изучая потолок, пока, наконец, телефон не запищал одним из надоедливых напоминаний в календаре. Часы пробили восемнадцать ноль-ноль, и перед глазами возник образ старухи из химчистки.

«Приходи после шести».

Вставать не хотелось, но и бросать такое прекрасное пальто на произвол судьбы совесть тоже не позволяла. В конце концов, оно не виновато в том, что было выбрано согревать такую темную личность. Седовласая леди с гордостью вручила «кашемировый шик», завернутый в прозрачный чехол. Элизабет было попыталась заплатить и за него, но дама за стойкой лишь отмахнулась, взяв с нее слово, что химчистка на сороковой улице станет единственным вариантом на будущее.

Входную дверь в дом 118 по Грин-стрит вновь украшала пакостливая бумажка. На этот раз желтая. Гадский листок предупреждал, что света в квартале не будет до утра.

– Твою мать, – бросила Стоун, с досадой шаря свободной рукой по карманам в поиске ключа.

Тусклая керосинка слабо осветила 2В. Она повесила пальто на дверцу шкафа и достала документы из сумки. Счета, выписки, декларации и фото.

Найденные Молотом в богом забытых архивах орегонского колледжа снимки сиротливо лежали в самом низу стопки. На них, держа местный кубок по бейсболу, открыто улыбался русоволосый парень. Правильные черты лица, обаятельные ямочки на щеках и крепкие плечи – в этого Роберта Морса запросто можно было влюбиться с первого взгляда. Живи она в Портленде, непременно бы влюбилась. Завела себе пса и под благовидным предлогом прививки или чистки пасти – штук, на которых обычно помешаны собачники, – зашла в клинику с банальной вывеской «Лучший друг». Она бы ослепительно улыбалась, громко смеялась и кокетливо опускала ресницы. Она бы смущенно согласилась сначала на чашку кофе, потом – на бокал вина. А спустя пару дней уже впивалась бы ногтями в его широкую спину. Познакомилась бы с такими же светлыми, как и сын, владельцами рыбацкой лавки. Вежливо кивала на семейных ужинах, а потом помогала Карен Морс мыть посуду, пока мужчины медленно потягивали кофе. Да, с этим Робертом Морсом она могла бы быть счастлива. Возможно, даже продержалась бы пару месяцев. Жаль, что он уже вовсю гнил на орегонском кладбище под аккуратным куском гранита с заезженной гравировкой о вечной любви.

Тот же, кто взял его имя, был иным. Он никогда бы не вышел на бейсбольное поле, ни за что бы ни улыбнулся в объектив камеры. Ни при каких условиях не позвал ее на кофе и уж точно не познакомил с семьей.

Он лишь спас ее. Просто укутал черной мягкой шерстью, спрятав от мира, что начал пугать. Раскидал страхи по темным углам, где те, лишенные внимания, безнадежно увяли. Он всего-навсего вдохнул в нее жизнь.

Взгляд напряженно скакал от фотографий к чехлу и обратно, вызывая покалывание в висках и тяжесть в затылке.

От пальто к бумагам. В глазах предательски защипало.

От бумаг к пальто. В горле опасно запершило.

К черту.

Запив таблетку обезболивающего остатками бурбона, она решительно встала, сжала папку и, подхватив «кашемировый шик», покинула темную квартиру.

Дверь обитатель 4В открыл нескоро, словно надеялся, что непрошеный гость передумает и уйдет восвояси. Холодные голубые глаза смерили ее с головы до ног, и после раздумий, растянувшихся, кажется, на полвека, высокая фигура отступила в сторону, пропуская внутрь. Молча. Без приветствий. Без расспросов. Без всего.

Элизабет аккуратно положила шуршащий чехол на спинку кресла и встала в центре полупустой комнаты. Пальцы до боли в суставах сжали папку. Глаза недобро прищурились, разглядывая идеально выглаженный черный воротничок рубашки, безупречно ровные стрелки брюк, начищенные ботинки, в которых отражался неровный свет керосинки, что она оставила ему в их первую ночь.

Надеялась, что мистер-из-квартиры-4В первым нарушит молчание, но он лишь спокойно наблюдал. Ни слова. Ни шороха. Казалось, он даже не дышал.

– Ты труп, – наконец, хрипло произнесла Стоун, не в силах вынести тишину.

– Если я чем-то оскорбил или обидел вас, Элизабет, приношу свои извинения, – ответил он, ровным тоном напоминая, что «на ты» они не переходили.

И только. Больше ни единого, мать его, слова. Ровный голос, ровный взгляд, ровное все. И это сбивало с толку. Словно это она сделала что-то недостойное, будто это она скрывала нечто важное. И это начинало раздражать.

– Ты не понял. Ты реально труп, – сквозь зубы процедила Элизабет, вытягивая руку с папкой. – Последние шесть лет ты мирно гниешь на кладбище в прекрасном зеленом Портленде.

Она не знала, что именно ожидала увидеть. На самом деле, ей бы хватило замешательства, да любой, мать его, хоть отдаленно напоминающей человеческую, реакции. Но он даже не взглянул на папку. На лице не дрогнул ни один мускул. Голубые глаза продолжали спокойно изучать ее перекошенное лицо. Ни звука. Ни слова.

Вглядывалась в непроницаемую маску, не в силах шевельнуться, не в силах взять в толк, почему губы предательски дрожат, а ноги подкашиваются. Перед неизвестным-со-второго-этажа стояла не уверенная в себе Элизабет Стоун. В центре слабо освещенной комнаты, как рожь на ветру, тряслась иная личность.

Ну, хватит уже.

Она не помнила, как вылетела из 4В. Не помнила, как спотыкаясь и пропуская ступеньки, оказалась на первом этаже. Не помнила, как пронеслась мимо своей синей двери.

Элизабет на темной Грин-стрит, озираясь по сторонам, пыталась отдышаться и определить, куда ее занесло. Не могла понять, почему так холодно. Не могла найти ни одного мало-мальски приличного объяснения так жестоко разрывающему чувству в груди.

Надо было просто спать чаще. Лечь сразу после сраной химчистки. Просто оставить чертово пальто под дверью. И больше никогда не подниматься наверх.

В небе уже вовсю светила белая луна, стыдливо прикрываясь полупрозрачной вуалью облаков. В ушах звенел ветер, в глазах медленно леденели слезы.

Это уже слишком.

Нервно исследуя ботинки, пыталась нащупать якорь. Тот, что обычно придавал сил и возвращал в реальность – тяжелый, покрытый столетними ракушками, пропитанный глубокими водами. Искала в закромах старый компас. Тот, что выводил из самых густых дебрей, направляя не на север или запад, а конкретно – вперед. Но талисманы, что спасали в самые темные дни, упорно прятались, сейчас отказываясь подниматься на поверхность.

Идея замерзнуть на мрачной Грин-стрит вновь начала казаться вполне логичной. Когда-то давно она слышала, что смерть от холода весьма милосердна – несчастный просто засыпал и исчезал навсегда.

Первыми падут нейроны центральной нервной системы, и она потеряет сознание. Следом температура тела упадет до двадцати градусов, придя к биологическому нулю. А потом сдадутся кровообращение и дыхание.

Вот он, ее гребанный Эверест, где вместо флага на снежном ветру развевается чертово черное пальто.

Внезапно плечи накрыла знакомая мягкая шерсть, а озябшая щека уперлась в черный шелк рубашки.

– Вы замерзли, Элизабет, – едва слышно раздалось над ухом. Она впервые слышала его шепот. – Пойдемте домой.

Вот так просто – домой. Неожиданно мягкий голос звучал так, словно его владелец говорил не об отдельных 2В и 4В, разделенных этажами. Словно указывал на нечто целое. Общее.

Посиневшие губы согласно сжались, а дрожащие ноги сделали шаг вперед, но тут же предательски подкосились. И он сделал то, что делал всегда – молча подхватил ее на руки и понес туда, где тлели керосинки: одна на первом этаже, другая – на втором. Каждая по полтиннику. Старьевщик из лавки на Пятнадцатой авеню продешевил – они были бесценны.

Глаза закрылись, озябшие руки, следуя неслышной команде, обвили крепкую длинную шею – так она и плыла: последний выживший на высокой мачте разбитого в шторме корабля. Лишь эхо его спокойных шагов и ее неровное дыхание белым паром в темноте.

Морс аккуратно опустил ее на каменное крыльцо и достал ключи. Замок услужливо щелкнул, и они зашли в тепло. Бледная луна напоследок блеснула в голубых глазах и исчезла, прощаясь до утра.

– Ты не расскажешь мне, почему твой полный тезка шесть лет лежит в гробу? – наудачу, стуча зубами, бросила она: убеждала, что просто хочет услышать правду, но с сожалением признавала, что банально надеется растянуть момент неизбежного прощания.

– Нет, – Морс даже не притронулся к пальто на ее плечах, словно уже понял, что черная шерсть навсегда срослась с тонкой кожей, и для себя ему придется искать новое. А еще не сводил с нее холодных голубых глаз, то ли гипнотизируя и успокаивая, то ли вскрывая душу, подобно искусному взломщику, по одной проворачивая тугие шестеренки.

– Ладно, – кивнула Стоун, понимая, что «нет» – единственный ответ, на который можно рассчитывать. – Можешь остаться. Твою тайну никто не узнает.

– Почему? – он продолжал внимательно вглядываться в ее лицо, словно пытаясь найти подвох.

– Ты спас мне жизнь. – Лучшее, что пришло в голову.

– Это все? – холодный взгляд по-прежнему исследовал ее лицо, казалось, не замечая кромешной темноты и оглушающей тишины вокруг.

– Нет. Не все.

Выдыхая, она поднялась на носочки и впилась в его губы. Требовательно, жадно, не давая времени на план отступления или обороны, не позволяя капитулировать или объявить перемирие. Захватывала, лишала воздуха и возможности отстраниться, сжимала тонкими пальцами сильные плечи. Отчаянно прижимала, штурмовала и брала в плен.

Она ждала чего угодно – оторопевшего бормотания, протестующего мычания, резкого отстранения. Но, вопреки сценарию, который в миллионе вариантов написало воображение, тонкие губы приоткрылись и он ответил.

Спокойно. Уверенно. Сильно.

Ее накрыл запах утреннего леса и холодного северного моря. И она почувствовала себя крошечной росинкой на зеленом стебле, еле заметной точкой в бескрайнем космосе. Потому что ее маленький беспокойный мир только что раскрылся до масштабов вселенной.

Часы за синей дверью пробили полночь.

* * *

Стрелки на часах давно перевалили за полночь. Словно стойкий оловянный солдатик, не покидая пост, он напряженно наблюдал за темной Грин-стрит, выискивая глазами любое движение, пытаясь уловить шорох шин по холодному асфальту. Карета скорой, забравшая ее, уехала недавно, но каждая минута казалась невыносимой вечностью.

Каждый день, стремясь побить рекорды предыдущего, подкидывал все новые неприятности на усталую голову: казавшееся пустяковым нападение вылилось в реальную проблему. Не успей он вовремя, кто знает, какую бы вену перерезало холодное лезвие, зажатое в трясущихся руках гнилого человечишки, пропитанного дешевым пойлом и провонявшего отвратительным табаком.

Не проверил. Не доглядел. Не справился.

Но она все еще жива: не считая рассеченного виска, здоровью Элизабет Стоун из квартиры 2В, что в доме 118 на Грин-стрит, ничто не грозило. Разве только излишне суетливый приятель, так и не удосужившийся представиться, задушит ее своей непрошеной заботой.

Какая печальная настойчивость.

Наконец, к крыльцу подъехала машина – торопливый водитель, которого после недавних событий он прозвал Мистер Репей, стремясь сравняться с ветром, нервно распахнул пассажирскую дверь и аккуратно достал тонкую фигуру, завернутую в знакомое пальто. Витражная дверь со скрипом отворилась, за ней эхом открылась и синяя.

Шепотом по коридору разнеслись короткие едкие фразы, и вот уже разочарованный хранитель покинул темную Грин-стрит, пока там, внизу, еле слышно плакала такая сильная и решительная нахалка из 2В. Но вскоре шум воды скрыл тихие и отчаянные слезы, а после квартира на первом этаже затихла, погрузившись в очередной беспокойный сон.

Растерянные за долгие годы манеры твердили, что стучать в синюю дверь можно уже с восходом нерасторопного зимнего солнца, но холодный рассудок подсказывал, что тревожить усталую обитательницу нижних комнат пока рано. Подброшенная монетка, что пару ночей назад выпала из книги, принесенной докучливым мистером Стерном, встала на сторону разума, и было решено подождать хотя бы до полудня. Но синяя дверь отказалась распахиваться – та, что жила по другую сторону, либо еще спала, либо уже встала, но предпочитала прятаться за хлипкой доской.

Не принес успокоения и вечер – 2В снова не отзывалась на ровный стук. Кулак напряженно сжался, но замер в паре дюймов – он не какой-то чокнутый человечек, чтобы сотрясать воздух попусту, тем более, что спустя пару минут случайно обнаруженный на лестнице Мистер Провал сообщил, что Элизабет уехала.

– Надолго. Стерва забрала тачку, – пояснил Мэтт, бренча мусорным мешком, доверху набитым пустыми бутылками и безысходностью. – Обещала вернуться к утру.

– Благодарю, – бросил он, поднимаясь наверх.

– Что, приглянулась? – заговорщически подмигнул Мистер Провал, волоча за собой шуршащий пакет. – Она, конечно, огонь, но характер больно скверный, так что готовься огребать по поводу и без.

– Спасибо за совет, – обронил он, уже закрывая за собой дверь и оставляя растерянного фронтмена наедине с мусором.

Остаток вечера провел, беспокойно глядя на керосинку – сердце подсказывало выследить слишком-деловую-мисс, но чутье твердило, что сейчас с ней все в порядке. Память услужливо подбросила уже знакомый образ: обманчиво мягкие черты лица, за которыми, скрываясь от всего мира, бушует непокорное пламя, лишь изредка всплывая на поверхности глубоких зеленых глаз.

Неожиданный визит рыжеволосой леди, ее имени он не запомнил, раздосадовал: усыпанная веснушками навязчивая особа всучила корзину с вином и закусками: ослепительно улыбалась, кокетливо хлопала глазами и беспардонно напрашивалась на экскурсию по 4В.

Какая грустная вульгарность.

Отделавшись от незваной гостьи, вернулся к книгам – те не подвели и принесли долгожданный покой. Лишь утром в груди что-то беспокойно пошевелилось, но вскоре стихло, едва заслышав, как синяя дверь распахнулась и тут же захлопнулось. Звук повторился еще несколько раз, и он окончательно выдохнул – 2В жила.

Когда именно все пошло не по плану, вспомнить так и получилось. И что-то внутри подсказывало, что дело принимает неожиданно скверный оборот. Такой, за которым обычно ждет либо тупик, либо обрыв. Накинув на плечи слишком легкую для февраля куртку – спасибо нахалке снизу – вышел на улицу и поймал такси.

Древний храм встречал голыми холодными стенами и гулом шагов, терявшимся в высоких сводах. Молиться он не умел, а потому, зайдя в узкую исповедальню, просто постучал пальцами по отполированному дереву.

– Слушаю тебя, сын мой, – прошелестел бесцветный голос за решеткой.

– Простите, отче, ибо я, кажется, оступился, – обращаясь, скорее к себе, ответил он.

– Разве?

– Мне начинает казаться, что я не справляюсь, – перед глазами всплыл залитый кровью висок и белое, как простыня, лицо. – С каждым днем плаха над ее головой опускается все ниже. И я... Думаю, я начинаю волноваться.

– Если дело только в этом, то переживать не о чем, – выдохнули с той стороны. – Это лишь подтверждает наши расчеты: то, что происходит, подобно первым каплям дождя перед грозой. Слабые круги на воде, а значит, камень уже брошен. Колесо запущено, поэтому так важно приглядывать за ней, контролировать и оберегать до поры и до времени.

– Значит, точно она? – неслышно сглотнув, спросил он. Ответ знал заранее, но, словно нахватавшись от людей наивных фантазий, несмело надеялся на иное.

– Сомнений нет, – ровно подтвердили из-за перегородки. – И не должно быть. Для тебя такое впервые, поэтому жалость не возбраняется, но не позволяй человеческим чувствам становиться помехой. Слишком многое стоит на кону.

Кивнув самому себе, он покинул опустевшую келью, и побрел к выходу.

Зажженная керосинка приветливо осветила уже погрузившуюся в сумерки 4В. Он заварил чай и отчего-то открыл ту-самую-ненавистную книгу.

«Размышлять о смерти – значит размышлять о свободе. Кто научился умирать, тот разучился быть рабом. Готовность умереть избавляет нас от всякого подчинения и принуждения. И нет в жизни зла для того, кто постиг, что потерять жизнь – это не зло.»

Слова, что он когда-то терпеливо втолковывал печальному французу в стенах старого замка неподалеку от Бордо, возвращались сквозь века, замыкая забавную петлю: мысль, что должна была принести покой слабому человеку, теперь была призвана успокоить его самого.

Смакуя на языке фразы, отрешенно бродил взглядом по уже полюбившейся комнате. Вот его простая кровать, по углам которой опорами несуществующему балдахину служат ровные колонны книг. Вот его мягкий ковер – покупка была спонтанной, бессмысленной, но от того еще более приятной. Вот та самая тумбочка, встретившая его в первую ночь: сначала показалась бесполезной рухлядью, но в утренних лучах предстала удивительным открытием.

Невольно проводя параллели, вспоминал первую встречу с нахалкой из 2В: пустой холодный взгляд, бесстыжая ухмылка, ядовитая речь.

И совсем иная уже спустя сутки: искрящиеся переливы зеленых глаз, теплое дыхание и дрожащий голос.

Настоящая. Живая.

Словно после блеклой репродукции ему явился подлинник.

Поток странных мыслей прервал нетерпеливый пинок в дверь. Вздыхая, поднялся, готовясь вежливо отбрить мистера Мастерса, что каждый вечер упорно порывался устроить какое-нибудь бесполезное приключение.

Но за дверью ждал не мятый прокуренный идиот.

В лицо ударил легкий запах бурбона пополам с крепким гневом: в проеме, тяжело дыша, стояла она. Глаза недобро светились, руки сжимали громоздкий чехол и какую-то папку, набитую макулатурой. На губах застыло, кажется, одно из тех ругательств, что так часто доносились снизу.

Но вместо потока брани, к которой, кажется, неровно дышали все обитали дома 118, молчала. Лишь крылья носа яростно трепетали под тяжелым прерывистым дыханием. Наконец, не выдержав, опуская банальные приветствия и ненужные благодарности, она выдала это странное, словно отрепетированное «ты труп». Зло, спокойно. Не спрашивая, не обвиняя – констатировала факт.

Пожалуй, он ждал, что она выяснит то, что и так лежало на поверхности. Пожалуй, он бы даже начал меньше ее уважать, не сделай она этого. Нужды заглядывать в обвиняющие бумаги не было. Раньше имена мертвецов, по традиции присваиваемые на время рабочих вылазок, не приносили проблем, но век технического прогресса подсунул неприятное открытие – чертов интернет и правда знал и помнил все.

Говорить было больше не о чем, и она это поняла. А потому, вполне предсказуемо, стрелой вылетела наружу. Но дверь в 2В, к хлопку которой он уже приготовился, осталась нетронутой. Вместо этого загудел входной витраж – печально, протяжно, словно прощаясь с той, что так по-хамски обходилась с тонким стеклом.

Он вздохнул и подошел к креслу – в чехле оказалось оно. Идеально вычищенное, но сохранившее привычный запах. Единственная поблажка, которую он себе сделал за долгие века – оставил полюбившийся предмет одежды, в тайне надеясь, что никто не заметит контрабанды. Тайком пронесенная за грань вещица оказалась лучшим подарком – одним своим существованием напоминала, что даже пустота конечна, и где-то там, за плотной завесой, его все еще ждет мир. Казалось бы – такой пустяк, но все эти годы чертово пальто служило связью, звучало напоминанием, подпитывало надежду.

За последние дни он уже привык к 4В. Порой казалось, что квартира на Грин-стрит запросто могла бы стать тем самым домом, и оттого расставаться с ней и возвращаться к лысому клену через дорогу было грустно. Но, раз Элизабет Стоун была наделена не только острым языком, но и таким же острым умом, путь был один – на выход. Ни один нормальный человек не захочет жить по соседству с мертвецом. Представлять, что она бы сделала, узнай всю правду, и вовсе не хотелось.

Осознание случившегося накатывало медленно, волнами омывая холодные черные скалы. Разглядывая безукоризненно выглаженные лацканы, сначала поймал себя на мысли, что на улице действительно холодно.

Спустя пару мгновений, понял, что входная дверь так и не открылась, впуская мороз в дом 118. Потом прикинул, как долго упрямица стоит в морозной темноте. Одна. Завернутая лишь в тонкую ткань джемпера.

И вот уже ноги, спешно наверстывая упущенное, пропуская ступеньки, сами понеслись вниз. Глаза напряженно выискивали хрупкий силуэт, но ее нигде не было – словно извиняясь за все мучения, принесенные до этого, Грин-стрит решила заботливо спрятать ее в темноте.

Он не помнил, как порывом ветра носился среди домов, вглядываясь в слабо освещенные бледной луной стены. Не замечал, как обычно ровно дыхание сбивалось под напором февральского мороза. Не чувствовал, как пальцы нервно сжимали пальто, что уже не принадлежало ему.

Наконец, цепкий взгляд выудил из тени тонкую дрожащую фигуру на углу. Она будто заблудилась – испуганно озиралась по сторонам, судорожно обнимая себя заледеневшими руками.

Он не слышал, что шептал, накрывая озябшие плечи, и не обращал внимания, ответили ли ему посиневшие губы. Лишь поднял легкое тело и помчал по пустой и темной Грин-стрит, мечтая, чтобы теплый дом 118 оказался как можно ближе, потому что ощущал, как слабое сердце замедляется под эхо шагов.

Знакомый витраж приветственно зазвенел, и вот она уже стояла перед ним, покачиваясь на сквозняке.

Словно наугад, задает вопрос.

Словно прощаясь, отпускает ему грехи.

Словно последний раз, смотрит в глаза.

И когда он уже было решил, что тонкая струна невесомой связи оборвана, резко приблизилась, не сводя опасного живого взгляда.

И тихие берега вдруг оказались затоплены самым страшным цунами, что видел его мир. Лишенный воздуха, парализованный, он застыл, не в силах двинуться с места.

Ледяные губы обжигали, сносили каменные плотины, оставляя за собой вкус бурбона и аромат мятной пасты.

Он стоял на вершине скалы, обдуваемой семью ветрами, наблюдая, как черное небо, подобно дешевому театральному занавесу, распахивается, являя ему вселенную. Газовые облака, метеоритные дожди, яркие кометы пролетали мимо, а звезды вспыхивали, росли, оборачивались красными гигантами и гасли, взрываясь в абсолютной тишине.

Пространство и время завязались невозможным узлом, и вот перед ним уже качнулась петля. Потому что он погиб.

Часы за синей дверью пробили полночь.

Часть 5. Круги на воде

Он еще помнил, когда последний раз целовал женщину. Кажется, это было в начале сороковых, в Европе. Над головами взрывались беспощадные снаряды, а потолок ветхого бомбоубежища под пабом, куда их загнал вой сирен, сыпался, расписываясь в бессилии.

– Поцелуй меня, – неожиданно произнесла незнакомка, стоявшая рядом. Ее руки сжимали маленькую яркую сумочку, губы дрожали, а щеки горели под сеткой растекшейся черной туши. – Если и умирать, то целуясь.

– Простите? – недоуменно изогнул бровь, искренне полагая, что обращается она совсем не к нему.

– Я сказала, поцелуй меня, – голос стал выше и требовательнее, словно она чувствовала, что времени на разговоры уже не осталось. – Прошу.

Ему всегда было интересно, чем отличается человек, живущий в покое, от того, что уже одной ногой стоит на том свете, и каким вкусом смерть наделяет эти последние минуты.

И он поцеловал. Из любопытства. Дрожащие губы оказались сухими и солеными, а руки – холодными и влажными. И поцеловал снова. Из жалости. Ее сердце отбило неровную чечетку, словно давая отсчет, и под протяжный вой усталый потолок рухнул.

Спустя пару мгновений, когда пыль немного улеглась, и он встал под хруст возвращающихся по местам костей, бросил короткий взгляд вниз. Из-под обломков на него спокойно смотрела она – незнакомка, что предпочла умереть с поцелуем на губах. Вздохнув, наклонился и, аккуратно подхватив трепещущую душу, впервые почувствовал благодарное тепло, а не обвиняющий могильный холод. С тех пор он собрал сотни таких же, но ту, поцелованную в миг смерти, так и не забыл.

Но сейчас все было иначе. Он был движим не любопытством, а та, что впивалась губами так яростно и жадно, – не страхом. То было иное, чему найти объяснение он не мог, как ни старался. И он целовал, в тайне надеясь, что это лишь один из снов, которые никогда не воплощались в жизнь. Потому что сны его не пугали.

Меж тем тело отреклось от разума и руки робко потянулись к ее лицу – пальцы несмело касались щек, спутавшихся на ветру холодных прядей, опускались ниже, прощупывали пульс в тонких венах, осторожно пробирались под пальто, нежно скользили по плечам, пересчитывали струны ребер и клавиши позвонков. И она отзывалась: движениями, быстрыми вдохами, гулом сердца. Рассудок, первое время истошно вопивший «нет», отключился, махнув рукой и смирившись с накрывшим их безумием. Потому что тогда, в Лондоне, на него всего-навсего рухнул потолок, сейчас же над головой рассыпался весь мир.

И они, пожалуй, простояли бы так до утра – в темноте у узкой лестницы, разделявшей их этажи. Обнимая друг друга в тишине погруженного в сон дома 118 на Грин-стрит, что могла похвастаться только шестью голыми кленами, да самым невезучим крыльцом в городе. Самым счастливым крыльцом в мире.

Но всякий сон заканчивается – с первыми лучами солнца, резким шумом или трелью будильника. Его сон прервался грубым ударом двери, протяжным звоном витража и холодным сквозняком.

– Эй, с дороги! – в прихожую ввалились двое незнакомцев, таща на руках обмякшее тело.

Воспрявший разум подсказал аккуратно отстраниться и оценить странную компанию, но Элизабет оказалась проворнее – у нее была фора человека, прекрасно понимающего происходящее.

– Тащите сразу наверх. Мы следом, – быстро бросила она и уже распахнула свою дверь. – Мистер Морс! – Нетерпеливо дернула головой в сторону квартиры.

Проводив глазами странную процессию, кряхтящую уже на середине лестницы, он молча последовал в 2В, хозяйка которой уже успела зажечь фитиль и скрыться на кухне.

– Мистер Морс! – требовательно донеслось из дальней комнаты. – Будьте так любезны!

И он вернулся в прошлое, на этаж выше: слабый свет керосинки и она – на полу, копошащаяся под умывальником. Но на этот раз никаких кричащих пижамных брюк и недовольного ворчания – отработанные движения и ровное дыхание.

– Возьми, – доносится снизу ее спокойный голос, будто и не было никакого забега по ночной улице, тихих слез под снегом и дрожащих рук. Будто и не было того поцелуя, что перевернул весь мир. А может, то и правда был лишь сон? – И на стол, пожалуйста.

В протянутой руке оказалась внушительных размеров пластиковая коробка. Молча поставив ее, он облокотился на стену в ожидании. Элизабет ловко поднялась, держа в руке лампу, и обратилась к находке. Обнаруженные внутри медикаменты быстро изучались под слабым светом и делились на группы: одни оставались внутри, вторые же выкладывались на поверхность.

– У мойки стоит поднос, – не отвлекаясь, бросила она. – Несем все это к Мастерсу.

Вопросы были лишними, потому что теперь и он понимал, чье тело пару минут назад затащили наверх. Элизабет уже рванула наружу, прихватив лампу, но лестницу проигнорировала – требовательно постучала в 1А и осталась у двери, за которой уже послышалось знакомое шарканье. Сквозь узкую щель пробился слабый свет, и донеслось недовольное бормотание.

– Что у вас там творится? – Мистер Фиаско вглядывался в темноту, пуча глаза больше обычного.

– Чертов Мастерс, – коротко ответила она. – Прихвати бутылку и тащи свою задницу наверх.

– Понял, сейчас буду. – Мигом сбросивший сон Филипп явил неожиданную твердость, решительно кивнул и скрылся за дверью.

С момента появления в доме 118 он так и не посетил квартиру 3А: Мистер Провал зазывал регулярно, обещая реки выпивки и толпы доступных подруг, но раз за разом слышал вежливое «нет», а после – уже ставший привычным щелчок замка. Теперь же, стоя в соседской квартире и наблюдая за ее полуживым владельцем, он понимал, почему так старательно обходил стороной выцветшую дверь напротив.

Нет, Мэтт Мастерс не был неряхой – несмотря, а, может и вопреки странному внешнему виду владельца, в 3А было прибрано, а четыре старые, но явно ухоженные гитары ровным рядом стояли у темного окна. Пожалуй, он бы даже смог провести здесь вечер, если бы не запах. Из каждой щели, от любого предмета мебели, будь то потертый диван или просиженное кресло, веяло такой нестерпимой безнадежностью пополам с горьким вкусом табака, что рука невольно тянулась к носу, а ноги мечтали сорваться к выходу.

За века он не раз успел побывать и на полях сражений, и в тонущих кораблях, и в разбитых поездах, терпеливо собирая свой урожай, но то были уже погибшие места. Здесь же по всем законам должна была быть жизнь. Но нет. 3А представляла собой полусгнивший труп, подобно тем, что годами лежат в стерильных палатах, подключенные толстыми трубками и кабелями к худшим аппаратам, что изобрело человечество.

Квартира знала, что ее обитатель давно дышит, ходит, ест и спит лишь по инерции, а потому даже не старалась поддерживать иллюзию жизни. И в каждой половице под ногами, и в каждой темной лампе над головой сквозила эта отчаянная безнадега, хорошо знакомая тем, кто еще просто не решился просунуть голову в петлю или шагнуть в теплую ванну с опасной бритвой.

Знал это и сам Мистер Провал, лежащий на выцветшем дешевом диване, что когда-то с ослепительной улыбкой торжественно тащил с барахолки. Хрипло выкашливая густую кровь, вяло отмахивался от напуганных приятелей. Тех самых, что помогли приволочь это недоразумение на второй этаж дома 118.

В жизни Мэттью Мастерса из заштатной деревушки, что под Алабамой, было ровно два хороших момента: первый, когда он переехал в большой город, и второй, когда его прилипчивую песню прокрутили по радио; и ровно столько же друзей: первый играл на барабанах, а второй на басу. И сейчас перед глазами Мистера Провала с Грин-стрит проплывали ровно два хороших воспоминания и мельтешили ровно два хороших друга. И этого было вполне достаточно, чтобы согласиться прожить ещё день.

– Отвали, Элли. Само зарастет, – недовольно ворочался Мастерс, пока она натягивала стерильные перчатки. – Ты же мясник.

– Других желающих зашивать тебя я что-то здесь не вижу, – проворчала она в ответ, доставая из пакета шелковую нить и кривую иглу. – Но ты всегда сам можешь взять степлер.

– Зарастет. Само, – упрямо повторил Мэтт, но, скорее, по инерции: дергаться рокер уже перестал и лишь обреченно наблюдал за спокойными движениями соседки. – Бутылка где?

– Здесь твоя ненаглядная, – залетая в квартиру, пропыхтел Стерн, державший на выбор пузыри с водкой и бурбоном. – Что будешь?

– Марка давай^[1]. Беленькая, думаю, нашему эскулапу пригодится, – фыркнул Мастерс, протягивая руку к полупустой бутылке. – Маловато будет, Филли. Опять зажал?

– И ничего я не зажал, – обиженно прошипел Стерн. – Дело как раз на полбутылки. В следующий раз, прежде чем ввязываться в неприятности, если уж так хочется, запасайся заранее. Сам.

– Так, отошли все, – требовательно повысила она голос, прерывая перебранку. – И весь свет, что есть, сюда. Иначе вышью на нашем мистере я-люблю-бить-морды-без-разбора цветочек. Или бабочку.

Говорила уверенно, потому что уже не первый раз приводила в порядок невезучего соседа, регулярно напарывавшегося на острые ножи и крепкие кулаки, а внутри сжималась – штопать поношенную шкуру Мастерса в неровном свете слабых ламп под пристальным взглядом холодных глаз еще не приходилось. Оставшийся в 3А Морс смотрел внимательно, как ее старый декан, решивший поприсутствовать на защите диплома в давно утраченной юности. Изучал. Оценивал. Решал.

– Итак, поехали, – поморщившись, Элизабет отхлебнула немного водки и обильно полила кровоточащую рану под недовольное шипение недобитого пациента. Обращалась, скорее, к самой себе, надеясь, что голос успокоит дрожащие руки. – Детка, сегодня я твой, и не принимаю отказов, да, Мастерс? – Посмотрела на Мэтта и, сжав губы в лучшей из подбадривающих улыбок, что были в арсенале на такой случай, начала напевать одну из его песен:

Пинцет крепко держал кривую иголку, продевая ее сквозь красную кожу. Нитка покорно складывалась аккуратным узлом.

Торчащие концы споро обрезались услужливо протянутыми Стерном ножницами. Короткий выдох и быстрый взгляд, чтобы оценить, насколько ровно лег первый шов. Ровно.

И по новой. Пинцет, иголка, злобный скулеж Мастерса, резкий запах бурбона. Узел. Ножницы.

В нос лезли непокорные волосы, уже успевшие оттаять и высохнуть после спонтанной пробежки по темной февральской улице. И совершенно неуместно всплывали чертовы голубые глаза. Горечь водки на губах сменилась воспоминанием о совершенно ином вкусе. Совсем не вовремя.

Последний шов мог бы получиться лучше, но она была ни при чем – во всем виноват дернувшийся Мастерс и эта его отвратительная песня. Во всем виноват только он. И черное пальто, что она оставила у себя в квартире. Чертово пальто, которое она теперь согласится вернуть только на смертном одре.

– Готово. Я, может, и мясник, зато всегда на месте, – удовлетворенно выдохнула Стоун, созерцая результаты. – Будешь должен.

– Это кто кому еще должен, – вяло пробубнил Мэтт, уже прикончивший бутылку. – На тебя вообще в суд надо подавать за жесткое обращение с чесноком. Тьфу, с человеком. Как можно так паршиво петь, а? Ты этим своим воем оскорбляешь меня и всех музыкантов мира. И вообще, пошла ты, Стоун... – Расклеившийся сосед икнул и отключился окончательно.

– Ну, господа, – поднимаясь с жесткого стула, Элизабет сбросила перчатки на пол. – Теперь этот хмырь весь ваш. Повязку наложите сами, а мне... – Хотела театрально зевнуть, но вышло вполне реально. – Мне пора спать.

– Спасибо, Элли, – протрезвевший Гарри-барабанщик тепло улыбнулся и благодарно сжал ее плечо. – Мы приглядим за ним до утра.

– Шикарно, – равнодушно зевнув еще раз, она подхватила свою керосинку и повернулась к выходу. – Передайте своему драному фронтмену, что с него бутылка и хорошая история драки. Две бутылки. – Встретив упрек в глазах Стерна, добавила напоследок. – Адьес.

Каждый шаг, как шов, давался с трудом. И она молилась, чтобы Морс не двинулся следом. Потому что выдержать этот взгляд еще раз она уже не сможет. Потому что тогда им придется поговорить.

Ей были нужны не разговоры, а таймаут.

Забиться в угол, укрыться с головой и просто отключиться, взяв пример с Мастерса. Хотя бы до утра, когда первые лучи солнца осветят квартиру и ее измученный разум, ведь сейчас, если начистоту, здравомыслием не пахло.

Пахло керосином.

Но за ней никто не последовал: затылком почувствовала легкий сквозняк, краем уха услышала тихие шаги и короткий хлопок, с которым закрылась 4В, спрятав внутри весь ворох недосказанных слов и прерванных поцелуев.

– До завтра, мистер Морс, – прошептала она, неровно спускаясь по крутой лестнице. И воображение подбросило картинку, где он, прижавшись спиной к двери, устало закрывает глаза и выдыхает в темноту ответное «Доброй ночи, Элизабет».

Ноги сами принесли в ванную и, почувствовав резкий удар под колени, она согнулась над унитазом.

«Овощи – дрянь, а ты – чудо»

Позднее утро встречало тяжелой головной болью и новым письмом от Молота, которое пришло куда быстрее, чем она рассчитывала. В массивном архиве ждали шесть папок с медицинскими документами: вся жизнь человека с легкостью поместилась в пару гигабайт.

Интересно, умри она сейчас, что останется? Гора однотонных скучных тряпок, яркие цвета были невыносимыми, запыленная библиотека, потому что последние годы буквы рассыпались в прах под уставшим за день у компьютера взглядом, да заезженные пластинки, потому что только музыка и спасала. Теперь спасал еще и он. Думать о холодных голубых глазах сегодня решительно не хотелось, но мозг такая штука, которая чаще упорствует, чем слушается.

Избавление от опасных мыслей об уже-не-пустой квартире этажом выше и ее новом обитателе принесли цифры, что резко вспыхнули на мониторе.

– Идиотка. Тупица. Курица! – Шипела она себе под нос, изучая документ из электронного вороха, старательно собранного Молотом. – Кретинка! – Повторяла, перескакивая из папки в папку.

За таинственной чередой идентичных сердечных приступов она, такая сильно-опытная-и-умелая, не заметила слона.

Надо было смотреть не только на дату смерти.

Собрав перед глазами все шесть заключений, она, все еще не веря в происходящее, выписывала в блокнот ряд одних и тех же цифр.

«20.03»

Каждый из тех, чья смерть теперь волновала и трогала еще сильнее, родился 20 марта.

Потому 20 марта, в волшебный день весеннего равноденствия, родилась и она.

– Ты волшебная девочка, Элли, потому что родилась в один их самых удивительных дней в году, – мягко улыбнулся восставший в памяти Боуз, аккуратно собирая ее волосы в два непокорных хвостика. – Это настоящий праздник начала весны, когда яркий день и темная ночь уравниваются, а обе половинки Земли освещаются и прогреваются почти одинаково. Понимаешь, Элли? Это восхитительный баланс природы. – Она нетерпеливо дернулась, и русые локоны вновь рассыпались на плечи. Боуз невозмутимо щелкнул ее по носу и продолжил: – Жизнь человечества всегда зависела от Солнца и его циклов. Все древние народы почитали светило и наделяли таинственным смыслом все, что было с ним связано.

– Каким смыслом, дядя Пит? – она больше не трясла головой, потому что тихий голос старика завораживал, а история была очень интересной.

– Есть одна очень красивая легенда о весеннем равноденствии из загадочной империи Майя. По преданиям, в день твоего рождения лучи бросают особые тени на лестницу знаменитой пирамиды Кулькана в Мексике, – прошептал мистер Боуз в маленькое ушко и удовлетворенно завязал яркую резинку с пластиковой рожицей мультяшной мышки. – И тогда с нее спускается солнечный Змей Кетцалькоатль.

– Кетца...какой? – переспросила она, хмуря бровки.

– Кетцалькоатль, – по слогам повторил старик и пригладил выбившиеся волоски. – Волшебный пернатый змей, один из главных богов пантеона.

– А что он делает? – она сама затянула хвостик потуже, не сводя глаз с рассказчика. У Боуза на любой случай была готова сказка. Всегда чудесная, всегда захватывающая и всегда связанная с ней.

О том, что не всякая сказка заканчивается хорошо, она узнает нескоро, а узнав, навсегда похоронит волшебные истории. Все, кроме этой.

– Великий бог научил древних людей математике, медицине, астрономии, письму и даже ювелирному делу. А еще при нем изобрели твой любимый шоколад, – подмигнул старик. – Считается, что жизнь при Кетцалькоатле была настоящим раем.

– Вот бы мне туда, – мечтательно прошептала она, воображая шоколадные горы и россыпи разноцветных камней.

Сладости и побрякушки она тоже возненавидит, но со временем. А пока в глазах маленькой девочки наивной надеждой горели изумруды.

Встряхнув головой, смахивая воспоминания, Элизабет вернулась к чтению. Спустя несколько часов, проведенных за въедливым изучением шести медицинских карт, убедилась окончательно: каждый из бедолаг, что уже наверняка упокоились с миром, появился на свет в волшебный день весеннего равноденствия. И умер от самого бессмысленного сердечного приступа, не дожив пары месяцев до дня рождения.

Ей 20 марта стукнет 27. Рейчел наверняка закатит одну из своих дурацких приторных вечеринок с шуршащими шарами-цифрами, оголтелым друзьями, неумело прячущимися за мебелью, потому что это-же-сюрприз. Но сюрпризов в жизни с нее было уже довольно – обойдемся без новых.

Рейчел.

Черт-возьми-Рейчел.

День превращался в меланхоличную жижу, бурлящую непрошеными картинками из детства и неприятными сюжетами, что закончились совсем недавно. В памяти всплыло перекошенное веснушчатое лицо и кривые губы, с которых сорвалось злое «Напиши, как придешь в себя». А что, если она еще не в себе?

Рука нашарила на столе телефон, и пальцы машинально набили короткое «Привет, дорогая». Но обычно быстрая по части ответов рыжая молчала. Одну, вторую, десятую, сороковую минуту.

Вспомнить, когда они ссорились последний раз, не вышло, как ни пытайся: любой конфликт гасился либо благосклонным взмахом руки, либо жалостливым взглядом, хотя стычки были и посерьезнее. Однажды пьяненькая Рейчел, регулярно проваливающая экзамены на права, втихую стащила ее ключи от машины и уехала кататься. Спустя час «приус» был разбит всмятку, а безумная кудряшка, чудом отделавшись парой синяков и ссадин, ускакала до приезда копов.

Она помнила, как бравые легавые колотили в дверь, ища злостную преступницу. Помнила вид с заднего сиденья полицейского авто, помнила сурового детектива, иронично слушавшего ее сонные оправдания. Помятый служитель закона из четвертого участка к удивлению коллег все же решил проверить записи с камер. И долго недовольно цокал языком, сравнивая размазанную рыжеволосую красотку на видео и хрупкую напуганную девчонку за своим столом.

Так они с Кингом и познакомились. Поначалу полицейский искренне считал мисс Стоун милейшей из барышень и по доброте душевной помогал той по работе – подкидывал интересные случаи для статей, проверял сомнительных типов для журналистских расследований, и лишь спустя полгода, по уши увязнув в огромных зеленых глазах, понял, что связался с дьяволом.

– И как же я умудрился так вляпаться, а, Стоун? – пряча лицо в ладонях, тихо выл детектив, когда она в очередной раз появлялась на пороге с бутылкой скоча. – Как же меня так угораздило! Я же разбираюсь в людях! Ну, змея! – А потом смотрел в нахальные глаза и всегда сдавался. – Чего тебе? Быстро только.

Случай с машиной давно потерялся в ворохе прочих неприятностей, но сейчас Элизабет вспоминала Рейчел, виновато ждавшую ее на утро после бессонной ночи в участке на каменных ступеньках у дома 118. Вспоминала полные слез глаза и повторявшееся молитвой «прости-прости-прости-прости-прости». И она простила. Потому что не могла иначе. Но новую машину покупать все равно не стала.

Не отставала по части отпущения грехов и рыжая – Рейч быстро забывала сорванные встречи, нарушенные обещания и дурную привычку лучшей подруги никогда не появляться вовремя. Только мягко улыбалась, а потом заливалась звонким смехом: «Ну как на тебя обижаться, моя милая?». И действительно никогда не обижалась.

Рука вновь потянулась к телефону: гордыня – глупейший из грехов, что можно взять на душу. Но писать еще раз не пришлось – в синюю дверь уже стучал знакомый кулачок.

Медленно подойдя к проему, она на миг застыла: врать Рейчел о работе или исследовании, что провел Молот – одно, но скрывать вчерашнее – уже совсем другое. Но иного выхода не было, потому что чутье подсказывало – сейчас все действительно иначе. По-другому. Не так.

Но пальцы уже отодвинули щеколду, и дверь распахнулась. Белые снежинки еще виднелись в рыжих кудрях, в правой руке был зажат бумажный пакет из маленького ресторанчика на восемнадцатой улице – все как обычно, но карие глаза смотрели холодно, словно морозный февраль забрался под саму радужку и отказывался вылезать обратно.

Выходит, пришла из чувства долга. Выходит, вчерашний разговор не забыт. Выходит, ничто не забыто.

– Я, наверное, еще не в себе, – Элизабет сложила руки на груди, отказываясь впускать гостью. Гордыня – худший из грехов, но она не только знала знаменитую адскую семерку не понаслышке, но еще и всегда помнила, что лучшая защита – нападение. – Так что говорить нам не о чем. Ешь свои спагетти у Стерна, если такая голодная.

Растерявшаяся кудряшка открыла рот и, не найдя подходящих слов, опустила голову. Тактика сработала безотказно, и вот уже карие глаза смотрели не холодно, а виновато.

– Прости, милая. Сама не знаю, что на меня нашло. Я дуреха, – Рейчел поджала губы и сложила бровки домиком. – Я знаю, что ты хотела как лучше.

В ушах гремел победный оркестр, но на душе скребли кошки – проворачивать грязный трюк было легко с придурками из редакции, но Рейч не заслуживала такой откровенной дряни. Осознание накрыло горькой волной, и теперь уже она виновато опустила голову.

– Нет, это ты меня прости, – отодвигаясь в сторону, она пропустила подругу внутрь, нервно переплетая пальцы за спиной. – Зря я полезла в твою жизнь. И осуждала тоже черт пойми зачем.

– Забыли, дорогая. – Рейчел уже скрылась в кухне, гремя посудой и шурша пакетами. – Ты волнуешься за меня, а, может, боишься, что скоро я поселюсь в 4В. – Неожиданно высунулась Боуз и озорно подмигнула, вновь прячась за стеной.

Лгать Рейч было тяжелее, чем катить в гору камень, но Стоун сама загнала себя в ловушку, отрезав все пути к отступлению. А потому сейчас, ругаясь себе под нос, беспокойно носилась, пытаясь придумать, как незаметно спрятать пальто Морса, которое он так и не забрал. Да даже захоти он его вернуть, даже под страхом смерти – не отдала бы. Она и правда была не в себе, потому что чертов кашемировый шик был наспех завален распечатками и теперь недовольно глядел на нее глазами-пуговицами из-под белых листов.

– Все готово, разгреби стол, – раздался нежный голос с кухни. – И с тарелками помоги, я одна не дотащу.

– Да, конечно. Иду. – Нервно дернув головой, Элизабет смахнула ноутбук и папки в пустующее кресло и пошла на зов.

Спустя полчаса, когда на город уже опустились ленивые сумерки, и начало казаться, что опасная тема навеки похоронена под чудесными спагетти, крепким красным вином, увлекательной болтовней о супербактериях, которые умудрилась вырастить прекрасная мисс Боуз в своей лаборатории, и жутковатом расследовании журналистки WhitePost, Рейч сонно потянулась и медленно встала.

– Пошли-ка на твой диван. Думаю, в качестве компенсации ты должна мне какой-нибудь глупый фильм под остатки нашего прекрасного каберне. Как считаешь? – Рейчел задорно улыбнулась, а Элизабет – сжалась: на диван было нельзя. Никак. Ни за что. – Хочу какой-нибудь дурацкий триллер, ну, знаешь, под стать твоей истории.

– Я бы, пожалуй, легла спать, если ты не против, – спешно забормотала она, вскакивая с места, будто это что-то могло изменить. – Голова заболела. Швы, наверное, и все такое.

Попытка опередить Боуз оказалась провалена.

– Эй, вот это гора! Куда тебе столько макулатуры? – Рейчел охнула и потянулась к бумагам, за которыми пряталась бархатная обивка. Не только бархатная обивка.

Как вчера Элизабет накладывала шов на грудь пьяного Мастерса, так сейчас Рейч вспарывала шитый белыми нитками гадкий секрет. Заполненные графиками, диаграммами и списками, листы разлетались в разные стороны, как земля, в которую угодил снаряд, пока наружу не выплыло оно. Чертово. Черное. Пальто.

– Я уже видела это пальто. Откуда оно у тебя? – прошептала Боуз, не сводя с находки глаз. Конечно, она его узнала. Не узнать было невозможно. – Эл?...

Пока кудряшка каменной статуей стояла у дивана, разглядывая вещь с плеча таинственного и загадочного, обаятельного и волшебного, того-самого-единственного, в квартиру к которому она уже мысленно переехала, Элизабет пыталась найти воздух. Потому что дышать в 2В стало просто нечем – весь кислород исчез.

– Видимо, остался с той ночи, когда меня решил встретить Ройс, – Стоун развела руками в надежде, что упоминание урода с ножом собьет подругу с толку, и та не подумает о логике.

– И со среды ты так и не додумалась вернуть человеку, который тебя спас, его одежду? – Нет, Рейч не просто так писала кандидатскую и растила свои супербактерии – и там, и там умение считать до трех было просто необходимым.

Еще немного и Боуз бы взорвалась, но сегодня Элизабет явно оберегали боги, потому что в дверь постучали. Три удара, будто спасительный звон колокола. Оставив Рейчел у дивана, она пронеслась к выходу, мысленно благодаря того, кто решил посетить ее в поздний час. Может, это Мастерс с новой историей и бутылкой в знак признательности за девять швов, восемь из которых можно было смело назвать ровными. Или Стерн, решивший устроить книжный вечер, от которых она всегда открещивалась. Всегда, но не сегодня. А, может, это Уиллис и его назойливое «как твои дела, Стоун?». И на этот раз она была готова рассказывать ему о своих делах до утра.

Что угодно, лишь бы не видеть обвиняющий взгляд так низко обманутой подруги.

Все забудется. Уйдет в прошлое, как разбитая машина и отмененная в последний момент поездка в Рио. Опустится на глубину и останется там навеки.

Раз.

Пальцы нетерпеливо отодвинули щеколду.

Два.

Рука повернула бронзовую голову льва, когда-то купленную в шутку в старой антикварной лавке.

Три.

Дверь распахнулась.

Боги не были благосклонны. Боги были в ярости. Потому что она пропала.

За порогом стоял он. В своей черной водолазке, идеально выглаженных брюках, до блеска начищенных ботинках. Черные волосы лежали небрежно, но Стоун была готова поклясться, что повторить этот бардак не смог бы лучший стилист из тех, что ведут свои глупые шоу на ТВ. А глаза, чертовы голубые глаза прожигали две дыры, которым бы позавидовал самый точный лазер из тех, что стоят в научных лабораториях. И голос, что способен объявить войну, принять капитуляцию и произнести тост за очередную победу. Потому что любое сражение неизменно выигрывалось.

– Добрый вечер, Элизабет. Я бы хотел предложить вам прогуляться, если вы не против.

До этого дня она искренне верила, что способна победить в любой схватке, а если уж не выйдет, то хотя бы пасть смертью храбрых с торжествующей улыбкой человека, который не сдался. Но гордыня – самый наивный грех, ведь сейчас она складывала оружие и преклоняла колено, готовая принять любую участь, что он для нее выберет. Чувствовала, что с каждым ровно произнесенным словом один за другим сдавался первый, второй, десятый аванпост, корабли непокорного всем штормам флота выбрасывали белые флаги, а кабинет напуганных министров разбегался в разные стороны, расписываясь в своем бессилии.

– Добрый вечер, мистер Морс, – с трудом узнавая собственный голос, прошептала Элизабет первое, что пришло на ум, потому что затянувшаяся пауза становилась слишком опасной. – А я как раз собиралась вернуть ваше пальто.

С трудом найдя в себе силы повернуться спиной к двери, на нетвердых ногах она проследовала в комнату, изо все сил стараясь не смотреть на Рейчел, потому что чувствовала – подруга не сводит с нее глаз. С них. Происходящее напоминало цирк, и Боуз поняла это раньше остальных. Не проронив ни слова, Рейч подхватила сумку, накинула на плечо манто и, не оборачиваясь, вылетела наружу. Тонкий витраж заунывно пропел прощальную песню, будто знал, что прекрасная мисс вернется в дом 118 на Грин-стрит очень не скоро.

Ноги отказали окончательно, и Стоун устало рухнула на диван, который несколько мгновений назад с таким рвением разгребала лучшая и единственная подруга. Та самая, которой она так бессовестно лгала. Та самая, от которой утаила самое важное.

– Она не вернется, – обреченно выдохнула она еле слышно, уставившись невидящим взглядом в пустоту.

– Вернется, – раздался мягкий голос над ухом. Морс аккуратно сел на край.

– Мы никогда не расходились молча. Всегда бросали что-то друг другу напоследок. Знаешь, оставляли разговор будто незаконченным, чтобы поскорее продолжить, – сглотнула Элизабет и покосилась налево. Он оперся локтями на ноги, а подбородком – на сложенные пальцы, все так же всматриваясь вперед. – Знаешь, я так устала...

– Знаю, – тихо ответил Роберт и, больше не сказав ни слова, привлек ее к себе.

Она послушно положила голову на прямые стрелки мягких черных брюк. И закрыла глаза, надеясь, что вот-вот проснется в своей кровати, а на часах будет позднее утро, то самое, когда она только встала, когда только открыла ноутбук, когда только получила письмо от Молота. Будь у нее второй шанс, она сделала бы все иначе. Она бы обняла Рейч сразу на пороге, а потом бы извинилась. И надеялась бы, что дружба длиной в четверть века окажется не только сильнее разбитых машин и проваленных встреч, но и мужчин.

Но ее голова покоилась не на подушке, а на его коленях. Русые волосы струились между длинных пальцев, что баюкали не хуже сказок старика Боуза. Сегодня на Грин-стрит горели все фонари, но Элизабет была в абсолютной темноте. В абсолютной тишине. И в абсолютном покое. Потому что рядом был он.

– Пойдем спать, – прошептала она, не открывая глаз.

Ответа не последовало, но голову сначала бережно приподняли, а потом Стоун почувствовала, как вся, целиком, с легкостью была поднята в воздух сильными руками. Нужды открывать глаза не было, потому что запах морского ветра уже окутал со всех сторон.

За свои неполных 27 она не раз творила всякий бред, искренне веря, что поступает верно: бросала медицинский в погоне за мечтой стать военкором, оставляла прекрасных мужчин, доказывая всему миру, что справится и сама, рвала на части лакомые контракты, убежденная в двойном дне слишком-хороших-предложений. Но то, что происходило сейчас, было самым правильным за эти 27 пустых лет.

– Останься, – все тем же еле слышным шепотом обратилась Стоун к уже удаляющейся фигуре, когда Морс аккуратно уложил ее кровать и укрыл пышным одеялом. – Хотя бы ненадолго.

И он подчинился. Молча лег на одеяло рядом, словно опасался оказаться с ней под мягким пухом. Взглянув на них со стороны, сон ушел, покрутив напоследок пальцем у виска, но она упорно сжимала веки, боясь, что стоит открыть глаза, как он тут же покинет ее слишком широкую кровать.

– Расскажи мне сказку, – веки слушались, но губы подчиняться замыслу отказывались. – Какую угодно.

Он молчал так долго, она уже было решила, что на этот раз слабый шепот остался незамеченным, но по комнате разнесся спокойный тихий голос.

– Давным-давно под палящим солнцем и ярким небом жила богиня Чимальма. Имя ее переводилось как «щит народов». Была она прекрасна, сильна, но несчастна, ибо не имела дитя. Однажды, когда она молилась у алтаря, один из древних жрецов предложил ей поглотить кусочек зеленого минерала, ценившегося в тех краях сильнее золота. Чимальма согласилась, и вскоре на свет появился великий бог-создатель – волшебный пернатый змей. Он приносил влагу на поля и дарил людям маис, учил обрабатывать драгоценные камни, наблюдать за звездами и создал магический календарь. Но злые жрецы были недовольны правлением великого божества, ибо отменил он кровавые жертвоприношения и стал живым примером добродетели, а потому их власть ослабла. И тогда они убедили его выпить запретное дурманящее зелье, внушив, что дают лекарство. Поняв, что нарушил свои принципы, опечаленный бог ушел в море на плоту из змей, и сгорел в дороге под лучами палящего Солнца. И его душа вознеслась, став Утренней звездой. С тех пор великий бог освещает смертным путь с небес.

Элизабет было хотела ответить, что все было совсем не так, но густой туман уже опутал мысли плотным коконом, и сама того не заметив, она погрузилась в сон. И впервые за последние недели уснула крепко.

Ей снились древние пирамиды Мексики, освещаемые то ли Утренней звездой, то ли весенним Солнцем. Под закрытыми веками возник великий пернатый бог – медленно, струясь, спускался он по ступенькам, одаривая мир теплом, рассыпая вокруг нефритовые камни и шоколадные конфеты.

Солнечные лучи щекотали веки, а в нос пробирался аромат свежесваренного кофе. Зевая, Стоун приподнялась на локтях, пытаясь вспомнить, как умудрилась отключиться прямо в одежде. Ответ пришел почти сразу, его принес он: вчерашняя водолазка сменилась свободной черной рубашкой, а безупречные стрелки брюк – темными джинсами. Показавшиеся из-под закатанных рукавов руки держали дымящийся поднос.

– Доброе утро, Элизабет, – голубые глаза не обжигали, а грели, тонкие губы играли едва уловимой улыбкой. Лучшей из тех, что можно было себе вообразить даже в самых смелых фантазиях. – Надеюсь, в благодарность за кофе вы расскажете мне, как вам удается жить с пустым холодильником.

Она приложилась к асфальту куда сильнее, чем думала, потому что это не могло быть реальностью. Морок, иллюзия, что сделал ушибленный мозг. Но нет, половицы скрипели как обычно, а кофе пах вполне натурально. И он стоял перед ней – живой. Дышащий. Настоящий.

– Так дело не пойдет, – вместо благодарности бросила она и вскочила с кровати. – Поднос в гостиную. – И едва не срываясь на бег, капитулировала в ванную, потому что смотреть на Морса было нестерпимо больно. Так, должно быть, чувствуют себя победители лотереи, космонавты на орбите или выжившие в катастрофе. Слишком хорошо. Настолько, что сердце готово взорваться.

Холодная вода и самая ядреная мятная паста, что существует во всех мирах. И тереть лицо полотенцем до боли. Потому что еще чуть-чуть, и сердце вспыхнет. Выбравшись из убежища, Элизабет обнаружила, что Роберт покорно покинул спальню, и выдохнула, в тайне надеясь, что он уже поднялся в свою 4В и больше не соизволит спуститься. Потому что иначе сердце точно лопнет.

Но нет. Так же, как и вчера, Морс сидел на краю дивана, изучая стену, исколотую кнопками, что крепко держали карту, облепленную стикерами и распечатками.

– Нравится? – хмыкнула Элизабет. Чашка в руках была все еще горячей, а кофе в ней – действительно хорошим. Сил хватало только на короткие фразы. – Это действительно интересная история.

– Неужели? – Не оборачиваясь на голос, задумчиво пробормотал он. Голубые глаза бродили по карте, но то был не бездумный взгляд, Роберт действительно внимательно всматривался в отметки и медицинские бланки.

– Представь себе шестерых человек, родившихся в один день, умерших в один день. И все, что их связывает, это дата рождения, дата смерти и причина гибели: ничем не спровоцированное фиаско сердечной мышцы, – прямо как у нее, если она не поцелует его в ближайшую минуту. – Такие вот дела, мистер Морс.

– У тебя есть нитка? – неожиданно повернулся он. И посмотрел иначе. Глаза вновь покрылись коркой льда, а голос вернул прежние ровно-стальные нотки. – Яркая.

– Чего нет, того нет... – опешив, покачала Стоун головой. – Хотя, погоди.

Подлетев к шкафу, нашарила среди однотонных тряпок забытый пакет, в котором был похоронен последний подарок Уиллиса – небольшая коробка, щедро украшенная пышным красным бантом. Пальцы торопливо развязывали узел, пока губы неслышно осыпали проклятиями ту дуру, что так упорно наматывала метры на миниатюрную шкатулку.

– Держи, – наконец Элизабет протянула яркую ленту. – Веселись.

Морс молча подошел к стене и ловко затянул узел на одной из кнопок. Лента протягивалась между шестью отметками на городской карте, пока он, наконец, не сделал шаг назад, оценивающе глядя на результат.

– Что, распутал мое дело? – иронично подняла бровь Стоун и встала рядом. Но в этот миг все едкие комментарии, что вертелись на языке, растаяли. Потому что со стены на нее смотрело одно из самых жутких открытий последних лет.

За эти дни она наизусть выучила их имена. Сара Грант, Дэрил Маршал, Эрик Питерс, Мария Фернандес, Коул Хилл и Джордж Маккинни умерли, чтобы сложиться в почти идеальный круг.

– Какого хрена? – прохрипела Элизабет, не в силах оторваться от увиденного. Но Роберт Морс уже застегивал свое черное пальто.

– Боюсь, мне пора, Элизабет.

Не проронив больше ни слова, он стремительно покинул в миг опустевшую 2В. Шокированную. Напуганную. Опустошенную.

Стоун опустилась на диван. Кофе еще хранил тепло, но ей было холоднее, чем той ночью, когда она оказалась в одной кофте на ледяном ветру, что голодным зверем бродил по темной Грин-стрит. Еще миг, и сердце взорвется. Но вместо грохота и алых брызг в 2В раздаются лишь еле слышные всхлипы. Нелогичные и глупые, но от этого не менее горькие.

* * *

Древний храм встречал знакомой пустотой и пробирающим до костей холодом. Привычным движением побарабанив пальцами по иссохшему дереву, он глубоко вдохнул. По дороге сюда не раз прокручивал предстоящий разговор в голове, но неизменно оставался недоволен. Слишком слабо. Слишком опрометчиво. Но путь уже пройден – отступать поздно, а значит, придется работать с тем, что есть.

– Слушаю тебя, сын мой, – шелестом донеслось из-за решетки. – Какие-то проблемы?

– Боюсь, что да, – начал спокойно, но голос подводил, ускоряя темп слов. – Происходит нечто странное.

– В этом мире все странно, – равнодушно бросили в ответ. – Неужели ты так и не привык?

– Дело не в этом, – ответил слишком поспешно, и тут же сделал глубокий вдох. – В городе произошли шесть необычных смертей.

– Смерть никогда не бывает обычной. Кому как не тебе это знать.

– Шесть человек, родившихся в один день, погибли одновременно. Мне показалось это крайне необычным, – за решеткой зашевелились, будто лишь сейчас начали слушать. Почувствовав интерес, он продолжил. – Я почти уверен, что этих душ не было в списках. Если вы мне позволите, я хочу проверить свою догадку.

– Нет, – резко одернули его из-за перегородки. – Твоя задача иная, куда важнее. Не отвлекайся по пустякам.

– Это еще не все, – продолжил он. Выбора, как и времени, не оставалось. – Места, где люди расстались с жизнью, образуют круг. Я боюсь, что история повторяется.

За решеткой молчали долго. Настолько, что из тесной исповедальни успел уйти весь воздух, и дышать стало почти невыносимо.

– Что ж... Это может быть связано, – наконец, проскрипели за стенкой. – Мы проверим твою информацию. Сами.

– Но я бы хотел... – начал он, но его снова прервали.

– Выполняй свою работу. Остальное предоставь нам. На этом закончим.

Тихий скрип подтвердил, что невидимый собеседник исчез окончательно. Посидев еще немного на жесткой узкой скамье, он вышел наружу. Но воздуха не было и там. Как не было и на улице. Он слишком давно выполняет свою работу, чтобы правильно трактовать короткие сухие фразы в будках.

Тем, кто сидит в них, никогда не бывает интересно, а значит, дело действительно запахло керосином.

Часть 6. Полдень

Пылинки лениво вальсировали в лучах февральского солнца, опускаясь то выше, то ниже. Подхватываемые неуловимым ветром, путешествовали от стены к стене, парили вдоль стеллажей и кресел, проплывали над копной русых волос и спускались на дрожащие плечи. Нет, еще ни одна сказка в ее жизни не заканчивалась хорошо, так с чего было верить в эту? На что она надеялась, наблюдая, как он сдержанно улыбался, размешивая сахар, спокойной протягивал чашку дымящегося кофе и ловко крутил красную ленту по необъятной карте города, который по нелепой случайности свел их в этом несуразном доме на вечно темной улице?

Грубиянка, оставившая нежную юность далеко позади, уставшая, выжатая до капли, поначалу она спрашивала себя, что такого находят мужчины в бесстрастно нахальном лице и безжизненном взгляде куда-то мимо и сквозь. Но вскоре перестала удивляться – только закатывала глаза, кривила губы и качала головой на очередное предложение о свидании.

Простые правила – никаких обещаний и обязательств, выработанные за годы проб и ошибок, дали осечку лишь раз: Уиллис был хорош настолько, что она позволила себе забыть о пустоте и дать слабой надежде на нечто большее пустить робкие корни. Но ждать урожая от выжженной почвы глупо, и спустя пару лет томительных и тщетных попыток взрастить чувство, о котором слагают легенды и поют песни, сдалась окончательно. Взяла маркер поярче и поставила жирный крест на будущем, в котором есть маленький домишко в пригороде, зеленая вылизанная лужайка и белый заборчик, за которым высится надувной городок для беззубых отпрысков. У нее вместо детской – просторный рабочий угол, вместо ровного газончика – пушистый ковер, на который было не жаль спустить месячную зарплату, вместо чердака, на котором так удобно хранить уже ненужные колыбели, – 4В.

Пустая, сколько она себя помнила. Пустая, как и она сама.

Уже нет.

Слезы успели высохнуть, но плечи упорно тряслись, отказываясь отпускать этот миг, потому что только он и остался – немое свидетельство утреннего чуда, что так быстро и бессмысленно кануло в ничто, хлопнув напоследок синей дверью.

Отпускать она умела, потому что другого выбора жизнь не дала. С легкостью отдавала на откуп ветру деньги, значимость которых так и не смогла понять, обрывала ставшие слишком обременительными связи, не оборачиваясь, прощалась с воспоминаниями, что начинали давить непосильным грузом.

Но это новое, едва появившееся чувство отпускать была не готова. И не оттого, что упрямство – второе имя: в сердце, сливаясь с венами, уже пульсировали тонкие корни. Те самые, в появление которых она давно перестала верить.

– Не в мою смену, – глаза уже закрыла привычная алая пелена. Нервно подскочив к выключателям, Элизабет проверила состояние переменного тока. Нестабильное электричество уже вернулось в спрятанные в стенах провода, а значит, и она должна вернуться в мир. Лежать в кровати, обнимая подушку в ожидании чуда, в планы не входило. – Пошли все к черту.

Привычным движением руки из потрепанного конверта аккуратно появился черный винил, иголка послушно встала на размеренно вращающийся кругляшок, и из динамика донеслись знакомые звуки. Пальцы торопливо пересчитали разметанные по дивану, креслу и ковру бумаги, складывая ровные стопки. Каталогизация – ужасное слово, описывающее самое паршивое занятие, но именно оно успокаивало лучше таблетки валиума и часа в позе собаки-вверх-задницей.

– Бардак в доме сулит только бардак в голове, – втолковывал маленькой Элизабет старик Боуз, устало раскладывающий по местам детские платьица, книжки в приторно ярких обложках и изрядно измученные мягкие игрушки. – Никогда не позволяй вещам захламлять твой разум.

Этот урок она запомнит навсегда, потому что знает – у дяди Пита в голове всегда порядок, а значит, он понимает, о чем говорит. С тех пор ни в ее комнате в старом поместье в пригороде, ни в общажной клетушке, ни в квартире 2В хлам не задерживался дольше, чем на день. Максимум, на два. Быстро найденный пульт разбудил маленького робота, и тот уже вовсю рыскал по полу, беспощадно поглощая пыль. Ту, что еще совсем недавно кружила над дрожащими плечами.

Уже нет.

Исполненные той силой, что всегда помогал найти в себе только гнев, плечи выпрямились, вытянулись струной, готовые взять на себя если не вес неба, то его половину как минимум. Злиться она тоже умела, и делала это виртуозно – давно научилась сжимать кулак и направлять ядовитую реку в нужное русло. Благодаря злости на идиотов-однокурсников и недоумков-профессоров, что посмеивались над неудавшимся врачом, с отличием закончила университет. Благодаря желчи, которая так и норовила брызнуть на кретинов-коллег, вырывала лучшие задания и с блеском писала колкие тексты, те самые, что захватывали и будоражили. Благодаря ярости добивалась. Билась. Побеждала. Раз за разом напоминая всему миру, что твердая фамилия, венчавшая статьи – не просто случайность, но судьба.

Но сейчас злиться было не на кого – только на себя: за растерянность, слабость и чертовы слезы, оставившие позорные соленые следы на раскрасневшихся щеках.

День возвращался в привычные границы – четкие. Крепкие, как вторая чашка кофе, который она сварила себе. Сама. Холодная вода отрезвляла, а пена, нарочно попавшая в глаза, убеждала, что слезятся те именно от мыла. Вот она – единственная причина.

Выйдя из душа, Стоун удовлетворенно окинула взглядом свою 2В – и пусть пуста, главное, что знакома, предсказуема, реальна. Бояться реальности было глупо.

– Добро пожаловать, – бросила она зеркалу и захлопнула шкаф.

Влажные волосы завязались тяжелым узлом на затылке, обнаженные руки укрыл мягкий свитер, а все еще трясущиеся после ледяной воды коленки спрятались в плотной джинсе. Экран ноутбука уже приветственно засветился, обещая исключительно-рабочее-воскресенье, когда по синему дереву осторожно постучали снаружи.

Нервно выдохнув, медленно встала, готовясь прикончить любого, кто осмелился потревожить покой 2В, и плевать, даже если он будет одет во все черное.

– Какого черта? – прошипела Элизабет, открывая дверь. – Какого, мать его, черта вам всем от меня вечно что-то нужно?

– И тебе доброго дня, Элли, – насупился стоявший за порогом Стерн. – Как всегда, само дружелюбие.

– Что тебе нужно? – пропуская обиженную ремарку мимо ушей, она облокотилась на косяк. – Отсрочку по аренде? – Сощурила глаза. – Билеты в театр? – Пальцы один за одним начали загибаться в кулак. – Или, может, тебе нужен сраный ключ от 4В, а Фил? Ну так знай, у меня его больше нет. – кулак попросился в полет до соседского носа.

Злость, бесспорно, хорошее оружие, но она, как и любой двусторонний клинок, ранит и своего хозяина, а потому под впившимися ногтями болезненно пульсировала кожа.

Сегодня ярость явно была направлена не в нужную сторону, и Стоун уже начала понимать, что четкие и крепкие границы были лишь жалким деревом, впопыхах посаженным в отчаянной попытке привести мысли в порядок. И сейчас неотесанные кривые стебельки засыхали ко всем чертям, рассыпались золой, пока ядовитые потоки дождей затапливали берега. Безусловно, именно Стерн был виновен во всех ее злоключениях, ведь именно он потревожил ее в полночь второго февраля, приведя в дом 118 на Грин-стрит облаченного в черный человека-без-имени. Никаких сомнений – именно Стерн виноват в каждой из горьких слез, что пролились сегодня утром на ее руки, когда человек-с-чужим-именем покинул 2В, оставив хозяйку растерянно вертеть в руках чашку. Но заслуживал ли Стерн сломанный нос? Это вряд ли.

– Ничего не нужно, – может, то были книжки дохлых философов, а, может, удивительная интуиция человека, всю жизнь получавшего по роже, но Филипп Стерн прекрасно понимал, когда голосу необходимо придать мягкость, а взгляду теплоту. – Я снова не мог уснуть, и как только наступило утро, наведался к Ларри за пирогом. – Сухие губы растянулись в доверчиво-детской улыбке. – С пеканом. Твой любимый.

Она продолжала стоять с недовольной миной, но абсолютно пустой холодильник и такой же желудок подсказывали сменить гнев на милость.

– Ладно, – буркнула она, расслабляя руки. – Пойдем. Но я хочу самый жирный кусок.

– Как обычно, – он улыбнулся в ответ. – И самый крепкий чай.

Спустя две чашки «эрл грея» и три куска восхитительно свежего пирога, когда злость окончательно захлебнулась в ароматном чае и сладкой начинке, Элизабет откинулась на спинку потертого кожаного кресла. Неровные стопки книг, попугайские ковры, безвкусные шторы, пожелтевшие страницы, которые переписываются каждую ночь в надежде, что новые слова вдохнут идею и жизнь в пустые строки. Вот она – пыльная вселенная Филиппа Стерна из 1А, что в доме 118 на Грин-стрит. Но здесь было по-своему хорошо – спокойно, уютно: ни квартира, ни ее обитатель никогда не изменятся, и это давало необъяснимую веру в незыблемость мира. Ядовитые реки мельчали, уступая место блаженному покою, что принес с собой февральский полдень.

– Мастерса видел? – лениво зевнула она, отставляя кружку, которую тут же услужливо наполнили горячим чаем. – Живой?

– Живой-живой, – кивнул Стерн, плотнее запахиваясь в халат. – Только уж больно капризный.

– У вас всегда так, – усмехнулась Стоун. – Стоит пальчик поранить или простыть на улице, как все, труба. Вы уже прощаетесь с жизнью и завещаете свое барахло и полторы акции, купленные по пьяни, вдовам и сиротам.

– Ну, скажем, не полторы, а пятьдесят, – насупился Фил, жалея, что однажды похвастался инвестициями ядовитой соседке. – И он не палец поранил, а на нож напоролся. – Рыбьи глаза внимательно вгляделись в нахальное лицо. – Хотя, конечно, намного лучше провести полночи в неотложке после нападения урода с лезвием и так никому об этом не рассказать, да, Элли?

«То-то же, получай», – говорили бесцветные радужки, наблюдая за реакцией на колкость.

– Это другое, – бросила она, невольно отворачиваясь. – Со мной все было в порядке. Ясно? – Зеленые глаза недобро заблестели.

– Как угодно, Элли, – пожав плечами, ответил Стерн. – Но, думаю, ты должна знать, что не одна. И ни я, ни Мастерс тебя не бросим, случись что.

– Как великодушно, – скривилась Элизабет, допивая остатки и уже порываясь встать, догадавшись, что на самом деле пирог был приманкой. Одной из тех, которые Фил пек-жарил-варил, расставляя свою ловушку. – Я все. Больше сегодня не стучи. У меня работа.

– Эй, Элли, – Стерн аккуратно придвинул свое кресло поближе. – Это же я. Мне ты можешь рассказать.

– Нечего рассказывать, доктор Фил, – отмахнулась она. – Ты не психолог, а я не лежу на зеленой кушетке. Делай свою работу, и другим не мешай. Читай, пиши, ной, или что ты там делаешь последние три года.

– Непременно сделаю. Прочту, напишу, поною, – обидная провокационная стрела улетела в молоко, потому что сосед был настроен серьезно. – Но сначала мы поговорим, хорошо?

– Да говори, кто же тебе мешает, – Стоун сложила руки на груди, понимая, что просто так из пыльной пыточной ее не выпустят.

– Ладно, начну я. – Стерн остался спокойным и невозмутимым. – За последние несколько дней на двух моих друзей напали. И меня это чертовски пугает, Эл. Знаешь, начинаешь себя чувствовать неуютно в собственном доме, будто ты следующий, и вскоре нечто нехорошее коснется и тебя. Но, знаешь, куда хуже понимать, что ничем не можешь помочь близким людям.

– Мы не близкие, – огрызнулась она, перебивая Филиппа. – Мы соседи. Соседи, понимаешь?

– Конечно мы близкие, Элли. Мы куда большее, чем люди, по случайности живущие в одном доме, – терпеливо ответил он, зная, что каждое едкое слово – лишь попытка поскорее закрыть вопрос, отгородиться стеной из грубого камня и спрятаться. К слову, очевидная и предсказуемая. – И ты знаешь это не хуже меня.

– Я в порядке, – нервно бросила Стоун, отворачиваясь. – Через пару дней мне снимут швы, и я все забуду. Думаешь, это первый раз, когда мне угрожали? Знаешь, сколько писем с обещаниями расправы мы получаем? Милый мой, неисправимо глупый Филли! Да у нас половина редакции уже давно должна быть четвертована, сожжена и повешена. Чейза грозили вообще закопать заживо из-за расследования по черным брокерам. И ничего, жив-здоров.

– Это другое, Элли. На тебя напали не из-за статьи. И угроза пришла не на работу, а сюда, в твой дом. Понимаешь?

– Ты будешь мне сейчас объяснять, что я должна чувствовать? – она зло сверлила его глазами, сжимая кулаки. – Я и без тебя знаю, где и как это произошло. Я была там. И я говорю тебе, что все в порядке. Понял?

– Понял-понял, – он поднял руки, сдаваясь: соседка не боялась, а злилась. Значит, дело было не только в отбросе, поджидавшем у двери. – И я рад, что все так закончилось. Хорошо, что мистер Морс оказался рядом, да? – Бесцветные глаза внимательно бродили по стремительно меняющемуся лицу. Вот теперь он попал. В точку. В яблочко. Сектор-приз на барабане для меткого стрелка. – Что у вас с ним?

Она молчала долго. Дольше, чем могла себе позволить. Медленно водила кончиком пальца по ободку фарфоровой чашки, бог весть из какого бабкиного сервиза перекочевавшего в пыльную вселенную Стерна, задумчиво мяла подбородок, пряча губы за бледной ладонью, закатывала глаза к потолку, словно надеялась, что тот обрушится и отвечать не придется. Но внимательный светло-серый взгляд не давал ни единого шанса отмолчаться. Въедливый книжный червь смотрел, не отрываясь. Ожидая. Требуя.

– Ничего, – наконец, выдавила Элизабет и, сглотнув, закрыла глаза. Лгунья. Слабачка. – Все. – Выдохнула и повернулась лицом к соседу. – У нас с ним все и ничего.

– Понятно, – коротко кивнул Стерн. – И что ты чувствуешь?

– Бесит, – прошептала Элизабет, сцепив руки. – И пугает. Знал бы ты, как я это ненавижу.

– И в этом нет ничего страшного, Элли. Плохо, если человек вообще не чувствует, – мягко коснулся ее плеча Филипп. – Раз мы ненавидим что-либо, значит, принимаем это близко к сердцу.

– Опять цитируешь своего дохлого дятла? – усмехнулась она, найдя немного сил на кривую улыбку. – Всегда одно и то же.

– То, что это не мои слова, не значит, что я в них не верю, – просто ответил он. – Не у всякого есть твой дар, Эл. – Он замолк на пару мгновений, и, очевидно решив ее добить, добавил. – Если я цитирую других, то лишь для того, чтобы лучше выразить свою собственную мысль.

– Мать твою, и это цитата! – всплеснула она руками, и, сама того не заметив, засмеялась. Так было всегда. Стерн доканывал ее расспросами, она злилась, кричала, а он лишь поглаживал ее по плечу и сыпал книжными фразочками. А она угадывала, что из сказанного принадлежало давно почившим дуракам. И потом всегда смеялась: их вечная игра, в которой неизменно выигрывали оба.

– Конечно, это не мое дело, но мне кажется, что ты, Элли, заржавела. И в этом нет ничего дурного: все мы каким-то непонятным образом очутились в плотном пузыре. Мастерс застрял в своих концертах и пьяных юбках, потому что не видит иного будущего. Я, будем честны, увяз в работе, которую до сих пор не смог осмыслить. А ты, – светло-серые глаза уперлись в вытертый красный ковер, боясь встретить тяжелый взгляд собеседника. – Ты застыла в своих мрачных и едких историях, забыв, что мир вокруг все еще движется.

– Ты прав, – спустя минуту дернула она головой. – Это не твое дело. Спасибо за пирог.

Разговор был исчерпан и, допив остывший чай, она отвесила легкий тумак по всклоченной голове и выскользнула из 1А. В том, что редкие беседы за чашкой «эрл грея» оставались ее спасительным кругом в самые тяжелые времена, Элизабет не признается никогда. А Стерн никогда не проговорится, что понимает это и без слов.

Работа не шла, как бы она ни старалась. Пустая страница отражала осуждающее ноль-слов-ноль-символов, а красный ленточный круг на стене завязывался петлей, перекрывая воздух, затягивая на глубину. Родная пустая 2В внезапно начала давить, а скрипка из проигрывателя – раздражать. Не шло. Не клеилось. Не сходилось. Почившая шестерка заслуживала больше, чем сухая заметка о необычной случайности. Каждый из тех, кто умер так внезапно, так ненормально и обидно рано, стоил больше.

Сумерки уже нетерпеливо стучались в дверь, накрывая Грин-стрит снежным кружевом, а слабые огни, запутавшиеся в голых ветвях редких кленов, мерцали, отсчитывая секунды до той неуловимой черты, что разделяет день и вечер. Шаги были неторопливы, но глаза нетерпеливо всматривались вперед. Ловить машину у дома не стала специально – хотела дойти до угла, того самого, на котором недавно стояла, пожираемая сомнениями, потерянная и уставшая. Того самого, с которого ее унесли сильные руки. Домой. Туда, где у темнеющей лестницы она сделала лучший выбор из тех, о которых можно жалеть.

Стоять здесь было странно – стоило закрыть глаза, как память услужливо подбрасывала образы голубых глаз, горевших тем волшебным огнем, что, наверное, принес сам Прометей.

Махнув желтой машине, торопливо села на заднее сиденье, и, помучав водителя долгой паузой на простой и логичный вопрос, назвала адрес.

Хорошо знакомое место встретило холодом, который не найдешь на улицах, площадях и в парках. Ровные ряды гранитных камней, жухлые и свежие цветы, да ветер, гуляющий среди могил. Второго городского кладбища чертовы отключения не коснулись: казалось, что страдать в темноте было завещано только Грин-стрит. Высокие фонари ровно освещали узкие тропки, спустя полчаса выведшие ее к нужному надгробию.

Сара Эвелин Грант родилась 20 марта и умерла 1 февраля, не дожив до двадцати лет каких-то пару месяцев. Жалкие недели отделяли студентку местного колледжа искусств от дня рождения, за которым вполне могли последовать еще пятьдесят прекрасных лет, наполненных тоской по детству и надеждами на будущее, новыми открытиями, хорошими или плохими – неважно, страхами, сражениями, да чем, мать его угодно. Чем угодно, только не пустотой.

Каждую секунду в мире умирает три человека, и это нормально. И не потому что тянет к мрачному, а потому что смерть – неотъемлемая часть жизни. Есть в ней что-то естественное, правильное, реальное. Есть в ней нечто стабильное – смерть никогда про тебя не забудет, всегда разделит последнюю трапезу и проводит до порога. Невидимый покровитель, она будит по утрам, подталкивает к славным битвам и вознаграждает за победу. Наверное, оттого они так и сдружились. Наверное, поэтому на втором городском она чувствовала себя лучше, чем на какой-нибудь идиотской вечеринке по случаю какого-нибудь идиотского праздника. Здесь, в безмолвных камнях и редких деревьях, было куда больше смысла.

– Вы тоже ее знали? – мягкий голос с едва уловимой хрипотцой над ухом разрушил идеальную тишину, вырвав из ровного потока мыслей.

Повернувшись, увидела, как слева из темноты блеснули почти черные глаза. Высокая фигура шагнула в ровное пятно света от фонаря над головой, отбросив изломанную тень. Незнакомец в сером пальто бесшумно встал рядом, печально вглядываясь в надпись на камне. Казалось, что он уже и забыл о своем вопросе, но в воздухе невидимыми струнами звенело ожидание.

– А может ли человек познать другого? – тихо ответила она. – Мы не знаем самих себя, так как же узнать кого-то еще?

– Ваша правда, – слабо улыбнулся некто-в-сером. – Но порой так хочется познать чью-то душу. Возможно, только познавая других, мы и способны увидеть себя.

– Возможно, – неслышно отозвалась Элизабет, не сводя глаз с куска гранита. Разговор был идеальным, идеально подходим к месту, времени и настроению.

– Я Эдвард, – мужчина неожиданно повернулся и открыто улыбнулся. На кладбищах так не улыбаются. Печально, с сожалением, ободряюще – да. Но так – светло, ярко, без двойного дна – никогда.

– Доброго вечера, Эдвард, – кивнула она и повернулась спиной, готовая бежать в сторону выхода.

– Уже уходите? – серое пальто не двинулось с места. – Странная незнакомка, грустившая у чужой могилы.

– Да, ухожу. Всего доброго, – бросила она через плечо, но шаг так и не сделала. – А с чего вы взяли, что эта могила для меня чужая?

– Вы сами так сказали, – просто ответил он, приподняв бровь.

– Не помню такого, – нахмурилась Элизабет, освобождая карманы и складывая руки на груди. – И я не странная. – Словесные баталии на кладбищах были для нее не впервой, и она уже готовилась нападать и защищаться.

– Люди редко отвечают вопросом на вопрос, если только не пытаются что-то утаить, – он вновь улыбнулся. – Еще реже они грустят у чужих могил. И почти никогда не скрывают свое имя.

– Туше, – ухмыльнувшись, немного расслабилась Стоун. – Я не знакома с Сарой лично, но знаю ее историю. И мне безумно жаль, что она погибла. А не называть свое имя первому, кого встречаешь на кладбище, вполне нормально.

– Пожалуй, – с легким смешком согласился первый-встречный-с-кладбища. – Значит, если бы я представился, к примеру, в баре или на улице, то узнал бы ваше имя?

– Не факт, – прищурилась она. – Но всегда можно это проверить. – Ноги, наконец, вспомнили, как нужно двигаться, и она направилась к выходу. Незнакомец, проявив чудеса смекалки, зашагал следом.

Вернувшись на землю живых, встал напротив и, вновь улыбнувшись, повторил свое имя, протягивая руку. Подумав с минуту, она пожала прохладную ладонь и представилась в ответ.

– Что ж, Элизабет. Было приятно познакомиться, – подмигнул новый знакомый и спрятал руки в карманы. – Доброй ночи! И прошу вас, больше не гуляйте по таким местам в темноте!

Оставив ее стоять у входа на второе городское, Эдвард-с-кладбища резво подскочил к прикованному черному джипу, запрыгнул внутрь и умчался.

– И тебе доброй ночи, – растерянно пробормотала она себе под нос, наблюдая, как машина скрывается за поворотом. Наконец, стряхнув с себя оцепенение, выбросила странную встречу из головы: осмысливать бессмысленное было не в ее правилах – все равно как наблюдать за голубями. Поежившись на ветру, который больше не сдерживали одинокие деревья и могильные камни, взмахнула рукой и запрыгнула в желтое авто.

Неторопливого таксиста из машины хотелось выкинуть – оставить на проезжей части и занять водительское место, вдавить педаль в пол и, не обращая внимания на красный свет, мчаться на Грин-стрит, обгоняя время. Потому что чутье подсказывало – 4В уже поздоровалась со своим новым владельцем.

Дом 118 встречал чистым витражом – никаких разноцветных писулек на двери, и яркими окнами на правой стороне: Стерн и Мастерс наслаждались светом. Левая же манила черными дырами. Отойдя на пару шагов, она запрокинула голову, вглядываясь в стекла второго этажа, и удовлетворенно улыбнулась – в глубине мелькнул слабый свет. Проигнорировав родную синюю дверь, сразу поднялась наверх, туда, где мерцал хорошо знакомый огонек керосинки.

Костяшка озябшего пальца приложилась к дереву: раз, другой, третий, но ответа так и не последовало. В ход пошел кулак и зловещее приветствие, так же равнодушно проигнорированные тем, кто с недавних пор обитал в 4В.

– Я знаю, что ты дома. Открывай, или я вынесу дверь к чертям собачьим, – как можно тише, но так, чтобы на другой стороне услышали, прошипела в щелку. – Не заставляй меня доказывать слова делом.

Спустя пару минут, замок, наконец, повернулся. В проеме показалась знакомая грудь, утянутая в черную шерсть: слишком высок – чтобы добраться до лица, пришлось поднять глаза. Прометеево пламя, что она вспоминала весь день, казалось, угасло окончательно, дав прикурить сигаретку напоследок.

– Чем могу помочь, Элизабет? – словно и не было этой недели. Словно и не было той ночи, что он провел в ее постели, рассказывая древнюю легенду, баюкая и успокаивая. Словно утро, наполненное ароматом кофе, сваренного его руками в ее кухне, никогда и не наступало. И не было того мига, когда он, шепча ее имя, скользил тонкими губами по щекам, носу, шее, волосам. Забыто. Стерто. Развеялось на холодном февральском ветру, оставив лишь пару снежинок, да и те уже начали таять.

– Не отказалась бы от чая, – вместо тысячи горьких обвиняющих слов равнодушно теснит его плечом и проходит внутрь. Будто бы не видела льда во взгляде, будто бы не читала в бесстрастных чертах сухие слова прощания. – Покрепче.

Нахально устроившись в глубоком мягком кресле, наблюдала за хозяином 4В. Играла хорошо, на совесть, но и он, похоже, был не промах. А потому, спокойно закрыв дверь, Морс прошел в кухню, поставил чайник на голубой огонь и выставил две чашки. Молчание, по всем правилам призванное вызывать неловкость, напротив, его ничуть не смущало. Лишь тихий свист пара и робкий звон фарфора.

– Горячий, не обожгитесь, – протягивая кружку в холодные руки, ровно произнес он.

Так же ровно, как в ту ночь, когда незваным гостем появился на ее пороге, затянутый во все черное. Отстраненно, спокойно, бездушно.

– Благодарю, – подняв глаза, забрала дымящийся бокал и вдохнула запах «эрл грея». – Как прошел день?

Но он уже не был гостем, а она давно сбросила броню высокомерной хозяйки. Она помнила, как тихий голос разносился по ее спальне, погружая в сказку из далекого детства, помнила, как осторожные руки подтягивали ускользнувшее на край одеяло, помнила, как в голубых глазах горел тот-самый-огонь. И мосты уже были сожжены – отступать некуда.

– Элизабет, нам нельзя, – произносит он, отстраняясь. Пытается потушить пожар маленькой бутылочкой масла, но локомотив давным-давно промчался мимо точки невозврата.

Его тень пляшет по стене в неровном тусклом свете, как живая, пока он безупречной статуей врастает в пол. Непроницаемый, холодный. Точно такой, каким она его запомнила в первую ночь – человек-без-имени, способный лишь одним словом вести армию. Так где же твое войско, Полководец?

– Нельзя что? – верить в такой поворот не хотела, но, вспоминая спешное утреннее прощание, подготовилась заранее. – Нельзя что, Морс?

– Нельзя, – упорно повторяет он, сжимая в тонких пальцах кружку. – Дружить. Я проявил неосмотрительность, за что прошу прощения. Но это не должно продолжаться. Мы не можем. – На скулах играют желваки, а костяшки пальцев белеют. – Сближаться.

– Поздно, – резко встала и стрелой сократила расстояние между ними до дюйма. Отчеканила тихо и твердо, так, как репетировала на заднем сиденье такси по дороге домой. К нему. К ним.

Повторяла, как заведенная, провожая взглядом проплывающие мимо дома и перекрестки. Твердила эту мантру, протягивая уставшему водителю карточку. Смаковала на языке, ковыряясь в замке стальным ключом.

Слишком поздно.

Ее баррикады уже рухнули, а гордые воины склонили головы. Тронный зал в неприступном дворце опустел – все крепости были взяты, все порты захвачены, а акт о безоговорочной капитуляции подписан уверенной рукой.

Слишком поздно.

– Элизабет... – выдыхая, он попытался начать, но слова грубейшим образом были заглушены. Глазами. Руками. Губами.

Ни единого шанса на отступление: 4В заполнилась шумом моря и ароматом мяты. Где-то далеко, там, внизу, со звоном рассыпались фарфоровые чашки, те самые, что он с таким удовольствием переставлял местами, в тайне радуясь такому по-человечески банальному приобретению.

– Поздно, – отрываясь, произнесла она, сверля горящими глазами все до костей. – И пока ты это не признаешь, я не двинусь с места.

Голубые радужки тонули под напором зрачка, а дыхание исчезало. Дамбы прорваны, дороги перекрыты – на каждой по блокпосту. Теперь это видел и он.

– Значит, если я не признаюсь, вы останетесь здесь... – вглядываясь в решительно-нахальное лицо, тихо произнес он.

– Навсегда, – этого она не репетировала, но слово сорвалось с губ так быстро, что смысл дошел не сразу.

Больше они не проронили ни звука: он молча собирал осколки, она – разлитый чай. Бежевое пальто мирно покоилось рядом с черным, представляясь в неровном свете лампы древним чудищем, лупившим десяток глаз-пуговиц. Держа обещание, вложила в теплую ладонь ключи от 2В, и он принес с первого этажа пару кружек и давно забытую бутылку вина.

Красное сухое плескалось в смешных чашках с дурацкими картинками: Морсу достался суровый лик Бэтмена, она же, фыркая, потягивала из расписанного маленькими лягушками бокальчика. Кресло давно было забыто – Морс расслабленно прислонился к изголовью кровати, поглаживая русоволосую голову, покоившуюся на широкой груди.

– Слушай, а почему у тебя нет стеллажей? – разглядывая полутемную 4В, спустя, кажется, полвека, зевнула Элизабет в шерстяную водолазку.

– Не знаю, – зарываясь в копну мягких волос прошептал он в ответ. – Мне нравится и так. Думаешь, нужно купить?

– Зачем? – немного приподнявшись, заглянула в глаза, уже вернувшие божественное голубое пламя. – Ты дал самое правильное, лучшее объяснение. Но у меня есть еще один вопрос, можно?

– Зависит от вопроса. – Морс легко улыбнулся, поглаживая спутавшиеся локоны.

– Почему ты отдал мне свою книгу? – взгляд стал серьезным, испытывающим. Словно от ответа зависело слишком многое. И, пожалуй, так и было.

– Захотел, – просто ответил он, возвращая ее голову к себе на грудь. – Такой ответ тебя устроит?

– Устроит, – прошептала Элизабет и по-кошачьи потерлась щекой о теплую черную шерсть водолазки.

Диалог плавно сошел на нет, уступив место тихому размеренному дыханию – говорить не хотелось, хотелось прижиматься ближе, просто ощущать спокойное тепло, растягивать каждую секунду, смаковать каждый миг, наслаждаясь тишиной и запахом соленого моря и утреннего леса.

Второй этаж по всем документам принадлежал Боузу, но именно здесь, в 4В, она впервые почувствовала себя на своем месте. Неся ее на руках по заснеженной темной Грин-стрит вечером, что, кажется, остался в далеком прошлом, он говорил правду – тогда они действительно направлялись домой.

Керосинка постепенно иссякала, погружая тихую квартиру в ночь. Потянувшись, Элизабет, наконец, встала, и, ничуть не стесняясь, скинула свитер с джинсами. По-хозяйски прошлась к шкафу, раскрыла дверцы и уверенной рукой сняла с вешалки одну из десятка черных рубашек. Свежую, хрустящую, пахнущую так же, как и он. Перекинув через плечо, направилась к ванной, чувствуя пристальный взгляд, прожигающий две идеально ровные дыры: на лопатках, позвоночнике, пояснице, заднице, затянутой в забавные супергеройские трусы, спускающийся по ногам к босым пяткам. Медленно скрываясь за дверью, мысленно радовалась, что краснеть так быстро способны только щеки.

Стоя под теплыми каплями, представляла, как скрипит дверь, отодвигается перегородка и он ступает в воду, к ней. Обвивает сзади своими сильными руками и прижимается всем телом, растворяя в пару запах моря и леса. Но дверь оставалась плотно закрытой, а по маленькой комнате разносился лишь нейтральный аромат простого мужского шампуня. И внезапно на смену детскому разочарованию пришел серьезный осмысленный восторг – жизнь давно не удивляла, но тот, кто носил имя Роберта Морса из Портленда, продолжал ломать каждый стереотип, что за долгие годы прочно въелся под кожу. Всякий раз с ним, готовая ко всему, она сталкивалась с неизведанным и оставалась в замешательстве.

И это было прекрасно, потому что к такому ее не готовили.

Череда приятелей, менявшихся, будто страницы самого банального на свете календаря, сделала привычной к бахвальству, нескончаемой болтовне, удачным и скверным комплиментам, дорогим и дурацким подаркам, проникновенным и душным признаниям. Даже к театру с примой и цирку с конями привыкла. Но к тишине и абсолютному покою, к этому она оказалась не готова.

Двоечница.

Отжимая мокрые волосы, примеряя черную рубашку на еще влажное тело, протирала запотевшее зеркало и вглядывалась в нечеткое отражение. Из-под стекла на нее смотрела другая Элизабет. Не мертвая рыбина, лежащая на льду в холодном торговом павильоне. Нет, она уже не была пустой девушкой из пустой квартиры. Элизабет, стоящая напротив, была живой. Реальной. И совершенно точно счастливой.

Кровать в спальне опустела, но тот, кто ее покинул, нашелся быстро – наливал теплое молоко в смешные кружки, пришедшие на замену тем, что так нелепо разбились, не прослужив хозяину и пары недель.

Фарфоровые слабачки.

– Пей и ложись, – кивнул на стол он и вышел из комнаты. – Я буду через пару минут.

– Есть, сэр, – усмехаясь в молоко, спародировала бравого солдата.

В черной рубашке было хорошо, легко. Под одеялом, что хранило тот-самый-запах, – уютно, свободно. На простых хлопковых простынях – мягко, нежно. Казалось, что постель, обрамленная стройными колоннами книг, была придумана, собрана, доставлена и поставлена под причудливым углом специально для нее – потому что так правильно она не чувствовала себя еще ни разу. Все остальные – узко-общажные, помпезно-отельные, благородно-пентхаузные в тот же миг навеки стерлись из памяти, будто их и не было, как не было и тех, с кем она когда-то делила разнообразные ложа.

И когда показалось, что лучше уже не станет, матрас справа опустился под весом. Море и лес стали почти осязаемыми: еще чуть-чуть, и вокруг вырастут исполинские сосны, за которыми она услышит шум спокойных соленых вод. Сильная рука бережно подтянула хрупкое тело к еще влажной широкой груди, и она закрыла глаза, мысленно обращаясь к старым и новым богам, всем, кто мог бы услышать: просила, умоляла, требовала остановить время, растянуть ночь хотя бы до пол-девятого-марта. Потому что ничего лучше с ней еще не случалось.

* * *

Книг в 4В было в избытке, но вот штор не наблюдалось – настойчивые лучи солнца нестройным оркестром отбивали в голове незнакомые ритмы. Попытки зарыться в пышное одеяло с головой были заранее обречены на провал, потому что каждый свободный край был бессовестно узурпирован еще спящим темноволосым мужчиной справа. Приподнявшись на локтях, окинула взглядом залитую февральским солнцем постель и тихо рассмеялась. Рассматривая разбросавшего во все стороны руки и ноги Морса, на лице которого застыла блаженная улыбка, в очередной раз поразилась – как настолько закрытый и холодный человек может быть одновременно таким нежным и беззащитным. Может, дело в одежде, которую он снимал будто броню, а может – и здесь она мысленно отвесила себе крепкую пощечину, чтобы не размякнуть окончательно – и в ней самой. Но пощечина не сработала, а улыбка, согреваемая мягкими лучами через стекло, продолжала играть на губах, а в голове – дурацкий оркестр.

Поддавшись ритму, легко вскочила и отправилась в ванную: палец вместо щетки не использовался давненько, но сноровку не потерял, а нагретые солнцем розовые щеки обрадовались холодному душу. Чертово утро выглядело идеальным, и в кои-то веки портить ничего не хотелось.

Разливая по своим чашкам кофе, рассматривала его кухню – ничего лишнего, только самое необходимое, будто тот, кто обставлял комнату, не собирался задерживаться надолго и уж точно не планировал встречать гостей. Но она стояла здесь, в одной черной рубашке, с двумя кружками, еще не остывшая после долгого крепкого сна и абсолютно счастливая.

Но ни одно счастье не может длиться вечно, и вот в кармане небрежно брошенного на кресло пальто раздается раздражающий звук, один из тех, что портят все. Одеяльный монстр в постели зашевелился – сначала показалась растрепанная голова, за ней, словно из-под воды, появились обнаженные плечи, а затем...

Подавив возглас, вцепилась в ручки чашек и нервно сглотнула, потому что в утренних лучах солнца ей явился если не греческий бог, то его точная копия. Все эти дни высокие воротники водолазок и застегнутые на все пуговицы рубашки действительно служили броней, скрывающей от мира идеальные грудные и косые мышцы. Показывать такое живым людям было бы непростительно. Он выглядел слишком, мать его, безупречно.

Пока она, как Персей-неудачник, каменела, не в силах закрыть рот, Морс спокойно поднялся и, очевидно не понимая, что творит, подошел ближе: аккуратно забрал из ее рук кружки и легонько подтолкнул в сторону кресла, все еще издававшего отвратительную трель.

На негнущихся ногах подошла к пальто, дрожащей рукой вытащила бренчащую трубку и, подавив желание разбить чертово устройство, приняла вызов.

– Стоун, тебя сегодня ждать или нет? – голос Уиллиса звучал устало, словно тот давно не спал. – Я не давлю, но мне нужно распределять задачи на неделю.

– И тебе доброе утро, – медленно возвращаясь к кровати, пробормотала она, забирая из протянутой руки чашку и с наслаждением делая глоток. Голубые глаза смотрели внимательно, словно ответ был важен совсем не Уиллису. – Я бы взяла еще день, если ты не против. – Взгляд стал чуть острее, настойчивее. – Пару дней. – Уточнила в надежде, что редактор не слышит, как к неровному дыханию присоединяется второе. Спокойное. Размеренное. – Даже три, если можно. Мне еще швы снимать и все такое.

– Добро, Стоун, – ничего не подозревавший Уиллис, кажется, даже обрадовался. – Жду в четверг. И еще. Выздоравливай, Эл.

– Обязательно, – поспешно бросает она и отключается так быстро, как только может, потому что вокруг талии уже вовсю вьются самые-идеальные-на-этом-свете-руки.

Едва успев поставить кружку на пол, откидывается на мягкие подушки и вновь утопает в объятьях и запахе моря.

– Я взяла отгулы не для того, чтобы бездельничать, – наконец, произносит в его губы. – В редакции меня не ждут, но дела никуда не делись. Мне пора, хоть я и хотела бы провести тут целую вечность.

– И что же за дела могут быть важнее твоего слова? – проводя пальцем по ее ключицам, прошептал Морс. – Помнится, ты обещала остаться здесь навсегда.

– Это был тактический ход, – звуки тонут в глубоком выдохе, и говорить хочется все меньше. Но воспоминания, принесенные со второго городского, пульсируют все ярче. – Я не могу оставить это просто так. Слишком подозрительно, понимаешь?

Едва найдя в себе силы, она отстранилась и посмотрела на потемневшего Морса – он все понял.

– Оставь это дело, Элизабет, – пытался говорить мягко, но в глазах читалась настоятельная просьба. – Уверен, будь в нем двойное дно, полиция бы заметила.

– Они не заметят, если у них полгорода исчезнет, – покачала головой. – Смерти на территориях трех разных участков. Когда, и, что важнее, если до них дойдет, будет поздно.

– Почему для тебя это так важно? – голубые глаза всматривались внимательно, словно пытались пробраться под кожу. – Что именно ты хочешь выяснить?

– Правду, – твердо ответила она. – Я вчера была на кладбище. Все стояла у могилы одной из них, и думала, как такое возможно? Это не поддается ни логике, ни статистике. И, кстати, – Ответив таким же выразительным взглядом, решила вытащить один из двух козырей, что были на руках. – Ты сам заинтересовался. Круг же заметил ты. Так что не отнекивайся, это действительно интересно.

– Пожалуй, – вздохнул он, вставая. Накинул рубашку. Смерил ее долгим взглядом, словно решаясь на что-то. – Если отговорить тебя нельзя, то я помогу.

– Ты? – она чуть было не подавилась остывшим кофе. – С чего это?

– Я так хочу. И не выпущу тебя отсюда, пока не согласишься, – голубые глаза били на поражение. – Считай это тактическим ходом.

Она смотрела снизу вверх на мужчину, чьего настоящего имени до сих пор не знала. Смотрела, и не могла найти ни одного аргумента против – если уж сдаваться, то до конца.

– По рукам, – поднявшись с кровати, оставила на его щеке быстрый поцелуй. – Сделаем это вместе.

Сегодня они проспали: где-то там внизу, на стене в 2В, пробил полдень.

Часть 7. Семейные узы

Он был проклят настолько давно, что уже даже не помнил причину. Последним вздохом застыл на грани между жизнью и смертью, смиренный в своем одиночестве. Годы пролетали мимо так быстро, что однажды он просто перестал их считать, приняв за простую истину – постоянный в своей изменчивости мир его больше не удивит.

Сквозь века скользил между таких разных и таких одинаковых людей, мельком посматривал, ища хотя бы слабую искру, и всякий раз с горечью отворачивался. Как оказалось, зря: стоило вглядываться глубже, дольше, дальше. Сейчас, прикасаясь к щеке, согретой быстрым поцелуем, изучал ее лицо: губы, скулы, глаза. В них, словно в древней сокровищнице, переливались изумруды, сияя так ярко, будто через грани пропустили луч света. Там, за искрящейся зеленью, била неколебимая решимость, смелость, твердость и будто знакомая обреченность. Там, за точеными гранями, пульсировала сама жизнь и глубоко дышала бессмертная душа. Сколько таких же – невероятных, удивительных и захватывающих моментов он упустил, всякий раз отворачиваясь, не решаясь приподнять тяжелый полог, и посмотреть чуть дальше своего носа.

По счастливой случайности, в которую давно перестал верить, слепота сыграла главную роль в немом спектакле – внезапное открытие пришло ровно тогда, когда и должно было. Раньше бы он не справился с накрывшей волной. Не выстоял б, сломался, и канул бы в небытие окончательно. Но теперь, теперь все было иначе. Раньше, смутившись, он бы отступил. Теперь же хотел узнать. Не хотел, жаждал. Добраться до самой сути, вскрыть грудную клетку и воочию убедиться, что это сердце бьется совершенно особенно, взять в руки и прислушаться к быстрому мотиву, напоминающему турецкий марш.

О чем пела ее душа, когда она, переполненная решимостью, ставила сбивающий с ног ультиматум? Чего ждала, прижимаясь всем телом и захватывая его в плен? Что за мысли бродили внутри, когда она небрежно сбрасывала с себя одежду и так естественно исследовала его скромный дом?

Да, 4В определенно хотелось назвать своим домом, а ту, что жила внизу, действительно не хотелось отпускать за порог. Потому что там, за порогом, ждала только до боли знакомая обреченность. Там, за тонкой дверью, вращаются лишь бездушные двигатели, готовые смолоть в труху хрупкое тело и растереть в изумрудную пыль такую прекрасную отчаянную душу. Ту, чье дыхание он слышал, погружаясь в крепкий сон, один из тех, что хочется растянуть до полудня.

Прижимая в ночи непокорную голову к груди, понимал, что миссия, ожидание которой затянулось на сотни лет, выполнение которой обещало долгожданный покой, провалена с треском. Вдыхая невесомый аромат мяты, вспоминал, когда именно все полетело к черту, потому что был готов поставить тому моменту вечный обелиск. Ибо тот миг был лучшим в жизни. Если то, что вяло текло во времени до этой секунды вообще можно было назвать жизнью.

Следующие дни тайком любовался, глядя, как торопливые пальцы перебирают ворох бумаг, извлекая из белых стопок нужные формуляры, и порхают над клавиатурой. Покорно ждал у входа, зачарованно наблюдая за губами, с которых срывались колкие фразочки, адресованные уставшему детективу из четвертого участка. Сдерживал непрошеную улыбку, запоминая деловито продиктованный адрес, предупредительно распахивал дверь желтой машины и, стараясь не сломать тонкие кости, сжимал нежную прохладную руку в своей.

Миссия была убита, погребена и отпета, но он уже был готов дрейфовать в темноте остаток вечности. Древние боги явно позаимствовали чувство юмора у Элизабет, потому что страшным проклятьем оказалась не черная пустота, а мисс Стоун. А пустота – так, пустяк.

– Вторник всё, – зевнула она, откладывая выписки из скорой. – Я, во всяком случае, точно.

На этот вечер их святилищем стала 2В: две керосинки старательно разгоняли темноту, начавшую вылезать из углов и окон. Поцеловав русую макушку, прикрыл глаза, стараясь запечатать в памяти каждую деталь, чтобы потом бесконечно возвращаться к моменту абсолютного покоя. Не привычно-могильного, а счастливого.

– Закажем? – Элизабет поворачивает голову и пристально смотрит на его расслабленное лицо. – Я бы поела у Лоренцо, но уж больно не хочется одеваться.

– И не надо, – легонько коснувшись носа, провел пальцем по скуле, опускаясь к мягким губам. – Оставайся, я схожу. Навынос же можно?

– Можно, – кивнула она, прикрывая глаза. – Но я тебя отсюда не выпущу.

– Значит, будем голодать? – сдерживать улыбку уже не получается. Как не выходит и понять, когда именно наказание стало благословением.

– Сейчас я готова умереть от голода, лишь бы не шевелиться, – прикрывая глаза, пробормотала Элизабет, устраиваясь на его груди поудобнее.

– Предлагаю обойтись без подобных крайностей, – осторожно придерживая ее голову, он отодвинулся и разгладил руками стрелки на брюках, поднимаясь. – Отдыхай, а я пока принесу ужин.

– Ладно, так уж и быть, – недовольно протянули с дивана. – Но в качестве компенсации я требую вино.

– Паста и вино, – прикасаясь к теплой щеке, подтвердил он. Открывая дверь, украдкой обернулся – спинка надежно скрывала укрытую в мягкий плед Элизабет, но чувствовал улыбку на ее губах.

Лишь выйдя на каменное крыльцо дома 118 и оглядев всегда пустую Грин-стрит, ощутил, как внутри, сбиваясь с ритма, бешено зашлось сердце.

«Сейчас я готова умереть, лишь бы...» – простая человеческая фраза, брошенная так легко и непринужденно, за долю секунды выбила из-под ног землю. Возвращение в реальность оказалось жестоким и болезненным – только глупец мог убедить себя, что украденные у судьбы дни можно растянуть во времени. Только безумец мог поверить в милость небес, ибо те никогда не отличались ни благородством, ни терпением, ни щедростью.

Когда-то давно искренне верил, что судьба предлагает только необработанный материал, оставляя выбор формы за людьми. Но человеком он уже не был, а потому все убеждения со временем остались в прошлом – только спокойная и методичная работа, одна из тех, что освобождает голову от любых мыслей. Та, что делает механической марионеткой с маленьким ключиком между лопаток.

Уже нет.

Ресторанчик старого Лоренцо, который накануне показала Элизабет, заговорщически шепча про лучшие-тайные-места-в-городе, подождет. Он не был скульптором, но пальцы уверенно сжимались, когда он запрыгивал в желтую машину. Когда называл адрес. Когда смотрел через темное стекло на проплывающие мимо улицы. Когда понимал, что на этот раз заготовить речь заранее не выйдет, и не потому что слова кончились. Их было слишком много.

Рука нетерпеливо отбрасывает ветхий занавес тесной исповедальни. Еще ни разу он не появлялся здесь так часто за столь короткий срок, как и ни разу не оказывался в таком положении. Удивительное ощущение свободы, обретенное в последние дни, уже повернулось уродливой стороной, той, что открывает дверь самому опасному чувству – страху. Горькая ирония: едва обретя нечто стоящее, люди тут же начинают трястись, опасаясь то потерять. Он давно перестал быть человеком, но челюсть болезненно сжималась, когда медленно опускался на узкую скамейку. Когда барабанил пальцами по дереву. Когда вглядывался сквозь частую решетку, ища за ней бессменного исповедника. Когда понимал, что каждая секунда ожидания тянется мучительно долго и не потому, что он торопился. Впервые за века просто боялся, что не услышит привычного шороха за стенкой, или того хуже, останется не услышанным.

– Я здесь, сын мой, – тишина, наконец, развеялась, и он вздрогнул. Голос по ту сторону никогда не менялся. Всегда сухой, отдающий знакомым могильным холодом, который ждет каждого, чьи речи придутся не по нраву.

Никогда бы не подумал, что однажды будет сидеть в узкой каморке, рапортуя не о результатах, а споря. Но вот он здесь, готовится положить свою голову на гильотину. А она – там, ждет пасту и вино. Недовольно прячет уставшие глаза под пушистыми ресницами, беспокойно потирает переносицу, щурится, глядя на слабую керосинку. И нетерпеливо посматривает на часы.

– Удалось ли что-то выяснить о случаях, что я описывал? – начал он, вспоминая, каково это, выходить на поле боя, зная заранее, что будешь разбит.

– Здесь не ты отдаешь приказы, – равнодушно заметили с той стороны. Войска сомкнули ряды. Ровно. Спокойно. Потому что преимущество всегда на стороне силы. А эта армия была несокрушима.

– Да или нет? – упрямо продолжил он, идя в открытое наступление. Глупо. Неосмотрительно. Он заранее выбрал территорию неприятеля. Он – на равнине, как на ладони. Еще миг, и полетят стрелы.

– Ты забыл о своей цели? Напомнить, насколько важна задача, поставленная перед тобой? – в шелесте впервые прозвучало раздражение. До этого еще ни разу он не позволял себе задавать больше одного вопроса. – Остальное может подождать.

– Я уверен, что шесть душ были отняты не просто так. История не должна повториться, – выдыхая, поднял щит в надежде, что тот спасет. – Право, игнорировать такое крайне опрометчиво. Учитывая, насколько важны грядущие события.

– Это не твоя забота. Терпение и контроль. – Жесткой плетью донеслось сквозь прорези. – Или ты больше не хочешь отпущения?

– Я хочу... – И сейчас он действительно всерьез задумывается о том, чего желает. Что представляет, закрывая глаза.

Раньше этим чем-то были утраченные зеленые луга и мягкие лучи, что не только светят, но и греют. Потом – окровавленные лица тех, кто посмел этот свет забрать. После была лишь пустота, столетия спустя сменившаяся наивными в своей красочности картинами, сулящими покой. Вчера, смыкая веки, он представлял непокорные русые локоны, развевающиеся на февральском ветру, слегка припорошенные снегом, легкие и мягкие. Представлял, как она оборачивается, как на бледных губах играет вечная ироничная улыбка, а глаза сияют зеленью и дарят, казалось, уже забытое тепло.

– Я хочу найти иной способ, – твердо ответил он. – Всегда есть другой способ.

– И сразу две ошибки. Крайне опрометчиво. Мы не имеем права хотеть. И другого способа нет, – спустя, кажется, добрую вечность, прошептали в щелку. – Не вынуждай нас усомниться в своем выборе. Твоя работа не искать способы, а пожинать. И уж точно не желать чего бы то ни было. Так делай свою работу. Там, где скажут. Тогда, когда скажут. И помни, что стоит на кону.

– На кону стоит куда больше. – Не выдержав, он хлопнул ладонью в перегородку. Глупец. Те, кто сидят по ту сторону, забыли, каково это – чувствовать страх, удивление, смятение. Несчастные, отнявшие столько душ и утратившие свои. Забыли, каково это – чувствовать вообще что-либо. Но их нельзя винить – они не видели ее глаз.

– Делай свою работу, – шелест утратил и крупицу раздражения, вновь став бесцветным. Он был разбит. Лежал на голой земле, из последних сил протягивая руки к расколотому щиту. А вокруг смыкалась пустота, та самая, что не оставляет ни шанса. – Или тебя заменят.

– Вы не можете этого сделать, – на смену твердой обреченности вернулся страх, но не за себя. Тот, что сначала парализует, а уже потом накрывает слепой паникой, заставляет сердце обгонять время, дыхание сбиваться, а пресловутые поджилки трястись. – Это недопустимо.

Но ответом ему была лишь тишина.

У Лоренцо было светло, людно и шумно. Наверное. Потому что он не видел, не чувствовал и не слышал. Держал в руках бумажный пакет по Грин-стрит и силился вспомнить, что следует говорить во время последней трапезы. Потому что ей вынесен смертный приговор. А значит, приговорен был и он.

– Мистер Морс! – неожиданный звук вырвал из водоворота мыслей. Одна тяжелее другой. Плечи дернулись, но спокойное дыхание все же удалось сохранить.

Медленно отвернувшись от синей двери, опустил уже вставленный в скважину ключ. Из вечернего сумрака на него выглянула пара полупрозрачных рыбьих глаз. На лице у соседа из 1А застыла робкая улыбка, с которой мальчишки обычно приносят домой банку жуков или облезлого кота, подобранного у свалки. Одна из тех, за которой следует какое-нибудь глупое предложение или бессмысленная просьба.

– Чем могу помочь, Филипп? – ради приличия он повернулся к Стерну, но большой бумажный пакет на пол не поставил.

– Я бы хотел пригласить вас, – просто-Фил нервно сглотнул, продолжая наивно моргать. – Вас с Элизабет на камерную лекцию для моих друзей в книжную лавку. – Рыбьи глаза недвусмысленно переместились с собеседника на синюю дверь и обратно. – Вряд ли вы ошиблись этажом. Очевидно, вы с Элли смогли найти общий язык, и я бесконечно этому рад. И буду рад еще больше, если увижу вас обоих в качестве моих гостей.

Устало вздохнув, он вгляделся в детское лицо Стерна, представляя, что за лекцию несчастный в застиранном халате будет читать среди пыльных книжных полок.

– Это совершенно не утомительно: будет вино, приятная компания. И электричество, – уловив настрой, мистер Фиаско поспешил продолжить. – Всем нам полезно выбираться из этого темного дома время от времени.

Он уже было приготовился мягко, но решительно прервать незадачливого соседа и откланяться, сославшись на другие планы, как вдруг синяя дверь распахнулась сама. В проеме показалась взлохмаченная русая голова. Сквозь светлые локоны блеснули яркие зеленые глаза, подобно тому, как сияют драгоценные камни на точеных золотых ликах священных идолов, спрятанных в стенах древних храмов. Теперь он понимал, почему люди так и не устали им поклоняться – такой свет любой сочтет божественным.

– Кто сказал «вино»? – сна как ни бывало: Элизабет Стоун излучала бодрость и готовность если не к войне, то к ее началу. – Где бутылка?

– Ох, Элли! – Стерн мгновенно воодушевился, явно рассчитывая на поддержку соседки. – Ты вовремя! Я как раз уговариваю мистера Морса посетить одну из моих лекций. Как обычно, будет крайне увлекательно.

– Ты путаешь термины, – мрачно констатировала Стоун, мигом теряя интерес. – «Увлекательно» и «тоскливо настолько, что хочется вскрыться» разные понятия. Думала, ты, как писатель, в словах разбираешься. Проходи, Морс. – Качнув головой в сторону квартиры, она уже собралась спрятаться внутри, но замерла.

– Там будет вино, – вздохнув, Стерн выложил на стол свой главный козырь. – И десятилетий бурбон из моих запасов.

– Тот самый, что ты якобы спрятал на конец света? – Недоверчиво спросила Элизабет, вновь оживляясь.

– Именно, Элли. – Мистер Фиаско опустил голову, принимая правила хорошо знакомой игры.

– Во сколько? – На раздумья ей потребовалось меньше секунды.

– Через час. В обычном месте. – Не скрывая торжествующую улыбку, Филипп Стерн приосанился и удалился в свою 1А, чтобы впервые за месяц сменить вытертый халат на вытертый костюм.

Дождавшись, пока соседская дверь тихо захлопнется, он устало оперся на стену, поворачиваясь к Элизабет.

– Я полагал, что сегодня будут паста и вино, а не душная лекция в сомнительной компании, – подняв повыше пакет с эмблемой итальянского ресторанчика, он с укором взглянул в нахальное лицо.

– Брось, – благодушно махнула рукой она. – Это не настолько ужасно, как ты себе представил. А если сказать нужное слово в нужный момент, можно понаблюдать за дракой тощих историков. Лучше любого циркового номера, поверь. – Элизабет уже не скрывала хитрую улыбку. – К тому же, у нас так и не было свидания. Не к лицу джентльмену забывать о таких важных социальных ритуалах.

– Аргумент бесспорный, – Со вздохом улыбнувшись, он кивнул и направился в сторону лестницы.

– Не такой бесспорный, раз ты сбегаешь. – вздернула она бровь.

– Я не сбегаю, Элизабет. Я исправляю страшное упущение, – невозмутимо бросил он, понимаясь наверх. – Раз это свидание, то через пятьдесят минут я буду ждать тебя. Как и подобает джентльмену.

* * *

Синяя дверь захлопнулась, чтобы тут же оказаться за дрожащей спиной. Она старалась дышать ровно, но не выходило. Сама того не понимая, подставилась, как желторотая первокурсница. Наивно полагая, что устанавливает правила, совсем забыла, что играть могут двое. Резко меняя планы, искренне верила, что способна вытянуть из него хотя бы подобие замешательства. Теперь же пыталась сообразить, какую из тусклых тряпок можно счесть за наряд на выход, какое гнездо соорудить на голове и какие их двух пар каблуков можно назвать хотя бы отдаленно приличными.

Вместо того, чтобы спокойно поглощать пасту и пытаться напоить вином Морса, бескомпромиссного в своем решении не торопить события, она будет, как заведенная, метаться между ванной и спальней, потроша комоды.

– Ты неисправимая кретинка, Стоун, – буркнула она себе под нос и запомнила положение стрелок на часах. – Недоделанная махинаторша.

Вздохнув, дала себе минуту, чтобы успокоить сердце, и пулей ринулась под горячие струи воды. Она уже не помнила, когда последний раз приходила вовремя: простая уловка неизменно работала: небрежно кивая издергавшемуся от ожидания кавалеру, неспешно садилась в такси, входила в ресторан или кафе. Собранная, спокойная. Она контролировала время. Контролировала все. Но не сегодня. Потому что к Морсу она не опоздает. Ни намеренно, ни случайно.

Выпустив прядку, будто случайно скрывающую швы у виска, взглянула на часы – успела. И не просто успела: в запасе было добрых пять минут, но отчего-то хотелось, чтобы они прошли как можно скорее. Неуступчивую стрелку хотелось подтолкнуть, сокращая чертовы пять минут до встречи со спокойными голубыми глазами, искрящимися в темноте далекими холодными льдинами. Как айсберг скрывал большую свою часть под водой, так и Морс хранил самое важное в глубине: прятал от всего мира ласковую улыбку и нежные руки, теплое дыхание и горящее сердце. Держал в тайне, оставляя это только для нее. К такому не опаздывают. К такому спешат навстречу. Летят, обгоняя время, сбиваясь с ритма и теряя слова.

Нетерпеливо дернув на себя ручку, нервно сглотнула, перешагивая порог. И тут же столкнулась с черным силуэтом: он стоял с поднятой рукой, готовясь постучать.

Они оба вышли вовремя.

– Позволь выразить свое восхищение, – отступив на шаг, он оглядел ее с головы до ног. – Это определенно стоит лекции и даже драки, свидетелем которой мне, вероятно, предстоит стать.

Обычно в ее арсенале, готовые к любой банальности, лежали с полсотни колких шуток, мигом ставящих незадачливого Ромео на место, но сейчас склад с ними горел синим пламенем. Не найдя ничего, кроме пунцовых щек, она захлопнула рот, дверь, и взяла его под локоть.

– Машина снаружи. Думаю, мистер Стерн уже на месте, – ровно продолжил он. – Вечер ждет, Элизабет.

Слова по-прежнему упорно отказывались срываться с губ – осталось только выдохнуть и проследовать в вечер, держа под руку человека, перевернувшего ее мир с ног на голову.

Нет.

Не так.

Вернувшего мир на место.

Потому что более правильно она себя не чувствовала, кажется, никогда.

В книжной лавке «Брукс и Хоббс» было на удивление многолюдно: чертов Стерн явно готовил эту лекцию не одну неделю. И, раз уж неприкосновенные запасы бурбона были вскрыты, вечер имел куда большее значение, чем обычно.

Ловко смахнув с полки два бокала с янтарной жидкостью, Морс, сохраняя свою восхитительную невозмутимость, протянул ей один.

– Надеюсь, что бурбон действительно стоящий. Будь моя воля, – прошептал он в покрасневшее от смущения ухо. – Я бы отвел тебя в более достойное такого туалета место.

– Ты нарочно это делаешь? – прохрипела она, не в силах поднять глаза. – Мстишь мне за сорванный вечер с пастой и вином и сводишь с ума, да?

– Таков был первоначальный план, – проведя теплой рукой вниз по позвоночнику, он остановился на ее талии. – Но ты настолько хороша, что я, кажется, попался в свою же ловушку.

– Выходит, мы оба проиграли, да? – Она продолжила смотреть вперед, наблюдая, как пожилой хозяин аккуратно ставит на импровизированную сцену кресло для Стерна.

– Мне приятнее думать, что мы оба выиграли, – понизив голос, ответил он. – И будет еще приятнее, если мы вообще перестанем играть, как считаешь?

Тому, кто с такой легкостью выигрывал раз за разом, будь то спор, где завтракать, в какой участок ехать, кого опрашивать и какую больницу посещать, говорить подобное и правда было легче легкого. Но он всегда оказывался прав. Не изменяя традициям, был прав и сейчас. С того вечера, как 2В и 4В неуловимым образом слились в одну прекрасную обитель, с тех пор, как они, не сговариваясь, приняли неизбежное, игры действительно остались в прошлом. Он понял это еще тогда, собирая фарфоровые осколки с пола. Она же, будучи непроходимой кретинкой, пришла к этой простой мысли только сейчас. И теперь ей оставалось только кивнуть, опуская знамена, разрывая их в клочья и сжигая. На этот раз и правда навсегда.

Отставив бокал, он уверенно обнял ее со спины, в очередной раз давая ощущение опоры. Как всегда – вовремя. Глаза сами собой закрылись, а губы растянусь в блаженной улыбке. Пропуская мимо и сбивчивое приветствие Стерна, и его заумные фразочки, и вялые аплодисменты, слушала только размеренное дыхание над ухом, ощущая каждым позвонком ровное сердцебиение. Это был их вечер, чтобы бы там ни выдумал себе в конец зазнавшийся лектор.

Но вдруг сильные руки, обвитые вокруг ее талии, напряглись. Открывать глаза не хотелось, но чутье подсказывало, что, вероятно, началась потасовка. Хотя и это было странно – провоцировал робких историков здесь только один человек, но весь вечер он молчал, наслаждаясь бурбоном и теплом широкой груди. Ленивый взгляд из-под медленно поднимающихся ресниц замер, потому что через комнату яростно прожигали двумя углями карие глаза, обрамленные небрежной россыпью веснушек.

– Рейч... – прошептала она, высвобождаясь из крепких объятий. Ноги сами собой махнули к противоположному углу, но кудряшка уже летела к выходу, расталкивая обескураженных книжных зануд. – Рейчел! – перекрикивая чертового Стерна, который, очевидно, решил пригласить вообще всех знакомых, она выскочила на холодную февральскую улицу.

Рыжая шапка волос стремительно удалялась, неровной линией расчерчивая пустую улицу. Угнаться за самыми длинными ногами на свете было невозможно, но выпитый на пустой желудок бурбон служил отличным топливом и для коленок, и для связок.

– Да стой же ты! – распугивая снежинки, проорала Стоун в спину подруге. – Рейчел, мать твою, Боуз!

Ее фигура замерла. Медленно повернулась, позволяя преодолеть последние метры расстояния. Поравнявшись с рыжей, уперлась ладонями в коленки, в попытке отдышатся.

– Какого хрена ты творишь? – успокоив сердце, Элизабет выпрямилась и зло посмотрена на свою кудряшку. – Смерти моей хочешь?

Рейчел упорно молчала, сложив руки на груди. В карих глазах плескалась ярость, но уже не так бешено: созерцать чужие мучения рыжая не умела, а смотреть на страдания близких – тем более. Боуз все же остановилась, но надежда рухнула, стоило ей открыть рот.

– Ты лгунья. – С побелевших губ сорвались два жестоких слова.

– Я скверно готовлю, плохо слежу за временем и еще хуже утешаю, – окончательно отдышавшись, усмехнувшись, отчеканила она. – Но крайне редко лгу, Рейч. Уж кому-кому, а тебе это известно.

– Замолчи сейчас же, – прошипела подруга. – Хватит уже этих твоих шуточек. Ты можешь хоть раз соизволить ответить серьезно? Спустись на минутку со своего чертового олимпа и поговори со мной, как с равной.

– Я никогда не говорила с тобой иначе, – ироничная улыбка в миг сползла с лица. Отшутиться и правда не выйдет. Не теперь. – И если бы ты хоть раз сняла трубку за эти дни, то вспомнила об этом. Просто скажи, чего ты хочешь, и мы все уладим, как всегда.

– Не выйдет, Эл, – процедила сквозь зубы Рейчел. – Ты меня обманула. Что ты пыталась мне показать на этот раз? Какой урок от великой Элизабет Стоун я должна была усвоить? Смириться с тем, что стоящий мужик на меня и не посмотрит, если ты рядом? Если так, то ты очень доходчиво донесла мысль. Сколько я должна за бесценные знания о своей ничтожности?

– Что ты такое несешь, Боуз? – недоверчиво вглядываясь в лицо, на котором предательски наливались солью глаза и дрожали губы, спросила Стоун. – Как вообще можно придумать такую чушь?

– И снова наша Элизабет в своем репертуаре! Слова других навсегда останутся чушью! – истерично рассмеялась рыжая. – Мир рухнет, но мисс Стоун, как и положено камню, не двинется! Знаешь, а ведь дело совсем не в нем! Я только сейчас поняла, что так... – Взмахнув руками в воздухе, окончательно перешла на крик подруга. – Так было всегда. Все, мать твою, для Элли! Элли не хочет учиться в школе? Не вопрос, мы наймем ей домашних репетиторов! Элли передумала становиться врачом? Никах проблем, пускай ищет себя! Элли расторгает помолвку, когда свадьба века уже на носу? Расходы пустяки, главное, чтобы наша идеальная Элли была счастлива! А мы будет краснеть перед поставщиками, а заодно утешать разбитого идеального жениха, потому что Элли вредно волноваться! Элли ведь член семьи. Самое, черт дери, важное, что у нас есть! Элли!

Боуз отступила на шаг назад, словно видела девушку перед собой впервые. Лицо скривилось от боли, трясущиеся плечи выровнялись, а всегда теплые глаза высохли и застыли.

– Знаешь что, Элли? Никакая ты мне не семья, потому что с родными людьми так не поступают.

– Рейч, милая, – пробормотала она, не веря в происходящее. – Это же пустяк. Ты его видела-то пару раз. Это же мужчина. И все. Просто мужчина! А ты – самое дорогое, что у меня есть.

– Повтори это еще раз! – прошептала Боуз. Сдавшиеся снегу рыжие кудри повисли холодными паклями, обрамляя испачканное черными подтеками туши личико. – Повтори еще раз! – Карие глаза вспыхнули опасными огнями. – Скажи, что он для тебя ничего не значит. Скажи, что готова бросить его! Докажи!

Тусклые фонари замерли, будто остановив время. Казалось, что даже легкие снежинки, искрящиеся прекрасными гранями, застыли в воздухе. Шум редких машин смолк – на плечи опустилась звенящая тишина. Такая, которая наступает за секунду до раската грома. Воздух накалился и, бросив напоследок тоскливое «адьес», вылетел из легких. Мир словно застрял на выдохе, ожидая приговора. Лишь сердце бешено обивало чечетку, силясь пробить ребра.

– Нет. – Ответ сорвался с губ быстрее, чем она смогла это осознать.

В гробовой тишине раздались хлопки. И следом, как тот самый раскат грома – смех. Такой, что слышится в мягких белых комнатах.

– Вот мы и разобрались, что для тебя самое дорогое! – Рейчел продолжала заливаться, пугая ночь безумной улыбкой и издевательски растягивала слова. – Она теперь ваша, мистер Морс. – Бросила Боуз ей за спину. – Желаю вам удачи, ведь на самом деле наша идеальная Элли хуже чумы. Потому что все, к чему она прикасается, неизбежно гибнет.

Не дав опомниться, Рейч в два широких шага скрылась за углом, оставляя за собой только пустоту. Она простояла бы в тусклом свете фонарей до утра, так и не решаясь развернуться, – растерянная, разбитая, окончательно потерявшая понимание, если бы на озябшие плечи не легло знакомое черное пальто.

– Элизабет, – еле слышно раздалось над ухом. Но сейчас оно не покраснело влюбленной робостью. – Пойдем домой.

Медленно обернувшись, она долго смотрела перед собой, в пустоту, пока глаза не сфокусировались на широкий груди, длинной шее, безупречном точеном лице и горящих беспокойным пламенем голубых глазах. Слова вновь ее покинули – на этом углу и так было сказано слишком много. Отрешенно кивнув, она обмякла окончательно, позволяя теплым рукам посадить себя в машину, поднять сначала по каменным, а потом и по деревянным ступенькам, занести в темную комнату и уложить – прямо так, в одежде, на поставленную под причудливым углом широкую кровать. Она не заметила, как с окоченевших ног бережно сняли отдаленно напоминавшие приличные туфли, с дрожащих коленок аккуратно стянули тонкий шелк широких брюк, а с подрагивающих плеч – красивую блузку. Она не запомнила, как оказалось в теплом коконе пышного одеяла. Не поняла, когда именно застывшие глаза скрылись под мокрыми ресницами, но услышала, как стрелки на наручных часах перемахнули за полночь.

Утро встретило запахом свежего кофе, трещащей головой и пустотой, что оставляет после себя чувство вины. Сев на кровати, Элизабет скинула с себя нагретое за ночь одеяло, рассеяно прошлась ладонью по пустой половине справа и огляделась. Осознание, что она проснулась этажом выше, пришло не сразу. Казалось, что прошедший вечер – лишь дурной сон, но явно опухшее лицо и пересохшее горло лишь подтвердили худшие опасения. Случившееся не было кошмаром, потому что такой ужас мог случиться только наяву.

Нашарив босыми ногами пол, нетвердо встала и побрела в сторону ванной комнаты. Той самой, что еще совсем недавно показала в отражении абсолютное счастье. Сейчас зеркало хотелось сдернуть со стены и разбить о холодный кафель. Раскрошить босыми пятками, чувствуя, как острые осколки впиваются в кожу, позволяя горячей крови разбегаться тонкими ручьями. Крики Уиллиса, швырявшего по углам вещи полгода назад, казались сейчас нежным лепетом, потому что вопли на темном углу в ночи были куда страшнее.

– Элизабет, – донеслось через неплотно прикрытую дверь. – Мне нужна твоя помощь.

– Да-да, конечно, дай мне пару минут, – машинально проговорила она, сжимая пальцами бортики умывальника. – Я сейчас.

– Жду тебя на кухне. – Голос был спокоен. Как всегда, мать его, спокоен. Будто ничего и не случилось.

Ледяная вода окатывала привычными волнами, но она не ощущала, как по телу разбегаются мурашки, будоража кровь, возвращая тело к жизни. Потому что жизни вокруг словно и не существовало. Только блестящая лейка под потолком и она – голая, дрожащая, но не от холода. Позволяя себе захлебываться потоками, пыталась вспомнить, когда именно все пошло к черту. Может, когда она бросила Уиллиса? Или чуть позже, когда купила чертову керосинку? Или потом, когда освещала этой старой лампой лицо человека-без-имени, ворвавшегося в ее жизнь черной птицей, несущей на крыльях самую темную ночь?

Ощупывая заплывшие скулы перед зеркалом, думала, что ботаникам в белых халатах, прятавшим за толстенными стеклами очков крохотные слезящиеся глазенки, давно пора изобрести сказочные машины времени. Вместо дурацких лазеров, вместо идиотской органической пшеницы, вместо устойчивой ко всему, мать ее, плесени. Сядь она сейчас в такую, непременно отмотала бы время на двенадцать часов назад и сделала бы все правильно. Нет, на полгода, и приняла бы другое решение. Или на четверть века и изменила бы вообще все, но придурки с безобразными жидкими бородками и усами, что свисали соплями, так и не придумали ничего лучше велосипеда без седла и педалей. А значит, ей остается только скрючиться в немыслимой позе между рулем и колесом и катиться ко всем чертям.

Когда она вышла на залитую светом кухню, Морс задумчиво вертел в руках большой апельсин. На столе мирно дышали горячим кофе ее смешные чашки: новые он так и не купил, сославшись на то, что эти – соседские, яркие, абсурдные – прекрасно оживляли его стерильно-белую кухню.

– Не могла бы ты почистить его? – указав глазами на фрукт, Роберт протянул руку. Спокойно, плавно, как и все, что делал. Скучным скальпелем полосовал те жалкие остатки самообладания, что таким с трудом ей удалось сохранить, трясясь под ледяной водой.

– Об этой помощи ты говорил? – невесело усмехнувшись, Стоун смерила апельсин взглядом. Но все же взяла. – Я думала, с кожурой ты вполне способен справиться.

– Я их боюсь, – просто ответил он, ничуть не изменившись в лице. – Каждый раз, как пытаюсь почистить, сок попадает в глаза. И жжется.

– Серьезно? – бровь недоуменно поползла вверх, подтягивая за собой уголки губ. – Мистер Морс боится апельсина?

– Именно так, – кивнул он, раскладывая по тарелкам жареные яйца и бекон. – Но без сока завтрак не будет полным. Так поможешь?

Коктейль отчаяния и злости, бурливший внутри, уже стих. На место ему пришла какая-то необъяснимая легкость, которую ни в коем случае нельзя было спутать с пустотой. Если раньше черная дыра в груди вытягивала остатки света, то сейчас между ребер бродил свежий ветер. С легким цитрусовым ароматом.

– По рукам, – дурное настроение не ушло, но явно отступало. – Ты сварил кофе, пожарил бекон. – заметив классическую плетеную корзинку за его плечом, довольно улыбнулась. – И даже сбегал к Ларри за булочками. Добыть нам немного сока – меньшее, что я могу сделать.

– Ты меня спасла. И меня, и завтрак, – преодолев небольшое расстояние, он наклонился, оставляя на ее лбу теплый поцелуй. – Проси, что хочешь. Любое желание.

– Раз любое, – поджав губы, она прищурилась, демонстрируя сложный мыслительный процесс. – То я, пожалуй, придержу такой шанс до лучших времен. Например, до ночи. – Подмигнув опешившему Морсу, она подхватила второй апельсин, и, жонглируя, переместилась к мойке.

– Язык мой враг мой, – покачал Роберт головой, наблюдая за парящими в воздухе оранжевыми пятнами. – Но сменим тему. Каков план?

– Сегодня последний день, который мы можем полностью посвятить нашему делу. – Бросила она через плечо, надрезая толстую кожуру. Кухня тут же наполнилась кисло-сладким ароматом. – Так что, как и решили, сделаем объезд свидетелей. Опросим. Вдруг, мы имеем дело с каким-нибудь новым токсином. Или ядом. Не удивлюсь, если жертв использовали в качестве какой-нибудь группы.

– Тогда бы даты не имели значения. Отбирали бы по медицинским показаниям. Но карты у всех разные. А вот день рождения... – отозвался Морс. – Но я говорил не об этом. Как мы будем возвращать мисс Боуз?

Тонкое лезвие соскользнуло с апельсина, едва не впившись в руку. Замерев, она мысленно проклинала себя – надеяться на то, что он так просто оставит страшную ночь, было как минимум наивно, как максимум – глупо.

– Никак. Я потеряла свою семью. Ты ведь тоже там был, лицезрел драму с первого ряда. Она меня не простит, – ножик вернулся на место, врезаясь в кожуру глубже, чем следовало. – И говорить уже не о чем.

– Семью... – задумчиво потянул он, вставая сбоку. – Насколько я понял, мисс и мистер Боуз тебе не кровные родственники?

– Не кровные. Но единственные, – тихо отозвалась она. – Теперь нет и их.

– Я могу поинтересоваться? – осторожно начал Роберт, не сводя глаз с дрожащих пальцев, сжимающих чертов апельсин.

– Конечно, – беря с него пример, Элизабет уставилась на оранжевое пятно в руках, старательно ощипывая белые ниточки с мякоти. – Рано или поздно этот разговор бы состоялся. Уж лучше сейчас, чем потом. Но пообещай мне кое-что.

– Что угодно, – немедленно кивнул он, словно чувствуя, что сейчас она балансирует на лезвии куда тоньше зажатого в руках.

– Я расскажу, но больше мы эту тему не поднимем. – Разделавшись с первым фруктом, Стоун тут же взяла второй, зная, что не сможет поднять глаза. Ответом послужила тишина.

Морс молча изучал стену напротив, сложив руки на груди. Одно из лучших его качеств – умение молчать тогда, когда это нужно. Он молчал, когда она нетерпеливо цокала на приятелей-полицейских, слишком нерасторопно достававших архивы, шипела на медлительных таксистов, орала под дверью Мастерса, убеждая того, что воспаленным швам нужен реальный уход, а не водочный полив. Всегда давал ей волю, а уже потом, вздыхая, учтиво извинялся перед красными от злости копами, оставлял шоферам щедрые чаевые «за неудобства» и быстрой тенью проскальзывал в 3А, чтобы проверить, насколько плохи дела соседа, который ему даже не нравился. Она поджигала, он – тушил. Спокойно, плавно, не только исправлял, но и направлял. По началу она недоверчиво всматривалась в бесстрастное лицо, ища хотя бы маленький изъян, и недовольно фыркая, отворачивалась. И не просто потому, что изъянов не было видно, а потому что понимала – перед ней не одна из тех притворно масок, что неизбежно осыпаются на первый, шестой или двенадцатых месяц. Перед ней был он настоящий. Безупречный.

– Когда мне было шесть, отец пытался меня застрелить, – методично смахивая очистки, спокойно произнесла она. – Мама закрыла меня собой и погибла на месте. Он повесился спустя неделю. Говорят, сошел с ума окончательно, поняв, что натворил. Через месяц умер мой дедушка – не выдержало сердце, и я его не виню, – усмехаясь, шумно втянула воздух. – И меня взял к себе дедушкин партнер по бизнесу. Партнер и лучший друг. Так я и попала к Боузам. А десять лет назад осиротела и Рейчел – родители разбились. И нас осталось трое. – Закончив, осмотрела апельсин. Чище в своей жизни она еще не видела. – Ну, а теперь я одна.

– Элизабет, – еле слышно раздалось у виска. – Ты не одна. – Морс прижал ее к себе так, как умел только он. Крепко, но бережно. – Ты никогда не будешь одна.

Пряча непрошеные слезы, она уткнулась в белую рубашку и закрыла глаза. Знакомый, ставший родным, запах северного моря и далекого леса накрыл с головой, и реальность качнулась назад, оставляя после себя такое необходимое чувство покоя. Не той отупляющей отрешенности, что неизменно ждала на дне бутылки после долгого дня, не холодного равнодушия, приходящего после одной из бешеных истерик. Мир остался прежним: все еще беспокойный, подбрасывающий одну сложную задачку за другой, жестокий и бескомпромиссный. Он ничуть не изменился. Но вот она – да.

– Я испортила твою рубашку, – наконец, проворчала Стоун, окончательно успокоившись. – Простишь ли ты меня?

– Воровство и порча моей одежды, кажется, начали входить у тебя в привычку, – прошептал Морс. – Моя месть будет страшной.

– Обещаешь? – немного оправившись, Элизабет подняла глаза на лукаво улыбающегося мужчину. – Мне нужны гарантии.

– Даю слово, – чмокнув в лоб, Роберт забрал очищенный апельсин и ловко выжал сок в стакан. – Первый этап коварного плана – накормить тебя, и как можно скорее. – Кивнув на стол, он легонько подоткнул ее к тарелкам. – Ешь, пока не остыло.

– Слушаюсь, сэр! – усмехнулась она, отщипывая кусочек булочки. – Я могу рассчитывать на твою компанию?

– Непременно, мисс, – Морс сел рядом и обстоятельно взялся за завтрак, подводя под сложной темой ровную черту.

Это утро она запомнит навсегда. И не потому, что ей было невероятно плохо. Запомнит, потому что сейчас, на светлой кухне, заполненной ароматом теплого хлеба, жареного бекона и свежего сока, даже после «невероятно плохо» ей стало «чертовски хорошо».

Довольно щурясь – шторы в квартиру 4В до сих пор не привезли, и что-то подсказывало, что их отсутствие Морса ничуть не заботило, – наблюдала, как он меняет белоснежную рубашку на черную, неторопливо застегивает на поясе ремень, щелкает браслетом блестящих часов на правом запястье, поправляет накрахмаленный воротничок. Она терпеть не могла кино, которое совсем не составляло места воображению, но ловила себя на мысли, что готова записать на пленку каждое плавное движение. И пересматривать раз за разом, не отрываясь ни на миг. Или, будь в этом мире хотя бы одна исправная машина времени, перематывала на этот день, на этот час, на эту минуту, и завороженно следила за тонкими пальцами, перебирающими россыпь гладких пуговиц, отбрасывающих мелкие солнечные зайчики на стены и потолок.

– Давай уедем? – неожиданно разнеслись по комнате спокойные слова.

Кажется, они собирались решить, по какому из адресов отправятся первым делом, но она поняла, что говорит он совсем не о планах на день.

– Куда бы ты хотела поехать? – спокойно уточнил он, поправляя манжеты. Буднично и ровно, словно эту тему они поднимали как минимум в десятый, а то и в сотый раз. Так, будто обсуждение уже состоялось и было удачным.

– Может, к океану? – удивляясь самой себе, ответила Элизабет. – Снег начинает надоедать.

– На работе проблем не будет? – Он даже не обернулся, продолжая придирчиво осматривать пиджаки. За три дня они умудрились перескочить несколько лет, пройдя экстерном программу свиданий-ссор-примирений-споров-признаний.

Случайный прохожий мог подумать, что в дом 118 на Грин-стрит переехала давно женатая пара. Но не из тех, что грызлись, выбирая новый ковер. Они были иными. Редкими особями из Международной красной книги, которым удалось не проворонить самое важное открытие в жизни: счастье – это всегда выбор. Совместные планы, общее будущее, перспективы – страшные вещи, которые она обычно представляла, разглядывая очередного незадачливого поклонника. Но сейчас испуга не было. Балом руководила уверенность, та, что бывает, когда находится что-то по-настоящему свое. Когда это «свое» вступает в свои права.

– Я не брала отпуск три года, – прикинула она, считая месяцы. – Думаю, пару недель я точно заслужила. Как считаешь?

– Когда? – присаживаясь перед ней на корточки, Морс внимательно всмотрелся в ее лицо.

– Закончим и сразу рванем. Что скажешь? – Улыбнулась Элизабет, проводя ладонью по гладко выбритой щеке.

На миг показалось, что голубые глаза погрустнели, но быстро вернули привычно мягкое выражение, то, что хранилось только для нее.

– По рукам. Заканчиваем и покидаем этот прекрасный город первым же рейсом. А все остальное... – задумчиво пробормотал он, считая пылинки у окна. – Отложим на потом.

Сейчас больше всего хочется испортить еще одну рубашку, разметать пуговицы по углам, отбросить строгий ремень под шкаф и утянуть его в одеяла, потому что идеальнее момента не придумать. План был гениален, прост и безупречен, а потому сразу же полетел к чертям – с книжной стопки раздался самый отвратительный звук на свете. Тот, что бесцеремонно выдергивает из утреннего спокойствия, отрывает от главного и возвращает в чертову реальность. Недовольные протесты остаются незамеченными и тонкие пальцы протягивают вибрирующую трубку: и все, остается – бурчать «алло» в надежде, что собеседник окажется чуть менее, чем просто глупым, и оставит ее в покое. Здесь. В 4В. В окружении февральского света и теплых рук.

– Стоун, тебя еще интересует та смерть марафонца? – Уиллис редко расшаркивался, когда дело касалось работы.

– Спрашиваешь! – голос в миг потерял недовольные нотки, наполняясь другими, заинтересованными. – Что у тебя?

– У меня эксперт, Эл, – усмехнулись на том конце невидимого провода. – Знаю, что у тебя сегодня свободный день, но, боюсь, завтра ты уже можешь его не застать.

– Скоро буду. Свяжи его, если потребуется, – не дав редактору закончить, торопливо вскочила Стоун и, чмокнув понявшего все без слов Морса, пулей вылетела наружу. Пересчитала ступеньки, распахнула синюю дверь и скрылась в 2В, потому что приключения не терпят ожиданий.

С сожалением сбросив черную рубашку, ту, что неизменно надевала, едва оказавшись в квартире на втором этаже, напялила первое попавшееся и, наскоро завязав пучок, выскочила на Грин-стрит. В голове колоколом звенела детская, наивная и невероятно воодушевляющая мысль – неизвестный кудесник прямо сегодня распутает ее сложное дело, и вечером она уже будет мчать в аэропорт имени давно умершего президента, нетерпеливо подгоняя держащего тяжелые дорожные сумки Морса. Представляла, как он, вздыхая, удобнее подхватывает ручки и следует за ней – в небо и в лето. Воображала, как теплое солнце будет отражаться в его голубых глазах, а на губах заиграет та самая, лучшая во всем мире, мягкая улыбка.

Она не любила фантазировать о хорошем, потому что знала – мечты имеют свойство лишь разочаровывать, но нагретый за день песок и багровый закат казались такими реальными, что еще чуть-чуть, и почувствуешь кожей.

– Мисс, мы на месте, – обернувшийся таксист нетерпеливо барабанил пальцами по рулю. – Вы приехали.

Растерянно моргая, Элизабет огляделась по сторонам: вокруг пропитанный сотней запахов салон, а за окном – серый город, сдавшийся на милость февралю. Огромное здание перекрывало остатки воздуха – и почему она раньше не замечала, насколько уродливо и неказисто сооружение, которое она куда чаще и охотнее называла своим домом, чем 2В на Грин-стрит. Раньше. Не сейчас.

Спешно расплатившись с водителем, выскользнула на мороз и короткими перебежками добралась до теплого фойе. Двенадцать этажей вверх, и вот он – душный стеклянный аквариум, в котором она не появлялась целую вечность. Казалось, что коридор позора, по которому следовал урод-с-объективами, был не на днях, а остался в далеком прошлом. На самом деле, все, что было до того самого вечера на втором этаже дома 118, поблекло, став ненужным совершенно неважным. После серой репродукции ей показали оригинал – истинную жизнь.

Сдвинув брови, попыталась стереть с лица блаженную улыбку и насупиться изо всех сил. Вечно хмурую Элизабет Стоун здесь знали, улыбающуюся, скорее всего, выставили бы за порог, перекрестив напоследок. Раздраженно отмахнувшись от назойливой ассистентки Уиллиса, под хорошо знакомый шепоток прошла сразу к кабинету в конце коридора. Единственный приветственный кивок был адресован Чейзу, незаметно подмигнувшему из-за серой перегородки.

– Мистер Уиллис, не помешаю? – Закрывая за собой стеклянную дверь, Стоун зашла внутрь.

Джонатан о чем-то увлеченно беседовал с гостем. Лица она не видела: спину незнакомец держал ровно, но плечи были расслаблены: таков Уиллис – с ним всегда комфортно. Всем.

– Элизабет, ты как раз вовремя, – сдержанно улыбнулся Джон, вставая. – Мистер Тернал, позвольте представить вам нашу прекрасную мисс Стоун, которая, без сомнений, будет рада получить консультацию.

Она уже приготовилась крепко жать руку – время показало, что только сильное рукопожатие сразу дает понять, что хрупкая мисс вполне способна сама справиться с работой. Но ладонь так и не поднялась. Потому что незнакомец обернулся.

На лице блеснули черные глаза, на губах заиграла уже знакомая открытая улыбка.

Та, которой не место ни на пустых кладбищах, ни в душных аквариумах.

Часть 8. Подводные камни

Пустая жестяная банка с грохотом покатилась по асфальту, пересчитывая простреленным измятым боком уродливые трещины. Звук выстрела разнесся по пустырю, спугнув недовольную ворону, притаившуюся на голых ветках старого дуба. Прокричав что-то нецензурное на птичьем, та скрылась вдали, сжавшись до точки у горизонта.

В ушах зазвенело.

Еще одна бесполезная жестянка летит вниз, катится ко всем чертям – прямиком туда же, куда и жизнь. Проводив взглядом очередную банку, упавшую после громкого хлопка, Молот зябко поежился на ветру и еще раз внимательно посмотрел на Элизабет: прицелившись, пустила очередь, снеся оставшиеся. За час, что прошел с тех пор, когда он нашел ее у своей двери – бледную, как полотно, дрожащую и неумело скрывающую заплаканные глаза, она так и не произнесла ни слова. Только бросила на диван дорожную сумку, а на стол – бумажные пакеты из круглосуточной китайской забегаловки, что последние полвека загибается у дороги в паре десятке километров от бункера. По-хозяйски вытряхнула из обветшалого кухонного шкафа пистолет, о котором когда-то давно опьяневший хакер рассказал по секрету, подхватила мусорный мешок, вылезла наружу и скрылась во внутреннем дворе заброшенного по всем документам Минобороны убежища.

Почесав затылок, Молот двинулся следом, о чем вскоре пожалел: на улице было холодно от ветра, громко от выстрелов, и страшно – потому что в каждом спуске курка сквозила такая глубокая боль, что нежное юношеское сердце сводило, вязало узлом и сжимало в тисках. Пару раз он всерьез испугался, что гладкий ствол направится не на старые банки, а в сторону ровно зашитого виска.

– О, нет, – словно услышав беспокойные мысли, горько усмехнулась Стоун. – Я не собираюсь добавлять к твоим проблемам еще и труп. Все в порядке.

Доказывая сказанное не ему, но больше себе, чмокнула в заросшую щеку, взяла под руку и потащила обратно: в тепло, к кисло-сладкой лапше, горьковатому темному пиву и, как робко надеялся хакер, объяснениям.

Нет, это был не первый раз, когда она появлялась на пороге его странного дома в расстроенных чувствах: порой приезжала красной и злой, рассказывая о несносных коллегах или соседях; иногда задумчиво плюхалась на скрипучий диван и делилась переживаниями о лучшей подруге, вляпавшейся в очередную передрягу; бывало, что приезжала проверить какого-нибудь идиота, к которому обращался старик Боуз, страдавший от сердечной слабости. Но такой – растерянной, разбитой и пустой не видел ни разу. Та, что сейчас машинально распаковывала еду на его кухне, была кем угодно, только не Элизабет Стоун: оболочка, жалкая пародия, кривой эрзац. Молот уже давно сидел в тепле, но никак не мог согреться – каждое ее методичное движение, каждый спокойный вздох отдавали могильным холодом. Она радовала, временами раздражала, порой, что уж тут скрывать, пробуждала нешуточное желание, но ни разу не пугала. До этого дня.

– Что-то случилось, Эл? – наконец прочистив горло, он предпринял первую робкую попытку начать разговор. Какой угодно, пускай, и тяжелый. Он выдержит. Сможет. Друзья ведь для того и нужны, да? – Не обещаю, что пойму, но выслушать точно смогу.

– Можно я останусь у тебя на пару дней? – Элизабет утратила даже свой голос. Неприятный шорох резанул уши, за последние месяцы привыкшие к мелодичной речи.

– Не вопрос, – кивнул он, понимая, что объяснений не будет. Шестое чувство подсказывало, что на этом разговор окончен. Потому что ей был нужен не разговор. Ей было нужно убежище. – Оставайся столько, сколько потребуется. Я всегда рад твоей компании. Даже такой. – Не выдержав, брякнул лишнее, и уже по привычке приготовился к едкому ответу.

Но Стоун, подобно камню, не отреагировала никак: молча разложила еду, молча открыла пару бутылок, молча накрыла на стол, молча села. Она спокойно ела, спокойно пила, спокойно вытирала перепачканный соусом рот, спокойно передавала палочки и салфетки. И ловя холодный безжизненный взгляд не внутрь, а сквозь, Молот терял аппетит, отчетливо понимая – в ней точно что-то умерло. И если бы помешанный на нулях и единицах скептичный хакер верил в загробный мир, то наверняка решил, что сегодня у него ужинает призрак Элизабет.

Спустя пару часов в тишине, ворочаясь у стенки, не выдержал: придвинулся ближе и сделал единственное, что мог: обнял настолько крепко, насколько позволяли натренированные клавиатурами и мышками руки. И впервые она не рассмеялась, шутливо колотя его подушкой, а прижалась настолько близко, насколько позволяли законы физики.

– Меня зовут Шон, – прошептал он в копну русых волос. – Шон Бертон.

Элизабет ничего не ответила, лишь прижалась еще сильнее. И когда он с облегчением подумал, что она, наконец, смогла уснуть, шеи коснулись мягкие губы. Вздрогнув, немного отстранился и тут же наткнулся на внимательные зеленые глаза. Не произнеся ни слова, она сократила расстояние и вновь поцеловала. И еще: в щеку, острую ключицу. И снова. И снова. В голове у него – пустота, прямо как та, что живет в ее холодных глазах, и пожарный колокол, что призывает тут же бежать как можно дальше. Но на его лице – быстрые горячие поцелуи, под футболкой – нежные руки, под ребрами – пламя.

И нет на нем уже лица – одни глаза: чтобы смотреть, не отрываясь, потому что в темноте Элизабет прекрасна; да губы – потому на вкус Элизабет еще более прекрасна. И футболки на нем уже нет: обнаженной струной вытягивается под требовательными пальцами, прощается с миром и забывает свое имя: не нужно ему ни настоящее, ни выдуманное. А нужно резко сбросить ее с себя, уложить на лопатки и взять так, как мечтал долгие месяцы, с того самого дня, когда наглая журналистка безбожно смеялась, отказываясь признавать в тощем недоразумении кибер-гения. С той самой ночи, когда впервые не смог уснуть, разглядывая ее фотографии сразу на четырех мониторах. С того самого вечера, как она впервые переступила порог спрятанного от всего мира бункера, гремя бутылками и шурша пакетами с китайской лапшой, которую ненавидел всей душой. До ее появления.

И они забылись. Сначала друг другом, а потом неровным беспокойным сном: он вздрагивал каждые полчаса, проверяя, рядом ли Эл, дышит ли Эл, пытаясь понять – это ли Эл; а она то и дело открывала пустые глаза, раз за разом проигрывая в памяти последние сутки.

– Твою мать, – прошептала она, изучая мягкую улыбку на безмятежном лице Эдварда-с-кладбища. Мужчина смотрел спокойно, будто совершенно точно знал, кого встретит в душном аквариуме Уиллиса. Будто знал, кто именно влетит в кабинет, принеся с собой мороз, и ошалело застынет, пуская в ход позорные ругательства.

Слишком расслабилась. Совершенно точно потерялась в мире мягких одеял, итальянской пасты, тихих вечеров в компании книг и неизменно теплых рук. И теперь расплачивается за несвойственную невнимательность и беспечность.

Она слишком размякла.

– Добрый день, мисс Стоун, – и сейчас, когда к ней тянется другая рука, больше всего хочет отскочить назад, резко развернуться и пулей выскочить наружу, окончательно подтверждая статус безумной хамки.

Да соберись ты уже, право – смешно.

– Добрый, мистер Тёрнал. – Заметив недоуменный взгляд Джона, кое-как прочистила горло и выдала сухое приветствие.

Под тем же взглядом нашла немного сил на благодарности за помощь в исследовании. Под тем же взглядом рваными движениями сокращает расстояние и жмет холодную руку, быстро, воровато. Неохотно. Ни обаятельной улыбки, благодаря которой газета собрала неплохую коллекцию всегда готовых дать консультацию экспертов, ни деловитого объяснения, неизменно показывающего профессионализм и серьезный настрой. Ни черта она не может. Ни выдавить, ни изобразить. Потому ладонь все еще дрожит, опаленная могильным холодом, а поджилки трясутся, потому что и глубоко внутри, и прямо здесь, на поверхности, понимает – эта встреча может быть какой угодно, только не случайной. Потому случайностей не существует.

А Эдвард Тернал все так же спокойно попрощался с Уиллисом и, явно наслаждаясь замешательством, выводит ее наружу, на ходу терпеливо объясняя что-то про отличный кофе и восхитительно нежную выпечку. И она плетется за ним, грея руки в карманах, торопливо соображая, какого черта происходит.

И на чужие смерти ей уже плевать. Потому сейчас, при свете дня, в толпе хмурых торопливых нью-йоркцев, под пристальным взором большого брата, расставившего камеры на каждом углу, ей отчего-то неуютно. Так неуютно было только на темной Грин-стрит в компании урода-Ройса. Но каким бы придурком ни был бывший фотограф, он был своим – понятным, простым, знакомым. Обычным. А тот, что сейчас уверенно шагал впереди, маяча серым пятном в паре шагов, приветливо улыбался, аккуратно пропускал перед собой и вежливо открывал двери, был каким угодно, только не обычным.

– Присаживайтесь, Элизабет, заказывайте, – бросив пальто на свободное кресло за столиком в маленьком уютном кафе, он вежливо указал на место напротив. И она выдохнула – померещилось, привиделось. Обычный. Нормальный. – Разговор как раз на чашку хорошего кофе.

– Уиллис сказал, что вы эксперт, – настроение вернулось, и вот она уже обратилась в слух, предвкушая нечто интересное. Не глядя в меню, просит двойной эспрессо со стаканом воды, выжидательно складывает руки на груди и привычно щурится. – В какой области?

– В области смерти, естественно, – на подернутом легкой щетиной лице вновь появилась легкая, как снег за окном, улыбка. – Иначе зачем я вам нужен.

Поджав губы, Стоун смерила недоверчивым взглядом человека напротив: еще пару недель назад смотрела бы иначе – с определенным интересом, представляя, что скрывается под грубым шерстяным свитером и мягкими вельветовыми брюками. Завелась бы, пересчитывая неуловимые морщинки в уголках блестящих темных глаз. Загорелась бы, думая, на что способны длинные пальцы.

Словно прочитав ее мысли, Тернал подцепил салфетку – пара ловких движений, и вот среди чашек и стаканов красуется журавлик. Пару недель назад она бы уже хитро прищурилась, взяла в руки бумажную птицу и начертила на белом крыле цифры личного номера. Но сейчас эксперт в области смерти вызвал смешанные чувства – немного тоски да щепотку исключительно профессионального любопытства. Перед ней чертовски привлекательный мужчина и она это понимала – отмечала правильные черты лица, слышала приятный запах одеколона, но не откликалась ни единой клеткой: посади сейчас через стол признанного красавца из топа в женском журнале, редакция которого располагалась тремя этажами ниже WhitePost, и бровью бы не повела.

– Отличный подход, – подмигнула, скорее, по привычке, покопавшись в кармане, достала диктофон. – Начнем?

– Конечно, Элизабет, мы здесь как раз за этим, – усмехнулся Эдвард-с-кладбища. – Ваш редактор рассказал о череде инфарктов, в которой вы нашли необычную связь. О чем речь?

– Так и есть, – окончательно переключаясь на рабочий режим, обстоятельно начала Элизабет. – Есть шесть подтвержденных летальных случаев среди абсолютно здоровых людей. Кроме этого, погибших объединяет дата рождения и дата смерти. Даже с учетом разного времени прибытия скорой, можно с уверенностью сказать, что умерли они одновременно: в четырех случаях на месте происшествия были установлены камеры видеонаблюдения, и я сравнила записи – ошибки быть не может. Словно кто-то просто выключил этих людей. – Журналистка говорила быстро, почти тараторила, и вдруг осеклась под ироничным взглядом. – Вы и так это знаете, да? Мы же встретились на могиле одной из жертв. – Пазл сложился, и беспокойство отступило окончательно.

– А я все думал, когда вы вспомните! – усмехнулся Тернал. – Естественно, я знаю. Но мне положено знать. – Он немного склонил голову набок. – А вот как вы получили доступ к закрытым медицинским картам и камерам?

– У всех свои секреты, – не удержавшись, довольно улыбнулась Стоун. – Раз уж и вы обратили внимание на эти смерти, расскажите, что случилось.

– Какие версии у вас, Элизабет? – складывая нового журавлика из салфетки, Эдвард внимательно всмотрелся в лицо журналистки. На миг показалось, что не он, а она здесь должна отвечать на сложные вопросы.

Ну уж нет.

– У меня? Ни одной, – став серьезнее, девушка нависла над столом, подпирая кулаком щеку. – И именно поэтому я сейчас разговариваю с экспертом. Разве нет?

– Справедливо, мисс, – хохотнул он. – Но у меня нет научного объяснения случившемуся.

– А какое есть? – за окном поднялся ветер, и легкие снежинки облепили толстое панорамное стекло, ненадолго погружая маленькую уютную кофейню в полумрак. – Я бьюсь над этим не первый день, и порой думаю, что готова поверить во что угодно. Хоть в ведьм, хоть в масонов.

– Масоны здесь ни при чем, – Тернал спрятал очередную улыбку в кофейной чашке. – Да и ведьмам такое, пожалуй, не под силу. Я расскажу вам одну старую историю о небольшом британском городке, в котором однажды ни с того ни с сего потухли все фонари. – Взгляд посерьезнел, голос стал ниже, и даже воздух вокруг, кажется, потерял пару градусов, будто февраль умудрился пробраться внутрь кафе. – По щелчку пальцев во всех керосиновых лампах, печах, каминах, на каждой свече погасло пламя. А спустя несколько дней, словно по тому же щелчку, пятеро молодых здоровых жителей упали замертво.

– И что же случилось потом? – нахмурилась она. – На этом смерти прекратились?

– Смерть не останавливается, Элизабет, – тихо ответил мужчина, мрачнея. – Она беспощадна, неумолима. И ждет каждого. Поэтому такие, как я, никогда не останутся без работы. Ни минуты покоя, бесконечный конвейер. И список настолько велик, что имена путаются, лица стираются из памяти. День за днем. Из года в год.

– Что-то еще? – понимая, что разговор ушел в какое-то особенно болезненное русло, она попыталась вернуть на лицо хотя бы подобие улыбки, но вышла лишь кривая гримаса. – Может, это не вся история?

– Ах, да, – дернулся Тернал, вспоминая тему беседы. – В темные времена люди склонны искать во всем божий промысел и скрытый смысл, передавая из уст в уста страшные байки. Тогда они решили, что в город пришла сама Смерть: затянутый во все черное незнакомец без имени неслышной тенью пробрался в дома добрых христиан, забрал шесть душ и исчез так же внезапно, как и появился. А местный священник, подумав, что плохо выполнял господнюю волю, не выдержал груза вины и утопился.

– Да уж. Вот так сказочка, – усмехнулась она, пытаясь унять предательский холодок, пробежавший по позвоночнику. – Боюсь, мой редактор такое в печать не пустит.

– Пожалуй, вы правы. Мистер Уиллис производит впечатление крайне рассудительного человека. Впрочем, как и вы, – мягкая улыбка уже вернулась на его лицо, и он отставил пустую чашку. – Я могу воспользоваться своими знаниями и навыками, чтобы изучить все карты, добытые вами явно незаконным путем. Но того, что я уже видел, достаточно для того, чтобы озвучить мое экспертное мнение.

– И каково оно? – Проверяя, точно ли пишет диктофон, приготовилась она.

– Не играйте со смертью, Элли. Она может показаться крайне привлекательной, возможно, даже прекрасной, но это лишь уловка. Чтобы проникнуть в ваш дом, добраться до вашего сердца. И остановить его навсегда.

На его губах все еще держалась простая легкая улыбка, но глаза заморожены, наполнены какой-то удивительно глубокой тоски и печали. И ей захотелось закрыть свои, потому что смотреть было невыносимо.

– Как называется этот город? – едва слышно, сама не зная, на кой черт, спросила в пустоту.

– Его больше нет на картах, – вернув голосу тепло, беспечно отмахнулся Тернал. – Это просто история, одна из тех, что оставляют лишь горькое послевкусие, не более. Но я не шутил. – И вновь серьезно, будто это не разговор, а русские горки, добавил он: – Не позволяйте смерти войти в ваш мир, ведь вы, как никто, достойны жизни.

Он не проронил больше ни слова. Только бросил купюру и, не попрощавшись, оставил ее одну – отрешенно смотреть перед собой.

Она не помнила, как добралась до Грин-Стрит. Не помнила, как выудила ключи и неслышно пробралась в 2В. Не помнила, как терла себя жесткой мочалкой до болезненной красноты, стоя под холодной водой.

Не помнила, как спряталась в одеяле.

Оказавшись в темноте и тишине, вспомнила каждое слово из страшной сказки об исчезнувшем свете и смерти, укутанной во все черное. Грузным кулем одеяло отправилось на пол, и она уже осторожно прокралась в прихожую, будто находилась не в собственной квартире, а на вражеской территории. Рука нащупала белоснежный клочок – от журавля мало что осталось, но она все еще видела в ломаных изгибах птицу.

Медленно пошаркала к рабочему столу, выудила из ящика потрепанную фляжку с остатками бурбона, по-тихому отлитого за спиной у невнимательного Стерна, открыла ноутбук. Отхлебнула для храбрости и провела пальцем по тачпаду.

Холодным пятном всплыли услужливо отправленные Молотом документы из морга в Портленде. На электронных копиях имя сына владельцев рыбацкой лавки. В сжатых архивах – пара десятков фотографий и даже короткое видео, снятое на любительскую камеру болельщиков местной бейсбольной команды.

«Ты его не знаешь»

Перед глазами копна рыжих волос, злые карие глаза и перекошенный рот. Она действительно ничего не знала. Ни о нем, ни о себе: просто сидела перед монитором – экран давно погас, как и свет в квартале. Одна, в темноте. В панике. В дурном сне. Потому что наяву такой откровенный бред просто невозможен. Она, как и Уиллис, верит только фактам и цифрам.

Уже нет.

Элизабет очнулась, только когда услышала щелчок дверного замка и спокойные шаги. Квартира наполнилась уже ставшим родным запахом морского бриза и далекого леса. Оборачиваться на звук нужды не было. Ее макушки коснулись теплые губы, шею и плечи погладила сильная рука. Но она даже не шелохнулась.

– Элизабет? – Человек-с-чужим-именем зажег керосинку и поднес тусклый свет к безжизненному лицу. – Давно ты сидишь так?

– Кто ты? – Не отрываясь от погасшего ноутбука, еле слышно пробормотала она. То ли самой себе, то ли ему.

Но 2В хранила тишину: казалось, что они даже не дышали. Двое в темноте, поглотившей фигуры, потому что тусклая керосинка больше не могла осветить ни дюйма: угасла, подобно звукам.

– Отвечай, мать твою! – рука сжала опустевшую флягу, и вот уже ни в чем не повинная вещица летит в стену. – Кто ты, черт дери, такой? Что тебе от меня надо, а, Морс? – Переходя на крик, растягивая не-его-имя, резко поднялась, отскочила в угол и тут же пошатнулась. Нужно было закусывать. – Что ты такое... – Пряча дрожащие губы под пальцами, Стоун попробовала отступить, но некуда – лишь стена с красным кругом, из которого не выбраться, который смыкается вокруг шеи алой лентой, не дает дышать и думать. – Что ты?

– Ты умная девушка, Элизабет, – вздохнув, Морс сделал шаг к застывшей фигуре. Еще один, и еще. Внимательно посмотрел в огромные зеленые глаза: в них больше нет жизни, один только страх. Слепой ужас. – Что означает мое имя?

Где-то в пыльной вселенной Стерна пробили полночь старые напольные часы, купленные на какой-то барахолке. Она прекрасно помнила уродливую рухлядь, потому что, тихо бранясь себе под нос, держала их с одной стороны, пока бледный философ кряхтел, вцепившись в изъеденное временем дерево с другой. Она помнила, как однажды в сердцах пнула помпезную львиную лапу, служившую ножкой. Помнила, как недовольно загудел тяжелый маятник, а следом закудахтал Фил. Помнит, как сосед прочитал лекцию о самоконтроле и выставил ее, не дав допить чай.

Она попыталась вспомнить еще что-нибудь. Что угодно, простое, обычное. Лихорадочно рылась в закромах, выуживая из древних коробов синтезатор, что пару лет назад подарила Мастерсу на Рождество. Он никогда не признается прокуренным подружкам в консерваторском прошлом. Но Элизабет все знала и заказала ему годную «Ямаху» в надежде, что тонкие пальцы с желтоватым налетом на кончиках еще способны сыграть что-то из классики. Но тот лишь недовольно поморщился. И два года клавиши стояли, укрытые какой-то клетчатой тряпкой, в лучшие времена служившей рубашкой.

Стоун была готова думать о чем угодно, только не об ответе на заданный вопрос. Потому что думать тут не о чем. Они обе пустовали: квартира наверху и та, что этажом ниже, будто ждали своего, особого человека. И вот он. Стоял перед ней и просто смотрел. Да вот только человечностью здесь не пахнет.

– Смерть. – Слово сорвалось с губ, перекрывая все пути в мир фактов и цифр.

Морс отступил и опустился на диван, и впервые она видела в движениях, что всегда спокойны и уверенны, усталость. И эта, такая обычная, человеческая деталь вновь вернула разум.

Страшные сказки – всего лишь сказки. Жуткие истории – всего лишь истории. Тьма вокруг – всего лишь отсутствие света. И не потому что на Грин-стрит пришла смерть, а потому что криворукие электрики не в состоянии следить за старой подсетью. И он сейчас засмеется, потому что такую пьяную идиотку сам господь велит разыграть. Нагнать ужаса, вспомнить латинский, и без сил плюхнуться на диван, потому от такой пьяной идиотки устанет любой.

– Что ты хочешь знать? – Слабая надежда рухнула: он не отрицал, не смеялся, возвращая ее в страшную сказку.

– Зачем ты здесь? – Сползая по стене, она даже не заметила ворох листков, сорвавшихся вниз.

– Я должен присматривать за тобой до определенной поры, – голубые глаза потухли, как и свет в квартале. – А после забрать твою душу.

– Почему? – в голове у нее густой молочный туман, потому что разум отказывался принимать такую реальность. И она убеждала себя в том, что это просто сон. А во сне спрашивать о таком – сущий пустяк.

– Потому что твоя смерть важна, Элизабет. Как... – немного подумав, наконец, Роберт подобрал слова. – Как якорь. Благодаря нужной смерти поддерживается существующий порядок вещей. Постоянная точка в пространстве и времени, и мир продолжает кружить по этой оси, существует по самому главному закону природы: все рано или поздно умирает.

– Выходит, ты спасал меня для того, чтобы я подохла тогда, когда тебе нужно? – 2В, а затем и весь дом 118, а следом, кажется и вся Грин-стрит, и весь город содрогнулись от истошного злого вопля. – Оберегал, защищал, кормил, обнимал. Смотрел как я, идиотка, строю планы, и посмеивался в кулачок?

– Элизабет... – Морс попробовал встать, но наткнулся на выставленную ладонь.

– Не подходи ко мне, – она дрожала, но не от страха, а от ярости. Тихие берега съежились, накрытые огненной волной. Адская смесь: ужас, гнев, обида и бурбон, – не вздумайте подносить спичку, иначе все взлетит к чертям. – Убирайся из моего дома. И не смей приближаться! – Прокричала Стоун, вбивая ворох сорванных со стены распечаток в ковер. – Ненавижу! – Вытянутая рука нашарила какую-то вещь на полке, и в Не-человека-без-имени полетела рамка с фотографией: на ней Элизабет лет восемь, а старику Боузу всего шестьдесят. – Я не собираюсь умирать, урод. Не ради якоря, не ради мира, и уж точно не ради тебя.

– Элизабет...

– Вон! – ноги, лишенные в эту секунду всех костей, свело, и по всему телу разошлась волна отупляющей боли. Он должен уйти прямо сейчас, потому что она не выдержит больше ни секунды. И она закричала так громко, что темные стекла задрожали. – Вон, я сказала!

Синяя дверь неслышно захлопнулась, и 2В погрузилась в тишину. Которую она так любит. От которой хочется вскрыться.

Трясущиеся руки открыли шкаф и вытянули из-под груды обувных коробок кожаную дорожную сумку: последний раз неудобный баул покидал укромный угол полтора года назад: пятничным вечером Уиллис ни с того ни с сего бросил на стол перед ней билеты в Ниццу и заявил, что они вылетают через пару часов. Знай она тогда, что он встанет на одно колено посреди площади Массена, брала бы не удобные треники и футболки, а какое-нибудь приличное платье. Но тогда на ней были рваные джинсы, простая белая рубашка, и дебильная улыбка человека, наивно верящего в «долго и счастливо».

Бросая в потрепанный саквояж свитера, майки и дурацкие трусы с принтами из старых комиксов, не смогла сдержать истеричный смешок: вот оно, ее «долго и счастливо» – темная пустая квартира, разбитые стекла, опасно притаившиеся в пушистом ковре, и шесть трупов за спиной.

Мастерс открыл не сразу, хотел было открыть и рот, но картина перед глазами была красноречивее любых слов: зареванная, бледная – стояла с протянутой рукой, как бездомные у вокзала. И впервые, без торгов и наигранных препирательств на выставленную ладонь опустился ключ от рухляди на колесах. Элизабет только кивнула и слетела с крутой лестницы, пропуская ступеньки. И усмехнулась – сломай она шею прямо сейчас, монстр из 4В, наверное, был бы счастлив...

– Что случилось, Эл? – больше всего сейчас Шону хотелось коснуться обнаженного плеча, торчащего из-под одеяла, нежно провести пальцами по светлым волосам, притянуть хрупкое тело к себе, подтверждая – эта ночь ему не померещилась, и в одинокой келье на краю мира действительно звучали рваные вздохи и тихие стоны.

Но ему не нужно касаться, чтобы почувствовать напряженную спину. Протянутая рука замерла в дюйме от кожи – будто он неосторожно взял слишком горячую чашку. Это тоже своего рода подтверждение, только совсем не такое, на которое он рассчитывал. Давя кривую усмешку, парень поднялся и направился в кухню: варить кофе и изображать Молота – никогда не унывающего, неизменно беззаботного и легкого. Это его роль на утро и на остаток жизни, если он хочет, чтобы Элизабет в ней осталась.

Она бездумно водила пальцем по ободку кружки, погруженная в собственные мысли – говорить хочется меньше всего, но понимала, что надо: многие, кого она знала, заслуживали бойкот, не оставляющий и шанса, но не он. Молот тихонько посвистывал, ковыряя яичницу, стрелял глазами, барабанил по столу, как и всегда, когда она оставалась у него на ночь. Но это утро другое – свист был совсем не мелодичным, завтрак пресным, в глазах не наскрести даже на слабую искру, а ловкие пальцы промахивались мимо несуществующих клавиш.

– Прости меня, – в голосе прозвучала неприятная хрипотца. Ей бы сперва прочистить горло, но она не на интервью, она на исповеди. – Я не имела права так с тобой поступать. И я пойму, если ты больше не захочешь меня видеть... Шон.

Произносить имя было странно, но отчего-то на душе стало спокойнее – Элизабет не сомневалась, что парень назвал настоящее. И не потому, что решил вспомнить их шуточное пари: словно понимал, насколько она нуждается в правде. И кто знает, не прошепчи он это имя ночью, что бы она сделала на утро. Шон Бертон стал ее якорем, удержал от необдуманных, заранее провальных решений. Шон Бертон ее спас. И вот она – благодарность.

– Пустяк, Эл, – бросил Молот, натягивая улыбку. – Все круто.

Не пустяк. Не круто. Но раз он решил – так тому и быть. И она тоже изобразила подобие хорошего настроения.

Впервые им не о чем говорить: слов не осталось, темы иссякли. И они бы так и провели это утро – в нервном молчании, объедаясь безвкусными яйцами, захлебываясь горьким кофе, вяло изображая приятелей, если бы не звонок. Спасительная трель телефона, оставленного где-то в одеялах, заставила подорваться, пересечь комнату, нервно покопаться в простынях и бездумно ответить на вызов. И будь она чуточку умнее, включи хоть подобие жалкой интуиции – ни за что бы не сняла трубку. Потому что беды не ходят поодиночке: они собираются компаниями, словно чертовы сектанты, стучат в двери, терпеливо ждут на пороге и никогда не разворачиваются на полпути.

Воспользовавшись временным отсутствием Элизабет, Молот наконец облегченно сбросил с лица дебильную наигранную улыбку. И это было лучшим решением, потому что обернись он на странное шарканье с этой идиотской миной, Стоун, наверное, умерла бы на месте, не вынеся больше ни секунды в страшном абсурде, ставшем ее жизнью.

– Что случилось, Эл? – сейчас он спросил не о себе. О ней. Потому что бледное, как полотно, лицо, дрожащие губы и трясущаяся рука, сжимающая сотовый, не оставили ни капли сомнений – произошло нечто страшное. Настолько, что собранная и решительная журналистка сломалась. Нет в ней больше ни жизни, ни сил. В проеме забытого миром убежища, слабо дыша, дергалась пустая оболочка – слабый сквозняк, и упадет. И больше не поднимется. Должно быть, так выглядел и он, стоя в зале суда на закрытом слушании, пытаясь осознать, что страшный приговор за глупую детскую шутку с серверами Пентагона – не прикол. И сейчас такой же «не прикол» застыл в ее мертвых глазах.

– Это Рейчел... – до уха донесся слабый голос. Бертон даже не разобрал слова, потому что на расспросы не было времени – у него всего секунда, чтобы подорваться и успеть подхватить ее в паре дюймов от пола: на виске все еще бледнеют швы, и любая травма может стать фатальной.

Она и сама понимала, что биться головой – худшая идея. Но не потому что страшно и больно, а потому что на больницу времени у нее нет. Ну, а раскроенная черепушка кажется сейчас лишь мелкой неприятностью. Что угодно – пустяк. И даже страшное открытие, сделанное накануне – чушь собачья, до которой уже нет дела.

– Она погибла. – Элизабет смотрела на Молота, знала, что его ладони лежат на лопатках и талии. Но не видела. И не чувствовала. – Рейчел мертва.

Тихий бункер в чистом поле приготовился к атаке, но не извне, а изнутри. Толстые стены напряженно ждали истошных воплей, наспех прикрытые безвкусными коврами холодные полы – потоков соленых слез. Но девушка, обмякшая в руках тощего хакера, не кричала и не плакала. Только смотрела в пустоту и пыталась дышать. И сейчас старое убежище недоуменно глядело на странную сцену, хмурилось и удивлялось. Потому что внезапно она глубоко вдохнула, поджала бледные губы и прищурила сухие глаза.

– Прости, – осторожно высвобождаясь из объятий приятеля, спокойно встала на ноги и повертела головой, разминая затекшие позвонки. – Мне пора.

– Куда ты сейчас... В таком состоянии? – приносить соболезнования Молот не умел никогда, да и до мертвой Боуз, по-хорошему, ему не было дела. Но Элизабет – другое. – Тебе нельзя за руль.

– Я в порядке, Шон, – щеки Стоун все еще бледны, глаза пусты, но голос тверд. Она деловито ушла в спальню, где под взглядом шокированного парня быстро собрала одежду, проверила сумку и натянула джинсы. – Я должна быть в порядке. Чтобы помочь мистеру Боузу.

– А кто поможет тебе, Элли? – ночью разницы в возрасте он не чувствовал, но сейчас ощущал пропасть, которой обернулись эти семь лет, потому что искренне не понимал, как потерявшая все девушка может настолько спокойно набирать нужные сообщения, беззвучно шевелить губами, очевидно, прикидывая, кому ей предстоит позвонить и сколько вопросов решить по дороге в город.

– Мне это не нужно, – теперь Стоун его действительно пугала, потому что на губах даже появилась слабая улыбка. Не безумная, что обычно сигнализирует о скором взрыве, а мягкая, такая, с которой успокаивают маленьких детей, втолковывая им прописные истины. – Я буду скорбеть, обещаю. Но не сейчас.

Она быстро затянула шнурки и, взмахнув рукой на прощанье, аккуратно захлопнула за собой дверь. А хозяин убежища остался стоять посреди комнаты – оглушенный, растерянный, окончательно потерявшийся в урагане странных событий. Задумчиво почесав затылок, прошагал к компьютерам и вывел на монитор записи с внешних камер: Элизабет не притворялась – сейчас без лишних движений выуживала ключи и открывала свое корыто на колесах. Спокойно бросала на заднее сиденье сумку и садилась за руль. На бесстрастном лице не дрогнул ни один мускул, и Молоту стало стыдно – он бы так никогда не смог.

Прикинув, понял, что никто из тех, кого он знал в прошлой жизни, тоже бы не смог. Но Стоун, подобно камню, кажется, была способна выдержать что угодно. Пожевав губами, Шон открыл пару чатов, рассчитывая хоть немного отвлечься, но тут же выключил мониторы. Ближайшие пару часов он будет бездумно глядеть в мертвые экраны, ненавидя себя за трусость: будь в нем хоть немного той воли, свидетелем которой только что стал, сидел бы сейчас не в норе, а на пассажирском в ржавом тарантасе. Чтобы помочь. Чтобы взять ее заботы и ее боль. Но страх быть пойманным оказался сильнее. И теперь он не обижался на утреннюю тишину, что была красноречивее любых слов – он не заслуживал Элизабет Стоун.

* * *

– Вы не будете играть на поминках, Мастерс, – четко проговорила она, поправляя перекошенный черный галстук на шее рокера. – Даже бесплатно.

Мэтт пытался дышать глубоко и спокойно, но зеленые глаза не оставляли и шанса: Элизабет ниже его на голову, но умудрялась холодно смотреть сверху вниз.

– Во что ты превратилась, Стоун? – прохрипел музыкант, сбрасывая ее руки – затянула слишком сильно, и он едва не задохнулся в строгой шелковой петле. А еще чуть не утонул в ледяном ужасе. – Как ты можешь быть такой черствой?

Элли, которую он знал, должно быть умерла вместе с Рейчел Боуз, потому что никак иначе объяснить поведение соседки он не мог: грубая, заводящаяся с пол-оборота, ядовитая, злая, но живая. Сейчас же перед ним стояло нечто, лишь издалека напоминающее Элизабет: будто кто-то снял с девушки дешевую черно-белую копию и сейчас гордо демонстрировал это уродство всему миру, в то время как настоящая Стоун орала, запертая в какой-то каморке.

– Я не черствая, Мэтт, – бесцветно ответила Элизабет, проводя ладонью по черному поясу на талии. – Я адекватная. И очень жаль, что среди нас я такая одна. – Она даже слегка поморщилась: в углу до сих пор гремел соплями Стерн. На историке криво застегнутая рубашка, надетые лишь до колен штаны и всего одна туфля.

Стоун вздохнула, подошла к съежившемуся Филиппу и мягко, будто перед ней не взрослый тридцатилетний учёный, а нежное дитя, коснулась всклокоченной головы. В голосе не звучали привычные ершистые нотки – мелодично и нежно она уговаривала разбитого приятеля одеться. И он, будто и правда маленький ребенок, покорно кивнул и медленно натянул брюки, пока она аккуратно завязывала шнурки.

– Неужели ты не понимаешь, – Мастерс подскочил, потому что впервые за последние два дня в ее голосе послышалось что-то, смутно напоминающее печаль. – Мистеру Боузу нужна поддержка, а не истерики. Мы не имеем права на боль. Не сейчас. – Элизабет повернулась, и лишь теперь он увидел как дрожат яркие губы на бледном лице. – Когда все закончится, я напьюсь и пойду громить этот мерзкий город, который отнял у меня все. Когда все закончится, я запрусь у себя и не буду выходить неделями, колотя стены и посуду. Но не сейчас, слышишь?

И теперь он понял, теперь услышал.

Коротко кивнув, музыкант вздохнул и помог ей поднять на ноги Стерна. Филипп, кажется, тоже преобразился: нашел силы застегнуть ширинку и ремень, поправил рубашку и даже позволил Элизабет провести по неизменно спутанной шевелюре расческой.

– Прости, Эл, – щелкнув запонками, философ, наконец, открыл рот. И голос его был тих и тверд, будто соседка одолжила ему свою пластинку. – Мы сделаем все как надо, а когда это закончится, позаботимся и о тебе. Даю слово.

– Спасибо, Фил, – Элизабет бросила быстрый взгляд на наручные часы и кивнула самой себе. – Нам пора. Давайте, сделаем так, чтобы мистеру Боузу, который спас каждого, кто стоит в этой комнате, не было за нас стыдно. Идет?

И дом 118 на Грин-Стрит опустел: по каменным ступенькам спокойно спускались такие разные обитатели таких разных квартир.

Вот плитки коснулся начищенный ботинок: Филипп Стерн зря не носит черный, этот цвет определено был создан для него; Филипп Стерн напрасно сутулится, потому что правильная осанка превращает его в совершенно иного человека. Сегодня ходячее недоразумение в старом халате из 1А выглядело, как герой очередной истории про Джеймса Бонда. С непроницаем лицом подал руку, и в твердую ладонь опустились тонкие прохладные пальцы.

Элизабет Стоун мягко ступила на тротуар и спокойно огляделась в поисках заказанной машины. Прямая, как струна: кажется, даже не дышала. Вместо бессменных кроссовок и тяжелых ботинок – изящные туфли на каблуке; вместо грубых джинс – отутюженные брюки; вместо безразмерных толстовок и растянутых свитеров – идеальная шелковая рубашка; на плечах – классическое черное пальто. Покупать его было горько, но она выдержала и даже ни разу не нахамила консультанту в бутике.

Чаще всего ей давали чуть больше двадцати, а в прошлом месяце даже отказались продавать вино, пока бранящаяся девушка не нашла водительские права и не сунула карточку под нос упрямому торговцу. Сейчас ей все двадцать семь без двух недель: каждый прожитый год отразился в больших зеленых глазах, и захоти она напиться прямо сейчас, никому и в голову не пришло потребовать у нее удостоверение. Строгая спокойная владелица 2В поправила тугой пучок на затылке и обернулась, чтобы проверить, спустился ли чертов рокер. Не спустился.

Потому что на Грин-Стрит стоял не мятый неряха, а высокий широкоплечий красавец с классической стрижкой. Простой прохожий запросто мог бы решить, что на тихую улочку заглянула кинозвезда, и Стоун начала понимать, отчего разношерстная очередь в 3А до сих пор не иссякла. Женщины, которых она считала слепыми дурами, оказались прозорливее и умнее, ведь сразу замечали в чудаковатом музыканте того самого героя из сахарных романов. Фронтмен «Тройных самоубийц» пригладил галстук, аккуратно дернул ручку седана своими длинными пальцами, предупредительно открыл дверь и помог ей сесть в салон. Глубоким баритоном перебросился парой слов с водителем и ловко пристегнулся.

Дом 118 провожал свою любимую троицу темными глазами окон: он всегда знал, что за люди живут внутри, и просто ждал, когда они решат сбросить маскарадные костюмы и явить настоящих себя. Единственным, о чем жалели ровно выкрашенные стены и паркетные полы, была причина чудесных изменений.

Погода сегодня баловала – мир словно извинялся за несправедливость. Под подошвами не хлюпала грязь, ветер не пробирал до мурашек, а молодое, еще слабое солнце отдавало все тепло, что у него было. Элизабет молча сжимала сухую сморщенную руку Питера Боуза – последние дни старик еле стоял на ногах, и сейчас крепко держался за единственную опору, что ему оставила жестокая жизнь.

Он всегда считал, что небо не кладет на плечи человека больше, чем он способен выдержать.

Он думал так, стоя на похоронах лучшего друга, с которым в детстве делил одно яблоко на двоих, с которым вместе отбивался от задир-одноклассников, с которым начинал общее дело. С которым рассчитывал провести старость, покоряя моря и горы, как они и мечтали еще наивными зелеными мальчишками. Но всегда волевой и храбрый Генри-Кремень Стоун не выдержал, потеряв единственного сына.

Питер Боуз думал, что человеку не дают ношу тяжелее той, что он способен вынести, бросая горсть земли на крышки сразу двух гробов: в одном любимая дочь, в другом – чудесный зять. Тогда у Питера Боуза на руках были перепуганная Рейчел и все ещё поломанная Элли. И он не мог себе позволить сдаться, хотя, бывало, думал уйти к Генри: спокойно присесть рядом с товарищем на какое-нибудь облако и, посмеиваясь, наблюдать, как их внучки вместе набивают шишки, вместе веселятся, вместе плачут, вместе живут.

Но сейчас, слушая отрепетированную речь священника и глядя на свою крошку Рейчел, навеки запертую в черной рамке, понимал, насколько был наивен и глуп все эти годы.

Небу было класть на человека.

И он бы ушел прямо сейчас, вслед за своим Генри, вслед за своими Кэтрин и Уильямом, вслед за своей Рейчел. И только холодные пальцы, крепко сжимавшие сухую ладонь, напоминали – нельзя. Рядом с ним стоит хрупкая девочка, так же, как и он, потерявшая всех, и подвести ее он не имеет права. Этого Генри ему бы никогда не простил.

– Давай, сядем, Элли, – слабо улыбнулся Боуз. – В ногах правды нет.

Она так же молча подняла уголки губ и аккуратно подвела старика к ровному ряду стульев. Стоун никогда не боялась кладбищ – давно привыкла, что любая, даже лучшая история, заканчивается здесь, среди безмолвных обелисков. Был человек – стал камень. И все, конец.

Невольно вспомнив первые похороны, те самые, с которых и началась череда вежливых кивков, разозлилась, тряхнув головой. Думать о родителях нельзя. Думать о дедушке нельзя. Думать о Рейчел нельзя. Рядом сидел обессиленный старик, так же, как и она, потерявший всех, и подвести его она не имела права. Потому он ее не подвел ни разу.

– Ты хочешь уйти, Элли? – дядя Пит мягко улыбался, осторожно наклоняясь и беря ее крошечную ручку в свою. – Никто не посмеет тебя заставить находиться здесь.

– Я боюсь... – пролепетала она, растерянно озираясь по сторонам. Вокруг только одинаковые холодные камни да кривые деревья. – Мне здесь страшно.

– Мне тоже страшно, – совершенно серьезно ответил старик, аккуратно подхватывая малышку на руки. – Поэтому пойдем-ка отсюда. Только предупредим твоего дедушку, что уходим, ладно? Не будем его волновать лишний раз.

– Он волнуется? – в теплых руках почти сразу захотелось спать, и она широко зевнула, пряча нос в теплом шерстяном пальто Боуза. – Из-за папы и мамы?

– Да, милая, из-за них, – Питер нежно погладил ее по голове, и прошептал еле-слышно, будто баюкая. – А еще он испугался, решив, что потерял и тебя. Больше не убегай от дедушки, хорошо?

– Хорошо... – и она заснула, забывая последние часы, полные непонятного страха: родители просто улетели на небо, а все вокруг почему-то плакали. Элли искренне не понимала, зачем они пошли всей толпой провожать папу и маму в это странное место, ведь улетают на самолетах, и надо было ехать в аэропорт. Что не все небо одинаковое, она поймет очень скоро – уже через пару месяцев туда улетит и дедушка Генри. И тогда она впервые заплачет по-настоящему.

Но сейчас реветь было нельзя. Непозволительно. Держаться изо всех сил.

– Мистер Морс точно не появится? – прошептал Стерн, наклоняясь к ее уху. – Я понимаю, что последние дни вы в ссоре. Но это же Рейчел...

– Я надеюсь, что он не появится, – холодно отрезала Стоун. – Ни здесь, ни дома. Тема закрыта, Фил. Ты прав, это Рейчел, и говорить сейчас о ком-то другом как минимум странно.

– Прости, – кивнул Филипп, отодвигаясь.

На кладбище вновь зазвучала песня, и Элизабет закрыла глаза, пытаясь представить, что там, на этом небе. Ведь если чертов Морс, о котором так не вовремя вспомнил сосед, говорил правду, то же «небо» ждет и ее.

– Хрен вам всем, – еле слышно пробормотала себе под нос. Она не умрет. Она не оставит дядю Пита. Она не оставит этот чертов мир, вцепится в него так крепко, как только сможет, и будет держаться до последнего. Если понадобится, прогрызет дорогу в жизнь. Потому что жизнь, даже такая серая, куда лучше деревянного ящика, в котором сейчас лежит Рейчел Айрин Боуз. Ей было всего двадцать пять лет, за которые она успела достаточно повеселиться и набедокурить.

Нет. Недостаточно. Рейч заслуживала больше, чем жалкие двадцать пять. Она заслуживала сраное бессмертие, не меньше. И точно не заслуживала того безумного разговора в холодной ночи неподалёку от книжной лавки. Не заслуживала горького и жёсткого «нет» в ответ на простую просьбу – выбрать ее, а не человека, который человеком даже и не был. И вот по холодной бледной щеке сползает позорная слеза, смывая толстый слой косметики. Одна слеза. Ровно столько она может себе позволить, ведь если маска растечется, каждая тварь, которой посчастливилось остаться в живых в этом чертовом мире, увидит страшные синюшные тени, красноватый нос и нещадно искусанные губы, которым она давно обещала алую помаду. Еще одна капля, и она рассыплется. И вряд ли сможет собраться.

– Боже мой, Элли, – внезапно прохрипел старик, сжимая ее пальцы. – Святые угодники!

– Что такое? – Стоун беспокойно повернулась к Боузу, и едва не вскрикнула – всегда спокойный дядя Пит смотрел сквозь нее совершенно безумными глазами. – Что с тобой?

– Ничего-ничего, Элли, – поспешно прошептал он, уловив несколько немых взглядов с соседних стульев. – Не бери в голову. Устал, вот и мерещится всякое. Пустяки.

– Дядя, – требовательно заглянув в глаза, одними губами ответила Элизабет. – Уверена, твой рассудок в порядке. Что ты увидел?

– Показалось... – старик сдался и быстро зашептал в открытое ухо. – Всего на миг почудилось, будто там прошел лучший друг твоего отца. Прямо такой, каким я его запомнил, будто и не прошло двадцати лет – молодой, свежий. Словно вчера мы все вместе ужинали. – Боуз поник и отмахнулся. – Говорю же, не обращай внимания. Лезет в дряхлую голову всякая чушь, еще и тебя пугаю.

– Все в порядке, дядя Пит. Ты его больше не видишь? – Она вновь крепко сжала его руку, оглядываясь по сторонам. Получив отрицательный ответ, ободряюще улыбнулась. – Может, это и правда был он, многие люди медленно стареют. Ты, кстати, тоже не сильно изменился за эти двадцать лет. Может, покажешь мне его на фотографиях, если они сохранились? Я уже и забыла, как выглядели друзья мамы и папы.

– Конечно, милая, – благодарно кивнул старик, к которому уже возвращалось самообладание. – Придем домой, найду альбомы, и посмотрим. Все лучше, чем расшаркиваться с этим сочувствующими дураками.

Они редко открывали старые альбомы: на пожелтевших страницах ни одного хорошего воспоминания, одни мертвецы с пустыми глазами. Но сейчас оба внимательно смотрели на черно-белые и цветные карточки: Элли молча, старик – спокойно перечисляя имена. Так она узнала во всех подробностях о студенческих годах Генри Стоуна и Питера Боуза, о первой компании, что они запустили и тут же прогорели, о следующей, повторившей судьбу предыдущей. Узнала о том, как познакомились Бенджамин и Оливия, как поженились уже спустя месяц, и как еще через год у них появилась зеленоглазая красавица Элизабет.

– Вот он, лучший друг твоего отца. Очень приятный молодой человек. Знаешь, тогда было модно потешаться над старшим поколением, рушить все устои, бунтовать против правил. Но он таким не был. Всегда вежливый, обходительный. Мы тогда частенько собирались семьями: я, твой дед, Олив, Кэтти, Уилл. И Бен всегда приглашал его – так тоскливо было, знаешь, все по парам, а он один. Твой папа, кажется, даже пытался свести его с какой-то своей коллегой, но не сложилось... А на похороны не пришёл, должно быть, не выдержал. Совершенно забыл, как же его зовут.

– Эдвард, – еле слышно закончила за Боуза она. – Его зовут Эдвард Тернал.

С выцветшей карточки на нее смотрел эксперт по смерти: точно такой же, каким она его запомнила – лёгкая щетина, мягкая улыбка и тёплые карие глаза. Прошло больше двадцати лет, но он ничуть не изменился.

Из комнаты будто выкачали весь воздух, потому что принять, что этажом выше живет тот, кто собирается забрать душу – одно. Принять на самом деле легко, достаточно только признаться в собственном безумии. Но видеть своими глазами человека, на котором время не оставило ни следа – совсем другое. Это не спишешь на помешательство, сотрясение мозга или избыток бурбона. Это точно по-настоящему.

– Дядя Пит... – собрав все силы, что еще остались, улыбнулась Стоун, надеясь, что на лице отобразилась не жуткая гримаса. – Я прогуляюсь в саду недолго, ладно? Обещаю не убегать и не прятаться.

– Конечно, Элли, – ободряющее погладив светлую голову, кивнул старик. – Проветрись. А я пока приму свои пилюли и немножко посижу в тишине.

Погода больше не баловала: доброе солнце скрыли тяжелые тучи, недвусмысленно намекая на противный липкий снег; ветер пробирается под одежду; ноги мерзнут в неудобных черных туфлях. Но хуже холодной слякоти только картина в саду – словно прочитав мысли, из-за дерева появилась стройная фигура в сером пальто.

– Приятно, что меня заметили, – улыбнулся Эдвард-с-кладбища. – Хотя бы мистер Боуз. Хорошо его помню, замечательный человек, не так ли? Жаль только, что при таких обстоятельствах.

– Вы пришли не на поминки, – ей было плевать на чертовщину, творящуюся вокруг. Правда или бредовый вымысел – не важно, лишь бы все это поскорее закончилось, потому что больше всего хотелось вернуться на Грин-стрит и воплотить в жизнь план напиться до отключки. – Говорите, что вам нужно.

– Мне нравится ваш подход, Элизабет! – устроившись на маленькой скамейке под голым кленом, рассмеялся Тернал. Легко, беззаботно, искренне. Жутко. – Сразу к делу. Отлично. Но вы правы лишь отчасти. Я действительно хочу выразить свои соболезнования. Несправедливо и крайне горько, когда обрывается такая юная жизнь. Мисс Боуз, безусловно, заслуживала лет восемьдесят, не меньше. А по-хорошему, так вообще вечность. Представьте, сколько открытий она могла бы сделать? Сколько чудесных мест повидать, сколько людей могла осчастливить своей улыбкой! И как глупо, под колесами какого-то пьяного идиота! Такая потеря!

– С чего вы решили, что водитель был пьян? – Элизабет уже знала ответ. Чувствовала кожей, ощущала в воздухе. Но не спросить не могла, потому что только сказанное вслух окончательно убедит ее в смысле этой встречи.

– Оттуда, что я его и напоил, – беспечно, почти весело ответил Эдвард, и теперь она видела, что улыбка у него не добрая, а безумная. – И некий Рэнди Коллинз крайне неудачно встретился на дороге с мисс Боуз. К слову, тоже не совсем трезвой. Ужасное стечение обстоятельств, да? Какова вероятность!

– Кто вы? – она знала ответ и на этот вопрос, но молчание – непозволительная роскошь. Любая пауза грозила началом нешуточной истерики, а такого добра дяде Питу не надо.

– О, я ничуть не хуже вашего соседа сверху. Более того, я лучше, Элизабет. Ведь я не жду вашей смерти. Напротив, я предлагаю вам жизнь.

– Я не понимаю... – а вот сейчас она и правда растерялась, потому что мысли запутались так, будто только что она залпом выпила бутылку бурбона. – Мне нужно хоть какое-то объяснение.

– Я дам не какое-то, а единственно правильное, Элли, – он не смел назвать ее так, но назвал. Не смел продолжать улыбаться, но улыбался. Не смел смотреть ей в глаза, но смотрел. – Помните, я рассказывал в прошлый раз о большой трагедии в маленьком городке? Так вот сейчас я поведаю полную историю о Священнике и Смерти.

Она не помнила, как на тихий сад опустились сумерки. Не помнила, как продрогла до костей. Не помнила, как загипнотизированная и парализованная покорно кивнула в ответ на вопрос Тернала. Не помнила, как вежливо попрощалась с собравшимися в доме, чмокнула усталого старика в щеку и выскользнула в город.

От дома Боуза до Грин-стрит – часа полтора пешком, на неудобных каблуках – все три. И когда перед глазами замаячило знакомое каменное крыльцо, циферблат на запястье показывал полночь.

В голове впервые в жизни было пусто. Но не так, когда не знаешь, что делать, и бездумно пялишься перед собой, не понимая происходящего. В голове впервые за долгое время было ясно.

Кулак требовательно стучал по двери в 4В, но ответом была лишь тишина. Пальцы быстро пробежались по экрану смартфона, но ответом стали лишь бездушные гудки. Чертыхнувшись, Стоун набрала другой номер.

– Это я. Можешь оказать последнюю услугу? Пробей локацию по телефону.

Через полчаса она уже деловито крутила кодовый замок сейфа, считала патроны, натягивала теплый свитер, шнуровала тяжелые ботинки и прикидывала, как быстро сможет добраться до места.

В голове было ясно, на сердце было спокойно. И не потому, что оттуда забрали все, что было дорого, а потому что сегодня Элизабет Стоун захотела умереть.

Сегодня Элизабет Стоун твердо решила, что должна умереть.

Часть 9. Мир будет скорбеть

Тишина и пустота окутали своими сетями так же, как и всегда – мягко, но крепко. Здесь, в темноте, время всегда текло иначе: закроешь глаза, казалось, на миг, а когда проснешься, в мире живых пройдет добрый десяток лет. Все меняется: города растут и исчезают, люди придумывают самолеты, препарируют атом, запускают собак в космос, меняют флаги и растягивают границы. А он спит.

Впервые осознав себя в реальной оболочке, обрадовался – наивно решил, будто сможет расти с миром, дышать его эпохами, наполняться, подобно парусу, ветрами времени. Надеялся, что сможет жить. Чушь собачья, как сказала бы Элизабет. Ни черта он не может – даже выбраться из пустоты, чтобы разделить с любимой женщиной ее последние дни в этом холодном городе.

Открываясь ей в темной комнате, понимал, что будет наказан за нарушение правил, но это волновало меньше всего. Куда страшнее оказалось быть изгнанным из ее жизни. Преступая последнюю черту, знал, что тишина и пустота уже раскрывают свои объятья, но улыбался, сжимая пальцами хрупкую шею уродливого человечка: наделся, что это хоть немного усмирит агонию, что чувствовал последний раз так давно, что уже и не вспомнить. Но в ушах еще звенел злой испуганный вопль, трещала ставшая родной синяя дверь, болезненным эхом от уха до уха бродили тихие короткие всхлипы.

Кто теперь заберет эту искалеченную и прекрасную душу? Кому посчастливится прикоснуться к этой беспокойной энергии? Кто будет удостоен чести перенести ее туда, где ей больше не будет страшно? Укроет ли кто-то напоследок теплым пальто ее плечи?

Идеальный якорь, собравший все лучшее и худшее, что было в этом мире: острый ум и язык, щемящая нежность пополам с бушующей яростью, и бесконечная доброта вкупе с горящей злостью. В Элизабет Стоун было все. В ней, как в камне, была высечена каждая душа, что трепетала под бескрайним небом. Реши кто написать портрет этой сумбурной и такой разной эпохи, он непременно бы выбрал ее лицо, за обманчиво мягкими чертами которого скрывались жизнь и смерть, сила и слабость, тонкие шутки и беспардонная ругань, невесомая улыбка и плотно сжатые губы. Он всегда любил мир и сейчас со странной радостной обреченностью осознавал, почему готов расстаться с чем угодно ради той, что этот мир хранила в себе. Тот, кто служит неумолимой смерти, полюбил само воплощение жизни. По щелчку, по беззвучной команде, положил на алтарь то, что с натяжкой можно было назвать душой, и ничуть не жалел.

Сколько десятилетий пролетит мимо, пока он купается в холоде за такой несвойственный ему непростительный поступок? Пятнадцать? Двадцать пять? Двести? Тысяча? Неважно, хотя душа того, чью жизнь он забрал, не стоила и секунды.

И, уже готовый погрузиться на дно, туда, где нет света и будущего, услышал тяжелые шаги.

– Морс! – ее голос разнесся гулким эхом под пустыми сводами. – Роберт, мать твою, Морс!

Затаившиеся по углам тени пришли в движение, и все пространство заполнил едва уловимый шепот.

– Вылезай, я знаю, что ты здесь. – Элизабет говорила громко и уверенно, упорно игнорируя опасность. – Нам нужно поговорить!

– Ты открылся ей, ведь так? – прошелестел над ухом бесстрастный голос. – Нарушил правило. Еще одно.

– Добавьте еще пару сотен лет, – равнодушно бросил он в ответ. – Какая теперь разница.

Жуткая боль сжала сердце, вынуждая прикрыть глаза. Так же, как и в тот раз, когда 2В дрожала от крика и обвиняющих слов. Удивительная боль. Правильная. Как лучшее подтверждение собственного существования. «Я мыслю, следовательно, существую». Декарт ошибался: мертвец способен думать, но лишь живой может испытать боль.

С ней он вспомнил, каково это – ощущать ветер в волосах и тепло прикосновений. Бога нет – еще одна прописная истина – и он молился пустоте, прося оставить ему эту боль.

Элизабет тем временем упрямо исследовала склеп, помогая себе встроенным в телефон фонариком – познав обратную сторону мира, не утратила веры в технологии. Вот только холодный луч не способен вытащить из тьмы безликие силуэты.

– Я знаю, что ты здесь. Если ты не выйдешь, я спрыгну с ближайшего моста, понял? Я не шучу, – злые слова рассекли густой воздух. – Я. Не. Шучу.

– Ты рассказал ей слишком много. – в сухом голосе послышались странные нотки укоризны. – Как ты мог?

– Она сделает это, – сам не понимая, отчего, улыбнулся он. – Она не шутит.

Элизабет вскрикнула: от стен отделились тени. Двигаясь бесшумно, с каждой секундой они обретали силуэты, смыкались кольцом, давили и заставляли сердце заходиться бешеным ритмом. Она добилась своего: на нее обратили внимание.

– Уходите отсюда, Элизабет Джейн Стоун. Ваше время пока не пришло. – Чернота свернула парой холодных глаз – такими же на нее смотрел Человек-без-имени, стоя в коридоре дома 118 на Грин-стрит.

– Прекрасно, – Элизабет вспомнила, как сильно ненавидит второе имя и заставила себя встретиться с бездушным взглядом: – Значит, я была права.

Не задумываясь, достала из-за пояса пистолет и прижала дуло к шее:

– Моя смерть важная точка в пространстве и времени, да? – Она все-таки не выдержала и сорвалась на позорный крик. – Если я умру здесь и сейчас, ваш план, вся ваша работа полетит к чертям собачьим. И это случится. Я гарантирую, что испорчу все, если здесь не появится тот, кто называет себя Робертом Морсом.

– Люди лгут.

Силуэт приблизился, но Стоун вросла в землю, запретив себе двигаться. Собственная личность никогда не нравилась, а добрая половина поступков и решений вызывала откровенный стыд. Была кем угодно, только не хорошим человеком, и давно приняла горькую правду. Но всегда помнила – есть что-то еще. То, чем можно гордиться. Такое нужное по мнению дяди Пита, чувство справедливости и не всегда уместная, по его же словам, храбрость. Она всегда была храброй – отчасти, именно это знание позволяло мириться с сотней серьезных недостатков. Могла обмануть, нахамить, разбить сердце. Но спасовать, если верила в правильность принятого решения, – никогда.

– Люди действительно лгут, – щелкая предохранителем, прошептала она. – Но не здесь и не сейчас. Позовите его.

– Он наказан. У него больше нет права ходить в мире живых.

– Плевать я хотела. Верните мне Морса. Верните все, как было. Или смотрите, как ваша сраная вселенная рушится. Или что там случится. Мне без разницы.

Силуэты расступились. Смешиваясь, окутывали плотной густой дымкой. Леденящий холод добирался до самых костей. Она всегда считала выражения вроде «в жилах стынет кровь» излишне театральными, но теперь была готова взять все слова обратно. Кровь стыла. По-настоящему. Хваленая храбрость, подкрепленная безумием и изрядной порцией виски, на поверку оказалась хлипкой и быстро испарялась, уступая место живой панике.

– Верните мне Морса. – Палец лег на курок. Терять нечего, ведь так? – Сейчас же.

Она уже готовилась прикрыть глаза и отправиться в дантовский лес, как вдруг дымка рассеялась. И перед полными ужаса глазами возник он – в своем чертовом черном пальто. Том самом, закутавшись в которое, она чувствовала лишь покой и абсолютное счастье.

– Элизабет... – один широкий шаг, и он оказался так близко, что в глубоких голубых глазах можно было увидеть собственное отражение. Залитые позорными слезами щеки и дрожащие губы. Слабачка. – Что случилось?

Морс осторожно забрал из ее руки оружие. Щелкнул предохранитель, и замершее сердце встрепенулось. Вспомнив, как биться, пришло в себя, а сама она наконец выдохнула.

– Рейчел мертва. – Сглотнув, Стоун отвела взгляд. Смотреть на него было физически больно: она вновь вернулась в ту самую ночь, когда все рассыпалось.

Он быстро кивнул, и, подхватив ее под локоть, быстро вывел наружу. Старый готический храм, которого по всем картам и законам физики просто не могло быть в центре, содрогнулся под тяжестью реальности и растворился в утренней серости. Идя сюда, она до последнего отказывалась верить присланным Молотом координатам, но хакер не подвел. Встретившись с обратной стороной мира, она уловила присутствие незримой стены, отделявшей вечное от настоящего, и, ступив за грань, почти не удивилась.

– Теперь ты можешь видеть подобное, – прочитав мысли, подтвердил Морс. – Не можешь не видеть.

– Я здесь не ради лекции. С меня хватило объяснений, – она резко сбросила его руку и ускорила шаг, глубоко вдыхая сырой мартовский воздух. – Ничего не изменилось.

– Что именно произошло, Элизабет? – Вновь забравшись в голову, Человек-чье-имя-смерть увеличил дистанцию.

– Не здесь, – прохрипела она и вытянула руку в поисках такси. – Дома.

Грин-стрит встретила привычными темными окнами. Стерн и Мастерс были на своих местах, но словно в другой, какой-то параллельной, чужой реальности. В ее собственной существовал лишь он – не-человек, перевернувший мир с ног на голову, заставивший сердце биться, а после – разбивший вдребезги. Кофе горчил, плед не грел, а тишина давила, словно она сидела не в своем любимом кресле, а на голом могильном камне. Сухой рассказ о похоронах потребовал всех сил, что остались. И теперь мысли обрывались, отказываясь превращаться в звуки: она просто смотрела перед собой в ожидании то ли знака, то ли сигнала.

– Мне жаль, Элизабет... – вот он, тот самый сигнал, сошедший с тонких губ. – Еще кофе?

– Если только по-ирландски, – вздохнула она, но все же протянула опустевшую чашку. – Холодно.

Вместо ответа на плечи опустилось черное пальто – запах дальнего моря и старого леса накрыл с головой, и она не выдержала: прикрыла глаза и вцепилась пальцами в шерстяные лацканы. Ни один плед не заменит этого тепла – уже нет. Спустя минуту или век комнату заполнило жужжание кофейного аппарата и треск огня в камине: она уже и забыла, что он существует и даже способен работать. Неожиданно захотелось запрыгнуть в языки пламени: почувствовать, как горит собственная плоть, ощутить хоть что-то кроме зияющей пустоты. Она ущипнула себя за руку – больно, но не так, как надо. Боль была неправильной и лишь подтверждала, что тело просто функционирует, следуя заданному алгоритму.

– Сколько времени прошло? – Морс вложил в ледяные пальцы кружку: повеяло кофе и виски.

– Неделя, – на автомате бросила она, ужаснувшись, как буднично прозвучало слово.

Минувшая неделя была слишком важной, чтобы говорить о ней так сухо. За эти дни из жизни ушло все. Каждый якорь, что держал ее на плаву, рассыпался прахом и растворился. И Стоун безнадежно дрейфовала в открытых водах, проклиная штиль.

– Почему ты спрашиваешь? – ей было плевать. Должно плевать, но она все равно не удержалась.

– Там, где я находился, время течет иначе. – Он неотрывно смотрел на собственные руки, словно боясь, что те исчезнут.

– И что ты там делал? – она уже поняла, что малодушно оттягивает момент начала настоящего разговора, но все еще не могла найти в себе силы перейти в главному. Была готова спрашивать даже о погоде, ведь стоит сказать вслух – как все станет реальным. Окончательно.

– Ничего, – Морс наконец поднял взгляд: – Исчезал. В наказание.

– Как это? – Голос дрогнул. Кофе по-ирландски действительно был кстати. А вот кружка показалась слишком маленькой. – За что?

– За смерть мистера Ройса, в частности. – Он ответил так спокойно, словно говорил о чертовом дожде. – Я его убил.

– Тебе придется объяснить. – В кофе захотелось подлить еще виски. Желательно, заполнить градусами всю чашку и опустошить одним глотком. Она наивно полагала, что мир ее больше ничем не удивит. Ошибалась.

– Я наблюдал за ним с той ночи. – Слова давались Морсу удивительно легко, и это злило похлеще отсутствия какого-нибудь «Айришмэна» под рукой.

Выпить или врезать ему по затылку: Стоун еще не решила, но очень хотела ощутить прохладу стекла в пальцах. А Роберт тем временем продолжал – спокойно и ровно, поднимая из-под земли свою незримую армию.

– Я не силен в ваших законах. В отличие от адвоката мистера Ройса. Он добился домашнего ареста. Мистер Ройс, в свою очередь, воспользовался обретенной свободой и позволил себе написать тебе письмо крайне неприятного содержания. На счастье, почту в то утро разбирал Филипп, ведь ты уехала. Так письмо попало ко мне. Читать чужие послания грубо, но в сложившихся обстоятельствах я открыл конверт. Пересказывать все угрозы и оскорбления мне бы не хотелось.

– Ты убил его из-за письма? – Элизабет прижала ладонь к губам. Искала логику, но не находила и терялась еще сильнее. – Не понимаю. Ты был готов смотреть, как я умираю, но не как я огорчаюсь, так что ли?

– Совершенно бессмысленно, опасно и откровенно глупо. Так что я сделал это не задумываясь. – Он слабо улыбнулся, вернувшись к пересчету своих пальцев. – В твоих глазах я должно быть совсем чудак.

– Нет. – покачала головой Стоун, с ужасом осознавая, что брошенные недавно слова оказались чистой правдой: между ними все было по-прежнему. – Это очень... по-человечески.

– Возможно потому, что я начал вспоминать, каково это – быть человеком. – Морс подарил хмурому утру еще одну улыбку, но уже через секунду мягкие черты ожесточились. Он вновь стал тем самым Человеком-без-имени, шагнувшим на порог ее дома холодной февральской ночью. – Впрочем, это уже неважно. Очевидно, за эту неделю случилось что-то, заставившее тебя передумать. И дело не только в смерти мисс Боуз. Я слушаю, Элизабет.

Время замерло: оттягивай сколько влезет, ничего не изменится. Мир не стоит на месте. Ему нет дела до ее желаний и мыслей. Мир не будет скорбеть – ему нужно двигаться дальше. И плевать на остальное. А особенно плевать на какую-то мисс Стоун. Этому якорю место на дне.

– Что ты знаешь о других?

Элизабет все-таки не выдержала – поднялась и скрылась в кухне. Там, в угловом шкафу стояла она – неприкосновенная бутылка бурбона, напоминавшая о времени, когда жизнь казалась куда проще и точно счастливее. Эту бутылку ей вручила Рейчел – по случаю начала работы в настоящей серьезной газете. Под началом известного своей серьезностью Джонатана Уиллиса, чье имя заставляло толстых чиновников вылезать из своих кожаных кресел и лихорадочно искать в записных книжках номера баснословно дорогих юристов и пиарщиков. За последние дни она часто вспоминала об этой бутылке, но прикоснуться к подарку так и не решилась. Вот только обстоятельства требовали решительных действий.

На глаза навернулись слезы, и она заставила себя зажмуриться – храбрецы не плачут, ведь так? Вернувшись в гостиную, Элизабет разлила жидкий янтарь по двум стаканам и с нетерпящим возражений взглядом притянула один Морсу. Роберт покорно принял выпивку.

– Нас тысячи. Система не покажется тебе сложной: одни отдают приказы, другие выполняют. Как ты понимаешь, я из второй категории.

– А есть среди вас плохие? – Она опустошила свой стакан одним глотком и внимательно посмотрела в холодные глаза. Дрожь от крепкого градуса и страха заставила вернуться в кресло и укутаться в пальто.

– Перед тобой как раз такой экземпляр, – невесело усмехнувшись, Морс последовал ее примеру. – Наихудший.

– Я не об этом, – Элизабет обновила. – Я о тех, кто хочет, чтобы люди перестали умирать, к примеру.

– Что ты имеешь в виду?

В комнате резко потемнело. До этого момента Стоун упрямо отказывалась принимать правду целиком, но теперь выстроенные в сознании стены рушились, демонстрируя истинное положение дел. За мягкой улыбкой и спокойной речью действительно пряталась сама Смерть. Тот, кто называл себя Робертом Морсом, носил пасту и вино, целовал ее плечи и запястья, скрывал пугающую силу. Стихия, запертая за пуговицами идеально отглаженной черной рубашки. Стихия, с которой она делила постель и дыхание. И она вновь оказалась в том пустом храме, парализованная от страха.

– Я встретила его несколько недель назад. И потом еще дважды, – теперь и Элизабет занялась изучением своих ладоней. – Последний раз – после похорон Рейчел. Он рассказал мне сказку.

Священник и Смерть.

Давным-давно, когда человеческие создания еще были близки к богу, в одном крошечном городишке на берегу холодного моря жил священник. Не грешник, но и не праведник: захочешь написать портрет человека той эпохи, и непременно выберешь его – идеальное воплощение времени. Спокойно проводил он мессы для немногочисленных прихожан, бывало, не отказывал себе в бокале крепкого монастырского вина, порой, ругал своего господа, а после долго каялся, стирая колени о камень. Был тот священник окружен людьми, но абсолютно одинок, словно чувствовал, что не задержится надолго, а потому не сложилось у него – ни друзей, ни врагов, ни любимой женщины, что согревала бы холодными ночами, когда он ворочался без сна на узкой жесткой постели под вой морского ветра.

Однажды, когда стрелка на старых часах, одиноко стоявших на пыльной каминной полке, приблизилась к полуночи, на единственной темной улице раздались тихие шаги. То был одинокий путник, одетый во все черное. Жители городка были богобоязненны, а оттого странник сразу нашел себе приют – дали ему и горячую еду, и одеяло, и приятную компанию.

Однако доброта местных не спасла их от горькой судьбы, что уготовило будущее: в первое утро хозяйка местной лавки свалилась на своем же пороге, да так и не встала. Долго шептались горожане, стоя над еще теплым телом, но не было предела их страху, когда вскоре нашли они еще четверых: рыбака, местного пьяницу, пекаря и охотника. Не было среди них ни немощных, ни старых, а потому сковал людские души ужас. В панике пришли они в церквушку, что стояла на краю обрыва.

Отпел священник каждого, кто погиб так внезапно, и тем же вечером сел перед пустым очагом с бутылкой вина – никак не мог взять в толк, откуда в его тихий дом пришла беда, и чем заслужил приход такую кару. Думал он долго, пока стрелка на часах не перемахнула за полночь, а бутылка не вышла. И вот, когда где-то неподалеку уже маячил беспокойный сон, что следует за долгим тяжелым днем, раздался мерный стук. Пять раз костяшки пальцев прикоснулись к высохшему дереву – по одному на каждую отошедшую богу душу. Не хотел священник открывать дверь, будто чувствовал, что не ждет его ничего хорошего, но все же отворил. Там, в темноте, ждал его молчаливый путник.

Медленно переступил он порог, сел в вытертое кресло и, не тратя времени, рассказал, отчего на тихий город опустилась тень. Раскрыл путник свою сущность, показав истинный облик: предстал он полутемной комнате черным Ангелом смерти, что провожает души в мир иной.

Объяснил странник, что священник – единственный, кому была уготована скорая могила, но предложил и иной путь: вечную жизнь для каждого. Сравнил путник служителя господа с якорем, что держит смерть, и нужно было ему всего-навсего презреть законы всевышнего, согласившись на бессмертие. Все, что надо – пережить день, и путник пообещал защищать тело священника, чтобы не коснулась того судьба. А еще намекнул, что может забрать остальных жителей, если слуга божий не уступит.

Долго думал священник – вспоминал всех, кого недавно хоронили всем городом. Вспоминал доброго рыбака, что всегда приносил ему свежую треску, вспоминал веселого пекаря, оставлявшего теплый хлеб, вспоминал лавочницу, в которую был когда-то влюблен. Вспомнил он одинокие ночи, вспомнил, как раз за разом обращался к богу, да так и не получил ответ – ничтожный раб, даром, что рясу носит. Наконец, опустил священник голову, соглашаясь на условия странника, попросил только дозволения подняться последний раз на ветхую колокольню, чтобы навсегда попрощаться со всевышним.

Ступенька за ступенькой, шел он наверх, силясь унять дрожь в ногах – не был он праведником, да вот только и не преступал заповеди. Встал священник на край, посмотрел в черное небо, да перекрестившись последний раз, шагнул вниз, обрекая себя на гиену огненную за самый страшный грех, что способен совершить человек. Ему было страшно, ведь раньше в душе теплилась надежда на покой, только теперь путь его лежал в преисподнюю. Но знал он, что неспроста людей называют смертными.

Стоило только дыханию священника затихнуть навсегда, пришлось черному ангелу покинуть городок ни с чем. Ведь не знал мрачный странник, как именно должен умереть якорь, и оказалось, что так и было предначертано. Обрек его священник на скитания по миру до тех пор, пока не родится новый якорь. И дал себе мрачный жнец слово, что в следующий раз не ошибется так и довершит дело до конца, и не будет мягкими уговорами убеждать, а схватит и удержит якорь так крепко, чтобы жернова судьбы остановились навеки.

– Видимо, он ошибся в расчетах, – прошептал Морс спустя, кажется, сотню лет. – Тогда он ошибся.

– О чем ты? – Элизабет почувствовала, как выпитый на голодный желудок бурбон просится наружу, но заставила себя сглотнуть. – Можно немного конкретики?

– То, что мы делаем, важно, – Роберт потянулся к бутылке и сделал большой глоток прямо из горла. – Мы поддерживаем не только смерть, но и жизнь. Ведь одно невозможно без другого. Поэтому существует страховка. Если с Якорем что-то случится раньше времени, на смену ему придет другой. Человек, родившийся в тот же день. Я всегда думал, что их пятеро, но теперь очевидно, что это не так. Очевидно, их шестеро.

– Ты хочешь сказать... – желание спрятать голову в унитазе стало еще сильнее. – Хочешь сказать, что все эти люди умерли из-за меня? Чтобы страховки больше не было?

– Именно. Он поставил все на тебя, Элизабет.

И она вновь не выдержала: вскочила и рванула в уборную. Но не было ни мерзких позывов, ни мерзкой рвоты. Она дала себе слово держаться, и проиграла. Слабая, ничтожная: согнувшись над умывальником, кричала, чувствуя, как щеки покрывает жидкая соль.

Перед глазами проносилась вереница гробов, начиная с самого последнего – светлого, красивого, блестящего в слабых лучах молодого мартовского солнца. Потом были два одинаковых – крышки из дорогого красного дерева скрывали изувеченные тела родителей Рейчел. Следом возник он – простой, но внушительный. В том гробу на небо отправили дедушку Генри. Все детство она невольно сравнивала его с Гендальфом из историй профессора Толкина – могучий и сильный, не хватало только бороды и выводка гномов – но запомнила измученным и ослабшим. И ненавидела себя за это последнее воспоминание о любимом человеке. Следом выросли они – два черных и страшных. Она не сразу поняла, что случилось тем вечером: осознала только в средней школе, когда искривленное гримасой безумия лицо отца начало отражаться во всех зеркалах, а крик матери – звучать изо всех щелей. Дядя Пит долго отказывался подтверждать худшие опасения, но интернет сделал свое дело. А вот десяток психиатров так и не справились.

– Элизабет... – крепкие руки накрыли плечи, и она, как в забытье, развернулась и спряталась в его объятиях.

Смерть была рядом, сколько она себя помнила, и теперь явилась во плоти – самое правильное и логичное развитие сюжета. Этот колокол звучал всегда, но она упрямо зажимала уши, убеждая себя, что имеет право на нормальную жизнь. Не имела.

– Он убил их, – захлебываясь, прокричала она в крепкую грудь. – Он убил их всех! Каждого!

Морс что-то ответил, но она не услышала, перейдя на бессвязный лепет. Давясь слезами, дорисовывала картину своего личного ада, в центре которой на кровавом троне восседал эксперт по смерти. В изящных руках Эдварда Тернала дрожали лески, а у ног послушными марионетками плясали самые важные люди.

Роберт был прав – теперь она не могла не видеть.

И она смотрела. Стоя в отцовском кабинете, наблюдала за двумя друзьями, обсуждавшими какую-то невероятно важную взрослую чушь. Вот только беседа становилась все мрачнее. Она слышала, как Тернал, не снимая с лица мягкой улыбки, втолковывал темнеющему Бену Стоуну, как будет здорово избавить человечество от смерти – всего-то и надо отдать крошку Элли под крыло Жнеца, который точно проследит, чтобы с ней ничего не случилось. Теперь она понимала человека, долгие годы навещавшего ее в страшных кошмарах. Бенджамин Стоун не был безумцем – он спасал мир ценой жизни собственной дочери. И ему это удалось: в ту самую минуту, когда пистолет выплюнул пулю, маленькую мисс взяли под пристальное наблюдение.

Теперь она видела все. Тени, пугающие маленькую Рейчел, что так любила заглядывать под кровать перед сном. Чувствовала мягкие черные крылья, следовавшие за ней, куда бы не отправилась. Ощущала внимательные взгляды из углов и подворотен. Узнала его – Человека-без-имени, ступившего на подернутый сеткой трещин асфальт Грин-стрит под гул ломающихся трансформаторов.

«Часть улицы останется без света, потому что теперь здесь живет Роберт Джеймс Морс».

Элизабет проснулась резко, словно ее за волосы вытащили из теплой воды на мороз. Дикий взгляд зацепился за знакомый узор на одеяле и книжный корешок на тумбочке.

«Ты жива», – убеждали родные стены, но она отказывалась им верить. Все, что осталось – желание скорее покончить со всем этим. Ее ждало небо, то самое, на которое можно попасть только в деревянном ящике. С нее было достаточно.

– Ты проспала сутки, – дверь бесшумно распахнулась и на пороге появился он с одиноко дымящейся чашкой на подносе. – Колумбийский. Ирландского, полагаю, с тебя хватит.

Морс протянул кофе, сел рядом и погладил ее по спутанным волосам.

– Пока ты будешь в душе, я приготовлю завтрак, – его лицо выражало лишь безграничное спокойствие. Будто не было всех этих полных ужаса дней, словно для него такое – в порядке вещей.

Но он больше ее не обманет – теперь она чувствует все: волнение и тоску. И боль, что уже не спрячешь в глубине голубых искрящихся глаз.

– Я доживу до своего дня рождения? – на «доброе утро» и «спасибо за кофе» не осталось сил. Он лишь кивнул с твердой обреченностью. – Но не переживу его, верно?

– Нет, Элизабет. Я знаю, в какой день это случится. Но как именно – пока нет. Могу лишь сказать, что ты умрешь не от голода. Поэтому иди в душ, а я попробую изобразить подобие яичницы.

– И тот, другой, не знает, правильно? – произносить вслух имя монстра с самой открытой и доброй улыбкой не повернулся язык. – Как в сказке. Только день, да? Поэтому он и делает все это? Угрожает, давит. Я ведь права?

– Почему ты передумала? – неожиданно спросил Роберт. – Когда мы виделись в последний раз, ты сказала, что отказываешься умирать.

– Ты опускаешь ряд важных деталей. Сделай скидку на то, что я всего лишь человек, – усмехнулась она. – Я узнала, что мой любимый мужчина Смерть во плоти, а сама я должна попрощаться с жизнью. Принять такое сложно.

– Я тоже люблю тебя, Элизабет.

Теплые пальцы коснулись ее щеки. Морс смотрел на нее так долго, что захотелось опустить глаза и спрятаться в одеяле. Весь мир со нерушимыми правилами перестал существовать, сжался в одну точку, в центре которой сияли его глаза. Все началось с этих глаз – таких быть у человека не могло. Теперь она это видела.

– И есть еще кое-что, – сглотнув, добавила Стоун. – Я поняла, что ничего не изменится.

Однажды далекой горькой ночью, скрючившись на голом полу в 4В, уже думала: а что в сущности случится, исчезни она прямо сейчас? Одинокая, никем не любимая, никому не нужная. Вела жалкое опостылевшее существование, день за днем проживая одно и то же – по кругу. Заводы не встанут, улицы не заполонят толпы скорбящих, а флаги не приспустят. Захотелось разреветься: гадко, со всхлипами и воем, размазать по лицу позорные сопли. Но не разревелась – ни тогда, ни сейчас.

– Раньше я думала, что если умру, то ничего не изменится. И это меня едва не уничтожило. Но теперь я все вижу... – в собственном голосе послышались безумные нотки. – Если я умру ничего не изменится. Все останется, как прежде. И это хорошо! Это замечательно, правильно. Чувствуешь разницу? Понимаешь?

Он понял.

– Простая математика, – она почти маниакально улыбнулась, переходя на скорость скороговорок, которые оттачивала на первом курсе. – Представь, в один прекрасный день никто не умрет. И на следующий. И на следующий. И на следующий. Население планеты будет расти, ресурсы – истощатся. Да, никто не умрет, но конец света все же наступит.

– Но, боюсь, он руководствуется другой логикой. – Мягко прервал Роберт. – Существование каждого из нас – бесконечный поток смертей. Это все, что мы видим. Мне всего несколько веков, Элизабет, но я уже устал. И я могу представить, могу понять, насколько тяжело Жнецу, который решился на такой отчаянный шаг. Это опустошает. Все мы когда-то были людьми. И, по слухам, неплохими... – Морс поднялся с постели и, подобно маятнику, начал расхаживать из угла в угол: ровно, спокойно. Страшно. Вновь напомнив о пропасти, которая лежала между нахалкой из Нью-Йорка и древним созданием, сотканным из пустоты и холода. – Человеческий разум удивителен. Защищаясь, он заталкивает худшие моменты глубже, ограждает. И лишь в особенных случаях мы можем вспомнить. Выбитый меч, разбитый щит, первую стрелу. И миллионы душ, прошедших сквозь пальцы. Если не будет смерти, то мы сможем жить, я полагаю, как и все. В обычных условиях простая жизнь для Жнеца – привилегия. Выстраданная награда, которой на моей памяти не удостоили никого. Так что в этом есть своя логика. Она ужасна, но имеет смысл, пусть и извращенный.

– Но ты же с ним не согласен, ведь так? – покачала головой она. – Ты проследишь, чтобы все случилось так, как должно?

– Я люблю тебя, Элизабет. И готов отдать все, что у меня есть, за тебя. – Роберт вернулся на кровать и внимательно посмотрел ей в глаза. – Я готов на все, чтобы ты жила. Но это мой выбор. Не мира. Мир должен остаться таким, как есть. У нас нет права рушить законы вселенной.

– Я понимаю, – кивнула Стоун. – И я обещаю умереть так, как нужно. Если нужно, сгорю заживо. Но у меня есть условие. Поклянись, что позаботишься о дяде Пите и этих двух балбесах. Кроме них у меня никого не осталось. А он... Он пообещал, что убьет их, если я не соглашусь жить вечно.

– Я сделаю все, чтобы мистер Боуз, мистер Мастерс и мистер Стерн прожили столько, сколько им отмерено.

– А еще я должна попросить у тебя прощения, – неожиданно выпалила она. – Я спала с другим мужчиной.

– Я знаю, – мягко улыбнулся Морс. – Ты призналась перед тем, как потерять сознание в ванной комнате. Думаю, я смогу с этим смириться, учитывая обстоятельства. Я позабочусь и о его безопасности, если ты назовешь настоящее имя мистера Молота.

– Спасибо, – потупилась она. – И прости. Мне правда жаль.

* * *

Следующие дни вышли одним смазанным нечетким пятном. Элизабет сновала между офисом поверенного, редакционным аквариумом и домом Боуза. Подчищала рабочие хвосты, подписывала документы и настойчиво уговаривала дядю Пита согласиться отправиться на пару недель к морю, обещая присоединиться чуть позднее. Лгать она всегда умела отменно. А по ночам, задыхаясь от наслаждения, шептала имя Морса. И засыпая в объятьях Смерти, ощущала, насколько прекрасна жизнь. И спокойные, с легким ироничным ароматом мысли, погружали ее в крепкий сон – без кошмаров и дребезжащих каруселей. Должно быть так и засыпают люди, которые поступают правильно.

– С Днем рождения, Элизабет, – прошептал он в то самое утро.

Слова прозвучали набатом. Осознание накрыло слишком резко, а страх, что она успешно заталкивала поглубже последние дни, вновь затопил сознание. Одно дело умереть, другое – дышать, зная, что вот-вот умрешь.

По плану. Четко, мать его, выверенному плану.

– Тебя ждут мистер Мастерс и мистер Стерн. Они тоже хотят тебя поздравить. – Успевший не только встать, но и привести себя в неизменно безупречный порядок Роберт протянул халат. – И у них самый большой пирог с пеканом из всех, что я видел. Думаю, нужно сварить кофе.

– Мне страшно, – времени на пустую браваду не было, поэтому она сказала, как есть. В конце концов, что им теперь друг от друга скрывать? – Очень страшно.

– Мне тоже, Элизабет, – Морс оставил на ее щеке легкий поцелуй и прикрыл глаза. – Но вчера после бутылки вина я дал тебе слово, что сделаю все, чтобы твои близкие ни о чем не догадались. Ты взяла с меня это слово.

– Да. – напоминание о бутылке вина подняло волну головной боли, и Стоун поморщилась, свешивая босые пятки с кровати. – Но одно дело – планировать смерть, а другое – умирать. Разве нет?

– Не знаю. Я свою не планировал. – Просто ответил он. Морс хотел добавить что-то еще, но передумал и скрылся дверью.

Вскоре из гостиной донесся топот: квартиру оккупировали шумные соседи, а запах свежего пирога заставил сглотнуть слюну и пойти в ванную.

Голос Мэтта звучал отменно, даже когда он пел глупую поздравительную песенку. Глаза Филиппа были удивительно глубокими и красивыми, даже когда он украдкой смахивал быстрые слезы. Каждый год 20 марта в 2В собиралась неизменная компания – одна хмурая именинница, один заспанный рокер, один восторженный ученый и одна сияющая рыжеволосая веснушка. Но сегодня вместо хохочущей Рейчел в гостиной возвышался сдержанно улыбающийся мистер Морс. Уловив настроение Фила, Элизабет подняла чашку:

– За Рейчел.

– За Рейч. – Эхом отозвался мигом помрачневший Мэтт.

И утро испортилось окончательно: скомкано попрощавшись, Мастерс и Стерн поспешили разойтись по своим квартирам. И их осталось двое.

– Мне жаль, Элизабет. – убирая остатки пирога в холодильник, прошептал Роберт. – Мисс Боуз была замечательной.

– Мне тоже. Но я не сильно от нее отстаю, – через силу улыбнулась Стоун. – Ладно, к черту. Пойдем.

– Ты готова?

– Да. – Прошептала она и отвернулась, пряча полные отчаянного страха глаза. – И нет.

Морс лишь кивнул: они планировали это заранее, но он искреннее надеялся отложить тягостный момент. Вот только времени было плевать – стрелка часов неумолимо ползла к 12, напоминая о том, что полдень уже наступает на пятки. Таинственный Жнец, имя которого Элизабет нехотя выговорила накануне, не появлялся всю неделю, и это настораживало. Если он наблюдал, а он совершенно точно наблюдал, то уже давно догадался, что мисс Стоун, подобно американским спецслужбам, не ведет переговоров с террористами. И чутье подсказывало – так просто безумный кукловод свою мечту не оставит: на карту было поставлено слишком многое.

Худшие опасения оправдались. Эдвард Тернал ждал их у могилы Бенджамина и Оливии Стоун. Кутаясь в светло-бежевое пальто, спокойно созерцал водруженный на гранитный камень маффин с одинокой свечкой.

– С Днем рождения, Элизабет! – порывшись в карманах, Тернал выудил зажигалку и поджег фитиль. – Надеюсь, вы загадаете долгую и счастливую жизнь.

– Загадай сам, – выплюнула Стоун. – Ты стоишь на могиле людей, которые умерли по твоей вине. Ты знаешь, как он умер? – Она кивнула на высеченное в камне имя. – Отец повесился. А там, чуть дальше – могила моего дедушки. У него хватило сил похоронить их, но не хватило сил жить дальше. Вся моя семья мертва. Из-за тебя.

– Поэтому ты должна понимать, Элизабет, – Тернал поднял руку в светлой перчатке, прерывая поток ругательств. – Кто, как не ты, должна знать, какова смерть. Кто, как не ты, должна осознавать ее несправедливость. Разве тебе не хочется, чтобы люди, которых ты любишь, жили? Разве не хочешь жить сама? С ним. – Эксперт по смерти перевел взгляд на застывшего Морса: – Он сможет остаться с тобой. Навсегда. Будет носить тебе вино и выпечку из той милой булочной. Вы будете ходить на концерты мистера Мастерса и лекции мистера Стерна. Будете вместе. Вечно. Разве ваша любовь заслуживает пару жалких месяцев? Разве она не заслуживает всего времени мира?

– Как ты мог? – Морс ожил и сделал шаг вперед, загораживая собой Элизабет: – Я узнал тебя. Ты один из первых. Один из лучших.

– Христианский Люцифер тоже был одним из любимых среди божьих ангелов, – горько усмехнулся Тернал. – Пройдет всего несколько тысяч лет, и ты меня поймешь. Сколько бы раз они не отправляли тебя в пустоту, ты будешь вспоминать. Свою жизнь. Свою смерть. И, поверь, рано или поздно это сведет тебя с ума. Я дарил людям счастье. Делился всем, что было. Они называли меня волшебным пернатым змеем и поклонялись, как божеству. И все просили и просили. Больше знаний, больше света. Им было мало. А когда я горел, никого не было рядом. Но даже после этого меня не оставили в покое. Они посчитали мою смерть достаточно достойной, достаточно важной, чтобы заковать душу в цепи. Чтобы заставить бродить по миру по локоть в крови. Вечный провожатый, без права на выходной и пенсию. Знаешь, сколько раз я просил позволить мне эту чертову жизнь? Молил подарить покой? Ты все понимаешь, Ваше Величество! О, я знаю, кем ты был, ведь именно я забрал твою душу при Гастингсе. Ты отдал своему народу все, и как тебя поблагодарили? А как поблагодарят за эту жертву? Ты положишь на их алтарь любимую женщину и получишь очередную ссылку в никуда. То, что с нами делают, хуже смерти.

– Если такова цена жизни, – покачал головой Морс. – Я готов.

– Что же. Боюсь, ты не оставил мне выбора. Ты слишком молод, Гарольд^[2], и не знаешь, насколько ценна правильная смерть в правильное время. И полная шестерка Весеннего равноденствия дала мне достаточно.

Тернал улыбнулся и задул свечку на маффине. Тонкая струйка должна была рассеяться на ветру, но дым клубился и разрастался, заполняя собой все кладбище. И вот в густом мороке проступили они: Сара Грант, Дэрил Маршал, Эрик Питерс, Мария Фернандес, Коул Хилл и Джордж Маккинни.

– Это невозможно, – прошептала Элизабет. – Просто немыслимо...

– Все возможно, мисс Стоун, – рассмеялся Эдвард, разводя руками. – Если очень постараться. А еще не все жизни равноценны и не все души одинаковы. Некоторые, к примеру, могут справиться даже со Жнецом. Если их подтолкнуть, само собой.

На этих словах призраки Грант, Маршала, Маккини и Хилла слились с туманом, но Стоун почувствовала, что они не исчезли.

– Вы умная девушка, Элизабет, – кивнул Тернал. – Только что эти четверо создали барьер, который не позволит подмоге или как вы его называете? Мистер Морс? А, неважно. Так или иначе, его престарелым приятелям сюда не попасть. Никак. Совершенно. А эти двое... – Эдвард указал на Питерса и Фернандеса. – Придержат вашего любимого Гарольда. Не волнуйтесь, убить Жнеца нельзя. Мы ведь уже мертвы. Так что просто посидим тут до полуночи, а когда стрелка перемахнет за двенадцать, разойдемся. В бессмертие. В свободу. В...

Тернал хотел сказать что-то еще, но кладбищенская тишина треснула. Во второй раз Элизабет не мешкала – одним движением сняла пистолет с предохранителя и приставила дуло к виску.

Прости, приятель, но тебя развели.

Ей хватило одного взгляда на Роберта Джеймса Морса. Все слова были сказаны еще в квартире 2В. Все прощальные поцелуи – подарены на каменном крыльце дома № 118, все слезы – пролиты на Грин-стрит. Все было кончено.

Мир не будет скорбеть. Но Шон Бертон придет на похороны и положит на крышку гроба красивый белый букет.

Эпилог

«Часть квартала останется без света 12 августа».

– Черт, – вздохнул он и с тоской взглянул на пакет из ресторанчика Лоренцо: по глупости взял две порции. Одна неизбежно испортится.

Белая бумажка затрепетала на мягком летнем ветру, но выдержала. Раз смогла листовка, сможет и он. Замок отозвался знакомым сухим щелчком, ноги подняли на второй этаж, но замерли между двумя дверьми.

Из-за той, что слева, доносилась мелодия. Настолько печальная, насколько и красивая. Он осторожно приложил костяшки к дереву, и, ожидаемо не услышав ответа, толкнул створку.

Мэтт сидел за «Ямахой», едва уловимо касаясь длинными тонкими пальцами черно-белых клавиш.

– Я написал это для нее. Спустя неделю, как сюда въехал. – Не прерываясь, бросил Мастерс. – Знаешь, я же тогда в нее влюбился. Как только увидел. Она была такой естественной. Такой... Живой. Знал, что мне ничего не светит, но все равно мечтал. И писал. Не ту чушь для дальнобойщиков и пьяных байкеров. Настоящую музыку писал. Для нее.

– Я понимаю, – выдохнул он, ставя пакет на стол. – Через час мы снова останемся без света. Я был у Лоренцо. Паста не переживет ночь, составишь компанию?

– Я не голоден. – прошептал Мастерс.

Называть его Мистером Провалом язык больше не поворачивался. Мэтт расстался с «Тройными самоубийцами» еще прошлой весной, вернувшись к классике. И, к удивлению старого и нового соседей, с невероятной скоростью набрал популярность. Не ту, что идет в комплекте с несвежими трусами, брошенными на сцену, но не менее ценную. Стерн, вернувшийся на прошлой неделе из европейского тура со своей монографией о трудах Монтеня, привез диск, купленный в одной французской лавке. Имя молодого талантливого американского музыканта и композитора Мэттью Мастерса, увитое вензелями, словно плющом, невероятно органично смотрелось рядом с изображением освещаемого одиноким прожектором рояля.

– Хорошо, – кивнул он и, подхватив пакет, дернул ручку. – Доброй ночи, Мэтт.

– Доброй ночи. – безжизненный голос пустил по спине волну мурашек, а следом по квартире вновь разнеслись глубокие печальные ноты.

Эта композиция не войдет в новый альбом. Слишком лично. Слишком больно. Все еще слишком больно. Она ошибалась, когда говорила, что ничего не изменится. Потому что изменилось все.

Со скуки листая томик авторства Филиппа Стерна – сосед даже расщедрился на автограф – он ковырял успевшую остыть пасту в тусклом свете керосинки. День, начавшийся вполне обычно, к вечеру скис окончательно.

«Как и твое настроение», – горько усмехнулся он про себя.

Подаренная в награду за сохранение мира и поимку предателя жизнь все больше походила не старое черно-белое кино: нечеткая картинка и полное отсутствие звука. Но что-то все же пробивалось сквозь плотную тоскливую пелену. Требовательный неровный стук. Громкий. Неприятный. Посмотрев на часы, он нахмурился – в четверть первого Филипп не посмеет себе такой наглости, а Мэтт вряд ли найдет силы встать из-за синтезатора.

Первой мыслью было проигнорировать настойчивого гостя, но пройти в дом мог только кто-то из своих – он прекрасно помнил, как закрыл за собой входную дверь. Немного подумав, все же поднялся, вооружившись едва горящей лампой.

Ручка провернулась бесшумно, смазанные на совесть петли не скрипнули, но звон разбитого стекла оглушил.

– Паста еще осталась? – она лишь мельком взглянула на упавшую к ногам керосинку и лениво прижала носком тяжелого ботинка фитиль.

Быстро чмокнув его в щеку, Элизабет прошла внутрь 4В:

– Я страшно голодна. Если подумать, я не ела полтора года. Представляешь? Полтора года!

– Ты пришла за моей душой? – глаза не верили, но замершее сердце имело другое мнение на этот счет.

– Конечно, – Стоун только пожала плечами, деловито разливая по бокалам красное сухое. – «Ваша смерть имела большое значение, поэтому вы останетесь служить ей», – фыркнула она, передразнивая одного из тех, кто имел право на такой приговор.

– Сколько у нас времени?

Как дурак, он стоял у дверного проема, не в силах пошевелиться. Хотелось подскочить и обнять ее так крепко, как только можно. Но еще сильнее был страх – столкнуться с пустотой. Миражом. Мороком. Он бы не удивился – давно догадывался, что медленно сходит с ума. В мире без нее это было вполне закономерно.

– Немного. Меня заверили, что не больше пятидесяти четырех. – Обернувшись, Элизабет мягко улыбнулась. – Пятьдесят три года, восемь месяцев и двадцать один день, если быть точнее. Вам этого достаточно, мистер Морс?

Благодарности

Если вы дошли до этой страницы, значит, все было не зря, и я рада поблагодарить вас за уделенное время. Я могла бы рассказать о долгом и сложном пути, который прошел «Обелиск», но не буду, ведь это неправда.

Большая часть этой истории была написана быстро и легко, и тому есть причина – я не была одна. На каждом этапе меня поддерживали, в меня верили, мне не давали остановиться.

Поэтому я благодарю Алёну, Екатерину и Татьяну, без которых «Обелиск» запросто мог остаться без финала. И от всего гранитного сердца благодарю Милославу, без которой «Обелиск» вряд ли бы смог выйти в свет.

За то, каким именно он вышел – невероятно красивым и атмосферным – благодарю команду издательства, проделавшую удивительную работу. Спасибо вам всем!