1. Шив

Течение поворачивает тело. Там, где новый мост пересекает Ганг пятью асфальтовыми пролетами, вокруг опор виднеются гирлянды из палок и пластиковых сучьев – плоты из речного мусора. Какое-то мгновение кажется, что тело может присоединиться к ним, темная бесформенная груда в черном потоке. Ровное движение воды несет его, переворачивает с боку на бок, протаскивает ногами вперед под стальной аркой, где грохочет трафик. Наверху, высоко над рекой, ревут грузовики. День и ночь блестящие хромированные конвои машин с кричащими изображениями богов на бортах штурмуют мост на подступах к городу, а из громкоговорителей, установленных на крышах кабин, вопит киномузыка. Воды Ганга дрожат от отвращения.

Стоя по колено в реке, Шив делает долгую затяжку. Священный Ганг. Ты достиг мокши. Ты свободен от кармы. Венки из бархатцев обвивают его ноги в насквозь промокших брюках. Шив наблюдает за тем, как уплывает тело, затем щелчком выбрасывает окурок, улетающий с фейерверком мелких искр, и идет назад к своему мерсу, который тоже погрузился в воду по оси.

Парень протягивает ему туфли. Хорошие туфли. Хорошие носки. Итальянские носки. Не бхаратское дерьмо. Слишком хорошие обувь и носки, чтобы их можно было пожертвовать Гангу, позволив стать частью ила и грязи. Шив включает зажигание. Загораются фары, и видно, как тоненькие фигурки разбегаются по белому песку. Гребаные дети. Он им покажет.

Мерседес выезжает на берег, едет по грязи к белому песку пляжа. Шиву никогда не приходилось видеть, чтобы уровень воды в реке настолько понижался. Конечно, он не принадлежал к числу тех, кто поклоняется богине Ганга – Ганга Дэви, – пусть этим занимаются женщины, раджа должен быть разумным человеком, иначе какой он раджа... Но смотреть, как низко опустилась вода в Ганге, понимать, что река ослабела, – тяжело и мучительно, словно наблюдать за тем, как из раны на руке друга густой струей хлещет кровь, и не иметь возможности ему помочь. Кости трещат под покрышками автомобиля. Мерседес разбрасывает в разные стороны угольки костра, который разводили здесь мальчишки.

Затем парень – Йогендра – бросает машину вперед, и они въезжают вверх по берегу, прорезав две глубокие борозды на лужайке, заросшей бархатцами. А ведь всего пять лет назад Шив был таким же мальчишкой, жившим за счет реки, вечерами сидевшим на корточках у костра, копошившимся в песке, просеивавшим ил в поисках какого-нибудь старья, которым можно поживиться. Когда-нибудь он здесь и закончит. Да, здесь кончится земной путь Шива – это он всегда знал. Все заканчивают тут. Река уносит всё. Грязь и человеческие останки.

Течение вертит тело, треплет шелк сари и медленно раскручивает ткань. Приближаясь к низкому понтонному мосту под давно заброшенным фортом у Рамнагара, труп в последний раз переворачивается и освобождается от оков земной одежды. Змейка из шелка цепляется за округлый выступ понтона и, подхваченная течением, вьется с обеих его сторон. Мост построили британские саперы в той стране, которая существовала до той страны, что предшествовала нынешней.

Пятьдесят понтонов, соединенных узкими полосками стали. Здесь проезжает более легкий транспорт. Фатфаты, мопеды, мотоциклы, велорикши, изредка какой-нибудь «Марути», пробирающийся между велосипедами. Истошно гудят автомобильные сирены: пешеходов всегда уйма. Понтонный мост – настоящая звуковая дорожка, бесконечная магнитофонная лента с записью шума колес и шагов человеческих ног. Лицо обнаженной женщины покачивается на поверхности воды на расстоянии всего нескольких сантиметров от колес авторикш.

За Рамнагаром восточный берег расширяется, переходя в песчаный пляж. Здесь обнаженные садху строят свои селения из лозняка и бамбука и практикуют беспощадную аскезу до того момента, как рассвет начинает вплывать в священный город. За их кострами на фоне широкого неба виднеются громадные веера дыма и пара, возносящиеся из труб больших транснациональных предприятий по переработке сырья. Они отбрасывают длинные дрожащие тени на черную реку, освещая блестящие спины буйволов, сбившихся в кучу в воде под разрушающимся Азии-гхатом, первым из священных гхатов Варанаси. На воде вдруг вспыхивают огоньки – это несколько паломников и туристов пускают в реку дийя в маленьких блюдечках из листьев манго. Они будут плыть много километров, гхат за гхатом, пока река не превратится в текучее созвездие, в ленты света, в узор, в котором мудрецы читают знамения, предвестия и судьбы народов.

Свечки, проплывая мимо, бросают отсветы на обнаженное тело женщины. Освещают лицо, не старое и не молодое. Обычное лицо – лицо, о котором не вспомнят, одно из одиннадцати миллионов лиц этого города. Существует пять классов людей, которых не разрешено предавать кремации, а следует просто бросать в реку: прокаженные, дети, беременные женщины, брамины и умершие от укуса королевской кобры. Бинди женщины свидетельствует о том, что она не принадлежит ни к одной из упомянутых каст. Поток проносит ее, никем не замеченную, мимо суеты и мельтешения туристических лодок. Ее бледные руки нежны, непривычны к тяжелой работе.

Большие погребальные костры пылают на Маникарника-гхате. Участники похоронной процессии несут бамбуковые носилки по усыпанным пеплом ступенькам, по засохшей и потрескавшейся грязи к кромке воды. Они опускают тело, облаченное в одежды цвета шафрана, в очищающие воды реки так, чтобы оно полностью омылось водой. Затем относят его к костру. А пока неприкасаемые складывают погребальные поленья поверх закутанного в ткани тела, маленькие фигурки стоят по колено в Ганге и процеживают воду сквозь корзиночки из ивняка, пытаясь среди пепла сожженных трупов отыскать золото.

Еженощно на гхате, где Брахма-творец принес жертву из десяти лошадей, пятеро браминов приносят аарти богине Ганга. Владельцы местного отеля платят каждому из них по двадцать тысяч рупий в месяц за совершение этого ритуала, что никак не влияет на молитвенное рвение. Брамины возносят огненную пуджу богам, моля о дожде. Со времени последнего муссона прошло три года. Нечестивая плотина Авадха ^[2] в Кунда Кхадар превратила остатки крови в жилах Ганга Мата в прах. И теперь даже неверующие и агностики бросают лепестки роз в воды священной реки.

А в той другой реке, реке из колес, не знающей засух, Йогендра ведет огромный мерседес сквозь стену звука и движения, вечную чакру трафика Варанаси. Он непрерывно сигналит, проносясь мимо фатфатов, огибая рикш на велосипедах, выворачивая на встречную полосу, чтобы не наехать на корову, спокойно жующую какую-то старую куртку. Шиву наплевать на любые правила дорожного движения, но к убийству коров это не относится.

Проезжая часть и тротуар сливаются в единое мутное пятно; мимо проносятся ларьки, киоски, храмы, уличные алтари, увешанные гирляндами из цветов. «Дайте нашей реке течь свободно!» – гласит написанный от руки плакат противника строительства плотины. Группка юношей-проституток в идеально чистых рубашках и брюках, вышедших на охоту за клиентами, оказывается прямо перед автомобилем. Их грязные руки касаются блестящих боков машины. Йогендра не может удержаться от восклицания при виде подобной наглости. Поток прохожих становится все полноводнее, все плотнее: наконец женщинам и паломникам приходится прижиматься к стенам и дверям, чтобы пропустить Шива. От испарений спиртового автомобильного топлива начинает кружиться голова. Они едут горделиво, будто в королевской повозке. Сжимая в руке ледяной металлический контейнер, Шив въезжает в город своего имени и наследия.

Первым был Каши ^[3] – первородный из городов. Брат Вавилона и Фив, переживший их. Город света, где йотирлинга Шивы, божественная творящая энергия, вышла из земли в виде светоносного столпа. Затем пришло время Варанаси, самого священного из всех городов, супруга богини Ганга, города смерти и паломников, пережившего множество империй, царств, повелителей и великих народов, жизнь которого течет сквозь время подобно тому, как его река течет по великой равнине Северной Индии. За ним вырос Нью-Варанаси. Бастионы и крепости новых жилых районов и взмывающие к небесам штабы из стекла и бетона, принадлежащие межнациональным корпорациям, громоздящиеся позади дворцов и паутины узких улочек с тех пор, как мировые доллары полились в бездонный колодец рабочих ресурсов Индии.

И вот возникли новая страна и новый народ, а Старый Варанаси вновь стал Каши из легенды. Пуповина возрожденного мира, новейшая Южно-Азиатская Гинза. Это город-шизофреник. На переполненных улицах паломники смешались с японскими секс-туристами. Похоронные процессии проносят мертвецов мимо клеток с девочками-проститутками. Отощавшие европейцы и американцы, давно обосновавшиеся в Индии, увешанные бусами и заросшие бородами, предлагают массаж головы, а местные деревенские девицы толкутся в брачных агентствах, хищным взором впиваясь в данные о доходах возможных претендентов на их руку и сердце.

Привет, привет... какая страна? Ганджа, ганджа, непальские гашишные шарики? Хотите смотреть на молоденькую девочку, туда-сюда, как она втянет в свою маленькую детку маленький мяч американского регби? Десять долларов. Ваш хер от этого делается такой большой, что напугает людей.

Карты, гороскопы-джанампатри, зодиакальные карты хора чакра, жирные красные тилаки, которые наносят на лоб туристам. Гуру-близнецы. Давай! Давай! Фильм последнего месяца, озвученный одним человеком, одним голосом в спальне вашей двоюродной сестры; истощенные рабочие, что трудятся чуть ли не целый день напролет, и прожигатели жизни; самопальные джин и виски, изготовленные на старых сыромятнях («Джонни Э. Уокер» – самая уважаемая марка). А после того как муссон так и не пришел, еще и вода. В бутылках, чашках, просто глотками, из баков, цистерн, на подносах и в пластиковых бутылках, в рюкзаках и козьих мехах. Эти бенгальцы с их айсбергом, как вы думаете, они поделятся с нами хоть одной каплей здесь, у нас в Бхарате? Покупайте и пейте...

Мимо пылающего гхата и храма Шивы, медленно опрокидывающегося в ил, нанесенный у Варанаси, река течет дальше на северо-восток. От третьего ряда мостовых опор возникают водовороты. На поверхности появляется сильная рябь. Рябят и огни, отраженные в зеркале воды, огни скоростного шатабди, пересекающего реку по направлению к станции Каши. Изящный современный экспресс с тяжелым грохотом пролетает по мосту как раз в тот момент, когда вода выносит из-под его опор труп женщины.

За Каши и Нью-Варанаси есть еще и третий Варанаси. Новый Сарнат, он появляется на планах и в пресс-релизах архитекторов и компаний, занимающихся их пиаром, живущих за счет славы древнего буддистского города. Для всех остальных он называется Ранапуром. Недостроенная столица молодой политической династии. Но как ее ни называй, это самая крупная стройка Азии. Тут никогда не темнеет. Работа не прекращается ни на секунду. Шум повергает в ужас. Здесь постоянно трудятся сто тысяч человек, начиная от подсобных рабочих и кончая инженерами. Небоскребы немыслимой красоты и конструкторской смелости взмывают к небу из коконов бамбуковых лесов. Бульдозеры торят широкие бульвары и проспекты, которые украсят тенистые генетически модифицированные деревья. Новым государствам требуются новые столицы, и Ранапур станет витриной культуры, промышленности и перспектив развития Бхарата. Культурный центр Саджиды Рана. Центр общественных форумов Раджива Рана. Телекоммуникационная башня Ашока Рана. Музей современного искусства. Система скоростных перевозок. Министерства и различные государственные учреждения, посольства, консульства и все прочие атрибуты столицы. То, что англичане сделали для Дели, Рана сделают для Варанаси. И название самого главного здания во всей этой стройке: Бхарат Сабха – лотос из белого мрамора, – здание парламента и правительства Бхарати и вотчина премьер-министра Саджиды Рана.

Стройка отражается в реке. Новые гхаты могут быть сделаны из мрамора, но дети реки – настоящие обитатели Варанаси. Резко поднимаются головы. Там что-то есть. Что-то легкое, яркое, отливающее светом. Гасятся сигареты. Обитатели берега прыгают в воду, во все стороны разлетаются брызги. Они идут по прибрежной полосе по колено в мелкой, теплой, как кровь, воде, окликая друг друга. Нечто. Тело. Женское тело. Обнаженное женское тело. Для Варанаси это не в новинку, но мальчишки вытаскивают труп на береговой песок. Возможно, им удастся чем-то поживиться. Какие-нибудь драгоценности. Золотые зубы. Что-нибудь еще, имеющее цену. Ребята шествуют по воде через полосы света, отбрасываемые прожекторами с великой стройки, и тянут за собой свою добычу, тащат ее за руки по песку. У нее на шее мерцает серебро. Жадные руки тянутся к медальону в виде тришула – трезубца, который носят почитатели Господа Шивы. С приглушенными криками мальчишки отскакивают.

От грудины до лобка тело женщины распорото. Кольца кишок и прочие внутренности сверкают в полосе света, что отбрасывает стройка. Двумя короткими грубыми разрезами начисто удалены яичники.

Сидя в шикарной немецкой машине, Шив бережно придерживает на коленях контейнер с капельками конденсата на серебристой поверхности, а Йогендра мчит его сквозь густой поток автомобилей.

2. Господин Нандха

Господин Нандха, Коп Кришны, едет сегодняшним утром в поезде, в вагоне первого класса. Господин Нандха – единственный пассажир в вагоне первого класса на электропоезде-экспрессе Шатабди на железной дороге Бхарат. Состав несется по специально построенной сверхскоростной линии, делая триста пятьдесят километров в час и время от времени поворачивая на некрутых виражах. Деревни, дороги, города, поля, храмы сливаются в одно туманное пятно в предрассветной дымке, которая никак не хочет оставлять долину. Но господин Нандха ничего этого не видит. Он сидит у затонированного окна, полностью погрузившись в виртуальные страницы «Бхарат Таймс». Статьи и видеорепортажи проносятся над столом – лайтхёк вводит данные прямо в зрительные центры его мозга. А в слуховом центре звучит Монтеверди, «Вечеря Пресвятой Девы Марии», в исполнении венецианской «Камераты» и хора святого Марка.

Господин Нандха очень любит музыку итальянского Возрождения. Господин Нандха обожает любую музыку европейской гуманистической традиции. Господин Нандха считает себя человеком Ренессанса. Поэтому о чем бы он сейчас ни читал – рассуждения о возможной войне, репортаж о демонстрации у статуи Ханумана или сообщение о предполагаемом строительстве станции метро у развязки Саркханд, последние скандалы и светские сплетни, спортивные новости, – сокровенная часть зрительной коры его больших полушарий, та, которой никогда не сможет достичь лайтхёк, любуется piazza и campanile ^[4] Кремоны семнадцатого столетия.

Господин Нандха никогда не был в Кремоне. Он вообще никогда не бывал в Италии. Воображаемые картины Кремоны – суть нарезка кадров из передач телеканала «Планета истории», перемежающаяся с собственными воспоминаниями господина Нандхи о Варанаси, его физиологической родине, и о Кембридже, его родине интеллектуальной.

Поезд пролетает мимо сельского кирпичного завода. Дым от печей для обжига и сушки лежит поверх слоя тумана. Ряды сложенных кирпичей производят впечатление развалин какой-то так и не появившейся на свет цивилизации. Внизу стоят дети: они смотрят на проносящийся мимо поезд, подняв руки в молчаливом приветствии, завороженные невероятной скоростью. Состав убегает вдаль, и дети устремляются к линии в поисках пайс, монеток, которые при его приближении заложили в стыки рельсов. Скоростные экспрессы вдавливают монетки в рельс. Конечно, на несколько пайс можно что-нибудь купить, но может ли какая угодно покупка сравниться с возможностью увидеть, как монета становится мутным пятнышком?

Чай-валлах, покачиваясь, проходит по вагону.

– Саиб?..

Господин Нандха протягивает ему чайный пакетик, болтающийся на нитке. Стюард кланяется, берет пакетик, опускает его в пластиковую чашку и наливает кипяток из специального приспособления. Господин Нандха вдыхает аромат чая, кивает и передает проводнику влажный горячий пакетик. Господин Нандха страдает от грибковой инфекции. Чай – аюрведический, приготовлен по его собственной рецептуре. Господин Нандха также старается избегать злаковых, фруктов, пищи, при приготовлении которой использовался процесс брожения (включая алкоголь), а также соевых и молочных продуктов.

Ему позвонили в четыре часа утра. Господин Нандха только что уснул после приятных занятий любовью со своей прелестной женой. Он попытался встать, не потревожив ее, но она никогда не могла спать, когда супруг бодрствовал, и потому тоже поднялась и принесла его дорожную сумку, за которой по ее указанию внимательно следил слуга, постоянно наполняя свежими продуктами. А потом проводила мужа до министерского автомобиля.

Машина обогнула привокзальную площадь, запруженную фатфатами и рикшами, ожидающими прихода поезда из Агры, и подвезла господина Нандху, минуя ту часть станции, где происходила сортировка вагонов, прямо к платформе, у которой ждал длинный блестящий состав скоростного электропоезда. Чиновник Бхаратской железнодорожной компании проводил важного пассажира к зарезервированному для него месту в зарезервированном для него вагоне. Тридцать секунд спустя поезд туманным призраком скользнул за пределы вокзала Каши. Все триста метров длины состава были предоставлены в полное распоряжение Копа Кришны.

Господин Нандха в воспоминаниях возвращается к занятиям любовью с женой и вызывает ее на своем палме. Она появляется в зрительных зонах мозга. Он не удивляется, увидев ее на крыше. С тех пор как начались работы по разведению сада, Парвати все больше времени проводит на самом верху их дома. За бетономешалкой, кучами блоков, мешками с компостом и трубами для увлажнителя почвы господин Нандха видит зажигающийся свет в окнах квартир в домиках, расположившихся на узких улочках. Цистерны с водой, солнечные батареи, спутниковые антенны, ряды гераней в горшках вырисовываются на фоне тусклого туманного неба. Парвати закладывает за ухо выбившуюся прядку волос, искоса бросает взгляд в бинди-кам.

– Всё в порядке?

– Всё хорошо. Я приезжаю через десять минут. Просто захотелось тебе позвонить.

Она улыбается. Сердце господина Нандхи замирает.

– Спасибо, это так приятно... Тебя беспокоят твои дела?

– Нет, обычная экскоммуникация. Нам необходимо взять всё под контроль до того, как распространится паника.

Парвати кивает, прикусив нижнюю губу. Она делает так всегда, когда задумывается над какой-нибудь важной проблемой.

– А чем ты будешь заниматься сегодня?

– Ну, – отвечает она, оглядываясь на сад, – появилась одна идея. Только, пожалуйста, не сердись, но, мне кажется, нам не нужно так много кустов. Я бы предпочла овощи. Несколько грядок бобов, томаты, перец. Они будут очень мило выглядеть. Может, стоит даже посадить окру и баклажаны. И травы – я обожаю растить травы: базилик, кориандр и асафетиду.

Сидя на своем месте первого класса, господин Нандха улыбается:

– Настоящая маленькая городская фермерша.

– О, тебе не придется за меня краснеть. Всего несколько грядок, пока мы еще не переехали в бунгало в пригороде. Я смогу выращивать те самые овощи для салатов, которые тебе нужны. Это сэкономит массу денег, ведь их привозят на самолетах из Европы и Австралии, я сама видела этикетки. Ну как, ты согласен?

– Как пожелаешь, мой цветок.

Парвати хлопает в ладоши от восторга.

– О, хорошо! Знаешь, я уже нагло запланировала поход с Кришаном к торговцу семенами.

Господин Нандха часто задается вопросом, правильно ли он поступил, привезя очаровательную жену в жестокое и лицемерное общество Варанаси – простую сельскую девушку в обиталище кобр. Все те игры, в которые склонны были играть жители пригорода – его коллеги, те, кого он считал равными себе, – ужасали его. Перешептывания, многозначительные взгляды, слухи; все всегда так любезны, так воспитанны, но постоянно наблюдают, взвешивают, измеряют. Очень ненадежное равновесие добродетели и порока. Для мужчин в этом нет ничего страшного. Ищи себе жену такую, какую сможешь, если вообще сможешь. Но господин Нандха нашел себе жену гораздо лучше многих, лучше, чем Арора, его начальник в Министерстве, лучше, чем большинство его современников. Хороший прочный брак двух представителей касты кайяста, касты клерков, однако, похоже, старые условности более не имеют значения в новом Ранапуре. Жена Нандхи? А вы слышали акцент? А вы видели руки? А как насчет цветов, в которые она одевается, а стиль? Знаете, она ведь и говорить-то не умеет. Вообще. Ей просто нечего сказать. Как откроет рот, так из него муха вылетает. Сразу видно, глухая деревушка или маленький городок. Захолустье. До сих пор боится сесть на унитаз – влезает на него с ногами.

Господин Нандха чувствует, что его кулаки гневно сжимаются при мысли о том, как Парвати закручивает водоворот этих жутких салонных игр с перешептываниями «мой муж то-то...», «мои дети там-то...», «мой дом такой-то...». Ей не нужен домик в пригороде, два автомобиля, пять слуг и дизайнер. Подобно всем современным невестам, Парвати прошла необходимую финансовую проверку и генетическое сканирование, но их брак всегда был союзом, основанным на уважении и любви, а вовсе не результатом отчаянного рывка за первой подходящей приманкой на дарвинистском брачном рынке Варанаси. В былые времена женщина приходила в семью с приданым. Мужчина считался благословением, он был сокровищем. Это создавало определенные проблемы. И вот теперь, по прошествии четверти века эмбриональной селекции в тихих, не слишком бросающихся в глаза пригородных клиниках, мужское население среднего класса в Бхарате по численности в четыре раза превосходит женское. Господин Нандха чувствует изменение в скорости экспресса. Поезд замедляет ход.

– Любовь моя, мне нужно выходить. Мы подъезжаем к Наваде.

– Тебе там ничего не угрожает? – спрашивает Парвати. Глаза ее широко открыты: она так боится за мужа.

– Что мне может угрожать? Я исполнял десятки подобных поручений.

– Я люблю тебя, супруг мой.

– Я люблю тебя, мое сокровище.

Супруга господина Нандхи исчезает из его зрительных зон. Я сделаю это для тебя, думает он. Я буду думать о тебе, когда расправлюсь с ним.

Миловидная женщина-джемадар из местного отделения Гражданской обороны встречает господина Нандху на нижней платформе. Два ряда джаванов сдерживают зевак с помощью бамбуковых дубинок. Здесь же находится и эскорт.

Навада – агломерат, образовавшийся из четырех грязнущих городишек. Однажды прямо с небес на них посыпались крупные гранты на развитие, была наспех проложена дорожная сеть, в кратчайшее время возведены заводы, центры связи и дата-центры. Соедините все это с помощью кабельных и спутниковых каналов связи, подключите к единой электросети и просто позвольте вырабатывать для вас горы рупий. Именно здесь, среди рифленого алюминия и карбоновых конструкций строек Навады, творится будущее Бхарата, а вовсе не там, где взмывают к облакам небоскребы Ранапура. В армейском «хаммере» господин Нандха проносится мимо небольших магазинов и автомастерских. Он чувствует себя наемным убийцей, въезжающим в город. Скутеры с деревенскими девицами, примостившимися на задних сиденьях, виляют прочь с дороги.

Эскорт сворачивает на узкую улицу между двумя спусками, сиренами освобождая путь для автомобиля, везущего господина Нандху. Столб линии электропередачи сгибается под тяжестью незаконных отводок. Сидящие на корточках женщины угощают друг друга чаем и завтраком из роти рядом с громадным бетонным кубом без окон. Мужчины собираются кучкой настолько далеко от женщин, насколько позволяет геометрия квартала, и курят. Господин Нандха поднимает голову и смотрит на распростертые благословляющие длани солнечного энергоцентра «Энергия луча». Приветствие солнцу.

– Выключите сирены, – приказывает он миловидной женщине-джемадару, которую зовут Сен. – Эта штука обладает разумом – по крайней мере на уровне животного. Если насторожить ее заранее, она попробует самоскопироваться.

Сен опускает окно и выкрикивает приказ. Сирены умолкают.

Автомобиль – настоящая душегубка. От пота брюки господина Нандхи прилипают к виниловому покрытию сиденья, но он слишком горд, чтобы подвинуться хоть на дюйм. Он сдвигает хёк поближе к уху, размещает костный преобразователь в наиболее подходящей точке на черепе и открывает коробку с аватарами.

Ганеша ^[5], Повелитель Благоприятных Начинаний, Устранитель Препятствий, восседающий в повозке, возносится над плоскими крышами и антеннами Навады, громадный, как грозовое облако. В руках он держит свои атрибуты: стрекало, петлю, сломанный бивень, клецку из рисовой муки и горшок с водой. В его выпирающем животе – вселенные киберпространства. Ганеша – это портал. Господин Нандха наизусть знает все шаги, необходимые для призыва каждой аватары. Движением руки он зовет летящего Ханумана ^[6] с его булавой и горой. Шива Натараджа, бог танца, на расстоянии одного шага от вселенского распада и возрождения. Темная Дурга, богиня праведного гнева: каждая из десяти ее рук сжимает оружие. Бог Кришна с флейтой и ожерельем. Кали Разрушительница с поясом из отрубленных рук. В воображении господина Нандхи божественные агенты Министерства низко склоняются над крошечной Навадой. Они готовы. Они полны нетерпения. Они голодны.

Конвой сворачивает в служебный проезд. Несколько полицейских пытаются сдерживать толпу. Проулок запружен самыми разными средствами передвижения: здесь и карета «скорой помощи», и полицейская патрульная машина, и электроджип срочной доставки. Под передним колесом грузовика что-то лежит.

– Что здесь происходит? – требует объяснений господин Нандха, который проходит сквозь строй полицейских, высоко подняв министерское удостоверение.

– Сэр, у одного из рабочих с фабрики случился припадок, он выбежал на улицу и попал прямо под... – отвечает сержант. – Он кричал что-то о джинне... Джинн находится на фабрике и хочет ими всеми завладеть.

Вы называете его джинном, думает господин Нандха, осматривая место. Я зову это мемом. Нематериальные репликаторы. Шутки, слухи, обычаи, детские считалки. Психовирусы. Боги, демоны, джинны, суеверия. То, что сейчас находится на фабрике, вовсе не сверхъестественное существо, не какой-нибудь дух огня, а, вне всякого сомнения, просто нематериальный репликатор...

– Сколько внутри?..

– Двое мертвых, сэр. Была ночная смена. Остальным удалось бежать.

– Немедленно очистите зону от людей, – приказывает господин Нандха.

Джемадар Сен передает приказание джаванам. Господин Нандха проходит мимо трупа, лицо которого закрыто кожаной курткой, мимо дрожащего водителя грузовика, который сидит на заднем сиденье полицейского автомобиля. Господин Нандха осматривает место происшествия. В этом металлическом сарае производят пасту

тикка ^[7]. Им владеет семейство эмигрантов из Англии, из Бредфорда. Возвращаются домой и создают новые рабочие места. В этом суть Навады. Паста тикка вызывает у господина Нандхи чувство омерзения, но азиатская кухня в трактовке британской диаспоры – настоящий гвоздь нынешнего сезона.

Господин Нандха, прищурившись, смотрит на коробку телефонного кабеля.

– Пусть кто-нибудь перережет кабель.

Пока полицейский бегает в поисках приставной лестницы, господин Нандха находит менеджера ночной смены, толстого бенгальца, нервно колупающего ногтем заусеницы на пальцах. От бенгальца идет сильный дух, который господин Нандха идентифицирует как запах пасты тикка.

– У вас есть сотовая или спутниковая связь?

– Да-да, внутренняя сеть сотовой коммуникации, – отвечает бенгалец. – Для роботов. И одна из тех штуковин, что отражает сигналы от метеорных следов. Чтобы общаться с Бредфордом.

– Офицер Сен, пусть кто-нибудь из ваших людей позаботится о спутниковой антенне. Возможно, у нас еще есть время для того, чтобы остановить самовоспроизводство этой мерзости.

Полицейским наконец удается оттеснить народ к концу проезда. Джаван машет рукой с крыши – работа выполнена успешно.

– Пожалуйста, выключите все устройства связи, – приказывает господин Нандха.

Джемадар Сен и местный сержант Сандер сопровождают его на фабрику, «захваченную демоном». Господин Нандха поправляет свою куртку в стиле Неру, одергивает манжеты и, наклонив голову, проходит под роль-штору на поле боя.

– Держитесь поближе ко мне и в точности выполняйте мои команды.

Размеренно дыша в соответствии с техникой пранаямы, которой в Министерстве обучают всех Копов Кришны, господин Нандха совершает первоначальное визуальное обследование местности.

Типичное предприятие, созданное на деньги гранта по экономическому развитию. Пластиковая тара с исходным сырьем с одной стороны, основная переработка производится в середине, паковка и транспортировка – в другом конце. Никакой техники безопасности, никакой защитной одежды, никакого оборудования по снижению уровня шума, никаких кондиционеров. Одна душевая для мужчин, одна для женщин. Во всем предельная экономия. Минимальная роботизация. Человеческие руки в подобных агломератах, образованных из бывших деревень, всегда были значительно дешевле. Справа в нескольких пластиковых кубах размещены кабинеты и системы поддержки сарисинов – систем с саморазвивающимся искусственным интеллектом. Водоохладители и вентиляторы не работают. Солнце уже высоко. Все здание представляет собой металлическую печь.

Вильчатый погрузчик находится у самой стены слева от господина Нандхи. Труп едва различим между платформой и перегородкой из рифленого металла. Он зажат почти в вертикальном положении. Кровь, в которой копошатся мухи, уже засохла под колесами. Зубцы погрузчика пронзили человека насквозь на уровне живота. Губы господина Нандхи кривятся в гримасе отвращения.

Повсюду камеры слежения. Теперь с этим ничего не поделаешь. Оно наблюдает.

За три года работы в качестве охотника за вышедшими из-под контроля сарисинами господин Нандха видел достаточное количество жертв столкновения людей с искусственным интеллектом. Он вынимает пистолет. Глаза джемадара расширяются. Пистолет господина Нандхи большой, черный, тяжелый и выглядит так, будто его изготовили в аду. На нем имеются все необходимые Копу Кришны приспособления, он самонаводящийся и двойного действия. Нижний ствол поражает плоть – разрывными пулями. Один выстрел при попадании в любую часть тела смертелен. Не случайно Думдум ^[8] – район Калькутты. Верхний ствол убивает «дух». Его действие основано на электромагнитном импульсе. Луч гуглваттной мощности изрыгается в течение трех миллисекунд. Протеиновые чипы превращаются в чипсы. Квантовые процессоры накрываются принципом Гайзенберга. Углеродные нанотрубки испаряются. Именно этот пистолет и предназначен для уничтожения неконтролируемых сарисинов. Ведомый гироскопами, ориентируемыми глобальной системой позиционирования, и управляемый визуальной аватарой Индры, бога грома и молний, пистолет господина Нандхи никогда не дает промаха.

Навязчивый запах бредфордской пасты тикка начинает действовать на желудок господина Нандхи. Как на подобное дерьмо может возникать мода? Одна большая чаша из нержавеющей стали опрокинулась, и ее содержимое вылилось на пол. Рядом лежит второй труп. Верхняя его часть покрыта соусом. Господин Нандха чувствует запах обожженной человеческой плоти, вынимает носовой платок и зажимает рот. На трупе изящные брюки, дорогие туфли, выглаженная рубашка. Стало быть, это у нас айти-шишка. Господину Нандхе хорошо известно по опыту, что сарисины, как и собаки, сперва набрасываются на своих хозяев.

Он манит к себе Сен и Сандера. Местный полицейский явно нервничает, зато джемадар решительно поднимает оружие.

– Он может нас услышать? – спрашивает джемадар Сен, поворачиваясь.

– Вряд ли. Сарисины первого уровня редко обладают способностью к пониманию речи. То, с чем мы имеем дело, скорее всего обладает интеллектом обезьяны.

– И яростью тигра, – добавляет сержант Сандер.

Господин Нандха вызывает Шиву из пространства фабрики, складывает руки в мудру, и Шива оживает, питаемый энергией информационных каналов. Шиве требуется всего одно мгновение для того, чтобы получить доступ к интранету фабрики, отследить сервер – маленький, ничем не примечательный куб в углу стола – и проникнуть сквозь брандмауэр в информационную систему фабрики. На границе сознания господина Нандхи словно в тумане проносятся списки файлов. Вот оно! Пароль. Он вызывает Ганешу. И сразу же Устранитель Препятствий наталкивается на квантовый ключ. Господин Нандха раздосадован. Он отпускает Ганешу и призывает Кришну. За квантовой стеной может скрываться джинн. Но с той же вероятностью там могут оказаться три тысячи фотографий китаянок, занимающихся любовью со свиньями. Больше всего господин Нандха боится, что беглый сарисин уже успел размножиться.

Дай такому распространить себя веерной рассылкой – и потребуются недели, чтобы все вычистить. Кришна сообщает, что протокол исходящего трафика чист. Значит, эта штука все еще где-то в здании. Господин Нандха прерывает связь, отключает сервер и сует под мышку. Их люди в Министерстве разгадают его тайны.

Он останавливается и принюхивается. Кажется, вонь пасты тикка становится сильнее и резче? Господин Нандха кашляет, что-то засело у него в горле... жжет, как острый перец... Он видит, как принюхивается Сен. Слышит гудение: такой звук издают оборванные электрические провода под высоким напряжением.

– Всем покинуть помещение! – кричит господин Нандха, и в то же мгновение двигатель на металлической шторе начинает работать: одновременно взрывается второй чан, распространяя вокруг черный удушающий дым с резким запахом чили.

– Быстрее, быстрее! – командует Коп Кришны, смахивая горячие слезы и прижимая платок ко рту.

Он следует за всеми, в последний момент ныряет под опускающуюся штору. Уже на улице господин Нандха с раздражением стряхивает с идеально отутюженного костюма пыль и грязь.

– В высшей степени неприятно, – говорит он. Потом, обращаясь к работникам фабрики, спрашивает: – Эй, вы там, есть другой вход?

– Да, нужно обойти вокруг, господин, – отвечает подросток с кожным заболеванием, с которым, по мнению господина Нандхи, нельзя и близко подпускать к производству пищи.

– Нельзя терять времени, – говорит Коп Кришны, поднимая свое оружие. – Возможно, он уже воспользовался диверсией, чтобы сбежать. Следуйте за мной.

– Я туда больше не пойду, – решительно заявляет Сандер, уперев руки в бока. Он человек средних лет, с намечающимся животиком. В инструкциях для полицейских района Навады и близко ни про что подобное не писали. – Я не суеверен, но если у нас там не джинн, то даже не знаю что.

– Джиннов не существует, – говорит господин Нандха.

Сен шагает за ним. Ее маскировочный костюм в точности повторяет цвет пасты тикка. Они прикрывают лица, протискиваясь по вонючему боковому проходу, замусоренному сигаретными окурками, и врываются в здание фабрики через пожарный выход. Воздух обжигает запахом перца. Господин Нандха чувствует, как чили дерет ему горло, пока он ищет среди своих аватар самую мощную программу – Кали Разрушительницу. Коп Кришны входит в фабричную сеть и запускает Кали в систему. Программа проникнет в сеть, по проводам и без, размножится в мобильных и стационарных электронных устройствах. Отыщет все нелицензионное, пометит, отследит и уничтожит. К тому времени, когда Кали закончит работу, от «Паста Тикка Инк.» останутся только лохмотья. Именно для работы с Кали господин Нандха приказал изолировать фабрику от связи с внешним миром. Стоит впустить Разрушительницу в глобальную сеть, как она за несколько секунд устроит погром на несколько миллиардов рупий. Самый лучший охотник за сарисинами – другой сарисин. Господин Нандха поглаживает свое оружие. Одного запаха Кали, мангусты, устремившейся за змеей, часто бывало достаточно, чтобы выманить затаившегося сарисина из его укрытия.

При полном разрешении лайтхёка Кали производит устрашающее впечатление: с поясом из отрубленных рук, с подъятым ятаганом, с высунутым языком и широко открытыми глазами, возвышающаяся над оседающим облаком чили, а вокруг нее одна за другой проступают констелляции данных. Такой, должно быть, выглядит сама смерть, думает господин Нандха. Постепенно голубоватое свечение информационного потока начинает мерцать и исчезает. Нервные импульсы теряют силу, ощущения угасают, сознание распадается.

Испуганная тем, что звуки работающих агрегатов внезапно замолкают, Сен подходит поближе к господину Нандхе. Здесь действуют силы и сущности, которые она не способна понять. Выждав минуту, в течение которой не слышно ни одного нового звука, Сен спрашивает:

– Вы думаете, их больше нет?

Господин Нандха проверяет сообщение, поступившее от Кали.

– Я стер двести подозрительных файлов и программ. Если хоть один процент из них – автокопии сарисинов...

Господин Нандха умолкает: что-то значительно более сильное, чем острое жжение перца, начинает взывать к его органам чувств.

– Но что заставляет их вести себя таким образом? Почему они ни с того ни с сего становятся неуправляемыми? – продолжает задавать вопросы Сен.

– Я убежден в том, что корень всех компьютерных проблем – в слабости человека, – отвечает господин Нандха, медленно поворачиваясь и пытаясь понять, что же вызвало его беспокойство. – Думаю, наш друг приобретал нелегальные гибриды сарисинов в сундарбанах. По собственному опыту знаю, что ничего хорошего от гаваней данных ^[9] ждать не приходится.

Сен хочет задать еще один вопрос, однако господин Нандха жестом заставляет ее замолчать. Он ощущает едва заметное движение. Кали оставила нетронутым определенное количество офисной техники, необходимой для того, чтобы Шива мог подключиться к системе защиты. На видеокамерах, как и ожидал господин Нандха, ничего нет, но что-то шевелится в диффузном инфракрасном мире. Он резко поворачивает голову к подкрановому пути в задней части спуска.

– Я тебя вижу, – произносит он, сделав жест в сторону Сен.

Женщина направляется к одному концу пути, господин Нандха – к другому. Нечто, по всей вероятности, находится где-то на потолке. Они с Сен движутся по направлению друг к другу.

– Полагаю, – говорит господин Нандха, – что эта штука скопировала себя в робота и намерена удрать таким образом. Высматривайте что-то небольшое и быстро движущееся.

Господин Нандха уже явственно слышит посторонний шум. Что-то скребется у самой крыши, пытаясь выбраться. Коп Кришны поднимает руку, давая понять джемадар Сен, что она должна перемещаться крайне осторожно. Он чувствует, что находится прямо под сарисином. Господин Нандха поднимает голову и смотрит на сплетение проводов и труб. Камера слежения на стреле устремляется на него. Господин Нандха отскакивает. Сен поднимает оружие и, не задумываясь, стреляет в потолок. Какой-то предмет падает на пол, настолько близко к господину Нандхе, что почти задевает его. Нечто, как будто сплошь состоящее из движущихся конечностей, которые хаотически дергаются. Это инспекционный робот – маленькое неуклюжее создание, напоминающее одновременно и паука, и крошечную обезьянку. Отдельные компании, как правило, не могут себе их позволить, но крупные корпорации обычно держат одного такого робота, чтобы обслуживать всех сотрудников в блоке. Эта штука имеет доступ ко всем устройствам в промышленной зоне.

Машина отступает, потом вновь устремляется на господина Нандху, затем поворачивается и неуклюжими зигзагами мчится по подкрановому пути к Сен. Единственное, что оно понимает, – это то, что два создания, находящиеся здесь, хотят его уничтожить, а оно страшно хочет жить. В миг, когда тварь скачет ей навстречу, Сен, в панике от собственного выстрела, мгновенно утрачивает все свои боевые навыки. Она лихорадочно дергает затвор винтовки. Господин Нандха с четкой и спокойной ясностью понимает, что ее паника убьет его.

– Нет! – кричит он и выхватывает оружие.

Индра прицеливается и стреляет.

Перегрузку мгновенно чувствует даже хёк господина Нандхи. Все вокруг исчезает в ослепительной вспышке. Робот несколько раз дергается и падает, рассыпая большие желтые искры. Его конечности судорожно сокращаются, глаз вылезает наружу. Существо замирает и как будто успокаивается. Изо всех отверстий начинает маленькими струйками подниматься дымок. Но господин Нандха вовсе не удовлетворен достигнутым. Он подходит к мертвому сарисину и внимательно рассматривает его, затем опускается на колени и подключает «коробку аватар» к контактному гнезду. Ганеша вступает во взаимодействие с операционной системой: Кали стоит рядом с поднятым мечом.

Сарисин мертв. Экскоммуницирован. Господин Нандха встает, стряхивает с себя пыль. Убирает оружие. Слишком грязная работа. Он недоволен. Кроме того, остается масса вопросов. На многие из них будет найден ответ, когда «Группа пятнадцатого этажа» вскроет сервер, но невозможно стать Копом Кришны, не обладая особой интуицией, а интуиция господина Нандхи подсказывает ему, что это хитросплетение металла и пластика – начало новой и очень запутанной истории. Он прочтет ее до конца, он разрубит все ее хитроумные узлы, проанализирует все события и доведет дело до логического конца, но в данный момент его гораздо больше заботит, как избавиться от запаха горелой пасты тикка, который въелся в его костюм.

3. Шахин Бадур Хан

Шахин Бадур Хан смотрит вниз на антарктические льды. С высоты в две тысячи метров лед выглядит просто цветным пятном на географической карте, белым островком, Шри-Ланкой, вдруг почему-то взбунтовавшейся и побледневшей. Океанские буксиры, пришедшие из Персидского залива, – самые крупные, самые мощные, самые новые, но отсюда они кажутся паучками, плетущими паутину под куполом цирка, тянущими шелковую нить канатов. Теперь остается лишь наблюдать. Юго-западное муссонное течение зацепило айсберг и влечет его на северо-восток со скоростью пять морских миль в день. Но здесь, в океане, на расстоянии пятисот километров к югу от дельты, единственное, за что может зацепиться глаз, – только лед, небо и густая синева океанских глубин. Возникает полное ощущение неподвижности. С какой же силой должны тянуть буксиры, чтобы заставить его остановиться в нужном месте? Шахин Бадур Хан задумчив. Он представляет, как айсберг вгоняют в Гангасагар, устье священной реки, и над мангровыми деревьями возвышаются горы льда.

По указанию бенгальских политиков и их гостей-дипломатов из соседнего и когда-то совсем не дружественного штата Бхарат самолет, принадлежащий штату Бенгал, делает рывок и поднимается вверх от плавучей льдины. Шахин Бадур Хан успевает заметить, что ее поверхность испещрена выемками и пересечена бороздами, расселинами и котловинами, в которых блестит вода. Ручьи проделали глубокие впадины в стенках, с выступов айсберга изливаются потрясающие по красоте водопады.

– Он постоянно кренится, – говорит энергичный климатолог Бангла. – С потерей массы изменяется центр тяжести. Нам следует поддерживать равновесие, внезапное значительное смещение может оказаться катастрофическим.

– И других цунами в дельте не понадобится, – откликается Шахин Бадур Хан.

– Если он вообще когда-нибудь достигнет дельты, – подает голос министр водоснабжения и энергетики Бхарата, кивая в сторону айсберга. – Скорость, с которой он тает...

– Господин министр... – начинает Шахин Бадур Хан, но главный бенгальский климатолог перебивает его, он не может упустить возможности блеснуть познаниями.

– Все просчитано до последнего грамма, – говорит он. – Мы не выходим за параметры микроклиматических сдвигов.

Слова сопровождает белоснежное сверкание зубов – результат дорогой работы дантиста. Климатолог сдвигает большой и указательный пальцы, дабы подчеркнуть четкость и точность выполненной работы. Безупречность. Шахин Бадур Хан чувствует сильнейший стыд, когда один из министров его штата проявляет невежество на людях, в особенности перед лощеными бенгальцами. Он уже давно убедился в том, что в политике не нужны ни исключительный талант, ни мастерство, ни ум. Для всего перечисленного существуют советники. Мастерство политика как раз и заключается в том, чтобы вовремя воспользоваться чужими мыслями и выдать их за собственные. Шахину Бадур Хану неприятно думать, что у кого-то может сложиться мнение, будто он недостаточно добросовестно относится к своим обязанностям. Поезжай с ними, Шах, попросила его премьер-министр Саджида Рана. Не позволяй Шринавасу выставляться придурком.

Бенгальский министр, занимающийся транспортировкой айсберга, неуклюже идет по проходу с медвежьей улыбкой. Из своих источников Шахину Бадур Хану известно о территориальных войнах, которые ведутся между различными учреждениями бенгальского правительства за контроль над этими десятикилометровыми кусками ледового шельфа. Напряжение, существующее между объединенными столицами, всегда можно использовать в интересах Бхарата. Министерство охраны окружающей среды в конце концов уступило (при некоторой помощи со стороны министерства развития и промышленности) министерству науки и техники возможность заключить контракты, и вот теперь министр стоит в проходе, опустив руки на спинки кресел. Шахин Бадур Хан чувствует его горячее дыхание.

– Ну и? Все это наша работа. Мы не бегали к американцам, чтобы они решали наши проблемы с водоснабжением, как те, в Авадхе, со своей плотиной. Хотя вы и без меня в курсе.

– Ганг когда-то делал нас единой страной, – замечает Шахин Бадур Хан. – А теперь мы превратились в вечно ссорящихся между собой детей нашей Матери-Реки: Авадх, Бхарат, Бенгал... Голова, руки и ноги.

– Там много птиц, – говорит Шринавас, посмотрев в иллюминатор. За айсбергом тянется заметный хвост, похожий на дым пароходных труб: стайки морских птиц, тысячи сильных крылатых хищников, с жадностью бросающихся в воду за серебристыми сардинами.

– Это только лишний раз доказывает наличие циркуляции холодных потоков, – объясняет климатолог, стараясь обратить на себя всеобщее внимание. – Мы ввозим даже не столько айсберг, сколько целую экосистему. Некоторые особи следуют за нами от самого острова принца Эдуарда.

– Министр хочет знать, когда следует ожидать реальной пользы от нашего предприятия? – спрашивает Шахин Бадур Хан.

Найпол начинает на все лады расхваливать необычайный прогресс, достигнутый технологиями воздействия на климат в Бенгале, но штатный климатолог перебивает его. Шахин Бадур Хан морщится при этом непростительном нарушении этикета. Неужели у бенгальцев вообще нет ни малейшего представления о протоколе?

– Климат – вовсе не старая корова, которую можно гнать, куда захочешь, – заявляет климатолог по имени Винаячандран. – Климат – тонкая наука о едва заметных сдвигах и изменениях, которые со временем приводят к грандиозным последствиям. Представьте снежный ком, катящийся с горы. Падение температуры на полградуса здесь, смещение в океанском термоклине на несколько метров, перемена в давлении на один-единственный миллибар...

– Вне всякого сомнения. Но министр хочет знать, сколько времени пройдет, прежде чем все ваши мелкие последствия приведут к формированию этого снежного кома. – подает голос Шахин Бадур Хан.

– На основании наших моделей мы полагаем, что возвращение к климатической норме должно произойти в течение шести месяцев, – отвечает Винаячандран.

Шахин Бадур Хан кивает. Министр получил все возможные подсказки. Теперь пусть сам делает выводы.

– Итак, все это, – говорит министр водоснабжения и энергетики Бхарата Шринавас, указывая в сторону чужой льдины, плывущей по Бенгальскому заливу, – доплывет слишком поздно. Еще один не пришедший муссон. Возможно, если бы вы его растопили и прислали нам по трубопроводу, толку было бы больше... Вы можете заставить Ганг повернуть течение вспять? Наверное, только нечто подобное дало бы нужные результаты.

– Он может гарантировать стабильный приход муссонов в течение следующих пяти лет во всей Индии, – настаивает министр Найпол.

– Министр, не знаю, как с этим у вас, но мой народ страдает от жажды прямо сейчас, – говорит В. Р. Шринавас прямо в объектив камеры, снимающей происходящее для программы новостей и, словно дурно воспитанный уличный мальчишка, подглядывающей за высокопоставленными пассажирами из-за спинки сиденья.

Шахин Бадур Хан складывает руки, довольный тем, что эти слова появятся во всех вечерних газетах от Кералы до Кашмира. Шринавас почти такой же шут, как и Найпол, но он способен на яркие высказывания.

Красивый современный самолет вновь делает вираж, разворачивается, выравнивается и летит в сторону Бенгала.

Таким же новым, изящным и современным выглядят и сам недавно построенный аэропорт в Дакке, и его диспетчерская система. Из-за этого всем важнейшим правительственным и дипломатическим рейсам приходится ждать посадки по полчаса, а приземляются они на противоположной от аэробуса «Бхарат эйр» посадочной полосе. Проблема интерфейса: вычислитель системы управления полетом – сарисин первого уровня, что означает наличие интеллекта, инстинкта, автономности и нравственности примерно как у кролика, а это намного превышает – как заметил один из корреспондентов «Бхарат Таймс» – возможности среднего авиадиспетчера в Дакке.

Шахин Бадур Хан подавляет улыбку, но никто ведь не станет отрицать, что экономика Объединенной Восточной и Западной Бенгалии отличается высоким техническим уровнем, смелостью, стремлением к прогрессу, научной изощренностью и во многих отношениях не уступает самым передовым державам мира. Это то, о чем ведутся высокопарные беседы на проспектах и в портиках Ранапура, и чему так разительно противоречат грязь, развалины и нищета Каши.

Но вот появляются автомобили. Шахин Бадур Хан следует за политиками. От асфальтового покрытия исходит нестерпимый жар. Влажный воздух убивает все воспоминания о льде, океане и прохладе. Удачи им с их ледяным островом, думает Шахин Бадур Хан, представляя себе бенгальских инженеров, карабкающихся на айсберг в теплых канадских куртках с отороченными мехом капюшонами.

Сидя на переднем сиденье автомобиля министра Шринаваса, Шахин Бадур Хан закладывает за ухо хёк. Рулежные дорожки, аэробусы, крытые переходные мосты между аэровокзалами и самолетами, грузоперевозчики подгружают данные к интерфейсу его офисной системы. Программы-сарисины отсортировали его почту, но осталось еще более пятидесяти писем и сообщений, которые личному парламентскому секретарю Саджиды Раны нужно прочесть обязательно: рапорты о боеготовности воинских частей Бхарата, пресс-релизы о дальнейших ограничениях на потребление воды, просьба от Н. К. Дживанджи о проведении видеоконференции... Руки движутся, как у изящной танцовщицы, исполняющий традиционный катхак. Перед Шахин Бадур Ханом появляется его блокнот. «Держите меня в курсе событий на развязке Саркханд, – пишет он на боку аэробуса „Эйр Бенгал“ на виртуальном хинди. – У меня дурное предчувствие по поводу нее».

Шахин Бадур Хан родился, живет и, по его предположениям, умрет в Каши, но он до сих пор не может понять страсть и злобу, отличающие потрепанных индуистских богов. Его восхищают религиозные установки и аскетизм индуизма, но как мало эти божества дают в обмен на поклонение им и как много требуют от большинства своих ревнителей! Каждый день по пути в Бхарат Сабху он на правительственном автомобиле проносится мимо маленькой палатки из пластика, установленной на одном из перекрестков улицы леди Каслрей, где пятнадцать лет назад некий садху поднял руку и ни разу за все эти годы не опустил ее. Шахин Бадур Хан готов держать пари, что теперь аскет не сможет вернуть свою высохшую костлявую конечность на место, даже если бы кто-то из его богов повелел ему.

Бадур Хан не принадлежит к числу особо религиозных людей, но яркие кричащие бутафорские статуи с обилием рук, символов, атрибутов, транспортных средств, сторонников – словно скульптор хотел воплотить в каждой все теологические детали до последней, – оскорбляют эстетические чувства Шахина. Сам он принадлежит к утонченной, в высшей степени цивилизованной, экстатической и мистической школе ислама. Оскорбительные для глаз и чувств ярко-розовые тона чужды ей. Его религия не размахивает своим пенисом на публике. Тем не менее каждое утро тысячи и тысячи спускаются по гхату рядом с балконами его хавели, чтобы смыть с себя грехи в водах высыхающего Ганга. Вдовы тратят последние рупии на то, чтобы тела их мужей были сожжены у вод священной реки, дабы покойные достигли вечного блаженства. Каждый год множество молодых людей бросаются под колесницу Джаганната в Пури ^[10], хотя еще большее их число погибает в давке в толпе. Тысячи юношей штурмуют мечети, голыми руками разнося их по камню, потому что, по их мнению, мусульманские строения оскорбляют величие Господа Рамы, – а человечек в палатке из пластика все сидит и сидит себе на мостовой, подняв руку, словно шест. А на транспортной развилке в новом Сарнате стоит статуя Ханумана из крашеного бетона. Ее поставили там менее десяти лет назад, а теперь говорят, что нужно перенести в другое место, так как здесь будет строиться новая станция метро. И сейчас там появились группы молодых людей в белых рубашках и дхоти, потрясающие кулаками, бьющие в барабаны и гонги. Подобные представления всегда заканчиваются смертями, думает Шахин Бадур Хан. Мелочи собираются в большой снежный ком. Н. К. Дживанджи и его фундаменталистская индуистская партия Шиваджи своей колесницей раздавит еще множество человеческих жизней.

В центре приема ВИП-гостей царит смятение. Оказывается, для двух важных групп, прилетающих в аэропорт, заказан один и тот же зал ВН137. Шахин Бадур Хан узнает об этом среди сутолоки репортеров, грохота громкоговорителей, мелькания микрофонов у входа в холл. Министр Шринавас пыжится, но объективы кинокамер направлены совсем в другую сторону.

Шахин Бадур Хан вежливо протискивается сквозь толпу к диспетчеру, высоко подняв удостоверение.

– Что здесь случилось?

– А, мистер Хан... Небольшая путаница.

– Никакой путаницы. Министр Шринавас вместе со своей группой возвращается в Варанаси на одном из самолетов вашей компании. Какие могут быть причины для недоразумений?

– Одна знаменитость...

– Знаменитость, – повторяет Шахин Бадур Хан с таким презрением в голосе, что слово в его устах превращается в грубое оскорбление.

– Одна русская. Модель, – продолжает диспетчер в полном замешательстве. – С очень громким именем... В Варанаси готовится какое-то шоу. Приношу извинения за беспокойство, мистер Хан.

Шахин Бадур Хан жестом направляет своих людей к проходу.

– Что такое? – спрашивает министр Шриванас, проходя через толчею.

– Какая-то русская модель, – отвечает Шахин Бадур Хан тихим отчетливым голосом.

– А! – провозглашает министр Шринавас, широко открыв глаза. – Юли!..

– Простите?

– Юли, – повторяет Шринавас, вытянув шею, чтобы разглядеть знаменитость. – Ньют.

Слово звучит, словно удар храмового колокола. Толпа расступается. Перед Шахином Бадур Ханом открывается вход в зал для ВИП-гостей. И он останавливается – завороженный, видя высокую женскую фигуру в длинном, изысканного покроя пальто из белой парчи, расшитой орнаментом из танцующих цапель. Женщина стоит к нему спиной, Шахин Бадур Хан не видит ее лица, только абрис фигуры. Изящные движения длинных и тонких пальцев. Элегантный изгиб затылка, безупречные очертания лишенного волос черепа.

Женщина поворачивается к нему. Шахин Бадур Хан шумно выдыхает, но во всеобщей суматохе его никто не слышит.

Нет... Нельзя смотреть на это лицо, иначе он будет заворожен, проклят, отвержен Богом. Толпа снова начинает двигаться, и человеческие тела скрывают от него то, что он не должен был увидеть. Шахин Бадур Хан стоит в оцепенении, не в силах пошевелиться.

– Хан. – Это голос... Да, голос министра. – Хан, с тобой все в порядке?

– А... да, господин министр. Легкое головокружение. Здесь, наверное, слишком большая влажность.

– Да, чертовым бенгальцам надо заняться своими кондиционерами.

Чары разрушены, но, провожая министра по крытому переходу, Шахин Бадур Хан ловит себя на мысли, что теперь ему больше никогда не знать покоя.

Охранник получает подарки от министра Найпола. На термосах герб Объединенных Штатов Восточной и Западной Бенгалии. Пристегнув ремень и задвинув шторы на иллюминаторе в аэробусе «Бхарат эйр», неуклюже подпрыгивающем на неровном асфальте, Шахин Бадур Хан открывает термос. Внутри – кубики льда из ледника для джин-коктейлей Саджиды Раны. Шахин Бадур Хан снова закрывает термос. Аэробус набирает скорость. Наконец его колеса отрываются от бенгальской земли, а Шахин Бадур Хан прижимает к себе термос так, словно холод способен исцелить его душевную рану. Но ее уже ничто не сможет излечить. Никогда.

Шахин Бадур Хан отдергивает шторку и смотрит в иллюминатор, но ничего не видит. Перед его глазами проплывает белоснежный купол черепа; изгиб шеи; бледные изящные руки, элегантные, словно минареты; скулы, обращенные к нему, подобны архитектурным деталям несравненной красоты. Танцующие цапли...

Так долго ему казалось, что он пребывает в абсолютной безопасности. Абсолютной... Шахин Бадур Хан прижимает к себе термос с куском ледника и ласково проводит по нему рукой, закрыв глаза в молчаливой молитве, и сердце его пылает в экстазе.

4. Наджья

Лал Дарфан, первой величины звезда мыльных опер, дает интервью в паланкине на спине слона, форму которого имеет дирижабль, движущийся вдоль южных склонов Непальских Гималаев. На звезде великолепная рубашка и широкие свободные брюки. Он откинулся на мягкую подушку на низеньком диване. Позади него стяги из кучевых облаков расцвечивают белым небесную голубизну. Горные вершины очерчивают неровную границу, создавая естественную преграду на пути устремляющегося в бесконечность взгляда. Бахрома паланкина со множеством кисточек треплется на ветру. Лала Дарфана, Бога Любви самой большой и самой популярной мыльной оперы студии «Индиапендент продакшнз» под названием «Город и деревня», развлекает павлин, который стоит у изголовья его дивана. Звезда кормит птицу крошками рисового крекера. Сам Лал Дарфан на диете с низким содержанием жиров. Об этом трезвонят все таблоиды.

Диета, – думает Наджья Аскарзада, – прекрасно подобранная причуда для виртуальной звезды. Она делает глубокий вдох и начинает интервью.

– Нам, живущим на Западе, трудно поверить, что «Город и деревня» может быть столь невероятно популярен. Тем не менее здесь к вам как к актеру интерес ничуть не меньший, нежели к вашему персонажу, Веду Прекашу.

Лал Дарфан улыбается. Его зубы именно так невероятно, ослепительно белы, как говорят на всех телеканалах.

– Значительно больше, – отвечает Лал. – Но, как мне кажется, ваш вопрос состоит в следующем: почему персонажу-сарисину нужен актер-сарисин? Иллюзия внутри иллюзии, ведь так?

Наджье Аскарзаде двадцать два года – журналист, фрилансер, в отношениях не состоит. Четыре недели находится в Бхарате и только что приступила к интервью, которое, как она надеется, реально раскачает ее карьеру.

– Поверьте в невероятное, – замечает Наджья.

До ее ушей доносится гул моторов дирижабля, каждый из которых установлен в одной из громадных ног слона.

– Дело обстоит вот как. Просто роли, просто персонажа публике всегда мало. Ей нужна роль, скрытая за ролью, будь это я, – Лал Дарфан с каким-то нарочитым самоуничижением касается руками диафрагмы под раздувшейся грудной клеткой, – либо вполне реальный, из плоти и крови, голливудский актер или поп-идол. Позвольте мне задать вам вопрос. Что вам известно о, скажем, такой западной звезде, как Блошан Мэттьюз? Только то, что вы видите по телевизору, то, что читаете в желтой прессе и узнаете из светских сплетен. А что вам известно о Лале Дарфане? Практически то же самое. Эти персонажи для вас не более реальны, чем я, но и ничуть не менее реальны.

– Но ведь люди всегда могут случайно столкнуться со знаменитостью где-нибудь на улице, встретить на пляже, в аэропорту или даже в обычном магазине...

– Неужели? А откуда вы знаете, что кто-то вот так, как вы говорите, случайно сталкивался со знаменитостями?

– Оттуда, что я слышала... А.

– Понимаете, что я имею в виду? Мы всегда получаем информацию от того или иного посредника. При всем уважении, я – реальная знаменитость в том смысле, что моя слава очень даже реальна. По сути, полагаю, в наши дни именно популярность делает реальным что угодно. Вы согласны со мной?

На создание голоса Лала Дарфана было потрачено полмиллиона человекочасов. Это голос запрограммирован, чтобы соблазнять, и он уже обвивает Наджью кольцами искушения. Лал вопрошает:

– Можно мне задать вам личный вопрос? Он совсем простой. Какое самое раннее ваше воспоминание?

Долго вспоминать не приходится: она всегда рядом, та ночь огня, хаоса и страха; она как иридий в геологических слоях жизни Наджьи. Отец берет ее с кровати, несет куда-то на руках, по всему полу разбросаны бумаги, в доме страшный шум, в саду мелькают огни. Это она помнит лучше всего. Конусы света фонарей, мечущиеся над розовыми кустами, они гонятся за ней. Бегство через весь жилой комплекс. Отец вполголоса проклинает мотор, всё пытаясь завести его, завести, завести. А свет фонарей всё ближе и ближе. Отец ругается, ругается довольно вежливо с учетом того, что полиция явилась арестовать его.

– Я лежу на заднем сиденье автомобиля, – говорит Наджья. – Лежу плашмя, стоит ночь, и мы очень быстро едем по Кабулу. За рулем отец, мать сидит рядом с ним, но я не вижу их из-за спинок кресел. Я понимаю, что они беседуют, но их голоса доносятся как будто откуда-то издалека. Да, еще включено радио. Родители прислушиваются, но я не могу ничего разобрать... – Сейчас она знает, что они ждали сообщения о нападении на дом и о том, что выписан ордер на их арест. До того момента, как полиция закрыла аэропорт, оставалось всего несколько минут. – Я вижу, как мимо меня проносятся уличные фонари, нахожу в их чередовании удивительный, хоть и однообразный ритм: вначале свет каждого из них падает на меня, затем на спинку моего сиденья, а потом исчезает в окне...

– Мощный образ, – замечает Лал Дарфан. – Сколько вам тогда было лет? Три, четыре?

– Еще не было четырех.

– У меня тоже есть самое раннее воспоминание. Именно благодаря ему я знаю, что я не Вед Прекаш. У Веда Прекаша есть сценарий, а я помню шаль с узором «пейсли», развевающуюся на ветру. Небо было голубым и безоблачным, и край шали вился где-то сбоку. Мне всё это видится словно в кадре, однако основное действие проходит за ним. Я вижу предельно отчетливо, как этот край шали хлопает на ветру. Мне говорили, что дело происходит на крыше нашего дома в Патне. Мама взяла меня наверх, чтобы уберечь от испарений, отравляющих всё внизу на уровне первого этажа, и я лежу на одеяле, а надо мной зонтик. Шаль незадолго перед тем выстирали, она висит на веревке и сушится. Странно, но веревка шелковая. Воспоминание о том, что она шелковая, не менее яркое, чем все остальное. Мне было самое большее два года. Вот. Два воспоминания. А, но тут вы скажете: ваше-то выдумано, а мое – настоящее. Но как это установить? Вполне возможно, вам что-то рассказали, а вы с помощью воображения превратили чужой рассказ в собственное воспоминание, однако оно может быть и ложным, искусственно созданным и имплантированным в сознание.

Сотни тысяч американцев считают, что их разум оккупирован серыми человечками-инопланетянами, которые загнали им специальный механизм в задний проход и таким манером контролируют их разум. Фантазия – и, вне всякого сомнения, ложные воспоминания, – но неужели из-за этого они становятся нереальными, поддельными людьми? В конце концов, из чего состоят наши воспоминания? Из белковых молекул с разным зарядом. В этом, думаю, мы не так уж сильно отличаемся друг от друга. Дирижабль в виде громадного слона, глупая диковинка, которую сделали по моему заказу; наше представление о том, что мы летим над Непалом; для вас всё это лишь разнообразные сочетания по-разному заряженных молекул белка. Но так можно сказать о чем угодно. Вы называете то, о чем я говорю, иллюзией, а я называю это фундаментальным основанием моей вселенной. Полагаю, что я вижу ее весьма отличным от вас образом, но, опять же, откуда мне знать? Откуда мне знать, что мой зеленый цвет вы тоже воспринимаете как зеленый? Мы все заперты в маленьких коробках своих «Я» из кости или из пластика, Наджья. И никому из нас не суждено из них выбраться. Можем ли мы в таком случае доверять воспоминаниям?

Я доверяю, компьютер, думает Наджья Аскарзада. Я вынуждена им доверять, ибо то, что я есть, создано этими воспоминаниями. Причина, по которой я нахожусь в этом нелепом виртуальном чертоге удовольствий и болтаю со звездой мыльных опер, страдающей манией величия, – исключительно в тех самых давних воспоминаниях о свете и движении.

– Но в таком случае вы – как Лал Дарфан – сильно рискуете? Я имею в виду Акт Гамильтона относительно искусственного интеллекта...

– Копы Кришны? Хиджры Маколея, – ядовито произносит Лал Дарфан.

– Я это к тому, что для вас заявить, будто вы обладаете самосознанием – а именно об этом, как мне представляется, и шел разговор, – равносильно подписанию собственного смертного приговора.

– Я вовсе не говорил, что обладаю самосознанием или какими-либо чувствами, что бы все подобные слова ни значили. Я – сарисин уровня 2,8, и меня подобное положение вещей вполне устраивает. Я заявляю лишь, что я реален; настолько же реален, как вы.

– Значит, вы не смогли бы пройти тест Тьюринга?

– Я и не должен проходить тест Тьюринга. И не стал бы его проходить. Тест Тьюринга!.. Да что он доказывает? Давайте я вам опишу его. Классическая расстановка: две запертые комнаты и мерзавец со старомодным компьютерным монитором в центре. Посадим вас в одну комнату, а пиарщика Сатнама – в другую. Предполагаю, именно он организовал нынешнюю прогулку – с девушками работает, как правило, он. Он тот еще пижон. Мерзавец у монитора задает вопросы, вы набираете ответы. Стандартная процедура. Задача Сатнама – убедить мерзавца в том, что он, Сатнам, женщина. Он может врать, изворачиваться, говорить что угодно, лишь бы заставить поверить в эту явную ложь. Думаю, вы прекрасно понимаете, что ему не составит большого труда добиться успеха. И что, это на самом деле сделает Сатнама женщиной? Не думаю; а Сатнам так уж точно не думает.

Ну а теперь: в чем разница между этой ситуацией и по-

пыткой компьютера выдать себя за разумное существо? Может ли симуляция явления рассматриваться как само это явление, или же разуму свойственно нечто настолько уникальное, что делает его единственным в своем роде явлением, которое невозможно симулировать? Что доказывают все подобные эксперименты? Только нечто относительно природы самого теста Тьюринга как теста и кое-что относительно опасности доверия к минимуму информации. Любой сарисин, достаточно умный, чтобы пройти тест Тьюринга, будет достаточно умен и для того, чтобы названный тест провалить.

Наджья Аскарзада воздевает руки, изобразив притворную беспомощность и полную покорность неопровержимым доводам Лала.

– Должен сказать, кое-что в вас мне нравится, – говорит Лал Дарфан. – Например, вы не потратили целый час на глупые вопросы о Веде Прекаше, словно он и является истинной звездой. Однако это напомнило мне о том, что я уже должен начинать гримироваться...

– О, простите! Спасибо!.. – восклицает Наджья, пытаясь изобразить словоохотливую журналисточку, хотя на самом деле уже и рада оказаться вне сферы ментального влияния этого педантичного существа.

То, что, по ее планам, должно было получиться легким, поверхностным, ненавязчивым и слегка китчевым, превратилось в некий вариант экзистенциальной феноменологии с привкусом постмодернистского ретро. Наджья безо всякого восторга думает о том, что́ скажет ее редактор, не говоря уже о пассажирах трансамериканского

экспресса Чикаго – Цинциннати, достающих свои журналы из кармашков на сиденьях.

Лал Дарфан блаженно улыбается, а его кабинет начинает растворяться. Наконец остается только улыбка в стиле Льюиса Кэрролла, но и она постепенно исчезает в гималайском небе, да и само гималайское небо сворачивается и ускользает куда-то в самые дальние уголки сознания Наджьи. И вот она снова сидит в кабинете для рендеринга, в шатком вращающемся кресле, глядя на цилиндры белковых процессоров на стойках, которые уходят в перспективу помещения: настоящие научфановские мозги в банках.

– Он вполне убедителен, не правда ли?

Бальзам-афтершейв Сатнама-Немного-Пижона малость кричащий. Наджья снимает лайтхёк, все еще чувствуя некоторую спутанность сознания из-за полного погружения в атмосферу интервью.

– Я думаю, он думает, что он думает.

– Именно так мы его и программировали. – У Сатнама имеются медийные стиль, одежда и беззаботная уверенность в себе, но Наджья замечает у него на шее маленький трезубец Шивы на платиновой цепочке. – Правда в том, что сценарий для Лала Дарфана прописан так же четко, как и для его героя Веда Прекаша.

– Именно. В том-то и суть – в разнице между видимостью и реальностью. Если люди могут поверить в реальность виртуальных актеров, то что же еще они проглотят?

– Ну, не надо раскрывать все карты. – Сатнам улыбается, проводя ее в следующее отделение. Сейчас он очень мил, думает Наджья. – А здесь у нас «метамыльный» отдел, где Лал Дарфан получает сценарий, от которого, как ему кажется, он совершенно не зависит. И этот отдел ничуть не менее важен, чем собственно мыльный.

Отдел представляет собой помещение, забитое рабочими станциями. Перегородки из темного стекла: сотрудники работают здесь в полумраке, освещаемые мерцанием мониторов. Руки разработчиков движутся в нейропространстве. Наджья с трудом подавляет дрожь при мысли о том, что и она могла бы провести всю свою жизнь в подобном месте, куда никогда не попадает солнечный свет...

Случайный отблеск касается высоких скул, безволосого черепа, изящная тонкая рука приковывает к себе внимание Наджьи, и теперь уже она обрывает Сатнама:

– Кто это?

Сатнам вытягивает шею.

– А, это Тал, он новенький. Он занимается разработкой визуальных обоев.

– Мне кажется, следовало бы употребить местоимение «эно», – замечает Наджья, пытаясь получше разглядеть ньюта.

Не сказать чтобы присутствие здесь, в производственном отделе, представителя третьего пола было удивительно. В Швеции ньюты склонны выбирать творческие профессии, а самая популярная индийская мыльная опера несомненно должна их привлекать. Просто Наджья осознает, что всегда полагала, будто уходящая во тьму столетий история индийской транс- и квир-сексуальности до сих пор таится под спудом.

– «Эно», «оно», «он» – как вам угодно... Этих эно полно в наши дни. Вон, одного пригласили на важный прием с большими шишками.

– Юли. Русскую модель. Я попыталась пробиться на встречу, взять у него интервью. То есть у эно.

– Но променяли его на Толстого Лала.

– Нет, меня в самом деле очень интересует психология актеров-сарисинов.

Наджья не может удержаться и снова бросает взгляд на ньюта. Эно поднимает взгляд. Их глаза на какое-то мгновение встречаются. Взгляд Тала ничего не выражает, эно просто смотрит, холодно и равнодушно, затем вновь возвращается к работе. Руки эно очерчивают символы.

– Толстый Лал не знает, что персонажи и сюжет представляют собой базовые пакеты, – продолжает Сатнам, ведя Наджью среди мерцающих рабочих станций. – Мы продаем франшизу, и различные национальные каналы накатывают поверх них собственных актеров-сарисинов. В Мумбаи и в Керале Веда Прекаша играют разные актеры, которые в тех краях не менее знамениты и популярны, чем Толстый Лал здесь.

– Вся наша жизнь – лишь одна из версий, – замечает Наджья, пытаясь что-нибудь понять в изысканных движениях длинных пальцев ньюта.

Выйдя в коридор, Сатнам продолжает болтовню:

– Значит, вы и в самом деле из Кабула?

– Я уехала оттуда, когда мне было четыре года.

– Мне мало известны тамошние реалии. Уверен, они стоят того, чтобы узнать о них побольше.

Наджья резко останавливается и поворачивается к Сатнаму. Она на полголовы ниже, однако, увидев выражение ее лица, он делает шаг назад. Наджья хватает Сатнама за руку и чертит цифры у него на тыльной стороне ладони.

– Вот мой номер. Позвоните. Возможно, я отвечу. Могу предложить прогуляться, но если мы куда-нибудь и пойдем, то место буду выбирать я. Согласны? А теперь спасибо за экскурсию. Думаю, что выход смогу найти сама.

Когда Наджья на фатфате подъезжает к обочине, он уже стоит именно там и именно в то время, на которое они договорились. По ее просьбе Сатнам одет не в своем обычном вкусе, хотя на шее у него по-прежнему тришул. Наджья уже много их видала на улицах, у самых разных мужчин.

Он опускается на сиденье рядом с ней, отчего маленький авторикша покачивается на своем самодельном насесте.

– Расплачиваюсь я, помните? – спрашивает девушка.

Рикша въезжает в хаотическое коловращение трафика.

– Тур-загадка? Окей, это здорово, – отвечает Сатнам. – А вы написали статью?

– Написала и забыла, – говорит Наджья.

Она действительно наскоро отстучала сегодня статью на своем компьютере на террасе «Империал интернэшнл», пригородного общежития для рюкзачников, в котором снимает комнату. Наджья выедет оттуда сразу же, как только из журнала пришлют гонорар. Австралийцы действуют ей на нервы. Они стонут и жалуются по любому поводу.

Дело в том, что у Наджьи есть бойфренд. Его зовут Бернар. Приятель-империалист, взявший академический отпуск, двенадцать месяцев которого растянулись до двадцати, сорока, шестидесяти. Он француз, лентяй с отвратительными манерами, убежденный в собственной гениальности. У Наджьи есть подозрение, что Бернар живет в хостеле только ради того, чтобы цеплять новых девчонок – таких, как она. Но он практикует тантрический секс, и у него стоит с любой женщиной не менее часа: по крайней мере, пока он тянет свои песнопения. До сих пор тантра с Бернаром заключалась для Наджьи в том, что ей приходилось по двадцать, тридцать, сорок минут сидеть у него на коленях и тащить за кожаный ремешок, обвязанный вокруг его члена, затягивая петлю все крепче и крепче, заставляя член напрягаться все больше и больше, пока глаза Бернара не начинали лезть из орбит и он не восклицал, что Кундалини пошла вверх. Что означало – он наконец-то словил приход от наркоты. Наджья представляет себе тантру иначе. И бойфренда тоже. Сатнам не относится к мужчинам ее типа примерно по тем же причинам, что и Бернар, но все-таки это не более чем игра, развлечение, «почему бы и нет»? Наджья Аскарзада выжала из своих двадцати двух лет столько, сколько позволило ей чувство ответственности за эти «почему бы и нет?», которые и привели ее в Бхарат наперекор учителям, друзьям и родителям.

Нью-Варанаси переходит в старый Каши постепенно. Улицы начинаются в одном тысячелетии и заканчиваются в другом. Шпили небоскребов, взмывающих в заоблачную высь, соседствуют с запущенными проулками и деревянными лачугами, построенными лет четыреста назад. Виадуки метро и подвесные дороги проносятся мимо разрушающихся древних храмов, напоминающих дряхлые фаллосы из песчаника. Сладковато-приторный аромат гниющих цветочных лепестков перебивает даже постоянный выхлоп от спиртовых двигателей, смешиваясь с ним в урбанистический парфюм, которым города маскируют вонь бездонных клоак. Бхаратская железная дорога содержит дворников со специальными метлами для сметания цветочных лепестков с путей. Каши производит миллионы и миллионы лепестков, и стальные колеса не в состоянии с ними справиться.

Моторикша сворачивает в темный переулок со множеством маленьких магазинчиков и лавок. Бледные пластиковые манекены, безрукие и безногие – однако тем не менее улыбающиеся – покачиваются на крюках у них над головой.

– Можно ли узнать, куда меня везут? – спрашивает Сатнам.

– Вы очень скоро увидите.

А правда состоит в том, что Наджья здесь никогда раньше не бывала. Но послушав, с каким восторгом квохчут австралийцы о своей необычайной смелости, выражающейся в факте посещения загадочного места, которое у них, как ни странно, не вызвало ни малейшего отвращения, она только и искала повод отправиться в этот хорошо спрятанный клуб.

Она не имеет представления о том, где находится, но, когда болтающиеся на крюках манекены уступают место проституткам, стоящим в открытых магазинных витринах, понимает, что водитель везет их в нужном направлении. Большинство девочек явно переняли западную моду: они затянуты в лайкру и демонстрируют прохожим вызывающего вида обувь. Лишь немногие придерживаются местной традиции и сидят в железных клетках.

– Ну, приехали, – говорит рикша.

«Бой! Бой!» – восклицают неновые огни над крошечной дверью, расположенной между магазином индуистских ритуальных сувениров и чайной стойкой, за которой проститутки попивают лимонад «Лимка». Кассир сидит в уютной жестяной кабинке у самой двери. На вид ему лет тринадцать или четырнадцать, и его найковская шапка-бини видела уже всё в жизни. За ним начинается лестница, ведущая в поток ослепительного флюоресцентного света.

– Тысяча рупий, – говорит он и протягивает руку. – Или пять долларов.

Наджья платит в местной валюте.

– Я несколько иначе представлял себе наше первое свидание, – говорит Сатнам.

– Свидание? – переспрашивает Наджья, ведя его по лестнице, то поднимающейся, то вдруг резко сворачивающей в сторону, уходящей вниз и обрывающейся на каком-то балкончике над обширной залой.

Зала когда-то явно использовалась в качестве склада. Тошнотно-зеленый цвет стен, заводские лампы и воздуховоды, жалюзийные окна в потолке – всё говорит о прошлом этого помещения. Теперь оно превращено в арену. Вокруг пятиметрового шестиугольника, усыпанного песком, ряды деревянных скамей, расставленные амфитеатром, как в лекционной аудитории. Всё здесь изготовлено из промышленной древесины, украденной в Агентстве скоростных перевозок Варанаси, которое постоянно испытывает нехватку наличных денег. Стойки обиты упаковочными панелями. Наджья отнимает руку от перил и чувствует, что ладонь стала липкой – на ней смола.

Помещение бывшего склада распирает от народа: от кабинок, где делаются ставки, и мест бойцов у самого ринга до задних рядов балкона, где мужчины в клетчатых рабочих рубашках и дхоти залезли на скамьи, чтобы лучше разглядеть происходящее внизу. Публика почти полностью состоит из мужчин. Немногие женщины одеты в угоду мужским аппетитам.

– Я ничего не знал об этом месте, – говорит Сатнам, но Наджья чувствует дух набившихся в помещение тел, пот, первобытные запахи. Она протискивается вперед и смотрит вниз. Наличка быстро меняет владельцев за маклерским столом. Мелькают затрепанные банкноты. Кулаки сжимают веера рупий, долларов и евро. Сатта-мэны отслеживают путь каждой пайсы. Все взгляды устремлены на деньги, за исключением взгляда одного человека, стоящего прямо напротив нее у самой арены. Он смотрит вверх так, словно ощущает тяжесть ее пристального взгляда. Он молод и очень ярок. Явно из местных братков, думает Наджья. Их глаза встречаются.

Зазывала, пятилетний мальчишка в ковбойском костюме, ходит по залу, заводя аудиторию, а двое мужчин с граблями превращают окровавленный песок в дзенский садик. У мальчика на шее бинди-микрофон; голосок, одновременно и детский, и старческий, дребезжит, выходя из звуковой системы и накладываясь на звуки табла и миксы азиатского андеграунда. Слыша эту странную смесь невинности и опыта, Наджья думает: быть может, перед нею брамин? Нет, настоящий брамин находится в кабинке в первом ряду: на первый взгляд он кажется десятилетним пацаном, одетым как двадцатилетний парень. Его окружают девицы, будущие телестарлетки. Зазывала – просто очередной уличный мальчишка. Наджья видит, что он дышит часто и тяжело. И вдруг понимает, что рядом с ней нет Сатнама.

Шум, начавший уже было стихать, снова взрывается волной грохота и хриплых воплей, как только команды выходят на арену, чтобы продемонстрировать своих бойцов. Они поднимают их на руках высоко над головой, обносят вокруг ринга – так, чтобы все могли увидеть, за что платят деньги.

Минисаблеры – жуткие создания. Оригинальный патент принадлежит одной небольшой калифорнийской компании, занимающейся генной инженерией. Вмонтируй в обычного Felis Domesticus ^[11] восстановленную ДНК ископаемого Smilodon Fatalis ^[12]. Результат – карликовое саблезубое чудовище размером с крупного мейн-куна, но с клыками по моде верхнего палеолита и с соответствующими манерами. Названные создания пережили короткий период звездной популярности, после чего их владельцы обнаружили, что эти звери слишком часто становятся причиной исчезновения их собственных и соседских кошек, собак, дворовых рабочих из Гватемалы, младенцев. Компания, повинная в производстве маленьких монстров, заявила о банкротстве еще до того, как на нее посыпались исковые заявления, однако на права обладателей патента уже начали активно покушаться в бойцовских клубах Манилы, Шанхая и Бангкока.

Наджья с интересом наблюдает за атлетичной девушкой в спортивном кроп-топе и широченных шароварах, которая торжественным шагом обходит арену, подняв повыше своего чемпиона. Это большой, серебристого окраса полосатый кот с телосложением крошечного военного самолета. Гены убийцы! Роскошный, восхитительный монстр! На когти ему надеты специальные кожаные протекторы. Наджья видит, что девушка преисполнена гордости за питомца и любви к нему. Толпа ревет от восторга перед животным и его владелицей. Зазывала вспрыгивает на низкий подиум. Маклеры раздают кучу бумажных талонов. Соревнующиеся уходят в кабинки.

Девушка вонзает в кота шприц со стимулирующим средством, а ее коллега-мужчина подносит к носу животного специальное возбуждающее вещество. Они крепко держат своего зверя. Все затаили дыхание. На арену опускается мертвая тишина. Зазывала трубит в маленький горн. Соревнующиеся срывают с когтей своих питомцев протекторы и бросают животных на арену.

Толпа сливается в едином вопле, в общей жажде крови. Наджья Аскарзада ревет и бушует вместе с остальными. Единственное, о чем она сейчас способна думать, – это два бойцовых кота на арене, бросающиеся друг на друга, рвущие соперника клыками и когтями. Кровь приливает к ее голове, к ушам и глазам.

Все происходит с поразительной быстротой и жестокостью. Всего через пару секунд одна лапа милого серебристого полосатого кота уже болтается на лоскутах кожи. Кровь хлещет из открытой раны, но зверь издает страшный вопль, призывая противника продолжать поединок, пытается увернуться и атаковать. Он лязгает жуткими смертоносными зубами, однако почти тут же падает на спину и начинает извиваться в судорогах, взбивая тучи окровавленного песка. Победители уже подцепили своего чемпиона за ошейник и с огромным трудом пытаются оттащить злобную визжащую тварь в загон. Серебристый полосатый кот стонет и воет, наконец кто-то встает с судейской скамьи, подходит к нему и бросает на голову зверю шлакобетонный блок.

Девушка в кроп-топе еще некоторое время стоит и мрачно наблюдает за тем, как раздавленное существо утаскивают с поля боя. Она прикусила губу. Наджья обожает ее, обожает того юношу, с которым встретилась взглядами, обожает всех и всё здесь, на этой залитой кровью арене. Сердце бешено колотится, из груди вырывается горячее дыхание, она сжимает кулаки и дрожит, у нее расширены зрачки, а мозг пылает. Наджья жива на восемьсот процентов и пронизана каким-то неведомым ей доселе чувством. И вновь она встречается взглядом с местным братком. Он кивает ей, но Наджья видит: парень много потерял.

Победители выходят на ринг, и толпа восторженно бушует. Зазывала орет что-то в звуковую систему, а на маклерской скамье вовсю идет раздача денег... денег... денег... Вот зачем ты приехала в Бхарат, Наджья Аскарзада, говорит она себе. Чтобы вот так вот чувствовать жизнь, и смерть, и иллюзию, и реальность. Чтобы что-то прожгло насквозь эту чертову благоразумную, добропорядочную, толерантную шведскость. Чтобы почувствовать безумие и необузданность мира. Ее соски набухают. Наджья чувствует сексуальное возбуждение. Война, война за воду, война, которую она отрицает, привела ее сюда, та война, которой все страшатся и которая становится все более неизбежной. Наджья не боится этой войны. Она хочет ее. Хочет очень сильно.

5. Лиза

На расстоянии четырехсот пятидесяти километров над Западным Эквадором Лиза Дурнау прорывается сквозь стаю боббетов, которые бросаются в разные стороны, высоко подняв яркие хохолки и быстро перебирая мощными ногами. Лесные дали оглашаются их тревожными криками. Пасущийся в поле молодняк встревожен: звереныши задирают головы, в страхе поднимаются на задние лапы, а затем с визгом ныряют в сумки родителей. Завромарсупиалы, достающие Лизе до пояса, в ужасе отскакивают от девушки, которая бежит в спортивных штанах, футболке и кроссовках. Недавний выводок пытается забиться к родителям в сумки головами вперед.

Эти животные принадлежат к числу самых успешных видов «Биома-161». Леса с условным названием «За Восемь Миллионов Лет До Нашего Времени» буквально кишат ими. Для «Альтерры» реальный день равен ста тысячам моделируемых лет, поэтому к завтрашнему дню они уже могут вымереть. Высокий и влажный лес из деревьев с зонтичными кронами будет высушен климатическим сдвигом. Но сейчас, в данный экологический момент, во временном срезе того, что в другую эпоху и на совсем другой Земле станет северной Танзанией, они наделены абсолютной властью.

Беготня боббетов встревожила группу трантеров, жующих листья деревьев трюдо. Крупные, но медлительные дендрофаги разбегаются врассыпную. Их внутренние костные пластины под полосатой, под ивняк, шкурой движутся подобно хитрому механизму. Защитная окраска работы Уильяма Морриса ^[13], думает Лиза Дурнау. Ботаника от Рене Магритта ^[14]. Листья на деревьях трюдо представляют собой почти идеальные полушария, сами деревья высажены в долине через равные промежутки, а всё вместе производит впечатление живой иллюстрации к какой-то статистической теории. На некоторых ветвях повисли семенные коробочки, подобно маятникам раскачивающиеся на ветру. Они способны разбрасывать семена на сотни метров, стреляя ими словно из пистолета. Именно с помощью подобного механизма и достигается идеальная математическая правильность в расположении растений. Таким образом ни одно из деревьев трюдо не оказывается загубленным густой кроной другого, а в густой листве скрывается целый мир самых разных живых организмов.

Между деревьями мелькают пробегающие тени. Стайка бэкхемов-паразитов отскочила от мертвого трантера, в которого только что были отложены яйца. Йистават, парящий высоко вверху, опускается немного ниже, затем делает резкий рывок, круто отклоняется в сторону и захватывает в кожную сетку между задними лапами неповоротливую заврохироптеру. Хитроумное сальто, движение хищного клюва – и охотник возвращается на обычный курс. Неуязвимая и неприкосновенная для всех здешних обитателей Лиза Дурнау продолжает свой путь. Любой бог бессмертен в собственном мире: в течение последних трех лет она была директором, менеджером и медиатором «Альтерры» – «параллельной Земли», эволюционирующей в ускоренном ритме на одиннадцати с половиной миллионах компьютерах «Реального мира».

Бэкхемы. Трантеры. Трюдо. Лизе Дурнау нравятся шалости таксономии «Альтерры». Здесь принципы, давно используемые в астрономии, наконец-то применены в альтернативной биологии. Как только что-то появляется у вас на жестком диске, вы сразу же даете ему имя. Макконки и мастроянни, огунвы, хаякавы и новаки. Хаммадии, куэстры и бьорки.

Вполне в духе Лалла.

Лиза снова поймала ритм. Таким манером она может бежать до бесконечности. Некоторые во время пробежек слушают музыку. Иные болтают, читают электронную почту или новости. Другие заставляют своих сарисинов-секретарей предоставлять краткую сводку о событиях дня. Лиза Дурнау проверяет, что нового появилось среди десяти тысяч биомов, существующих на одиннадцати с половиной миллионах компьютеров, принимающих участие в самом крупном эксперименте по эволюции. Ее обычный путь пролегает петлей вокруг кампуса Канзасского университета. В восхитительном и загадочном бестиарии Лизы всегда есть что-то удивительное и способное вызвать восторг. К примеру, какое-нибудь новенькое взятое из телефонного справочника название, которым проштамповано новое фантастическое существо, только что вылезшее из силиконовых джунглей. Когда на 158-м хосте биома в Гвадалахаре путем эволюционного скачка от насекомых произошли первые артротекты, она испытала то чувство острого удовлетворения, какое переживает читатель триллера при новом, замысловатом и совершенно непредсказуемом повороте сюжета. Никто не мог предвидеть появления лопесов, но и их существование было каким-то загадочным образом латентно запрограммировано исходными правилами. Затем, два дня спустя, результатом эволюции стали паразитогенные бэкхемы, появившиеся в Ланкашире, и это вновь потрясло ее. Никогда не предскажешь, что будет дальше.

А потом ее запулили в космос. Такого она тоже не предсказывала.

Два дня назад Лиза совершала пробежку вокруг кампуса – мимо факультетских зданий, выкрашенных в медовый цвет. «Альтерра» жила и развивалась поверх канзасского лета. Обежав вокруг студенческого общежития, Лиза повернула обратно, чтобы принять душ и отправиться в офис. Где женщина в костюме только и ждала, когда же Лиза войдет, пытаясь скрученным уголком ткани убрать из ушей остатки воды. Женщина предъявила удостоверение личности и лицензию на выполнение таких обязанностей, о потребности в которых в ее стране Лиза даже не подозревала, и три часа спустя Лиза Дурнау, руководитель проекта «Альтерра» по моделированию эволюционного процесса, уже летела на гиперзвуковом правительственном лайнере на высоте семидесяти пяти тысяч футов над центральным Арканзасом.

Женщина из правительства сказала, что на бортовой багаж действует строгое ограничение по весу, но Лизе все-таки удалось втиснуть среди самых необходимых вещей и экипировку для бега. Так она чувствовала себя спокойнее. На космодроме имени Кеннеди, разворачивая и рассматривая свои пожитки, Лиза пыталась понять, что же хочет от нее правительство и чем это для нее обернется. И пока солнце медленно садилось за лагунами, она побежала мимо ракет, старых ангаров и громоздких пусковых установок. Величественные и страшные механизмы ныне были буквально воткнуты в землю, подобно ненужным копьям. Цель, ради которой они создавались, так и не была достигнута, и теперь они бессмысленно торчали здесь, отбрасывая громадные тени длиной в целый континент.

Проходит еще сорок восемь часов, и вот Лиза Дурнау уже на МКС, которая пролетает где-то над южной Колумбией. В видеоустройстве «Альтерры» она рассматривает замок крийчеков, возвышающийся вдали над деревом трюдо. Крийчеки – эволюционные выскочки с «Биома-163» на юго-восточном побережье Африки. Разновидность динозавров величиной с палец. Эти маленькие бестии создали роевую культуру, очень напоминающую пчелиную или муравьиную: у них есть рабочие особи, не способные к продолжению рода, производители, яйцекладущие матки, а также сложное социальное устройство, основанное на цвете шкуры и сложнейшей архитектуре их строений. Новая колония выйдет из крошечного подземного бункера, начнет превращать все органическое вокруг в мягкую, податливую массу, из которой затем крошечными умелыми лапками станет создавать высокие шпили, башни, контрфорсы, сводчатые камеры для кладки яиц... Иногда Лизе Дурнау хочется отбросить привычную систему номенклатуры. В названии «крийчек» слышится приятный отзвук неизбежной гибели, но тем не менее она предпочла бы назвать их горменгастами ^[15].

Мелодичный звук в ее слуховых центрах дает знать, что частота пульса Лизы достигла нужного значения для заданного времени. Она догнала себя. Псевдореальность «Альтерры» зацепила ее внимание. Она сбрасывает темп, переходит в режим заминки и отключается от «Альтерры». Центрифуга МКС – кольцо диаметром в сто метров, вращающееся для создания необходимой гравитации. Центрифуга резко идет вверх спереди и сзади – Лизе как будто вечно суждено находиться на дне вращающегося гравитационного колодца. Полки с растениями создают иллюзию живой природы, но ничто не способно скрыть того факта, что со всех сторон ее окружает алюминий, органические строительные материалы, пластик, а дальше – лишь бесконечная пустота. НАСА не снабжает свои корабли иллюминаторами.

Лиза потягивается, делает несколько упражнений. Недостаточно высокая сила тяжести нагружает неожиданные группы мышц. Она сбрасывает беговые кроссовки, разминает пальцы ног. Помимо режима интенсивных физических нагрузок, предписываемого НАСА, ей нужно принимать кальциевые добавки. Лиза Дурнау приближается к тому возрасту, когда женщины начинают думать о состоянии костей. У дам, обитающих на МКС, одутловатые физиономии и отечные руки – из-за перераспределения физиологических жидкостей. Вновь прибывшие на станцию обычно худощавы, легки и по-кошачьи ловки, но организм долгожителей поедает собственные кости. Большую часть времени астронавты проводят в старой сердцевине станции, от которой МКС хаотически разрасталась в разных направлениях в течение последних пятидесяти лет. Немногие пытаются вернуться к нормальной силе тяжести с помощью центрифуги или каким-то другим способом. Легенда гласит, что у них ни за что не получится.

Лиза Дурнау растирается влажным полотенцем, хватается за ступеньку на стене и начинает взбираться по «спице» по направлению к внутренней части станции. Она чувствует, как экспоненциально убывает ее вес. Можно просто ухватиться за ступеньку и взлететь на два, пять, десять метров. У Лизы назначена встреча с правительственной женщиной. Кто-то из постоянных обитателей МКС ныряет вниз, по пути совершив в воздухе великолепное сальто-мортале, кивает ей и проносится мимо. На его фоне она кажется тюленем, однако дружелюбный кивок обнадеживает. Вряд ли можно рассчитывать на более теплый прием со стороны экипажа станции. Пятьдесят человек – достаточно мало, чтобы запомнить все имена, и достаточно много для появления внутренней политики. Примерно как университетский факультет. Лизе нравятся физические ощущения от космоса, но ей все-таки очень жаль, что у НАСА не хватило денег на иллюминаторы.

Потрясение номер один она пережила в первое утро, проведенное в центре Кеннеди. Она сидела на веранде с видом на океан, а горничная наливала ей кофе. Именно тогда стало ясно, что доктор Лиза Дурнау, биолог-эволюционист, должна исчезнуть.

Лизу вовсе не удивило, когда П-женщина сказала, что ее посылают в космос. Госдепартамент не станет никого доставлять в центр Кеннеди на гиперзвуковом лайнере только ради изучения повадок тамошних птиц. Когда у нее забрали наладонник и вручили вместо него другую модель, без возможности связи, это было неприятно, но шокировало. Ошарашило, но не шокировало, и то, что ради нее освободили целую гостиницу. Гимнастический зал, бассейн, прачечная – всё было предоставлено одной обитательнице. Лиза поначалу испытывала угрызения совести истинной пресвитерианки при каждом вызове горничной, пока прислуга-никарагуанка не сообщила, что рада любому поручению – так ей хоть есть чем заняться. Да-да: горничная сказала, что она из Никарагуа. Она как раз наливала кофе в чашку, и вот в этот-то момент головокружительной паранойи Лиза испытала реальный шок: Лалл тоже исчез. А Лиза и не думала, что для этого могли быть другие причины, кроме его развалившегося брака.

Во время второй встречи с Костюмной Женщиной, чья фамилия Суарез-Мартин произносилась на испанский манер, Лиза Дурнау схлестнулась с ней.

– Мне необходимо знать, – сказала она, перемещая вес с ноги на ногу в неосознанном воспроизведении привычных движений разминки. – С Томасом Лаллом произошло то же самое, что и сейчас со мной?

Для Суарез-Мартин ее строгий костюм был неким подобием чиновничьего кабинета, который всегда с тобой. Она сидела спиной к панорамному виду на ракеты и пеликанов.

– Мне ничего не известно. Его исчезновение не имеет никакого отношения к деятельности правительства Соединенных Штатов. Даю вам в этом слово.

Лиза Дурнау покрутила в голове этот ответ.

– Ладно, но почему я? Что тут происходит?

– Могу ответить на первый вопрос.

– Валяйте!

– Мы взяли вас, потому что не смогли найти его.

– А как насчет второго вопроса?

– Вы получите ответ, но не здесь. – Суарез-Мартин перекинула Лизе через стол пластиковый пакет. – Вам это пригодится.

На пакете имелся логотип НАСА, а внутри оказался стандартный безразмерный ярко-желтый летный костюм.

Во время их следующей встречи на П-женщине не было ее костюма. Она лежала справа от Лизы Дурнау, пристегнутая ремнями к акселерационному ложу. Глаза Суарез-Мартин были закрыты, а губы шевелились в беззвучной молитве, но Лиза сразу же поняла, что наблюдает не боязнь неизведанного, а обычный ритуальный предстартовый мандраж. Как перебирание четок в аэропорту.

Пилот лежал в кресле слева. Он был занят сложной предполетной проверкой, вел какие-то переговоры и обращался с Лизой, как с грузом. Она зашевелилась и почувствовала, как тело обтекает гель – неожиданно приятное ощущение. А ниже, в пусковой шахте, лазер мощностью в тридцать тераватт направлял луч на параболическое зеркало, которое находилось прямо у нее под задницей. Мной сейчас выстрелят в космическое пространство на конце светового луча, который горячее солнца, подумала Лиза – и поразилась собственному спокойствию при столь чудовищной и безумной мысли. Возможно, отрицание из самозащиты. Возможно, горничная-никарагуанка что-то подмешала ей в кофе. Пока Лиза Дурнау пыталась понять, какой из этих сценариев реализовался, стартовый отсчет дошел до нуля. Компьютер в центре Кеннеди включил большой лазер. Воздух под Лизой вспыхнул и выбросил корабль НАСА на земную орбиту с ускорением в 3 g. Две минуты – и она уже в космосе! Подобная мысль показалась ей настолько нелепой, настолько абсурдной, что Лиза не могла не захихикать, и от смеха по ее гелевому ложу пробежала рябь. Помаши маме ручкой! Ты на вершине мира! В самом эксклюзивном тревел-лаундже на планете, для Клуба любителей восхождений на пятисотмильную высоту! И все это в неком подобии дизайнерской соковыжималки для цитрусовых.

И вот тут-то совершенно неожиданно она испытала третье потрясение. Лиза вдруг поняла, как немного внизу людей, которым будет хоть сколько-то ее не хватать.

Нашивка на желтом полетном костюме гласит: Дейли Суарез-Мартин. П-женщина принадлежит к тому типу людей, которые способны организовать себе кабинет где угодно, даже на складе, до отказа забитом упаковками с пищей для астронавтов. Наладонник, бутылка для воды, крошечный телевизор и семейные фотографии прикреплены к стене липучкой. Три поколения Суарез-Мартинов демонстрируют себя на веранде большого дома, уставленной пальмами в громадных терракотовых кадках. На телеэкране – таймер. Лиза Дурнау видит, что сейчас 01:15 по Гринвичу. Она делает поправку на часовые пояса. Да, в этот момент ей полагалось бы сидеть в «Такорифико Суперика» за третьей «Маргаритой», слушать группу, которая играет по средам.

– Как вы, освоились? – спрашивает Дейли Суарез-Мартин.

– Да. Всё... всё в порядке. Правда.

Лиза пока еще ощущает небольшую боль в затылочной области, примерно как в первые несколько дней, когда начнешь пользоваться лайтхёком. Она подозревает, что сказываются остаточные явления после приема предстартовых медикаментов. От нулевого ускорения у нее возникает странное ощущение какой-то публичной обнаженности. Она не знает, что делать с руками. А груди кажутся пушечными ядрами.

– Мы вас долго не задержим, честно, – говорит Дейли Суарез-Мартин. Здесь, на орбите, она улыбается значительно чаще, чем в центре Кеннеди или в офисе у Лизы. Трудно сохранять суровость, когда на тебе надето что-то типа олимпийского костюма бобслеиста. – Прежде всего я должна принести извинения. Мы не вполне точно вас информировали.

– Вы вполне точно не информировали меня вообще, – возражает Лиза Дурнау. – Предполагаю, что всё это каким-то образом связано с проектом «Тьерра». Для меня, безусловно, большая честь подключиться к работе над ним, но вообще-то я работаю в совсем другой вселенной.

– Это была первая тактическая дезинформация с нашей стороны, – говорит Дейли Суарез-Мартин и прикусывает нижнюю губу. – Никакого проекта «Тьерра» не существует.

Лиза Дурнау чувствует, как ее челюсть отпадает.

– Но вся эта тема про Эпсилон Индейца ^[16]...

– Тема вполне реальна. И Тьерра существует. Просто мы совсем не туда направляемся.

– Стоп-стоп-стоп, я же видела солнечный парус. По телевизору. Черт, я даже смотрела, как вы посылали его в точку L-5 и обратно во время испытаний! У моих друзей есть телескоп. И мы как раз были на пикнике. И видели в мониторе.

– Определенно, видели. Солнечный парус вполне настоящий, и мы действительно посылали его в точку Лагранжа ^[17]. Только это были не испытания. А сама миссия.

В тот же год, когда Лиза Дурнау присоединилась к футбольной команде старшей школы Фримонта и сделала для себя важное открытие, что рокеры, вечеринки в бассейне и секс – не лучшее сочетание, НАСА открыло Тьерру. Планеты в бескрайней тьме Вселенной за пределами Солнечной системы в последнее время обнаруживались быстрее, чем специалисты по астрономической таксономии успевали пролистывать мифологические словари и всякие сборники легенд в поисках подходящего названия. Но когда розетка из семи телескопов в Дарвиновской обсерватории обратилась в сторону системы Эпсилона Индейца, расположенной на расстоянии десяти световых лет от Земли, она обнаружила бледно-голубую точку, находящуюся неподалеку от звезды, по температуре очень близкой Солнцу. Мир, где явно была вода. Мир, очень напоминающий Землю. Спектроскопы провели исследование состава атмосферы и обнаружили наличие кислорода, азота, углекислого газа, водяных паров и сложных углеводородов, вне всякого сомнения, являвшихся результатом биологической активности. Там была жизнь. Это могли быть жучки-паучки. Это могли быть люди, через собственные телескопы рассматривающие голубую точку рядом с нашим Солнцем.

Первооткрыватели окрестили планету Тьеррой. Какой-то техасец сразу же заявил свои права на планету и на всех ее обитателей. Именно упомянутая история сделала из Тьерры тему сплетен в различных масс-медиа, главный скандал месяца и предмет бесконечного трепа. Что она такое? Еще одна Земля? Какая на ней погода? Как человек может владеть целой планетой? Но он просто заявил претензии на нее, вот и всё. Ведь половина вашего ДНК является собственностью какой-нибудь биотехнической корпорации. Всякий раз, занимаясь сексом, вы нарушаете авторские права.

Затем появились фотографии. Возможности телескопов Дарвиновской обсерватории оказались достаточно велики, чтобы разглядеть поверхность планеты. В каждой школе в развитых странах мира на стене появилась карта Тьерры с тремя континентами и обширными океанами. В качестве компьютерной заставки эволюционного проекта Лизы Дурнау, во время учебы последней на первом курсе Калифорнийского университета в Санта-Барбаре, она чередовалась с фотографией Эмина Перри, действительного олимпийского чемпиона по бегу на пять тысяч метров.

НАСА выступило с предложением направить к планете межзвездный зонд совместно с First Solar, орбитальным энергетическим подразделением EnGen, используя при этом экспериментальный орбитальный мазер и солнечный парус. Транзитное время составляло двести пятьдесят лет. По мере того как сроки разработки все сдвигались, Тьерра отошла на периферию общественного внимания, а Лиза Дурнау обнаружила, что ей и проще, и приносит больше удовлетворения исследовать незнакомые миры и открывать неизвестные формы жизни во вселенной, находящейся внутри компьютера. Альтерра оказывалась не менее реальной, чем Тьерра, а путешествие туда – гораздо дешевле и доступнее.

– Я не понимаю, к чему вы клоните, – откликается Лиза, пребывающая теперь в космосе.

– Отправка зонда на Тьерру – проект, предпринятый для успокоения общественного мнения, – отвечает Суарез-Мартин. Ее волосы заколоты сзади рядом блестящих клипс. А короткий кудрявый «боб» Лизы туманностью висит вокруг головы. – Настоящий план заключался в том, чтобы создать космическую двигательную установку с достаточной мощностью, позволяющей переместить крупный объект в пятую точку Лагранжа орбитальной устойчивости.

– И что же это за крупный объект?

Лиза Дурнау никак не может увязать то, что случилось с ней за последние пятьдесят часов, с опытом, накопленным за предшествующие тридцать семь лет жизни. Ей сказали, что она в космосе, но вокруг очень жарко, воняет немытыми ногами и ничего не видать. Правительство намерено совершить самое грандиозное мошенничество в истории, но никто ничего не замечает, потому что все рассматривают красивые картинки.

– Астероид. Вот этот астероид. – Дейли Суарез-Мартин выводит изображение на экран. Обычная картофелина откуда-то из глубин космоса. Разрешение не очень хорошее. – Дарнли-285.

– Видимо, очень особенный астероид, – замечает Лиза. – Так что, он собирается устроить нам второй Чикшулуб ^[18]?

На лице у П-женщины появляется довольное выражение. Она выводит на экран еще одну картинку – наложенные друг на друга цветные анимированные эллипсы.

– Дарнли-285 – астероид, чья траектория пересекает земную орбиту. Его открыли с помощью системы наблюдения NEAT в 2027 году. Посмотрите, пожалуйста, анимацию. – Суарез-Мартин касается желтого эллипса близ от Земли, вытянутого до обратной стороны Марса. – В ближайшей к Земле точке траектории его движения он окажется ниже лунной орбиты.

– Для NEO ^[19] это близко, – замечает Лиза: мол, видите, я тоже могу поддержать разговор.

– Период обращения Дарнли-285 составляет 1080 дней. В следующий раз он может подойти на такое расстояние, что это будет означать статистически значимый риск для нашей планеты.

Анимированный астероид проходит на расстоянии волоса от голубого шарика Земли.

– Так что вы создали солнечный парус, чтобы сдвинуть астероид с опасного пути, – рассуждает вслух Лиза.

– Чтобы сдвинуть его, да, но совсем не из соображений безопасности. Пожалуйста, посмотрите внимательнее. Перед вами расчетная орбита на 2030 год. А вот это – реальная орбита.

На экране появляется толстый желтый эллипс. Он в точности совпадает с орбитой 2027 года. Дейли продолжает:

– Взаимодействие с находящимся на близкой к Земле орбите объектом Шерингем-12 во время его следующего обращения должно было приблизить Дарнли-285 на опасное расстояние в двенадцать тысяч миль. Но вместо предполагаемого смещения в 2033 году... – Тут на экране место желтой параболы занимает другая, обозначенная точками, и вновь появляется та же самая траектория, что и для 2027 года. – Видите? Совершенно аномальная ситуация.

– Вы хотите сказать...

– ...что неизвестная нам сила изменяет орбиту Дарнли-285 – для того, чтобы удерживать астероид на одном и том же расстоянии от Земли, – заканчивает Дейли Суарез-Мартин.

– Иисусе! – шепчет Лиза, дочь проповедника.

– В 2039 году мы направили к астероиду специальную миссию. Предприятие планировалось и осуществлялось в обстановке полной секретности. И мы кое-что обнаружили. Затем был подготовлен новый проект. Именно с ним и были связаны так называемые испытания солнечного паруса. А вся история с Эпсилоном Индейца – не более чем камуфляж. Нам необходимо было поместить этот астероид в такое место, где можно будет смотреть на него достаточно долго и внимательно.

– И что же вы обнаружили? – спрашивает Лиза Дурнау.

Дейли Суарез-Мартин в ответ только улыбается и говорит:

– Вот завтра отправитесь туда и всё увидите сами.

6. Лалл

Одиннадцать тридцать, весь клуб прыгает. Потоки воды обтекают небольшую песчаную насыпь. Тела сбиваются поближе к свету, словно мошки. Они движутся, трутся друг о друга, глаза закрыты от восторга. В воздухе стоит запах израсходованного дня, густого пота и «Шанель» из дьюти-фри. На девушках платья-шифт, модные этим летом, бикини, модные летом прошедшим, да время от времени в глаза бросятся классические стринги с высокой посадкой. Юноши все с обнаженной грудью и с массой разнообразных бус на шее. Реденькие бородки снова в цене: стиль «могиканин», популярный в прошлом, 2046, году уже вызывает усмешки, а раскраска тел в стиле «трайбл», похоже, приблизилась к той опасной грани, за которой начинается забвение на веки вечные. Зато крайне актуальна скарификация – как у юношей, так и у девушек. Томаса Лалла радует по крайней мере уже то, что из моды вышли австралийские плавки, подчеркивающие пенис. Он устраивает вечеринки для братьев Гхошт на протяжении трех последних сезонов – за неплохие, кстати, деньги – и был свидетелем приливов и отливов различных тенденций в молодежной культуре, но эти хреновины, задиравшие член подобно перископу...

Томас Лалл садится на мягкий, истоптанный серый песок и опускает предплечья на колени. Прибой сегодня необычно тихий. Едва заметная рябь у границы прилива. Над темной водой кричит какая-то птица. Воздух, утомленный после долгого дня, неподвижен и тяжел. В нем не чувствуется ни малейших признаков приближения муссона. Рыбаки говорят, что с тех пор, как бенгальцы пригнали свой айсберг, море ведет себя совершенно непонятным образом. У Лалла за спиной в полной тишине движутся тела.

Из темноты появляются фигуры: две белые девушки в саронгах и топах с американской проймой. Пляжные блондинки с утрированным скандинавским загаром, который еще больше подчеркивается голубизной их нордических глаз, босые, держатся за руки. Сколько вам лет – девятнадцать, двадцать? – думает Томас Лалл. С этим вашим загаром из солярия и трусиками от бикини под замусоленными в путешествиях саронгами. Здесь ваша первая остановка, верно? Нашли это место на сайте для рюкзачников, чтобы посмотреть, понравится ли вам жизнь вдали от цивилизации. Еле дождались вылета из Упсалы или Копенгагена, чтобы поскорее начать проделывать все эти буйства, которые задумали.

– Эй, вы, – мягко окликает Томас Лалл, – если собираетесь принять участие в наших вечерних развлечениях, то я должен вас предварительно проверить. Ради вашей же собственной безопасности.

Взмахнув рукой, жестом опытного картежника он разворачивает набор для сканирования.

– Конечно, – отвечает девушка поменьше ростом и с более золотистой кожей.

Томас Лалл просматривает таблетки у нее в горсти, затем прогоняет их через свой сканер.

– Самая замечательная вещь здесь – тарелка Вишисуасс. Самый модный суп – «Транзик Ту», это новый эмотик, сможете получить его в любом месте. А теперь вы, мадам... – Он обращается к круглоглазой викингше, для которой вечеринка началась раненько. – Я должен установить, не возникнет ли какой-либо реакции на то, что вы уже принимаете. Не могли бы вы?..

Она прекрасно знает правила, облизывает палец и проводит им по сенсорной пластине. Дисплей окрашивается в зеленый цвет.

– Так, хорошо... Наслаждайтесь вечеринкой, дамы, но помните, что она безалкогольная.

Он изучающим взглядом провожает девиц, рассматривая их задницы, соблазнительно покачивающиеся под легкими саронгами. Девушки идут, всё еще взявшись за руки. Как это мило, думает Томас Лалл. Но эмотики пугают его.

Компьютерные эмоции, изготовленные на нелицензированных сарисинах уровня 2,95 сундарбанами Бхарата, растиражированные на какой-нибудь фабрике по разливу «Кока-колы», что обустроена у кого-то в спальне, и нанесенные на специальные пластыри по пятьдесят долларов за полоску... Пользователей такого дерьма отличить легко. Странные подергивания, широкие людоедские улыбки, жутковатые звуки, с помощью которых они пытаются выразить чувства, которым нет аналогов ни в человеческих потребностях, ни в опыте. Лалл пока еще ни разу не встречал никого, кто смог бы членораздельно описать ему суть этих переживаний. Но с другой стороны, он пока еще не встречал никого, кто смог бы членораздельно описать суть естественных человеческих чувств. Мы все не более чем программные призраки, мечущиеся по вселенской сети Брахмы.

Крик птицы всё еще слышен.

Лалл оборачивается, глядя на молчаливую пляжную вечеринку. Каждый танцует в своей приватной зоне под свою музыку, которая передается через хёк. Томас лжет себе, постоянно повторяя, что занимается организацией клубных вечеринок только ради денег: на самом деле его всегда влекли скопления людей. Его притягивает и в то же время пугает утрата своего «Я» танцующими, сливающимися в некое бессознательное целое, состоящее из одновременно и разделенных, и связанных человеческих индивидов. Примерно та же смесь любви и отвращения завлекла его в рассеченное на части тело Индии, одного из сотни самых узнаваемых лиц Земли, рассыпающегося на ужасающие, свободные, безликие полтора миллиарда. Повернись, отойди, слейся с людьми, исчезни... Умение растворять свое эго в толпе имеет и оборотную сторону: Томас Лалл обладает удивительной способностью мгновенно замечать индивидуальное, необычное, иное в обезиченной массе.

Она движется через людской поток на фоне плотного покрывала ночи, как будто проходя сквозь тела. Она одета в серое. У нее бледная, пшеничного оттенка кожа. Да, индоарийка. Волосы по-мальчишески короткие, блестящие, с рыжеватым оттенком. Глаза огромные. Глаза газели, как в стихах поэтов, писавших на урду. Девушка кажется невероятно юной. На лбу три полоски – тилак Вишну. На ней он не выглядит глупо. Девушка кивает, улыбается, и человеческие тела смыкаются вокруг нее. Томас Лалл пытается протиснуться сквозь толпу танцующих, но так, чтобы остаться незамеченным. Это не любовь, не вожделение, не результат работы сорока-с-чем-то гормонов. Он просто очарован. Он должен видеть ее, должен узнать о ней побольше.

– Эй вы, там...

Парочка австралийцев хочет протестировать свой арсенал. Томас Лалл прогоняет их вещества через сканер, не отрывая глаз от танцующих. Серый цвет идеален в качестве камуфляжа на вечеринке. Она растворилась в хаотическом и беззвучном мелькании рук, ног и тел.

– Вы насвистываете «Дикси», отлично. Но у нас тут нулевая терпимость к костюмам, демонстрирующим половой член.

Парни хмурятся. Убирайтесь отсюда, оставьте меня наедине с моим отдохновением... Вон там, рядом с настилом. Юноши-бхати пытаются ухаживать за ней. И в нем сразу же закипает ненависть к этим соплякам. Вернись ко мне. Девушка чего-то не поняла, наклоняется пониже, чтобы лучше расслышать слово. Какое-то мгновение Лаллу кажется, что она собирается приобрести что-то от «Бангалор Бомбастик». Ему не хочется, чтобы она это делала. Нет, девушка мотает головой, отходя. И вновь исчезает среди танцующих тел. И тут Томас Лалл понимает, что против воли следует за ней. Она хорошо мимикрирует: он вновь теряет ее среди мелькания пляшущих теней. На ней нет хёка. Как подобное возможно? Томас доходит до края танцплощадки. И тут понимает: она только делает вид, что танцует. В действительности же занимается чем-то другим: пытается уловить общее настроение и приспособиться к нему. Кто же, черт возьми, она такая?

Внезапно девушка останавливается. Хмурится, открывает рот, судорожно хватает воздух. Прижимает руку к тяжело вздымающейся груди. Не может дышать. В глазах газели застыл страх. Наклоняется, пытаясь снять спазм легких. Томасу Лаллу прекрасно знакомы эти симптомы. И давно известна их причина. Девушка стоит среди безмолвной толпы, изо всех сил стараясь вдохнуть. Никто этого не видит. Никто не в курсе. Все здесь слепы и глухи, замкнуты в своем крошечном танцевальном пространстве. Томас Лалл расталкивает танцующих. Он движется не к ней, а к девушкам-скандинавкам.

Он тестировал на сканере их запасы. Здесь всегда полно таких, кто готов отхватить быстрого грязного кайфа от реакции сальбутамол/АТР-редуктазы.

– Ваши дыхалки, быстро!..

Златовласка пялится на него, словно он какой-то фантастический эльф-пришелец с Антареса. Может, с точки зрения ее текущего восприятия так оно и есть. Потом она начинает лихорадочно рыться в розовой адидасовской сумочке.

– Вот эти!

Томас выковыривает голубые и белые капсулы. Девушка в сером стоит неподалеку, тяжело и часто дышит, положив руки на бедра и испуганно оглядываясь по сторонам в надежде на чью-нибудь помощь. Томас Лалл таранит толпу, давя в кулаке крошечные желатиновые капсулы.

– Откройте рот, – приказывает он. – Сделайте вдох на счет «три» и задержите дыхание до «двадцати». Раз. Два. Три!

Томас Лалл прикладывает сложенные рупором ладони ко рту девушки и с силой вдувает ей в лёгкие воздух вместе с белым порошоком. Она закрывает глаза, считает. Томас обнаруживает, что внимательно смотрит на ее тилак. Ничего подобного он раньше не видел. Такое впечатление, что это пластик, вплавленный в кожу, или вообще голая кость. У него возникает непреодолимое желание коснуться знака. Пальцы Лалла находятся всего в нескольких миллиметрах от ее лба, когда она вдруг открывает глаза. Томас резко отводит руку.

– Вы в порядке?

Девушка кивает:

– Да. Спасибо.

– Вам нужно иметь при себе какие-нибудь лекарства. Всё могло бы очень плохо закончиться. Эти люди – они же как призраки. Вы можете тут умереть, и вас растопчут в танце. Пойдемте.

Он ведет ее сквозь лабиринт слепоглухонемых танцующих в темноту. Она садится на песок, расставив голые ноги. Томас опускается рядом с ней на колени. От девушки исходит аромат сандалового дерева. Экспертиза бакалавра с двадцатилетним стажем позволяет ему почти точно определить ее возраст: девятнадцать, возможно, двадцать. Ну же, Лалл! Ты спас странную, прибившуюся неизвестно откуда девушку от приступа астмы и занимаешься ненужными подсчетами. Докажи, что ты не утратил самоуважения.

– Я так перепугалась, – говорит она. – Я такая глупая, у меня есть ингалятор, но я оставила его в отеле. Мне бы не пришло в голову...

Легкий акцент девушки для неискушенного уха вполне может сойти за вариант британского английского, но Томас Лалл сразу же отмечает карнатаканский призвук.

– Удачно вышло, что Капитан Астма своим суперслухом уловил, как ты задыхаешься. Идем, сестренка. Для тебя эта вечеринка закончена. Где ты остановились?

– В гестхаусе «Палм империал».

Хорошее место. Недешевое, более популярное у путешественников зрелого возраста. Томас Лалл знает лобби и бары всех отелей на тридцать миль вверх и вниз по кокосовому берегу. И кое-какие номера тоже. Рюкзачники и молодежь больше склонны останавливаться в прибрежных лачугах. Некоторые из них ему тоже знакомы. Там он убил нескольких змей.

– Я отвезу тебя домой. Ахутханандан присмотрит за тобой. У тебя небольшой шок, тебе нужно немного расслабиться.

Тилак... У Томаса возникает ощущение, что он движется. Загадочная девушка встает. Застенчивым жестом протягивает ему руку: вполне официальное прощание.

– Огромное спасибо. Думаю, не окажись вас поблизости, у меня были бы серьезные проблемы.

Томас Лалл берет ее ладонь в свою. Она тонкая, длинная, изящной формы, мягкая и сухая. Девушка почему-то отводит глаза.

– Капитан Астма всегда на страже.

Томас ведет ее по направлению к огням, горящим среди пальм. Прибой усиливается, деревья взволнованно раскачиваются на ветру. Свет ламп на веранде отеля прыгает, судорожно мерцая за сеткой из ветвей. Пляжная вечеринка у него за спиной внезапно начинает казаться скучной и утомительной. Всё то, что час назад представлялось Лаллу ценным и значительным, с приходом этой девушки утратило смысл, выдохлось. Наверное, все-таки приближается муссон – ветер, который вновь вернет его к жизни.

– Если есть желание, я могу научить одной очень полезной технике. Я в молодости тоже страдал от астмы. Есть один способ дыхания, совсем несложный. У меня не случалось приступов уже двадцать лет, и ты тоже сможешь выбросить свои ингаляторы. Я покажу основы. Если интересно, приходи сюда завтра.

Девушка замедляет шаг, задумывается, затем кивает. На ее тилак откуда-то падает свет.

– Спасибо. Я очень ценю вашу заботу.

Как странно она говорит. Такая сдержанность, почти викторианская, такое внимание к словесному этикету.

– Ну что ж, прекрасно. Меня можно найти...

– О, я просто спрошу богов, и они мне укажут. Они знают дорогу куда угодно.

На подобное замечание Томасу Лаллу ответить нечего, поэтому он просто сует руки в карманы мешковатых бриджей и говорит:

– Значит, если боги не будут против, мы завтра снова встретимся, а?

– Аж.

Она произносит имя на французский манер: «А-жж». Смотрит на разноцветные лампочки отеля, которые подпрыгивают на усиливающемся ветру, будто отплясывают джигу.

– Думаю, что отсюда дойду сама, спасибо. До завтра, профессор Лалл.

7. Тал

Сегодня вечером Тал едет в пластиковом такси. Маленький пузырь фатфата громыхает по выбоинам и горбылям проселочной дороги, а водитель нервно рулит при свете единственной фары. Он уже едва не врезался в отбившуюся от стада корову и в группу женщин, несущих связки хвороста на головах. Придорожные деревья то и дело выпрыгивают из густой темноты деревенской ночи. Водитель напряженно смотрит вперед, готовясь к повороту. Его инструкции прикреплены к приборной панели, там он может прочесть их при свете неяркой лампочки. В инструкциях указано, сколько миль он должен проехать по этой дороге, какое количество деревень миновать – и свернуть на втором повороте налево, сразу же за настенной рекламой белья «Рупа». Раньше ему никогда не приходилось выезжать из города.

У Тала есть специальный микс, где звучат мелодии анокха, наложенные на мрачные аккорды слав-дэт-метал. Для встреч со знаменитостями необходимы экстра-особые миксы. Биография Тала может быть описана чередой саундтреков.

Неожиданный рывок сбрасывает его с сиденья. Фатфат резко останавливается. Тал поправляет термическое напыляемое пальто ньюта, стряхивает пыль с шелковых брюк ньюта и в то же мгновение замечает солдат. Шесть фигур медленно материализуются из густой ночной темноты. Приземистый офицер-сикх поднимает руку, делает шаг к такси.

– Вы что, нас не видели?

– Вас трудновато разглядеть, – отвечает водитель.

– О правах нет смысла и спрашивать, полагаю? – замечает джемадар.

– В общем, да, – отвечает водитель. – Мой двоюродный брат...

– Не знаете, что объявлен режим повышенной бдительности? – строго спрашивает сикх. – Самоходные мины замедленного действия авадхов, возможно, уже продвигаются по территории нашей страны. Они ведь способны маскироваться множеством самых разнообразных способов.

– Они, конечно, замедленные, но не до такой степени, как этот старый горшок, – пытается шутить водитель.

Сикх хмыкает и наклоняется, чтобы рассмотреть пассажира. Тал поспешно выключает музыку. Ньют сидит неподвижно, выпрямившись, но его сердце бьется громко, выдавая нешуточное волнение.

– А вы, сэр? Или мадам?

Солдаты хихикают. Сикх явно только что ел лук. Тал боится, что может упасть в обморок от вони. Ньют открывает сумочку и извлекает из нее внушительную карточку с позолоченными краями. Приглашение. Офицер изучает его с таким видом, словно может углядеть здесь основания для полного обыска с раздеванием. Затем резко поворачивается в сторону Тала.

– Вам повезло встретить нас. Вы проехали свой поворот пару километров назад. Теперь придется...

Тал снова более или менее спокойно дышит. Пока водитель разворачивает машину, ньют отчетливо слышит грубый смех солдат, заглушающий урчание спиртового двигателя.

Хочется надеяться, что эти самоходные мины сейчас как раз подбираются к вам, подонки, думает Тал.

Полуразрушенный храм Ардханарисвара стоит среди деревьев на проселочной дороге, которая отходит прямо от шоссе. Организаторы вечеринки позаботились о том, чтобы осветить местность биолюминисценцией. В зеленоватом свете виднеются лица, выглядывающие из-за стволов деревьев; тусклая подсветка выхватывает из травы рухнувшие статуи и якша, зарывшиеся в древнюю почву. Темы вечера – крайние противоположности: шакти и пуруша; женские и мужские энергии; саттва и тамас; духовность и материализм. Резервуары в форме йони вызывающе наполнены до краев. Тал думает о приготовлениях к вечеринке. Скудное питье – бутылка подогретой минеральной воды. Водопровод в Белом форте – это грандиозная агломерация новостроек, где у Тала двухкомнатная квартира, – не работает уже два месяца. Днем и ночью длинная процессия из женщин и детей носит банки с водой вверх и вниз по лестнице мимо двери ньюта.

Пламя вырывается из газовых горелок в центре резервуаров-йони. Тал разглядывает двух близнецов – стражей храма, дварапал, – а водитель такси тем временем пропускает карточку ньюта через считывающее устройство. Над разрушенной аркадой возвышается изображение Ардханарисвара. Полумужское-полуженское. Одна полная грудь, возбужденный член, разрезанный посередине, одно яичко, завиток женских гениталий, намек на щель. Торс отличает мужская широта плеч, бедра – женская полнота, чувственные руки сложены в ритуальной мудре, но черты лица лишены индивидуальности, андрогинны. Третий глаз Шивы на лбу закрыт.

Там, внутри, гремит музыка. Сжимая приглашение в руке, Тал проходит между божествами-стражами на главную вечеринку сезона.

Когда ньют показал приглашение, в отделе решили, что это подделка. Почти естественное предположение для людей, занятых разработкой визуальных обоев для мнимых жизней актеров-сарисинов самых популярных индийских сериалов. Ньют не поверил своей удаче, когда обнаружил в почте толстую карточку кремового цвета.

На ощупь карточка казалась теплой и мягкой, словно человеческая кожа. Тал показал ее Маме Бхарат, старой вдове, живущей с ньютом в одном подъезде. Это добрая душа, которую семейство заключило в шелковую темницу. На современный лад: предоставив ей возможность провести старость «независимо». Три месяца назад в дом вселился Тал и стал для Мамы Бхарат настоящей семьей. С ньютом ведь больше никто не станет разговаривать. Тал с удовольствием каждый день заходит к ней на чашку чая, а она дважды в неделю навещает его, чтобы немного прибраться в квартире. Тал никогда не спрашивает, как она воспринимает его – как дочь или как сына.

Старушка проводит пальцами по приглашению, гладит, тихо воркует, словно влюбленная:

– Такая мягкая. Такая мягкая... И они все будут такие, как ты?

– Ньюты?.. В основном. Мы – тема вечера.

– О, какая большая честь! Все лучшие люди города и звезды с телевидения.

Да, думает Тал. Но почему все-таки я?

Тал идет по полумраку храмовой мандапы, освещенной факелами, которые держат четверорукие аватары Кали, начиная ощущать, как к нади-чакре подбирается благоговение. Вот под вызывающе непристойной статуей Очень Знаменитый Кинорежиссер беседует с Уже Добившейся Известности Молодой Писательницей. А вот мировая звезда тенниса выглядит необычайно счастливой, столкнувшись не просто с Известным Профессиональным Игроком в Гольф, а с Футболистом из Всеиндийской футбольной лиги и его женой, которая сияет белозубой улыбкой. Теперь они смогут до бесконечности беседовать о разновидностях бросков и гандикапах. А это прославленный господин Межзвездный Поп-Промоутер – и его последняя блестящая находка, чья дебютная песня наверняка станет Первым Номером в пререлизах, пока ее исполнительница, стоя тут же в слишком короткой юбке, слишком крепко сжимает бокал с коктейлем и слишком громко смеется.

И это не считая троих еще-даже-не-двадцатипятилетних раджей, производителей компьютерных биоимплантов, двоих нервных разработчиков игр и «темной лошадки» – Повелителя сундарбанов, киберджунглевого антрепренера горячей зоны «Дарвинвер». Он стоит в полном и гордом одиночестве, высокомерно спокойный, весь словно отполированный, как приготовившийся к прыжку тигр. Так может выглядеть только человек, окруженный собственным легионом пандавов ^[20] —телохранителей из сарисинов.

Ко всему уже перечисленному следует добавить также множество фигур с избытком одежды и лиц с избытком косметики, незнакомых Талу, но всем своим видом демонстрирующих глянцево-журнальное происхождение. Здесь же около сорока тележурналистов, уже успевших насквозь пропитаться потом и перезнакомиться со всеми подряд; репортеры из светской хроники с нечеловечески широким и активным периферийным зрением; шикарные дамы полусвета Варанаси, несколько обескураженные и раздраженные, что их популярность затмила какая-то стайка ньютов. Присутствует здесь даже парочка генералов в парадной форме, помпезных, как длиннохвостые попугаи. Армия tres tres ^[21] в моде в нынешние времена рискованных игр с Авадхом. И еще тут имеется горстка чем-то недовольных представителей золотой молодежи, мальчиков и девочек браминов, с гироскопически стабилизируемыми коктейльными бокалами, выглядящих лет на десять.

Нита, руководитель торгового отдела Девгана, накануне вручила Талу чек-лист. Бо́льшая часть сотрудников метамыльного отдела находит совершенную безликость Ниты угнетающей, но Талу она нравится. Ее непритворная банальность порождает неожиданные контрасты в дзенском стиле. Девушка хотела знать, что ньют наденет на вечеринку, какой косметикой воспользуется, куда отправится на предклубный аперитив и на традиционную попойку после вечеринки. Нужно попытаться попасть туда, где окажется больше всего знаменитостей. Прислонившись к колонне, ньют отмечает тридцать крупных имен из чек-листа Ниты.

Двое ракшасов охраняют вход в святилище и в бесплатный бар. На вертушках – Адани, ремикс «Библейских Братьев». Сверху опускаются раскачивающиеся ятаганы. Актеры настоящие, из плоти и крови, но нижние дополнительные конечности – искусственные. Тал в восторге от грима, покрывающего тела исполнителей целиком. Безупречно.

Демоны сканируют его приглашение. Мечи поднимаются – вход свободен. Тал вступает в страну чудес. Сюда заявились все ньюты города. Тал отмечает, что его доходящее до колен пальто из ворсистого оптоволокна всё еще «последний крик», но с каких пор трендом стали лыжные очки, которые носят на лбу? Тал ненавидит не поспевать за модой. Головы поворачиваются в сторону ньюта, когда он идет к стойке бара, а затем наклоняются друг к другу. Тал чувствует, как волна сплетен поднимается за его спиной. Кто этот ньют? Где он прятался до сих пор? Он пришел или уходит?

Ваша оценка для меня ничего не стоит, говорит себе Тал. Я здесь ради звезд. Ньют усаживается в конце изогнутой светящейся барной стойки из пластика и оглядывает оттуда присутствующих знаменитостей. Четырехрукий бармен с акробатической ловкостью смешивает коктейли. Тал в восторге от проворства здешних роботов.

– Что это за коктейль? – спрашивает ньют, указав на флюоресцентный конус золотистого льда, покачивающийся на одной из своих вершин на стойке бара.

– «He-Русский», – отвечает бармен, поднимая нижней рукой очередной бокал и наполняя колотым льдом.

Тал делает осторожный глоток. В основе напитка, несомненно, водка плюс что-то ванильно-сиропное, немного фруктового сока, хорошая струя немецкого шнапса с корицей... Между льдинками на дно опускаются хлопья золотой фольги.

Тут в вечеринке происходит резкий сдвиг. Все мгновенно поворачиваются в одну сторону, образовав коридор напряженных и заинтересованных взглядов, – и в одежде из шкуры белого медведя, с золотистыми лыжными очками на лбу появляется звезда – ЮЛИ.

Тал лишается дара речи. Ньют парализован присутствием знаменитости. Все ухищрения массмедиа кажутся ничтожными. Даже до появления Юли ньют боготворил суперзвезду как результат сложного творчества, в чем-то сходного с подбором актерского состава для «Города и деревни». И вот Юли перед ним во плоти, в своих ошеломляющих одеждах, и Тал потрясен. Ньют должен находиться рядом с Юли. Ньют должен чувствовать дыхание Юли, слышать смех Юли, ощущать тепло Юли. С этого мгновения в храме есть только два реальных существа. Гости, ньюты, персонал, музыканты – все становится неопределенным и расплывчатым в царстве Ардханарисвары.

Теперь Тал стоит за спиной Юли, достаточно близко, чтобы протянуть руку, коснуться, ощутить материальность божественного. Внезапно звезда оборачивается. Тал улыбается широкой глуповатой улыбкой. О господи, я выгляжу, как слюнявый дебил! Что мне сказать? Ардханарисвара, бог двойственного, помоги. Боги, от меня, наверное, воняет, у меня ведь было всего полбутылки воды, чтобы вымыться...

Взгляд Юли скользит по ньюту, смотрит сквозь ньюта, уничтожает ньюта и переходит на кого-то за спиной ньюта. Юли улыбается, раскрывает объятия.

– Какая приятная неожиданность!..

Юли проносится мимо. Теплое касание мехов, золотистый загар и скулы, как бритвы. За Юли следует свита. Кто-то толкает Тала, выбивает у него из руки бокал. Тот падает на пол, какое-то время бешено вращается. Тал стоит, ошеломленный, окаменевший, подобно многочисленным храмовым статуям иного пола.

– О, вы, кажется, потеряли свой коктейль.

Голос, пробившийся сквозь стену оглушающей болтовни, не принадлежит ни мужчине, ни женщине.

– Это никуда не годится, дорогуша. Брось, они всего лишь сборище наглых сучек, а мы для них просто часть декора.

Череп у подошедшего ньюта не такой удлиненный, как у Тала, кожа смуглая, глаза имеют монголоидный разрез: явно не обошлось без непальских или ассамских генов. В ньюте есть что-то от присущей обоим народам застенчивой гордости. Он безразличен к моде, одет в белое, обритый череп посыпан золотистой слюдой – единственная уступка современному стилю. Как со всеми ньютами, Талу трудно определить возраст подошедшего.

– Транх.

– Тал.

Они раскланиваются и обмениваются приветственным поцелуем. Пальцы у ньюта длинные и элегантные, с французским маникюром – в отличие от Таловых коротышек с обгрызенными ногтями и приплюснутых от тапанья по клавиатуре.

– Чертовски мерзко, правда? – говорит Транх. – Выпьем, дорогуша. Сюда! – Ньют стучит костяшками пальцев по стойке. – Хватит этой «He-Русской» мочи. Дайте мне джина. Два шота. Чин-чин!

После театрального, слишком навороченного коктейля бокал чистого джина с лимоном кажется таким приятным, таким охлаждающим, таким бодрящим... Тал чувствует, как ледяное пламя поднимается вверх и ударяет в голову.

– Чертовски потрясающий напиток, – замечает Тал.

– Воистину он создал Раджастан. Весь этот хинин. Сюда! – Это снова адресовано аватаре за стойкой. – Гарсон! Еще два таких же.

– О, мне больше не надо, у меня работа с самого утра, а я даже не представляю, как буду возвращаться домой, – говорит Тал, но ньют уже сует ему в руку ледяной, покрытый капельками влаги бокал.

В музыке пробивается завораживающий ритм, а по развалинам храма проносится порыв ветра, увлекая за собой тени и язычки пламени. Все поднимают глаза, задаваясь вопросом, не первое ли это дуновение муссона.

Ветер приносит в ужасный вечер толику безумия. Тал чувствует головокружение, стремление болтать без умолку и непонятное желание оказаться в каком-нибудь другом городе, на другой работе, в гуще жизни – рядом с маленьким, смуглым и таким красивым ньютом.

Дальнейшее похоже на письмена под дождем. Тал неожиданно для себя обнаруживает, что начинает танцевать, хотя не имеет понятия, как оказался на танцполе. Вокруг стоят люди и смотрят на танцы – собственно, танцует только Тал, но танцует превосходно, безупречно. Тал похож на ветер, только что пролетевший по храму и собравшийся в одном месте, в один сгусток неустанности – как непривычные шоты, как свет, как ночь, как искушение, как лазерный луч, направленный на Транха и освещающий только ньюта. Я хочу мне нужен я буду, взывающий, ну же, манящий Транха, шаг за шагом выводя ньюта из толпы, он улыбается, качает головой, я подобной хренью не занимаюсь, дорогуша, но ньют втягивается в круг непредсказуемой игрой шакти и пуруши, и Тал видит, как Транх дрожит, словно нечто – некая отверженная, демоническая ночная сущность – выскользнуло из ночной темноты и проникло в ньюта, и Транх начинает улыбаться безумной завороженной улыбкой, и вот они уже оба выходят в центр, со всех сторон окруженные музыкой: охотник и жертва, и все взгляды устремлены на них, и краем глаза Тал видит Юли, самую яркую звезду на небесах, недовольно удаляющуюся. Превзойденную.

Присутствующие ждут кульминации, но, несмотря на бесчисленные эротические скульптуры, откровенно демонстрирующие себя со всех колонн и опор храма, Тал и Транх индийские ньюты, время и место – не здесь и не сейчас.

И вот они уже сидят в такси, и Тал не знает, как и куда они едут, но вокруг темно, а в ушах эно продолжает звучать музыка, а в голове гудят шоты, но все-таки мало-помалу окружающий мир становится более упорядоченным и пристойным.

Призрак отработавших свое шотов будит Тала и отправляет в ванную за водой.

Всё еще пьяный, всё еще испытывающий головокружение от происшедшего, Тал тупо смотрит на бесконечный поток, льющийся из крана. Предрассветье окрасило комнату в сероватый цвет. За окном слышится непрекращающийся вой самолетов. Тал снова засыпает – и просыпается только от стука горничной, желающей узнать, может ли она убраться в номере.

Уже десять часов. У Тала раскалывается голова. Транха уже нет. Одежды эно, туфель эно, тонкого прозрачного белья эно. Перчаток эно. Нет. Вместо ньюта на кровати лежит визитная карточка с названием улицы, номером дома и двумя приписанными словами: «не публично».

8. Вишрам

К этому моменту конферансье сумел по-настоящему рассмешить аудиторию. Здесь, в артистической уборной, Вишрам чувствует, как смех накатывает волнами, словно морской прибой на прибрежный песок. Это уже настоящий хохот. Тот самый хохот, с которым ничего нельзя поделать, который невозможно остановить, даже если от него больно. Такой смех – самый лучший звук на свете.

Придержите этот смех для меня, народ.

Публику можно охарактеризовать по тому, как она смеется. Есть жидковатое хихиканье южан – и монотонное «ха-ха-ха» обитателей центральных графств, оглушительный грохот островитян, подобный церковному пению, и очень приятное веселье жителей Глазго. Смех родной толпы.

Вишрам Рэй топает ногами, раздувает щеки и читает заметки из желтых газетенок, пришпиленные к стенам артистической уборной. Всё бы отдал за сигарету.

Ты знаешь свое дело. Ты можешь проговорить текст в любом порядке – с начала до конца или наоборот. На английском, на хинди, стоя на голове, одетым в костюм латука. Ты знаешь, где у тебя главные козыри и крючки для публики, у тебя три отсылки к горячим темам дня, ты в курсе, в каких местах можно на ходу внести коррективы и затем продолжать, не сбавляя темпа. Ты способен заткнуть рот любому наглецу и клакеру одним выстрелом. Сегодня вечером они будут смеяться даже кошке у микрофона, но почему же тогда у тебя такое чувство, словно кто-то засадил кулак тебе в задницу и медленно вытаскивает кишки наружу?

На родине выступать тяжело, там всегда самые сложные зрители, а сегодня у них будет еще одно оружие. Палец вверх, палец вниз, голосуй глоткой в соревновании «Ха-ха, смешно», которое проводится в Глазго и сейчас в самом разгаре. Это только первое препятствие на пути в Эдинбург и к премии Перрье, но и на нем можно споткнуться.

Сейчас конферансье неторопливо раскачивает публику. Сидящие справа складывают руки вместе. Сидящие слева оглушительно свистят, сунув два пальца в рот. Зрители на балконе заливаются исступленным хохотом. Зовут господина Вишрама! Рэ-э-э-эя! И вот он выскакивает из-за кулис, бежит по направлению к ярко горящим софитам, восторженному реву публики и своей металлической возлюбленной – стройному стальному торсу одинокого микрофона.

Он видит, как она оставляет пальто у клубного швейцара, и думает: попытка – не пытка. У девушки повадка суриката. Голову держит высоко, поглядывает налево, направо, всюду. Она направляется к бару, обходя помещение по часовой стрелке. Вишрам следует за ней, пробираясь сквозь джунгли человеческих тел. У нее целая банда друзей, пугающе профессиональных, заинтересованных в ее теле, но ты все равно попробуешь войти в контакт, крепыш, которому все нипочем. Вишрам точно просчитывает время пути и достигает бара за долю секунды до того, как туда подходит девушка. Барменша бросает два взгляда, налево и направо, решая, кого обслужить.

– О, извините, давайте вы первая! – восклицает Вишрам.

– Нет, вы подошли раньше.

– Нет-нет, прошу вас...

Акцент уроженца Глазго. Всегда неплохо выглядеть местным. На ней маечка с завязками на спине и шорты-хипстеры, настолько короткие, что, когда девушка налегает на стойку, чтобы прокричать свой заказ барменше, взору Вишрама открываются два изгиба подтянутых ягодиц.

– Я заплачу, – и Вишрам добавляет для барменши: – А мне «Черного пса» с водкой.

– Вообще-то это нам стоит вас угощать, – кричит девушка Вишраму прямо в ухо.

Он качает головой и одновременно украдкой смотрит в сторону, чтобы убедиться, что его дружки смотрят. Они смотрят.

– Я плачу. Сегодня я на коне.

На стойке появляются заказанные напитки. Девушка протягивает их своей свите, что теснится у нее за спиной, и чокается с Вишрамом.

– Мои поздравления. Значит, вы прошли?

– В эдинбургский финал, да. Потом – слава, богатство, мой собственный ситком. – Наступает время для маневра номер один. – Знаете, я тут даже собственных мыслей не слышу, что уж говорить об искрометно остроумном разговоре. Мы можем отойти подальше от динамиков?

Уголок у сигаретного автомата под балконом не намного тише, но по крайней мере здесь они будут далеко от ее дружков – и в приятном полумраке к тому же.

– Я голосовала за вас, – говорит девушка.

– Спасибо. Значит, я точно должен вам этот напиток. Извините, не расслышал вашего имени.

– Я его и не называла, – отвечает она. – Ани.

– Ани, хорошо.

– Оно французское.

– Да, французское. Славная галльская основательность.

– Я должна благодарить за него родителей. Парочку славных основательных галлов. Знаете, мне кажется, между Бхаратом и Шотландией много общего. Молодые независимые государства, всё такое.

– Думаю всё же, в старой доброй резне на религиозной почве мы вас уделаем.

– Вы явно не видели игр «Олд фёрм» ^[22].

Пока Ани говорит, Вишрам поворачивается таким образом, чтобы блокировать ей путь к площадке для танцев и к ее друзьям. Маневр номер два – «изоляция» – успешно завершен, и Вишрам переходит к маневру номер три. Делает вид, что узнал трек.

– О, вот этот мне нравится. – На самом деле трек вызывает у него отвращение, но это славная основательРазвязка Саркхандная 115 ^[23].– Вам нравится стиль «ви-буги»?

– Мне очень нравится стиль «ви-буги», – отвечает Ани и подступает к нему ближе, и глаза ее загадочно блестят.

Спустя пять треков он уже знает, что Ани учится в университете Глазго на юридическом факультете, работает в Шотландской национальной партии, любит горы, новые независимые государства, выходить в свет с друзьями и возвращаться домой без них. Вишраму Рэю всё это кажется поистине безупречным, поэтому он заказывает еще один коктейль для девушки, и они идут танцевать. Ее дружки превратились в мрачную группку, сгрудившуюся у самого конца стойки неподалеку от женского туалета. Ани танцует несколько тяжеловато, но с задором. Вишраму нравятся женщины в теле. Где-то посередине замедления для смены темпа из кармана его брюк начинает доноситься его имя. Он не обращает внимания на звонок.

– Вы что, не будете отвечать?

Он вытаскивает палм, надеясь, что кто-то хочет поговорить с ним о комедии. Однако он ошибается. Вишрам, это Шастри. Не сейчас, старина. Совсем не время.

Но вечеринка уже начинает надоедать ему. Надо переходить к маневру номер четыре.

– Хотите остаться здесь? Или пойдем куда-нибудь еще?

– Я легка на подъем, – отвечает она.

Верный ответ.

– Вы не против зайти ко мне на чашечку кофе?

– Не против, – говорит она. – Почему бы и нет?

На улице, на Байрес-роуд, всё еще длится тот волшебный час, который лазурным заревом расстилается над городскими крышами. Свет автомобильных фар кажется неестественным, театральным, словно ночную сцену снимают днем. Такси завязло в слоу-мо полуночных сумерек. Ани сидит рядом с ним на широком кожаном сиденье. Вишрам осторожно касается ее рукой. Девушка откидывается назад, приподнимая штанины необычайно коротких шорт. Он подцепляет пальцем резинку трусиков. Переход к маневру номер пять...

– Вы забавный, – говорит она, направляя его руку.

Золотистый куб многоквартирного дома, кажется, светится в полутьме. Вишрам чувствует на лице волну тепла, накопленного камнем за день и теперь отдаваемого редким прохожим. Из парка доносится аромат недавно скошенной травы.

– Симпатично, – замечает Ани. – И дорого.

Рука Вишрама всё еще в ее трусиках, движением горячего пальца он направляет ее вверх по лестнице. Мышцы живота, пах, дыхание – всё говорит ему, что он овладеет ей обнаженной, жестко и тяжело, на полу. Ему интересно, какие звуки она будет издавать. Ему интересны самые грязные мысли в ее голове, чего она хочет от другого тела, чтобы оно с ней сделало. Вишрам пинает предмет, который его дожидается, и тот пролетает через прихожую. Вишрам думает забить на предмет, но автоматически включившийся свет падает на серебристо-зеленый логотип Компании.

– Одну самую маленькую секундочку...

Стояк вдруг начинает опадать.

Пластиковый пакет адресован Вишраму Рэю. Квартира 1а, 22, Келвингроув-террас, Глазго, Шотландия. Отрезвевший и с полностью пропавшим вожделением Вишрам, чувствуя тошноту, открывает пакет. Внутри лежат две бумажки: письмо от морщинистого вассала Шастри и билет первого класса от Глазго до Варанаси, в одну сторону.

В зале ожидания раджа-класса «Бхарат эйр» Вишрам начал заигрывать с дамой в весьма хорошем костюме – поскольку всё еще пребывал на подъме из-за победы, но в основном из-за фрустрированного либидо.

Не успел он застегнуть молнию на дорожной сумке с самым необходимым, как прибыл лимузин. Вишрам предложил Ани подвезти ее до дома. Она ответила ему ледяным и по-гэлльски основательным взглядом настоящей активистки Шотландской Национальной Партии.

– Извини, семейное дело.

Она казалась очень замерзшей в своих шортах – столько голой кожи! – когда спешила домой по предрассветному раннеавгустовскому Глазго.

У Вишрама оставалось десять минут до окончания регистрации. Он оказался единственным обитателем своего отсека на небольшом шаттле до Лондона. Шагая по крытому рукаву гейта, он испытывал легкое головокружение от скорости, с которой развивались последние события.

Вишрам прямиком направился в лаундж первого класса с намерением выпить водки. Душ, бритье, смена одежды и стаканчик «польской» восстановили обычную Вишрамову Рэйскость. Он вновь почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы начать болтать с женщиной, на этот раз в дорожном костюме. Просто чтобы убить время. Обычное дело в лаунджах.

Ее зовут Марианна Фуско. Работает корпоративным юристом. Ее вызвали в Варанаси для участия в рассмотрении сложного дела о семейном попечительстве.

– Я? О, я просто паршивая овца, придворный шут. Младший сын, посланный в Англию в Оксбридж ^[24] изучать юриспруденцию; что закончилось попыткой сделать карьеру в шотландском стендапе. Между прочим, наивысшее выражение человеческого творчества. И, кстати, не так уж сильно отличается от юриспруденции, как я подозреваю. Мы с вами оба герои арены.

Шутка проходит мимо ее сознания. Женщину интересует совсем другое.

– Сколько у вас братьев?

– Большой медведь, средний медведь.

– А сестры?

– Сестер в Варанаси маловато, по крайней мере в моей его части.

– Я об этом слышала, – говорит она и удобно располагается в кресле, повернувшись к нему лицом. – Даже интересно, каким может стать общество, когда в нем мужчин в четыре раза больше, чем женщин.

– И очень мало женщин-адвокатов, – добавляет Вишрам, откидываясь на скрипучую спинку. – Да и вообще женщин-профессионалов в каком-либо деле.

– Надо не забыть выжать всё из моих преимуществ, – говорит юристка. – Могу я предложить вам еще водки? Полет будет долгий.

Вскоре – после третьей стопки – их приглашают пройти на борт лайнера. Вишрам сидит где-то в самом конце салона. После нескольких лет перелетов эконом-классом здесь просто уйма места для ног. Он так увлечен новыми впечатлениями, что не замечает пассажирку, пристегивающую ремень рядом с ним.

– О, привет, какое совпадение! – восклицает Вишрам.

– Вовсе нет, – отвечает Марианна Фуско, снимая жакет.

Под ее парчовым топом-стрейч хорошо прорисован рельеф рук. Первый арманьяк приносят, когда они находятся над Бельгией – гиперзвуковой лайнер медленно взбирается на свою обычную тридцатитрехкилометровую полетную высоту. Арманьяк не относится к числу любимых напитков Вишрама. Он поклонник водки. Но в данный момент ему кажется, что арманьяк идеально подходит для той роли, которую он пытается играть. И пока самолет несет их по небу цвета индиго, они с Марианной беседуют о детстве. Она выросла в громадном семействе, расползавшемся по странам и континентам из-за бесконечных разводов и новых браков ее родителей. Марианна называет свою семью созвездием. Вишрам рассказывает о детстве, проведенном среди патриархальной буржуазии Варанаси. Индийская социальная стратификация одновременно и интригует, и настораживает собеседницу, как всегда бывает с англичанами. Именно это они неизменно обожают в индийской культуре и литературе. Вину и восторг от по-настоящему хорошей классовой системы.

– Я родился в довольно состоятельной семье. – Вишрам, раскручивай эту тему. – Не в браминской, конечно. Не в браминской с большой буквы «Б», хочу я сказать. Мой отец – кшатрий, очень набожный по-своему. Всякие подтасовки ДНК, с его точки зрения, были бы просто кощунством.

Еще два арманьяка – и разговор начинает зависать, постепенно переходя в полудрему. Откинувшись на спинку удобного кресла, Вишрам натягивает плед почти до самой шеи. Так приятно представлять нестерпимый холод, царящий за наноуглеродной обшивкой самолета... Марианна под пледом приникает к нему. Он чувствует ее тепло и близость. Она дышит в одном ритме с ним.

Маневр номер шесть.

Где-то над Ираном Вишрам накрывает одну ее грудь ладонью. Юристка движется навстречу. Поцелуй. Привкус арманьяка на губах и языке. Она прижимается плотнее. Высвобождает ее грудь из эластичного белого топа. У Марианны большие ареолярные круги вокруг сосков, а сами соски напоминают пули. Она расстегивает крючок на своей удобной-но-выглядящей-по-деловому юбке, пока лайнер добирает свои 3,6 Маха. Вишрам лижет сосок и пытается просунуть пальцы под топ, но Марианна перехватывает его руку и направляет к некоему отверстию, уже ждущему прикосновения. Негромко ахает, тянется к его ширинке и ловко расстегивает молнию. Тяжелый член Вишрама Рэя свисает между сиденьями. Марианна большим пальцем ласкает его головку. Вишрам, стараясь не издавать лишних звуков, которые может услышать стюардесса, прижимает палец к клитору Марианны.

– Блядь, – шепчет она. – Кругами. Двигай кругами.

Марианна приподнимает и сгибает ногу, глубже насаживаясь ему на палец. Камасутра на высоте тридцати трех километров. На расстоянии одной четверти пути до околоземной орбиты Вишрам Рэй осторожно кончает в салфетку раджа-класса «Бхарат эйр». Марианна зажала в зубах край подушки и издает приглушенные вскрики, напоминающие сдавленное мяуканье. Вишрам откатывается от нее, внезапно чувствуя каждый сантиметр высоты под собой. Он только что вступил в самый эксклюзивный клуб на планете – клуб «Кайф на высоте двадцать пять миль».

Они приводят себя в порядок в туалете – по отдельности, но не в силах сдержать смешок при каждом случайном взгляде, брошенном друг на друга. Поправляют одежду и чинно возвращаются на свои места. И почти сразу же чувствуют перемену высоты – самолет идет на посадку, ринувшись подобно горящему метеору по направлению к Индо-Гангской долине.

Вишрам ждет женщину после таможенного досмотра. Восхищается покроем ее костюма. Рост и уверенная походка выделяют Марианну среди низеньких бхаратцев. Вишрам знает, что можно не ждать никаких звонков, никаких е-мейлов, никаких внезапных возвращений к прошлому. Чисто профессиональные отношения.

– Хотите, я подвезу вас? – предлагает он. – Отец наверняка прислал машину. Я понимаю, это смешно, но во многих отношениях он очень старомоден. Мне не составит труда добросить вас до отеля.

– Спасибо, – отвечает Марианна Фуско. – Мне не нравится вид здешних такси.

Лимузин сразу бросается в глаза. На крыльях – флажки «Рэй пауэр компани». Вишрам без особого труда поднимает большую сумку Марианны и засовывает в багажник, разогнав стайку нищих и калек. Несколько секунд нестерпимой жары между аэропортом и салоном автомобиля с кондиционированным воздухом буквально оглушают его. Он слишком привык к холодному климату. И уже успел забыть здешний запах, похожий на аромат сгоревших роз.

Автомобиль стартует и буквально въезжает в плотную стену цвета и звука. Вишрам чувствует жару, тепло человеческих тел, углеводородный налет на стекле. Люди вокруг. Непрекращающийся поток лиц. Тела.

Он обнаруживает в себе новое чувство. В нем присутствует некий меланхолический оттенок тоски по родине, но выражается она ужасом перед этим обыденным убожеством людей, которые толпятся на местных бульварах. Не тоска, а тошнота по родине. Ностальгическое отвращение.

– Это рядом с развязкой Саркханд, не так ли? – спрашивает Вишрам на хинди. – Мне бы хотелось ее увидеть.

Водитель покачивает головой и сворачивает направо.

– Куда мы едем? – спрашивает Марианна.

– В одно место, где вы сможете рассказать о своем семействе-созвездии, – отвечает Вишрам.

Баррикады, сооруженные полицией, перегораживают главный проспект, поэтому водитель направляет автомобиль по узкому кишечнику боковых улочек и буквально врезается в уличную демонстрацию.

Удар по тормозам. На капот падает молодой мужчина. Потом поднимается. Видимо, столкновение просто оглушило его. Это круглолицый парень с едва пробившимися усиками над верхней губой. Пассажиры автомобиля потрясены. Мгновенно внимание толпы переключается с ярко разукрашенной статуи Ханумана под тенистым балдахином на лимузин. Кулаки барабанят по капоту, по крыше, по дверцам. Люди начинают раскачивать автомобиль. Толпа узрела своего врага: здоровенный мерседес с тонированными стеклами и флажками компании – то, что в их представлении ассоциируется с силами, собирающимися уничтожить святое для них место и превратить его в станцию метро.

Шофер резко дает задний ход, паля резину, и заезжает в проулок под только что выстиранным бельем, развешенным подобно знаменам, под разваливающимися старенькими балконами. Вслед лимузину летят кирпичи, оставляя вмятины на металле. Марианна невольно вскрикивает, когда лобовое стекло вдруг покрывается паутиной трещин. Ориентируясь на камеру заднего вида, шофер протискивается между двумя башнями из бамбуковых лесов. Молодые карсеваки преследуют их автомобиль, бьют по нему своими лати, призывая проклятия на головы безбожных Ранов и их демонических мусульманских пособников-колдунов. Они размахивают сорванными флагами компании. Стоит бросить в этом районе всего одну бутылку с зажигательной смесью, и погибнут сотни, думает Вишрам. Но шофер умело направляет машину по хитросплетению переулков, находит внезапно образовавшийся промежуток в сплошном потоке автомобилей и задом въезжает в него. Грузовики, автобусы, мопеды резко останавливаются. Водитель дергает ручник. Юные фанатики, которые их преследуют, ныряют в автомобильную реку, скользят между авторикшами и японскими пикапами, расписанными индуистской символикой. Протискиваются, бегут, нагоняют.

Водитель поднимает руки в жесте отчаяния. При таком трафике ничего не сделаешь. Вишрам бросает взгляд через плечо. Преследователи настолько близко, что он различает пуговицы у них на рубашках. И тут Марианна вскрикивает: «Господи Иисусе!»

Автомобиль снова резко тормозит, Вишрама бросает вперед, и он сильно разбивает нос о спинку водительского сиденья. Ошеломленный и залитый слезами он видит, как словно бы с неба перед ним падает стальная фигурка демона. Равана-пожиратель, повелитель злых духов, восседающий на согнутых гидравлических титановых ногах и держащий подобно вееру десять кинжалов. Крошечная головка богомола смотрит прямо в лицо Вишраму, открывая целый арсенал сенсорных устройств, похожих на инструментарий дантиста. И вновь прыжок. Вишрам слышит, как когти на ногах демона царапают крышу автомобиля. Вишрам поворачивается, выглядывает в заднее окно и видит, что чудовище приземлилось рядом с автобусной остановкой. Уличное движение застывает, карсеваки разбегаются, будто горные козлы. Чудище неуклюже движется по улице, шевеля своими устрашающими приспособлениями. На металлическом панцире нарисованы полосы и звезды.

Американский боевой робот.

– Что за?..

Они начали войну, пока он был в эмиграции. Водитель указывает на улицу за перекрестком, на улицу с неоновыми витринами и сияющими зонтиками кафе, где мужчина в черной и очень дорогой одежде изрыгает проклятия в адрес удаляющегося механизма. За ним – две половины мерседеса-внедорожника. Мужчина подбирает куски фары и швыряет вслед удаляющемуся чудищу.

– Я все же не...

– Саиб, – произносит водитель, заводя мотор. – Вас так долго не было, что вы успели забыть Варанаси?

Остаток пути до отеля Марианны Фуско они едут в мрачном молчании. Женщина вежливо благодарит Вишрама, швейцар приветствует их, берет ее сумку, и Марианна поднимается по ступенькам лестницы, ни разу не обернувшись.

Похоже, никакого траха на прощанье не предвидится.

Разбитый лимузин сворачивает в ворота между автомастерской и колледжем информационных технологий, располагающимися под сенью ашоковых деревьев ^[25]. И сразу же Вишрам оказывается в совершенно ином мире. Самое первое, что можно приобрести за деньги в Индии, – это уединение. Рев улицы вдруг стихает до биения пульса. Безумие Варанаси отсечено.

Чтобы отметить возвращение блудного сына, слуги зажгли огни вдоль всей подъездной дорожки. Вишрама приветствуют мерной дробью барабанщики и сопровождают автомобиль до самого дома. И вот он сам – дом, большой, горделивый, сказочно белый в потоках яркого света. Вишрам чувствует, как на глаза наворачиваются слезы. Когда он жил под крышей этого особняка, ему всегда было стыдно за то, что он принадлежит к обитателям дворцов. Он всякий раз непроизвольно сгибался под тяжестью его колонн, фронтонов, широких портиков среди густых зарослей жимолости и гибискуса. Ненавидел его отвратительный белый цвет, интерьеры – полированный мрамор и старинная причудливая непристойная резьба по дереву, потолки с непальскими росписями... Купеческое семейство построило этот дом еще во времена британского владычества – в стиле, который должен был постоянно напоминать им о родине. Они назвали его Шанкер-Махал.

И вот теперь, когда Вишрам выходит из машины, его прежний юношеский максимализм, подростковое бунтарство и смущение из-за принадлежности к привилегированному классу куда-то уходят, а дом окружает его давними, но памятными до сих пор ароматами застоявшейся пыли, деревьев ним ^[26], мускусным благоуханием рододендронов и едва уловимым зловонием канализации, никогда здесь по-настоящему не работавшей.

Они ожидают его на ступеньках. На самой нижней стоит старик Шастри. По бокам вся домашняя прислуга в два ряда: женщины слева, мужчины – справа. Рам Дас, почтенный старый садовник, всё еще среди них: возраст его уже совершенно невообразим, но он по-прежнему – и Вишрам нисколько в этом не сомневается – ведет жестокую войну с вездесущими обезьянами.

Где-то посередине лестницы стоят его братья. Старший, Рамеш, кажется более высоким и худым, чем обычно, словно его притягивает вверх межзвездное пространство, изучением которого он занимается. И по-прежнему ни одной женщины всерьез. Даже в Глазго до Вишрама доходили слухи о поездках Рамеша на уик-энд в Бангкок. А рядом его идеальный брат – Говинд. Идеальный костюм, идеальная жена, идеальные дети-близнецы Руну и Сатиш. От взгляда Вишрама не ускользает и жирок, который начинает набирать братец. Звезда Ди-Ди, бывшая ведущая утренней телепрограммы и завидная невеста, стоит рядом с Говиндом. А рядом с ней расположилась айя с последним отпрыском династии на руках. С девочкой. Почти чудо для 2047 года. Вишрам гукает и воркует над крошкой Прийей, но, присмотревшись к ней, начинает подозревать, что она – брамин. Об этом говорит сама ее физиология, на уровне феромонов, какой-то явный сдвиг в биохимии тела.

Мать стоит на верхней ступеньке. Такая, какой Вишрам всегда ее помнил, величественная в своей почтительности. Тень среди высоких колонн.

Отца среди присутствующих нет.

– А где папа-джи? – спрашивает Вишрам.

– Он встретится с нами завтра в своем головном офисе. – Единственное, что произносит мать в ответ.

– Ты не знаешь, к чему все это? – спрашивает Вишрам у Рамеша, когда приветствия, слезы умиления и «только-глянь-совсем-большой-вырос» наконец-то смолкают.

Рамеш качает головой, а Шастри движением пальца приказывает носильщику отнести чемоданы Вишрама в его комнату. Вишраму совсем не хочется отвечать на вопросы по поводу лимузина, и поэтому, сославшись на джетлег, он идет спать.

Вишрам ожидал, что его проводят в старую детскую, но носильщик шествует в комнату для гостей, расположенную в восточной части дома. Вишраму неприятно, что к нему отнеслись, как к гостю, временному сожителю. Но, оставшись в одиночестве и начав раскладывать по громадным шкафам и комодам красного дерева немногие привезенные с собой вещи, он радуется, что в этой комнате его не окружают со всех сторон детские воспоминания, пришедшие поглядеть на него-взрослого. Они потащили бы Вишрама обратно, к нему-подростку.

В доме никогда не было нормальных кондиционеров, поэтому Вишрам голышом падает на простыни, ужасаясь нестерпимой жаре. Он лежит и рассматривает загадочные узоры на расписном потолке под тарахтение обезьян в зарослях за окном.

Он уже где-то на самом краю сна, почти проваливается в пропасть абсолютного забытья, когда внезапно, вздрогнув, просыпается от какого-то полузабытого звука, врывающегося в комнату. Понимая, что больше не заснет, и смирившись с этим, Вишрам обнаженный выходит на железный балкон.

Атмосфера и аромат города Шивы со всех сторон овевают его голое тело. По желтому небу скользят мигающие огни самолетов. Солдаты, летающие по ночам. Вишрам пытается представить себе войну. Роботы-убийцы, бегающие по переулкам, титановые кинжалы во всех четырех руках аватары Кали. Штурмовики-сарисины на бреющем несутся к Гангу, пилотируемые вояками, которые в реальности находятся на расстоянии многих сотен тысяч километров отсюда. Американские союзники авадхов воюют в современном стиле, когда все солдаты сидят дома в полнейшей безопасности. Они убивают с другого полушария планеты.

Вишрам начинает бояться, что картина, свидетелем которой он был на улице, может стать пророческой. У загнанных в угол нехваткой воды и выступлениями фундаменталистов Ранов выбор совсем не велик.

Хруст гравия, какое-то движение на серебристой лужайке. Из лунных теней появляется Рам Дас. Вишрам застывает на балконе. Еще одна его оплошность, вызванная западной привычкой к повседневности наготы. Рам Дас выходит на подстриженную лужайку, раскрывает полы дхоти и мочится при ярком свете ленивой индийской луны, заваленной на бок, как храмовая гандава. Оправившись, садовник оборачивается, медленно кивает Вишраму, не то приветствуя, не то благословляя. Потом уходит. Раздается крик павлина.

Добро пожаловать домой.

9. Вишрам

Еще полчаса назад Вишрам Рэй хвастался, что у него никогда не было костюма. Но он всегда понимал, что наступит день, когда костюм ему понадобится, и на такой случай у семейства китайских портных в Варанаси имелись все его мерки, а также несколько видов ткани на выбор, материя для подкладки и две рубашки. И вот теперь Вишрам сидит в этом самом костюме – в кресле за громадным тиковым столом совета директоров компании «Рэй пауэр».

Костюм прибыл в Шанкер-Махал всего полчаса назад с велокурьером. Вишрам еще стоял у зеркала и поправлял воротник и манжеты, когда к ступенькам особняка подъехал целый кортеж автомобилей. И вот он уже на двадцатом этаже небоскреба «Рэй пауэр», откуда Варанаси кажется грязновато-коричневым туманным пятном, распластанным где-то далеко внизу, а Ганг – отдаленным завитком тусклого серебра. И никто до сих пор не соизволил объяснить ему, из-за чего весь сыр-бор.

Да, эти китайцы знают свое дело. Посадка воротника идеальна. И швы практически не видны.

Двери зала совета директоров открываются. Появляются юристы корпорации. Вишрам Рэй на мгновение задумывается, каким отглагольным существительным можно назвать корпоративных юристов. Обдиратели? Наебаторы?

Последней в зал входит Марианна Фуско. У Вишрама от удивления отвисает челюсть. Марианна едва заметно и вполне официально улыбается ему – совсем не так, как можно было бы ожидать от женщины, с которой вы а) имели первоклассный секс в самолете и б) попали в опасную уличную переделку.

Она садится прямо напротив Вишрама. Под тиковой крышкой стола он включает палм и набирает текст.

КАКОГО ЧЕРТА ТЫ ЗДЕСЬ?

Секретари открывают двойную дверь, и в зал входят члены совета директоров компании.

Я ЖЕ ГОВОРИЛА, ЧТО ЛЕЧУ ЗАНИМАТЬСЯ СЛОЖНЫМ СЕМЕЙНЫМ ДЕЛОМ.

Вишраму кажется, что ответ Марианны зависает прямо у нее над грудью. Она вновь в том великолепном сером и исключительно практичном костюме. Но и он сегодня выглядит не хуже.

Банкиры и представители кредитных союзов занимают места за столом. Многие из руководства мелких сельских кредитных банков в жизни не уезжали так далеко от места расположения своих учреждений. В то мгновение, когда Вишрам спокойным и уверенным жестом левой руки наливает себе в стакан минеральную воду, а правой печатает: «ЭТО ТАКАЯ ИГРА?», в комнату входит его отец.

На нем совсем простой костюм – только длина пиджака кажется уступкой моде, – но все головы сразу же поворачиваются в его сторону. Такого выражения на отцовском лице Вишрам не видел с детства – тогда отец занимался созданием компании и выглядел целеустремленным и спокойным человеком, уверенным в том, что он все делает правильно.

За отцом следует Шастри, его тень.

Ранджит Рэй подходит к председательскому месту. Но не садится. Он приветствует членов совета и приглашенных. Кажется, что громадное помещение, обитое панелями из дорогого дерева, буквально гудит от предельного напряжения. Вишрам отдал бы все, чтобы заслужить такой прием на сцене.

– Коллеги, партнеры, уважаемые гости, мои дорогие родственники, – начинает Ранджит Рэй. – Прежде всего я хочу выразить вам свою признательность за то, что вы нашли возможность приехать сегодня сюда. Многим из вас это стоило значительных затрат и неудобств. Позвольте мне сразу же заверить, что я не стал бы настаивать на вашем прибытии, если бы не считал вопрос, предлагаемый сегодня вашему рассмотрению, делом принципиальной важности для дальнейшего существования нашей компании.

Голос Ранджита Рэя не слишком громок и глубок по звучанию, но каждая его модуляция доходит до самых отдаленных уголков зала. Вишрам не помнит, чтобы отец вообще когда-либо повышал тон.

– Мне шестьдесят восемь лет. Я уже три года как переступил ту возрастную черту, которую жители Запада в своей бизнес-этике рассматривают как завершение экономически полезного периода жизни. В Индии же это – время внутренней сосредоточенности и созерцания, размышления о тех жизненных тропах, которые ты миновал, но которыми еще можешь пройти.

Ранджит Рэй отпивает воды.

– Обучаясь на последнем курсе политехнического факультета Индийского университета в Варанаси, я понял, что экономические законы подчинены законам физики. Физические процессы, лежащие в основе существования нашей планеты и управляющие жизнью, накладывают непреодолимые ограничения на развитие бизнеса, обозначая верхние границы его потенциала, подобно тому пределу, который константа скорости света накладывает на возможности нашего познания Вселенной. Именно тогда я понял, что являюсь не просто инженером, а индийским инженером. Исходя из этого, я пришел к выводу, что если мне суждено использовать свои способности и знания для того, чтобы сделать Индию сильной и уважаемой в мире страной, то я должен делать это по-индийски.

Он бросает взгляд на жену и сыновей.

– Члены моей семьи слышали об этом уже неоднократно, но я надеюсь, что они простят меня за повторение. Целый год я провел в паломничестве. Я следовал принципам бхакти и совершал пуджу в семи священных городах, я омывал тело в святых реках и обращался за советом к свами и садху. И каждому из них во всех храмах и святых местах я задавал один и тот же вопрос.

Как этот инженер может учить кого-то вести праведную жизнь? – спрашивает себя Вишрам. Он ведь на самом деле слышал эту проповедь больше раз, чем хотел бы вспомнить. Сагу о том, как стоящий перед ними простой индийский инженер использовал крор рупий, предоставленный ему небольшим кредитным объединением, чтобы построить не требующий сложного обслуживания углеродный генератор солнечной энергии, основанный на нанотехнологиях. В дальнейшем таких устройств было произведено около пятидесяти миллионов. Плюс предприятия по очистке спиртового топлива, заводы по производству биомассы, ветровые электростанции, приливные электро- и теплостанции, подразделение исследования и разработки, подведшее лучшие умы Индии – индуистские умы Индии – вплотную к решению проблем нулевой энергетики. В настоящее время «Рэй пауэр» – одна из ведущих корпораций Бхарата – и страны. И компания на протяжении всех лет своего существования оставалась индийской, отличаясь предельно щадящим отношением к природе, бережно и с благодарностью принимая дары Земли и Вселенной, подчиняясь движению колеса сансары. Теперь это компания, решительно и без боязни окунающаяся в мальстрем мирового рынка. Компания, которая заказывает самому модному и талантливому современному индийскому архитектору строительство здания корпоративной штаб-квартиры из стекла и древесины – и одновременно включает далитов в состав совета директоров.

Впрочем, история, которая звучит сейчас неизвестно в который уже раз, без сомнения, заслуживает всяческого внимания и уважения, но Вишрама в данный момент гораздо больше занимает обтянутая парчой грудь Марианны Фуско. Между ними появляется следующее сообщение дерзко сиреневого цвета.

СЛУШАЙ ОТЦА!

Я ГОВОРИЛ, Я ПАРШИВАЯ ОВЦА В СТАДЕ, – печатает он в ответ.

АЛЛЕГОРИЯ – НЕ ЛУЧШИЙ ВЫБОР ДЛЯ КОМЕДИАНТА, – отвечает она.

О, ИЗВИНИТЕ, А МНЕ КАЗАЛОСЬ, ЭТО САРКАЗМ, – парирует Вишрам, выводя большие синие буквы поверх лацканов своего сварганенного на скорую руку костюма, и чуть не пропускает важнейшую часть выступления отца.

– ...вот почему я решил, что вновь наступило время задаться вопросом: что значит вести благочестивую жизнь?

Вишрам Рэй поднимает взгляд. Нервы всех присутствующих напряжены до предела.

– Сегодня в полночь я оставляю пост президента «Рэй пауэр». Я отказываюсь от всего своего богатства, влияния, престижа и, естественно, от всех своих обязанностей. Я покидаю дом, семью и вновь беру посох и котомку садху.

Распыление нервно-паралитического газа не дало бы такого эффекта тишины и неподвижности. Ранджит Рэй улыбается, пытаясь вернуть всем уверенность. Не работает.

– Я хочу, чтобы вы поняли: решение далось мне с большим трудом. В течение длительного времени я обсуждал его с женой, и она полностью согласна с моим выбором. Шастри, мой помощник и секретарь на протяжении многих десятилетий, присоединится ко мне в моих странствиях – и не в качестве слуги, так как все социальные различия исчезнут для меня сегодня в полночь, а в качестве спутника и соратника в поисках праведного пути.

И вот тут все акционеры вскакивают с мест, кричат, чего-то требуют. Какая-то женщина-далит оглушительно орет что-то на ухо Вишраму о своих клиентах, своих сестрах, но Вишрам вдруг обнаруживает, что абсолютно спокоен, отрешен, прикован к месту чувством неизбежности. У него возникает странное ощущение, будто он знал, что нечто подобное должно произойти, с того самого момента, когда у своей двери в Глазго нашел авиабилет.

Ранджит Рэй жестом успокаивает присутствующих.

– Друзья мои, прошу вас, не думайте, что я бросаю

вас на произвол судьбы. Первое требование к человеку, решившему вести духовную жизнь, состоит в том, чтобы он не оставлял мир безответственно. Вам хорошо известно, что многие другие корпорации стремятся приобрести нашу компанию, но «Рэй пауэр» прежде всего – семейный бизнес, и я ни при каких обстоятельствах не предам его чуждой и аморальной системе управления.

Не делай этого, думает Вишрам. Не говори этого.

– Таким образом, я передаю руководство компанией сыновьям – Рамешу, Говинду и Вишраму.

Ранджит Рэй поворачивается поочередно к каждому из названных им, делая благословляющий жест.

Рамеш выглядит подстреленным на лету. Его крупные, покрытые выступающими венами руки лежат на столе, словно освежеванные животные. Говинд надувается и оглядывает сидящих за столом, уже деля их на союзников и врагов. Вишрам пребывает в оцепенении – словно актер, которому дали сценарий посреди пьесы.

– Я назначил советников, которым полностью доверяю, чтобы они помогали вам в переходный период. Я на вас очень надеюсь. Пожалуйста, постарайтесь оказаться достойными этого доверия.

Марианна Фуско наклоняется над широким столом и протягивает руку. Рядом с ней на полированной поверхности стола лежит стопка каких-то бумаг. Вишраму бросается в глаза пунктирная линия в самом низу верхней страницы. Здесь должна стоять его подпись.

– Мои поздравления, и добро пожаловать в отдел исследования и разработки, господин Рэй.

Вишрам пожимает руку, хватку которой – крепкую, сухую и мягкую – на своем члене еще помнит.

Внезапно он понимает, что это за пьеса.

– Король Лир, – выдыхает Вишрам.

10. Шив

Йогендра выходит из внедорожника посередине улицы – рядом с входом в клуб «Мусст». Полицейские и воры сходны в том, что считают парковкой любое место, где соблаговолят покинуть автомобиль. Йогендра открывает дверцу хозяину. Велорикши, неистово трезвоня, с обеих сторон объезжают громадную машину.

«МУССТ feat. ТАЛЬВ» – сообщает яркая неоновая реклама.

С тех пор как практически у каждого появился персональный ди-джей, сарисин с собственными ремиксами, клубы стали делать себе рекламу за счет своих барменов. До уик-энда еще далеко, поэтому «белых воротничков», подыскивающих себе жен, в клубе нет, но девушек хватает. Шив усаживается на табурет у стойки. Йогендра опускается рядом. Шив ставит на стойку контейнер с яичниками. Специальная подсветка превращает их в некий инопланетный артефакт из голливудской научной фантастики. Бармен Тальв передвигает стеклянную тарелку с пааном по поверхности из флюоресцентного пластика. Шив берет кусочек, перекатывает языком за щеку, ждет, пока бханг ^[28] начнет всасываться.

– Где Прийя?

– Там, в конце зала.

Девушки в сапожках до колен, коротких юбках и облегающих шелковых топах сгрудились вокруг стола, с ко-

торого и начинается клубное веселье. В центре в окружении бокалов с коктейлем десятилетний мальчишка.

– Ебаные брамины, – произносит Шив.

– Внешность обманчива, он уже совершеннолетний, – замечает Тальв, разливая в два стакана содержимое шейкера, который отличается неприятным сходством с трофеем Шива в колбе из нержавеющей стали.

– Ведь есть же хорошие мужики, которые дадут бабе все, чего она хочет: хороший дом, хорошие перспективы – чтоб ей никогда не пришлось работать, – хорошую семью, детей, место под солнцем. А они висят на этом десятилетке, как теленок на сиське, – рассуждает Шив. – Перестрелял бы. Это противоестественно.

Йогендра угощается пааном.

– Тот десятилетка может десять раз купить и продать этот бар. И еще долго будет коптить небо, когда нас с тобой уже опустят в священные воды.

Коктейль прохладный, и голубой, и насыщенный, и в погоне за красным пааном достигает самых темных глубин нутра. Шив оглядывает помещение. Из девчонок сегодня не на кого и глаз положить. Те, что не хихикают рядом с брамином, уставились в экран телевизора.

– На что это они так пялятся?

– Что-то про моду, – отвечает Тальв. – Тут привезли какую-то русскую модель, ньюта. Юри или как-то так.

– Юли, – подсказывает Йогендра.

Его десны уже алы от паана. Освещение в баре синее, и нитка жемчуга, которую он постоянно носит, мерцает призрачным сиянием. Красным, белым, голубым. Американская улыбка. За все время, что Шив с ним работает, Йогендра ни разу не снимал жемчужные бусы.

– Этих тоже перестрелял бы, – сообщает Шив. – Извращенцы. В смысле, брамины – да, у них эта поебень с генами, но хотя бы понятно, кто мужик, а кто – баба.

– Я читал, будто ньюты собираются получить разрешение размножаться клонированием, – снисходительно замечает Тальв. – Будут платить нормальным женщинам, чтобы те вынашивали их детей.

– А вот это уж совсем мерзота, – говорит Шив, поворачивается, чтобы поставить пустой стакан, и обнаруживает на отливающей голубым барной стойке клочок бумаги.

– Что это?

– Это называется «счет», – отвечает Тальв.

– Пардон? С каких это пор я должен оплачивать напитки в этом заведении?!

Шив разворачивает крошечную квитанцию, бросает взгляд на сумму. Еще раз внимательно рассматривает счет.

– Нет; что за нахуй? У меня что – больше нет здесь кредита? Ты это хочешь сказать – Шив Фараджи, мы тебе больше не доверяем?!

Девицы у телевизора поворачивают головы на шум, в синем свете похожие на богинь-деви. Тальв тяжело вздыхает. Появляется Салман. Он владелец, у него есть связи, которых нет у Шива. Шив потрясает папкой с меню, словно обвинительным актом.

– Я говорил этой твоей звезде...

– Я слышал кое-что о вашей платежеспособности.

– Дружище, меня все уважают в этом городе.

Салман холодным пальцем касается ледяного металла сосуда.

– Ваши акции больше не растут, как раньше.

– А, так какой-то сучонок пытается меня подрезать? Ну так скоро я буду хранить его яйца в сухом льду.

Салман отрицательно качает головой.

– Дело в макроэкономике. Рыночные силы, сэр.

И вдруг весь бар-клуб «Мусст» как-то отъезжает от Шива, его стены уходят куда-то вдаль, остается только голова брамина, громадная, раздувшаяся и покачивающаяся из стороны в сторону, словно праздничный разрисованный и наполненный гелием воздушный шар. Она смеется над Шивом смехом маленького идиота.

У некоторых в подобных случаях перед глазами начинает плыть красноватая дымка. Шив всегда видит синюю. Густую, насыщенную, вибрирующую синеву. Он хватает тарелку с пааном, разбивает ее, прижимает руку Тальва к стойке и заносит длинный кусок острейшего стекла над большим пальцем бармена, словно нож гильотины.

– Посмотрим, как этот беспалый будет смешивать коктейли, – цедит сквозь зубы Шив. – Звезда. Бара.

– Ну-ну, Шив, – медленно и с раскаянием в голосе произносит Салман, и Шив понимает, что это шипение кобры, но оно синее, все вокруг синее, подрагивающая синева.

Кто-то опускает руку ему на плечо. Йогендра.

– Окей, – говорит Шив, ни на кого не глядя. Кладет осколок тарелки, поднимает руки. – Все в порядке.

– Я посмотрю на это сквозь пальцы, – говорит Салман. – Но в любом случае я жду полной оплаты по счетам, сэр. В течение тридцати дней. Стандартные условия в бизнесе.

– Ладно, тут что-то очень нечисто, – бормочет Шив, отступая. – Я выясню, что именно, и вернусь, чтобы выслушать твои извинения.

Он опрокидывает свой табурет, но не забывает прихватить банку с органами. По крайней мере теперь девицы смотрят на него.

Аюрведический ресторан закрывается ровно в восемь, так как, согласно философии Аюрведы, есть после восьми часов вечера нельзя.

По тому, что происходит в переулке, Шив заключает, что ресторан больше не откроется. У дверей стоят наемный фургон, две тележки, в которые впряжены пони, три трехколесных грузовых мотороллера, а несколько носильщиков выносят какие-то коробки. Старший официант Видеш занимается разборкой столиков и поэтому даже не поднимает глаз на врывающихся в ресторан Шива и его подмастерье.

Мадам Овариум ^[29] в своем кабинете, она собирает документы. Шив с грохотом опускает вакуумный сосуд на помятую металлическую поверхность.

– Переезжаете?

– Один из моих пареньков направляется к вам прямо сейчас.

– Я был в отъезде. По делам. Как видите, у меня есть кое-что.

Шив открывает наладонный компьютер.

– Шив, незащищенное соединение. Нет.

Мадам Овариум – маленькая, толстая, почти шарообразная малаяли с хвостом грязных волос, который опускается почти до самых ягодиц и который она не расплетала уже лет двадцать. Для своих «пареньков» она – Аювердическая матушка, потчующая их соответствующими тинктурами и порошками. Приверженцы учения твердо уверены, что мадам обладает способностями настоящей целительницы. Шив передает приготовляемые ею снадобья Йогендре, а тот торгует ими вразнос среди туристов, путешествующих по Гангу. Ресторан мадам пользуется известностью за границей, особенно среди немцев. Местечко это постоянно забито бледными выходцами из Северной Европы с осунувшимися лицами, характерными для людей, в течение нескольких недель страдающих проблемами с пищеварением.

– Тогда объясните, – настаивает Шив. – Вы выносите вещи из заведения, а это, – он указывает на свой контейнер, – ни с того ни с сего становится банкой с проказой!

Мадам Овариум засовывает несколько листов с бухгалтерскими отчетами в пластиковый портфель. Никакой кожи, никакой продукции из животных. «Произведенное человеком – для человеческого потребления» – вот девиз адептов Аюрведы. Это подразумевает и лечение с использованием стволовых клеток эмбрионов.

– Что тебе известно о небластульной технологии применения стволовых клеток?

– Это то же самое, что и обычная зародышевая технология. Только для выращивания необходимых органов можно использовать любые клетки, а не обязательно от эмбрионов. И еще эта хрень не работает.

– Великолепно работает с одиннадцати часов сегодняшнего дня. По восточноамериканскому времени. И то, что там у тебя внутри банки, стоит меньше самой банки.

Перед глазами Шива вновь проплывает тело, уносимое речным потоком. Он наблюдает, как позади женщины колоколом вздувается сари. Он видит ее на сияющем чистотой столе во Всеазиатской клинике пластической хирургии – исполосованное тело под ослепительно ярким светом ламп. Шив не любит работать впустую. Но особенно ему претит, когда неопытный хирург превращает обычную повседневную операцию по забору яичников в кровавую баню.

– Всегда найдутся люди, которым не по карману американские технологии. Это Бхарат.

– Паренек, известно ли тебе первое и главнейшее правило бизнеса? Надо точно знать, когда минимизировать потери. Мои накладные расходы огромны: врачи, курьеры, полицейские, таможенные чиновники, политики, члены городского совета, – все с протянутой рукой. Крах близок. И мне совсем не хочется оказаться под обломками.

– Так. И куда же вы направляетесь?

– Неужели ты думаешь, что я тебе скажу? Будь у тебя хоть толика здравого смысла, ты бы уже давно диверсифицировал активы.

Однако такой роскоши, как здравый смысл, у Шива никогда не было. На всех этапах путешествия от Чанди Басти до этого аюрведического ресторана у него всегда был только один вариант выбора.

Мораль существует для тех, кто живет за пределами басти. У Шива не оставалось выбора в ту ночь, когда он ограбил аптеку. Любой придурок мог достать оружие в годы Великого Разделения, но Шив Фараджи был человеком стиля. Он воспользовался краденым внедорожником марки «Ниссан» для того, чтобы протаранить рольставни на аптечных дверях. Его сестра вылечилась от туберкулеза. Похищенные антибиотики спасли ей жизнь. Он сделал то, что не сделал бы – не смог бы сделать – его отец. Шив показал всем, чего может добиться смелый и решительный мужчина. И он ведь не взял ни пайсы из аптечной кассы. Раджа берет только то, что ему нужно. Тогда ему было всего двенадцать. На два года моложе своего «лейтенанта» Йогендры, Шив всегда шел вперед, не заботясь о возможностях отступления, и никогда не маневрировал.

Точно так же он поступит и сейчас. Единственно правильное решение само придет к нему. И он примет его. Есть только одно, чего Шив не станет делать никогда: отступать. Бегство исключается. Ведь Варанаси – его город.

Мадам Овариум с громким щелчком захлопывает портфель.

– Дай-ка мне свою зажигалку. Принеси пользу.

Зажигалка у Шива старой американской модели. Она у него с того самого времени, когда войска США вошли в Пакистан. С тех дней, когда туда послали солдат, которые больше курили, чем стреляли.

Мадам Овариум щелкает зажигалкой. Бумаги вспыхивают и почти мгновенно сгорают.

– С этим местом покончено, – говорит она. – Спасибо за труды. Желаю всего хорошего, но только не пытайся со мной связаться. Ни при каких обстоятельствах. Больше мы не увидимся, поэтому в нынешней жизни прощай.

Вернувшись в машину, Шив включает радио. Треп. Все эти диджеи только и делают, что треплются: как будто единственный способ доказать, что ты человек, а не сарисин, заключается в том, чтобы целыми днями изрыгать мусор изо рта. Подобно Гангу – непрерывный поток дерьма. Ты ди-джей – так играй музыку. Вот что люди хотят слышать: музыка помогает им забыть о проблемах, почувствовать себя лучше. Может быть, они вспомнят кого-то особенного или поплачут.

Шив наклоняется к окну. В слабом мерцании приборного щитка видит отражение своего лица на фоне человеческих толп на улице. У него возникает странное ощущение, что каждый из этих людей отнимает частицу его собственной души.

Ебаный треп.

– Куда ты меня везешь, парень?

– Сегодня ведь бои.

Он прав. По сути, куда ему еще ехать? Но Шиву не нравится, что сидящий рядом с ним человек так близко его знает, – смотрит внимательно, наблюдает, делает выводы.

«Бой! Бой!» гудит. Шив спускается по узким ступенькам, поправляет манжеты на рукавах, и запах крови, денег и сырой древесины бьет его под дых. Это место он любит больше всего на свете. Он внимательно рассматривает клиентов. Несколько новых лиц. Вон та девица, вверху, у балконной перекладины, с персидским носом, пытающаяся выглядеть страшно крутой. Она встречается взглядом с Шивом. Не отводит глаза, а пристально смотрит на него.

Как-нибудь в другой раз.

Объявляют следующий раунд, и Шив идет к столу букмекера. Где-то там, на Сонарпур-роуд, пожарные машины спешат тушить пожар, вспыхнувший в ресторане, – он начался в шкафу, где хранили документы; а тем временем нечто, обладающее анатомией десятилетки и мужскими аппетитами вдвое старше, запускает свою короткопалую ручонку в священную йони своей девчонки; а женщина, погибшая безо всякого проку, уносится течением Ганга в мокшу; но здесь, рядом с Шивом, – люди, движение, свет, смерть, страх, шанс победить – и девушка, носящая по арене великолепного серебристого боевого кота.

Шив извлекает из нагрудного кармана бумажник крокодиловой кожи, разворачивает веером пачку купюр и выкладывает деньги на стол. Синий цвет. Перед его глазами все еще стоит синяя дымка.

– Один лакх рупий, – произносит Бачхан. Больше ставить нельзя.

Помощник Бачхана пересчитывает банк и выписывает квитанцию. Шив занимает место у самой арены. Зазывала орет не своим голосом. Толпа рычит, вскакивает в едином порыве – и Шив вместе с ней.

Он выплывает из густой темной синей пелены только тогда, когда куски разорванного на части бойцового кота лежат на песке, а сто тысяч Шива уходят в кожаную сумку сатта-мэна. Ему хочется смеяться. Он вдруг начинает понимать истину садху: настоящее счастье состоит в том, чтобы ничего не иметь.

В автомобиле Шив больше не может сдерживаться и разражается хохотом. Он снова и снова бьется головой о стекло. Слезы текут по лицу. Проходит время, прежде чем к нему возвращается способность дышать полной грудью. И говорить.

– Вези меня к Мерфи, – приказывает Шив. Теперь им овладел зверский голод.

– На какие шиши?

– В бардачке есть мелочь.

Чайная аллея настаивает свои испарения и миазмы под куполами зонтиков. Эти приспособления не имеют никакого отношения к погодным явлениям. Мерфи заявляет, что зонтики защищают его от лунного света, каковой он считает пагубным и зловредным. Мерфи вообще любит делать заявления всякого рода, и первым из них является его имя. По его словам, он ирландец. Ирландец, как садху Патрик.

Чайная аллея разрослась благодаря людям, строившим Ранапур. Она верно служила им. За рядами маленьких кафешек, где подают горячую еду, лавок со специями, палаток торговцев фруктами традиционные чайные открывают деревянные ставни, расставляют на дороге жестяные столики и складные стулья. Заглушая мирное клокотание газовых горелок и вопли радиоприемников, транслирующих индийские хиты, из сотен и сотен настенных телевизоров накатывается нескончаемый прибой телесериалов. Десять тысяч календарей с телебогинями свисают с разноцветных гвоздиков.

Шив высовывается из окна и отсчитывает мелочь в обезьянью лапку Мерфи.

– Дай ему несколько пицца-пакора ^[30].

На взгляд Шива, это все равно как жарить пакору из обезьяньего дерьма, но для Йогендры пицца – воплощение модной западной еды.

– Мерфи-джи, ты говоришь, что можешь сделать пакору из всего чего угодно. Попробуй-ка вот из этого.

Мерфи открывает крышку контейнера, отмахивается от испарений сухого льда и пытается угадать, что там внутри.

– Э, а что там у тебя?

Шив без обиняков объясняет ему. Мерфи морщится, воротит морду и сует сосуд обратно Шиву в руки.

– Нет уж, забирай. Никогда не знаешь, к чему клиенты пристрастятся.

К кулинарным талантам Мерфи претензий нет, но после второго проглоченного куска аппетит у Шива пропадает окончательно. Все присутствующие смотрят в одну сторону. Шиву за спину. Он швыряет газетный кулек с пакорой на землю. На него тут же набрасываются бродячие собаки. Шив выхватывает у Йогендры из рук дерьмо, которое тот ест.

– Брось ты это говно и вези меня куда-нибудь отсюда.

Йогендра изо всех сил давит на акселератор, выворачивает на внезапно опустевшую улицу, и тут что-то грохается на крышу автомобиля с такой силой, что прижимает мерседес к земле. Амортизатор детонирует, как граната, затем следует синяя вспышка и начинает вонять паленой электрикой. Тачка покачивается на трех оставшихся амортизаторах. Наверху что-то ворочается. Йогендра пытается завести мотор – безуспешно.

– Выходим! – командует Шив, увидев клинок, вспоровший крышу машины.

Длинное, загнутое, как у ятагана, зазубренное, сверкающее, словно скальпель хирурга, лезвие пронзает мерседес насквозь, от крыши до передаточного вала.

Едва Шив с Йогендрой успевают выскочить на Чайную аллею, как страшный клинок разрезает, вскрывает и потрошит раздавленную сталь машины, словно жертвенного младенца.

Теперь Шив видит, что́ именно уничтожило его мерседес, превратив шестьдесят миллионов рупий в гору немецкого металлолома. Хотя с этого мгновения Шив полный банкрот, он, как и все вокруг, замирает на месте, буквально парализованный увиденным.

Ветровое стекло автомобиля разлетается вдребезги. Нижние конечности боевого робота хватаются за крышу машины и запросто срывают ее. Тупой фаллос электромагнитной пушки находит Шива среди стоящих на улице и берет его на прицел. Шив во все глаза смотрит на громадный клинок, который, закончив крошить то, что когда-то было мерсом седьмой серии, принимает горизонтальное положение. Боевой робот поднимается на ноги и делает шаг по направлению к Шиву. На боку жуткого механизма видны серийный номер и маленькие звезды и полосы, но Шив понимает, что управляет роботом вовсе не белозубый американский юнец с реакциями мальчишки, выросшего на компьютерных играх и пропитанного метамфетаминами. Здесь не обошлось без какого-нибудь курильщика биди, засевшего в фургоне у круглосуточного кинотеатра с клавиатурой, над которой его пальцы исполняют смертоносный танец Кали. И Шив ему знаком.

Шив даже не пытается бежать. Эти штуки способны двигаться со скоростью сто километров в час, и уж если они уловят запах нужного ДНК, их без промаха разящий клинок пройдет любое препятствие, но до вашей мягонькой плоти доберется.

Боевой робот встает на дыбы и нависает над Шивом. Уродливая маленькая головка богомола опускается, сенсорная оснастка вращается на шарнирах. Шив может расслабиться. Теперь начался просто спектакль для уличных ротозеев.

– Господин Фараджи. К вашему сведению, с этого момента все задолженности и налоговые претензии к вам от господина Бачхана ведет Агентство коллекторов ахимсы ^[31].

– Бачхан требует с меня?! – кричит Шив, глядя на размазанные по тротуару и истекающие спиртовым топливом останки последней ценности, которая у него оставалась.

– Верно, господин Фараджи, – говорит робот-убийца. – Финансовые претензии «Тотализатора Бачхана» к вам на данный момент сводятся к восемнадцати миллионам рупий. Вам дается одна неделя, начиная с сегодняшнего дня, чтобы закрыть этот счет. В противном случае будет запущена процедура взыскания.

Чудовищный механизм поворачивается на задних ногах, убирает все лишние части и, перепрыгивая через хозяев чайных, коров, проституток и зевак, направляется к перекрестку.

– Эй! – кричит Шив ему вслед. – А в чем была проблема инвойс прислать?

Он подбирает осколки высокоточных немецких устройств и швыряет их вслед коллектору.

11. Лиза, Лалл

– Так это, мисс Дурнау, ваша лучшая идея, – сказал Томас Лалл, сидя за широким столом, на котором лежала папка с ее резюме и презентацией. Из панорамного окна за его спиной открывался вид на широкие просторы Канзаса в самый жаркий июнь столетия. – Где же вы были, когда она пришла вам в голову?

(Это флэшбек, который всплывает перед глазами Лизы на расстоянии двадцати двух часов полета от МКС и двадцати шести – от Дарнли-285. Лиза накачана медикаментами и упакована в мешок, прикрепленный к внутренней стене отделяемого отсека. Она не должна мешать капитану Бет, у которой слегка заложило правую ноздрю – воздух у нее из носа вырывается с ритмическим посвистыванием. Во вселенной Лизы этот назойливый звук дыхания пилота постепенно становится самым существенным раздражителем.)

Такого июня раньше не бывало. Об этом с уверенностью говорят сотрудники аэропорта, девушка в автопрокате, мужчина из университетской охраны, у которого она спросила дорогу. Тут вам не просто горячие воды у берегов Перу или угасающая энергия Гольфстрима. Здесь климатологи вошли в ту зону неизвестности, в которой любые предсказания теряют смысл. Томас Лалл пролистал ее резюме, взглянул на первый лист презентации и, когда она показала ему первый слайд, остановил ее резаным мячом вопроса.

Лиза Дурнау до сих пор прекрасно помнит всплеск собственного возмущения. Пришлось положить ладони на бедра и крепко сдавить их, чтобы хоть как-то успокоиться. Когда она отняла руки, на брюках остались два потных отпечатка – словно талисманы от сглаза.

– Профессор Лалл, я стараюсь вести себя профессионально и, думаю, это обязывает вас как профессионала уделить мне внимание.

Лиза могла остаться в Оксфорде. Там она была счастлива. Карл Уокер все на свете отдал бы ради того, чтобы удержать ее в Кибле ^[32]. Из захолустья, где все еще преподавалось интеллектуальное проектирование, совершенно раздавленными возвращались и более блестящие докторанты, нежели она. Но если бы главный центр по исследованию кибержизни располагался на холме в Библейском поясе ^[33], Лиза Дурнау обязательно поехала бы и туда. Еще до развода родителей она отвергла христианскую вселенную, которой жил ее отец, но пресвитерианское упрямство и привычка полагаться на собственные силы прочно впечатались в генетический код Лизы. И она ни при каких обстоятельствах не позволит этому мужчине поколебать ее уверенность в себе.

– Вы можете привлечь мое внимание прежде всего ответом на заданный вам вопрос, – ответил Томас. – Я хочу знать источник вашего вдохновения. Хочу представлять, как у вас протекает творческий процесс. Ощутить вместе с вами те мгновения, когда инсайт освещает вашу личную вселенную, подобно яркой вспышке молнии. Мгновения, когда вы можете проработать семьдесят часов подряд на кофе и декседрине, потому что стоит лишь на секунду отвлечься – и все будет потеряно. Мгновения, когда идея вдруг материализуется из абсолютной доселе пустоты. Я хочу знать, как, когда и где она, эта идея, посетила вас. Наука – это творчество. Все остальное меня не интересует.

– Окей, – сказала Лиза Дурнау. – Это случилось в женском туалете на вокзале Паддингтон в Лондоне, в Англии.

Профессор Томас Лалл расцветает улыбкой и откидывается на спинку кресла.

Группа когнитивной космологии встречалась два раза в месяц в кабинете Стивена Зангера в Империал-колледже в Лондоне. Одна из тех вещей, до которых у Лизы Дурнау когда-нибудь должны были дойти руки – вроде того, чтобы научиться жить по средствам или завести детей, – но, вероятно, не дойдут никогда. Карл Уокер передавал ей отчеты о работе группы и резюме заседаний. Это щекотало интеллект, и у Лизы не имелось ни малейшего сомнения в том, что участие в деятельности группы будет способствовать ее карьерному и научному росту, но они подходили к делу с квантово-информационной позиции, а мысли Лизы двигались в направлении топологических кривых.

Затем в протоколах встреч наметился сдвиг в сторону рассуждений о возможности существования искусственного интеллекта в виде параллельной вселенной, выраженной компьютерным кодом. Это уже была ее епархия.

Целый месяц Лиза сопротивлялась, пока Карл Уокер не пригласил ее как-то в пятницу на обед, который завершился в ямайском ресторане в полночь распитием «Гиннесса» и покачиванием под даб. Два дня спустя она сидела в конференц-зале на пятом этаже, завтракая круассанами с шоколадом, и очень широко улыбалась высказываниям ведущих ученых страны относительно места интеллекта в структуре Вселенной.

Но вот кофейные чашки были наполнены заново, и обсуждение началось. Лиза с трудом поспевала за дискуссией, развивавшейся с невероятной скоростью. Протоколы не давали даже отдаленного представления о ее широте и разнообразии. Лиза чувствовала себя неповоротливым толстяком в баскетбольной команде, который постоянно теряет мяч. К тому моменту, когда ей удалось бы получить слово, ее мнение отвечало бы тезису, высказанному три идеи назад, а темп разговора все нарастал.

Солнце поднималось над Гайд-парком, и Лиза Дурнау почувствовала, как постепенно ее охватывает отчаяние. Коллеги мыслили ярко, блестяще, быстро, но почти все в их рассуждениях было ложно, ложно, ложно, а ей не удавалось и слова вставить, чтобы поправить их. Дискутирующим уже начинала надоедать тема беседы. Они выжали из нее всё и теперь собирались двигаться в другом направлении. А это значило, что Лиза может потерять самое важное для себя. Ей просто необходимо было высказаться – и прямо сейчас.

Правая рука Лизы лежала на широком дубовом столе. Она медленно подняла ее. Взгляды присутствующих невольно устремились на девушку. Внезапно воцарилось странное напряженное молчание.

– Извините, – произнесла Лиза Дурнау. – Могу я вставить словечко? По-моему, вы все ошибаетесь.

Вслед за этим она высказала идею о том, что жизнь, разум и сознание стали следствием неких фундаментальных принципов Вселенной – столь же механически, как силы физики и материя. Что КиберЗемля представляет собой модель иной вселенной, которая может существовать в пространстве поливерсума, – вселенной, где разум является не эпифеноменом, а фундаментальной составляющей, как константа тонкой структуры, как омега, как размерность пространства. Вселенная, которая мыслит. Как Бог, добавила Лиза.

Едва она произнесла эти слова, как тут же узрела массу прорех и натяжек, о которых не подумала раньше, и уже знала, что все сидящие за столом тоже их заметили. Она слышала свой задиристый голос, – такая наглая, такая уверенная, что добудет все недостающие ответы в двадцать четыре часа. Закончилась ее речь жалким извиняющимся бормотанием.

– Спасибо вам, – сказал Стивен Зангер. – Мы услышали много интересных идей.

Ему даже не дали закончить предложение. Первым с места вскочил Крис Драпье из кембриджского отдела искусственного интеллекта третьего уровня. Он был самым грубым, самым громогласным и придирчивым из присутствующих: кроме того, Лиза поймала его за визуальной оценкой размеров ее задницы в очереди за кофе. Нет никаких причин привлекать deus ex machina ^[34] там, где квантовые расчеты все уже давно расставили по местам. Это витализм... нет, хуже – мистицизм. Следующей выступала Викки Макэндрюс из Империал-колледжа. Она зацепила одну из слишком явно выбивавшихся нитей в логических построениях Лизы, потянула за нее, и вся конструкция развалилась. У Лизы ведь не было ни топологической модели ее мира, ни даже механизма описания мыслящей вселенной.

Единственное, что Лиза слышала, – непрекращающееся жалобное хныканье, которое раздается в голове в те мгновения, когда так хочется расплакаться. Она сидела среди пустых кофейных чашек и крошек от круассанов, совершенно уничтоженная. Она ничего не знает. Она бесталанна. Она вела себя нагло, вызывающе и глупо тогда, когда любой здравомыслящий аспирант сидел бы тихо, внимательно слушал, подобострастно кивая, а при необходимости наполнял чашки мэтров свежим кофе и разносил пирожные. Ее звезда закатилась.

Стивен Зангер попытался было сказать несколько утешительных слов, но Лиза уже не слышала его, ибо была полностью и окончательно раздавлена. Она рыдала всю дорогу через Гайд-парк и затем по Бейсуотер до вокзала Паддингтон. В привокзальном ресторане опорожнила половину бутылки десертного вина, так как из всего того, что предлагалось в меню, именно оно, как ей показалось, способно было по-настоящему и достаточно быстро вернуть ее в нормальное состояние. Лиза сидела за столом, дрожа от стыда, слез и уверенности в том, что ее карьера закончена. Она не способна на то, что от нее требуют, она вообще не понимает, что они имеют в виду.

Мочевой пузырь воззвал к ней за десять минут до отправления поезда. Она сидела в кабинке, спустив джинсы до колен, и старалась всхлипывать как можно тише, ибо акустика лондонских вокзальных туалетов такова, что любой звук разносится вокруг с удесятеренной силой.

И тут Лиза прозрела. Она не могла конкретно сказать, что именно она увидела, таращась на дверцу кабинки, так как это не имело ни формы, ни очертаний, не выражалось ни в словах, ни в теоремах. Но оно было, оно реально существовало – в своей абсолютной полноте и невыразимой красоте. И еще – простоте, невероятной простоте.

Лиза Дурнау вылетела из кабинки, бросилась к киоску с канцелярскими принадлежностями, купила блокнот и большой маркер. Потом побежала к поезду. Но так и не села на него: где-то между пятым и шестым вагоном ее словно молнией ударило. Она в точности поняла, что именно ей делать. Всхлипывая, она опустилась на колени на платформе и дрожащей рукой попыталась записать то, что ей явилось, в виде уравнений. Идеи лились потоком. Люди обходили Лизу, не обращая никакого внимания на происходящее. Всё в порядке, хотелось ей сказать им. В настолько четком порядке!

Теория М-звезды. Она была перед ней во всей своей полноте. Как Лиза могла не видеть ее раньше? Одиннадцать измерений, сложенных в набор форм Калаби-Яу ^[35], три из них расширены, одна подобна времени, семь свернуты до планковской длины.

Однако пробелы в структурах определяли энергетическую суть суперструн, и вот эти-то гармоники и были фундаментальными физическими свойствами. Лизе оставалось лишь смоделировать КиберЗемлю как пространство Калаби-Яу и показать его эквивалентность физическим возможностям в теории М-звезды. Все это уже было в структуре. Перед ней была реальная вселенная, которая могла быть полностью симулирована на компьютере. Во вселенной Лизы разум являлся частью ткани реальности, а не хрупким образованием, заключенным в эволюционирующую углеродную оболочку, как на нашем крохотном шарике, в нашем уголке поливерсума. Просто. Так просто.

Всю дорогу до дома в поезде Лиза проплакала от счастья. Вспышки радости заставляли ее частенько выбегать на улицу и блуждать по Оксфорду на протяжении всей недели, в течение которой она пыталась записать свои мысли. Все здания, улицы, магазины и люди, мимо которых проходила Лиза, наполняли ее головокружительным восторгом перед бытием и человечеством. Она была влюблена во всех и вся.

Стивен Зангер листал ее записи, и с каждой страницей его улыбка становилась все шире. Наконец он произнес:

– Вы их уделали, этих придурков.

И теперь, сидя в чрезмерно кондиционированном кабинете Томаса Лалла, Лиза Дурнау все еще ощущала эмоциональные отблески той давней вспышки радости, похожие на микроволновое эхо жара Большого взрыва.

Лалл развернул кресло и наклонился к ней.

– Что ж, ладно, – сказал он. – Но я хочу, чтобы вы имели в виду две вещи относительно здешних мест. Климат тут отвратный, зато люди очень дружелюбны. Будьте с ними повежливей. Они могут вам пригодиться.

Чтобы немного поразвлечь Томаса Лалла, доктор Дариус Готце запасся записью классической английской комедии «Это снова он». Она лежит в багажнике трехколесника, на котором теперь не без труда преодолевает песчаные колеи Теккади.

Дариус предвкушает, как сейчас загрузит файл в компьютер профессора Лалла – и звучный голос запоет песню-заставку к пьесе. «Этой записи уже сто пять лет! – скажет он. – Вот что слушали в подземке, когда немецкие бомбы падали на Лондон».

Доктор Готце коллекционирует старинные радиопередачи. Он частенько заходит на завтрак к Томасу Лаллу на его лодку, и они сидят под пальмовым навесом, попивая чай и слушая такой чуждый им юмор тараторящих болванов из гиперреальной комедийной программы Криса Морриса «Синий джем». Готце питает особую слабость к радио Би-би-си. Он вдовец, бывший педиатр – и в глубине души классический британец. Доктор очень жалеет, что Томас Лалл не разделяет его любви к крикету. В противном случае можно было бы подробно разобрать с ним комментарии к тесту Ричи Бено.

Доктор едет по тропе, что проложена рядом с заводью, распугивая кур и отмахиваясь от обнаглевших собак. Не тормозя, поворачивает старенький красный трехколесник на переходные мостки – и дальше на длинный кеттуваллам с циновками на крыше. Данный маневр он проделывал уже много раз. И еще ни разу не свалился в воду.

На крыше лодки Томас Лалл начертал тантрические символы, а на корпусе – ее название: Salve Vagina.^[36] Местные христиане воспринимают это как грубое оскорбление в свой адрес. К Лаллу даже приходил священник, дабы об этом проинформировать. Томас Лалл в ответ проинформировал, что примет от него (священника) критику в свой (Томаса Лалла) адрес только в том случае, если она будет высказана на такой же правильной латыни, на какой написано название его лодки.

Небольшая спутниковая тарелка прикреплена к самой высокой точке на покатой крыше. На корме урчит спиртовой генератор.

– Профессор Лалл, профессор Лалл!.. – зовет доктор Готце, заглядывая под низкий навес и высоко подняв файловый проигрыватель. Как обычно, от плавучего дома за версту несет благовониями, спиртом и остатками трапезы. Звучит квинтет Шуберта, самая середина. – Профессор Лалл?..

Доктор Готце находит Томаса в маленькой чистенькой спальне, напоминающей деревянную скорлупу. Рубашки, шорты, носки Лалла разложены на белоснежной простыне. Лалл обладает умением идеально складывать футболки: боковые швы к середине, затем загнуть трижды. Сказывается жизнь, проведенная на чемоданах.

– Что случилось? – спрашивает доктор.

– Настала пора отправляться в путь, – отвечает Томас Лалл.

– Женщина, да? – осведомляется Готце. Сексуальные аппетиты и успех Томаса Лалла у девиц с пляжа всегда ставили доктора в тупик. В позднем возрасте мужчина должен быть самодостаточным, а не обременять себя.

– Можно и так сказать. Я встретил ее вчера вечером в клубе. У нее был приступ астмы. Я ее спас. Всегда находится какой-нибудь умник, пытающийся подогреть коронарные артерии с помощью сальбутамола. Я предложил научить ее нескольким приемам по методике Бутейко, а она сказала: «Увидимся завтра, профессор Лалл». Ей было известно мое имя, Дариус. Значит, пора уплывать отсюда.

Когда доктор Готце познакомился с Томасом Лаллом, последний работал в антикварном магазине, где продавали старые записи, – обычный пляжный бездельник среди древних компактов и винилов. Готце был пенсионером, незадолго до того овдовел и находил утешение в коллекционировании древностей. В этом сардоническом американце он обнаружил родственную душу. Они проводили целые часы за беседой, обменивались записями. Но прошло не меньше трех месяцев, прежде чем доктор решился в первый раз пригласить мужчину из лавки аудиозаписей к себе на чашку чая.

Во время пятого званого чаепития, плавно перешедшего в вечерний джин, сопровождавшийся созерцанием потрясающего заката на фоне пальм, Томас Лалл сообщил Готце свое настоящее имя и род занятий. Поначалу доктора охватило чувство брезгливости: он подумал, что человек попросту патологический лжец. Затем место брезгливости заняло ощущение ненужной нравственной обузы: он совсем не хотел становиться восприемником потери и ярости этого человека. В конце концов Готце почувствовал себя в некотором смысле избранником судьбы, обладателем секрета международного масштаба, за раскрытие которого новостные студии заплатили бы миллионы. И ощутил настоящую гордость. А потом подумал, что и сам искал в Томасе Лалле того, кому можно было бы довериться и излить душу.

Доктор Готце опускает проигрыватель в карман пиджака. Никаких старых записей сегодня. Да и вообще – наверное, больше никогда. Томас Лалл берет томик Блейка в твердой обложке, который лежит у него рядом с постелью везде, где бы он ни ночевал. Держит книгу в руке, будто оценивая ее тяжесть, а затем кладет в сумку.

– Заходите, кофе вот-вот сварится.

Задняя часть лодки выходит на импровизированную веранду с крышей из вездесущих пальмовых листьев. Доктор Готце молча ждет, пока Томас Лалл нальет две чашки кофе, который он вообще-то не очень любит, и следует за ним к двум уже ставшим такими привычными местам. В воде, которая градуса на два холоднее и немногим светлее, нежели кофе, плещется детвора.

– Итак, – говорит доктор Готце, – куда же вы направитесь?

– На юг, – отвечает Томас Лалл.

До этих своих слов он вообще не задумывался о направлении дальнейших странствий. С того мгновения, когда Лалл впервые причалил у берега здешней заводи, он дал понять себе и окружающим, что пробудет здесь недолго: ветер переменится и унесет его. Ветер дул, пальмы раскачивались под его порывами, облака проносились по небу, не проливая ни капли дождя, а Томас оставался на месте. Он постепенно пришел к тому, что полюбил эту лодку, полюбил бытие пляжного бродяги без корней – что было неожиданно.

Но той девице стало известно его имя.

– Может быть, в Шри-Ланку...

– Остров демонов, – замечает доктор Готце.

– Остров пляжных баров, – говорит Томас Лалл.

Звучит Шуберт. Детвора в воде плещется и ныряет:

маленькие улыбающиеся лица усыпаны блестящими капельками воды. Но мысль об отъезде уже засела в голове Томаса Лала и теперь не даст ему покоя.

– Возможно, я даже доплыву до Малайзии или Индонезии. Там есть такие острова, где тебя никто никогда в лицо не узнает. Открою симпатичную маленькую школу дайвинга. Да-а. Я бы мог. Черт, не знаю.

Он круто поворачивается. Доктор Готце тоже что-то почувствовал. Жизнь на воде формирует в человеке чувствительность к вибрациям, как у акулы. Salve Vagina едва заметно покачивается – кто-то идет по мосткам. Ступает на борт.

– Эй? Тут очень темно. – Аж заглядывает под навес. На ней то же свободное платье серого цвета, что и накануне вечером. При дневном свете ее тилак еще больше бросается в глаза. – О, извините, у вас доктор Готце. Наверное, мне лучше зайти позже...

«Наверное», – соглашается про себя Томас Лалл. Ее боги дали тебе этот единственный шанс, прогони ее, исчезни сам и не оглядывайся. Но она знала, как его зовут, еще до их встречи, а теперь оказывается, что ей известно и имя доктора.

Томасу Лаллу никогда не удавалось отказаться от решения загадки.

– Нет-нет, оставайтесь, выпейте кофе.

Аж принадлежит к типу тех людей, у которых улыбка полностью преображает лицо. Она хлопает в ладоши, по-детски обрадованная.

– С большим удовольствием, спасибо.

И вот теперь он пропал.

На часах появляется цифра «тридцать», и Лиза Дурнау выплывает из глубин воспоминаний. Космос, решает она, это место для того, чтобы надираться вдрызг.

– Эй, – хрипит Лиза. – Вода тут есть?

Она чувствует, как затекли все ее мышцы.

– Трубка справа от вас, – отвечает капитан Бет, не поворачивая головы.

Лиза вытягивает шею, чтобы высосать из трубки немного теплой и затхлой дистиллированной воды. Дружки женщины-пилота в заднем отсеке станции болтают и флиртуют с командиром. Никогда не прекращают ни того, ни другого. Лиза не может не задаться вопросом, а доходит ли у них когда-нибудь до дела? Или же они настолько ослаблены длительным пребыванием в космосе, что от траха могут и переломиться?

Внезапно еще одно воспоминание наплывает на нее.

Она снова в Оксфорде, на пробежке. Как Лиза любила бегать по этому городу! Как щедр Оксфорд на удобные дорожки и зеленые лужайки! И студенты там традиционно спортивные.

Она бежит по своему старому маршруту, вдоль канала, через полянки Крайст-чёрч, по Беар-лейн, затем, лавируя среди прохожих, к воротам церкви Всех Душ, а оттуда – на Паркс-роуд. Этот путь очень нравился Лизе, она чувствовала себя здесь уверенно. Ступни касались знакомой, приятной земли. Сегодня она повернула мимо заднего фасада Мертона через Ботанический сад к колледжу Магдалены, где должна была проходить конференция.

Оксфорду идет лето. Студенты группками сидят на траве. Глухой стук мяча и крики – играют в европейский футбол – звуки, которых ей так не хватало в Америке. Еще Лизе очень недоставало света, того особого английского золотистого света, который заполняет окружающий мир, когда день начинает клониться к закату, обещая восхитительный вечер.

На тот вечер у нее был запланирован душ после пробежки, быстрый просмотр отчета о совершенно непредвиденном массовом вымирании морских обитателей на Альтерре, а затем ужин в обеденном зале университета – вполне официальное мероприятие с фраками и смокингами, завершавшее конференцию. Насколько же приятнее находиться здесь, на многолюдной улице, залитой золотистым светом, который мягким мотыльком скользит по обнаженным участкам кожи.

В комнате ее ждал Лалл.

– Рад тебя видеть, Эль Дурнау, – сказал он. – Рад тебя видеть в этих нелепых лайкровых шортиках в обтяжку, и в маленьком-маленьком топике, и с бутылкой воды в руке.

Лалл сделал шаг к ней.

– Я собираюсь снять с тебя эти смешные шортики прямо сейчас.

Обеими руками он рванул вниз шорты и трусики. Лиза Дурнау вскрикнула. Одним движением содрала с себя спортивный топ, сбросила кроссовки и прыгнула на Лалла, обвив его ногами. Так, прижавшись друг к другу, они направились в ванную.

Пока Томас скидывал с себя одежду, проклиная эластичные носки, Лиза включила душ. Он вломился следом и прижал ее к кафелю стены. Лиза, работая бедрами, вновь обхватила Томаса ногами, попыталась направить его член себе во влагалище. Лалл отступил, осторожно отстранив ее. Лиза откинулась, оперлась на руки и застыла, крепко обхватив ногами Томаса. Наклонился вперед и вошел в нее языком. Почти захлебываясь в потоке воды и почти теряя сознание от удовольствия, Лиза хотела закричать, но сумела побороть это желание. И от того, что ей удалось сдержаться, она получила еще большее наслаждение. Задыхаясь, она тонула, перевернутая вниз головой; затем снова крепко сжала Лалла бедрами: он подхватил ее, мокрую, обвивающуюся вокруг него, швырнул на постель и трахал под вечерний звон оксфордских колоколов.

В университетском банкетном зале она сидела рядом с аспирантом из Дании, у которого глаза горели от счастья: ведь он получил возможность побеседовать с самой создательницей проекта «Альтерра». Сидя во главе стола, Томас Лалл обсуждал проблемы социал-дарвинизма и генной инженерии с самим Мастером. Лиза лишь однажды бросила взгляд в его сторону, услышав слова: «Уничтожьте браминов сейчас, пока их не так много».

Таковы правила. Отношения конференций. На одной все начинается, на последующих доходит до апогея. Когда же настанет время неизбежного разрыва, условия расставания будут оговорены в промежутке между панельными дискуссиями.

Но до той поры секс был восхитителен.

Лиза Дурнау всегда думала о сексе, как о чем-то, с чем полный порядок у других, но что не входит в ее жизненный сценарий. Уж не настолько это фантастическое занятие. Она вполне счастливо могла жить и без него. И вдруг с самым неожиданным человеком Лиза открыла в себе сексуальность, куда могла привнести и свой природный атлетизм.

Ей встретился партнер, который любил ее потную, пахнущую солью, в ее обожаемой спортивной экипировке, любил al fresco ^[37] и al dente ^[38], и их секс был приправлен всем тем, что на протяжении почти двадцати лет хранилось в запертых подвалах ее либидо. Ведь спортивная дочурка пастора Дурнау не может заниматься такими вещами, как игры в изнасилование и тантрический секс.

В то время конфидентом Лизы была ее сестра Клер, жившая в Санта-Барбаре. Они проводили вечера у телефона, в подробностях обсуждая грязные детали и вульгарно хохоча. Женатый человек. Ее босс. Теория Клер гласила, что Лиза смогла развернуться в своих фантазиях именно по той причине, что ее отношения с Лаллом были аморальны и настолько засекречены.

Все началось в Париже в зале ожидания для вылетов Терминала 4 аэропорта Шарля де Голля. Вылет в Чикаго задерживался. Какая-то ошибка в авиадиспетчерских системах в Брюсселе ввергла в полный хаос работу всех аэропортов вплоть до Восточного побережья США. Рейс ВАА142 откладывали уже на целых четыре часа. Предшествующая неделя оказалась для Лизы и Лалла особенно изнурительной, так как им в столкновении с группой французских неореалистов пришлось яростно отстаивать мысль Лалла о том, что термины «реальное» и «виртуальное» суть совершенно бессмысленные слова. К моменту приезда на аэродром Лизе хотелось только одного: как можно скорее добраться до своей веранды и проверить, исправно ли господин Чекнаворян, сосед, поливал ее травы.

На табло появилось сообщение, что вылет снова откладывают – на шесть часов. Лиза застонала. Она уже сообщила о своем прибытии по электронной почте. Скорректировала счета. Просмотрела «Альтерру», которая в данный момент переживала относительно спокойную фазу в развитии между двумя бурными вспышками эволюции. Было три часа утра, и от усталости, скуки и досады, из-за которых Лизе казалось, что преддверие ада временно перенесли в зал ожидания парижского аэропорта, она опустила голову на плечо Томасу Лаллу. И почувствовала, как его тело подается навстречу. Еще мгновение – и они целовались. За этим последовало быстрое перемещение в сторону душевой аэропорта, где служитель протянул им два полотенца, прошептав: «Vive le sport!»

Ей всегда было приятно общество Лалла: великолепный рассказчик, он обладал блестящим чувством юмора. Кроме того, у них имелось много общего во взглядах на жизнь. А еще – любимые фильмы и книги. Даже еда. Легендарные обеды «Мексиканская пятница». Все это было далеко от того траха по-собачьи, который они устроили на влажном кафеле душевой Терминала 4, но, если подумать, не так уж сильно. Где еще начинается любовь, как не за соседней дверью? Ты влюбляешься в то, что видишь каждый день. В парня, который живет по соседству. В коллегу, сидящего рядом. В друга противоположного пола, который понимает тебя лучше всех остальных.

Лиза знала, что в ней всегда жило какое-то чувство к Томасу Лаллу. Она просто не могла подыскать ему название – или как-то реализовать его до того момента, когда усталость, нервное напряжение и расстройство ослабили ее Лиза-Дурнауность.

У Лалла было такое и раньше. Лиза знала все имена, многих знала и в лицо. Он рассказал ей о своих женщинах, когда остальные вернулись к своим партнерам и семьям, а они вдвоем остались в компании кувшина «Маргариты» и догорающих масляных ламп. Никаких шашней со студентками: жену Лалла слишком хорошо знали на кампусе. Обычно он затевал интрижки во время конференций, и связь длилась всего одну ночь в промежутке между двумя днями работы научного форума. Хотя однажды Лалл замутил по электронной почте с писательницей из Сосалито. А вот теперь очередная зарубка на столбике его кровати – Лиза. Она не знала, где и как все закончится. Но пока они оставались частыми гостями в различных душевых.

После обеда и приема с коктейлями Томас и Лиза вырвались из бесконечного круга ученой болтовни и направились к Черуэлл-Бриджес, в более дешевый район. Здесь располагались студенческие бары, еще не ставшие жертвой корпоратизации. Одна выпитая пинта легко переходила в две, а затем и в три: им полагалось шесть бокалов эля от заведения в подарок.

Где-то на четвертой пинте он остановился и сказал:

– Эль Дурнау. – Она любила это имя, которое он ей дал. – Если что-то случится со мной – не знаю, правда, что люди имеют в виду, произнося эту фразу, – так вот, если что-то случится со мной, ты обещаешь позаботиться об «Альтерре»?

– Боже, Лалл! – А она называла его так. Лалл и Лиза Дурнау. Слишком много «л» и «а». – Что должно случиться? Ты же не болен... чем-то?

– Нет-нет-нет. Просто никогда ведь не знаешь, что тебя ждет. Я уверен, что могу полностью положиться на тебя в том, что ты не бросишь «Альтерру». И в том, что ты не дашь им присобачивать долбаные баннеры «Кока-колы» на облака.

Когда они возвращались в кампус по теплой и шумной ночи, Лиза сказала:

– Конечно же, я позабочусь. Если ты сможешь уладить дело с факультетом, я позабочусь об «Альтерре».

Два дня спустя они прилетели в Канзас-Сити на последнем ночном самолете: за ними сразу же закрыли здание аэропорта. Лиза до такой степени устала, что не заснуть в машине ей удалось только из-за джет-лега. Она высадила Томаса Лалла на его огромной зеленой лужайке у дома на окраине.

– Увидимся, – прошептала Лиза.

Она уже достаточно хорошо его знала, чтобы не ожидать прощального поцелуя, даже в три часа ночи.

К тому времени, когда она поднялась по ступенькам веранды, открыла дверь-ширму, бросила дорожную сумку в прихожей, Лиза чувствовала, как накопившаяся за несколько часов усталость буквально разрывает ее тело на части. Она направилась к своей большой постели. Раздался сигнал наладонника. Она решила не отвечать. Но это был Лалл.

– Ты не могла бы приехать? Кое-что случилось.

У него никогда раньше не было такого голоса. Испуганная, полная дурных предчувствий Лиза вела машину по тусклым предрассветным кварталам. На каждом перекрестке воображение подхлестывало ее ожидания и страхи, но за всем стоял главный кошмар: их раскрыли.

В доме Лалла во всех комнатах горел свет, а двери были распахнуты настежь.

– Где ты? – громко спросила Лиза.

– Здесь.

Томас сидел на старом раскладном диване, который Лиза помнила по факультетским вечеринкам и по воскресным вылазкам за город. Диван и два книжных шкафа – вот и вся мебель, оставшаяся в комнате. Остальное вынесено. Крюки от картин на стенах смотрелись, как висячие испанские вопросительные знаки.

– Даже кошек, – сказал Томас. – Даже их игрушечную мышь. Ты можешь в это поверить? Игрушечную мышку унесла. Ты б видела кабинет. Там она основательно поработала. Все книжки перебрала, все диски и папки. Мне кажется, я не столько жалею об уходе жены, сколько о потере коллекции записей итальянской оперы.

– А ты не...

– Догадывался? Нет. Вошел в дом и увидел эту картину. Вот. – Томас протянул Лизе клочок бумаги. – Обычная ерунда: «Извини, не могла поступить иначе, не пытайся найти меня». Знаешь, у нее хватило сообразительности слинять самой и вывезти практически все, не предупредив меня ни единым словом. А ведь раньше, когда нужно было прощаться, она вываливала на тебя все подряд траханые книжные клише. Это в ее духе. В ее духе.

Лалл дрожал.

– Томас. Пойдем, тебе нельзя здесь оставаться. Пойдем ко мне.

Он поднял на нее удивленный взгляд, затем кивнул.

– Да... спасибо. Да.

Лиза подняла его дорожную сумку и пошла к машине. Внезапно Лалл показался ей очень старым и неуверенным в себе.

У себя дома она сделала ему горячего чаю, который Томас пил, пока она стелила ему отдельно из соображений тактичности.

– Ты не против? – спросил Лалл. – Если я лягу с тобой. Не хочу оставаться один.

Он лежал, повернувшись спиной к Лизе, как-то сжавшись, весь во власти мыслей. Яркие, отчетливые воспоминания о разоренной комнате, о Лалле, униженном и жалком, который сидел на большом диване, словно наказанный мальчишка, не давали Лизе уснуть. Она немного забылась только тогда, когда тусклый сероватый предутренний свет заполнил ее большую спальню.

Пять дней спустя, после того как все, выразив Томасу сочувствие, сказали, какая же сволочь его жена и как хорошо он справляется, и что все пройдет, он снова будет счастлив, ведь у него всегда остается работа/друзья/он сам, Томас Лалл покинул реальный и виртуальный миры, не сказав никому ни слова, никого не предупредив.

Лиза Дурнау больше никогда его не видела.

– Простите, но данный способ лечения астмы кажется мне, мягко говоря, несколько необычным, – говорит доктор Готце.

Лицо Аж покраснело, глаза навыкате, пальцы дрожат. Создается впечатление, что ее тилак пульсирует.

– Еще две секунды, – говорит Томас Лалл. – Хорошо, теперь можете вдохнуть.

Аж открывает рот и судорожно, с наслаждением вдыхает воздух.

Томас Лалл быстро закрывает ей рот рукой.

– Через нос. Всегда только через нос. Помните, нос – для дыхания, рот – для беседы.

Он отнимает руку и наблюдает, как медленно вздымается ее маленький округлый живот.

– Не проще было бы принять лекарство? – делится мнением доктор Готце, осторожно сжимая обеими руками маленькую чашечку кофе.

– Главное преимущество данного метода, – возражает Томас, – именно в том и состоит, что вам больше никогда не понадобится лекарство... И задержите дыхание.

Доктор Готце внимательно рассматривает Аж. Девушка вновь делает долгий вдох через нос и опять задерживает дыхание.

– Очень напоминает технику пранаямы.

– Эту методику изобрели русские в те времена, когда у них не было средств на покупку антиастматических препаратов... Хорошо, теперь выдох. – Лалл наблюдает за тем, как Аж выдыхает. – И снова задержите дыхание. Все на самом деле очень просто – если только смириться с тем, что прежние способы дыхания принципиально неверны и вредны. Доктор Бутейко считал кислород ядом. Из-за него мы начинаем ржаветь буквально с первого мгновения жизни. Астма – не что иное, как реакция нашего организма, пытающегося прекратить поступление ядовитого газа. Несмотря ни на что, мы продолжаем разгуливать, словно наземные киты, с открытыми ртами, заглатывая огромное количество обжигающего легкие О₂, и убеждать себя, что нам это очень полезно. Метод Бутейко направлен на выравнивание баланса О₂ и СО₂ в организме. Вы должны ограничить поступление кислорода, чтобы увеличить часть углекислого газа, чем как раз и занимается сейчас Аж. Вдох.

Аж с побелевшим от усилий лицом запрокидывает голову назад, втягивает живот и делает вдох.

– Хорошо, дышите нормально, но через нос. Если вас вдруг охватит страх, проделайте пару раз упражнение с задержкой дыхания, но ни в коем случае не открывайте рта. Всегда дышите носом, только носом.

– Выглядит подозрительно просто, – замечает Готце.

– Лучшие идеи всегда очень просты, – возражает Томас Лалл.

Доктор Готце уезжает на велосипеде, а Лалл отправля-

ется провожать Аж до отеля. Грузовики и микроавтобусы мчатся по прямой белой дороге, сигналя на все лады. Лалл взмахом руки приветствует знакомых водителей.

Ему не следовало идти с ней. Он должен был отослать девушку одну, помахав и улыбнувшись на прощание, а затем быстренько собрать вещи и бежать на автобусную станцию. Но вместо этого он почему-то говорит:

– Вам нужно появиться и завтра, еще на один сеанс. Необходимо время, чтобы полностью овладеть методикой.

– Думаю, мне не нужно приходить завтра, профессор Лалл.

– Почему?

– Вас здесь уже не будет. Я видела чемодан на кровати. Мне кажется, что вы сегодня уедете.

– Почему вы так думаете?

– Потому что я нашла вас.

Лалл молчит. Он думает: «Ты прочла мои мысли?» Моторное каноэ с аккуратно одетыми школьниками пересекает заводь и подходит к причалу.

– Мне кажется, вы хотите знать, каким образом мне удалось вас найти, – мягко говорит Аж.

– Думаете?

– Да, потому что вам всегда было проще уехать. Но вы до сих пор здесь.

Девушка останавливается и следит за плавным полетом птицы с хищным взглядом и клювом, напоминающим кинжал. Пернатое проносится над пастельно-голубой церковью Святого Фомы и летит среди широких листьев пальм, стволы которых выкрашены в красный и белый цвета – в напоминание водителям о том, что прямо за деревьями начинается река.

– Птица-пэдди, индийская озерная цапля Ardeola greyii, – говорит Аж так, словно слышит эти слова впервые. – Гм...

Она делает шаг вперед.

– Вы явно хотите, чтобы я задал вам вопрос, – говорит Томас Лалл.

– Если это вопрос, то ответ на него будет следующим: я видела вас. Я хотела вас отыскать, но не знала, где вы находитесь. Боги показали мне, что вы здесь, в Теккади.

– Я в Теккади, потому что не хочу, чтобы меня нашли – ни боги, ни кто угодно.

– Я понимаю. Но мне нужно было вас найти не из-за того, кто вы, профессор Лалл. А из-за этой фотографии.

Девушка открывает палм. Солнечный свет очень ярок, поэтому картинку плохо видно. Фотография сделана в такой же погожий день, как и сегодня: трое европейцев стоят, прищурившись, у входа в храм Падманабхасвами в Тируванантапураме. Среди них худощавый мужчина с болезненно-желтоватым лицом и женщина, явно уроженка южной Индии. Мужчина обнимает женщину за талию. Второй мужчина на снимке – Томас Лалл, с широкой американской улыбкой, в гавайской рубашке и жутких шортах. Лалл узнает фотографию.

Фото сделано семь лет назад, после конференции в Нью-Дели, когда он решил совершить месячное путешествие по независимым штатам незадолго до того распавшейся Индии, страны, которая всегда в одинаковой мере восхищала, ужасала и притягивала его. Контрасты Кералы заставили Лалла задержаться еще на неделю. Смесь ароматов пыли, мускуса, опаленных солнцем кокосовых циновок; древнее чувство превосходства над искореженным кастовой системой севером; темные, зловонные, хаотические боги с их кровавыми ритуалами; успешное, хотя и мучительное осознание той истины, что коммунизм есть идеология изобилия, а не скудости; непрерывный мутноватый поток сокровищ и путешественников.

– Не стану отрицать, это я, – говорит Томас Лалл.

– А этих двоих вы узнаете?

Сердце Лалла сжимается.

– Какие-то туристы, – лжет он. – У них, наверное, осталась точно такая же фотография. А что?

– Мне кажется, это мои настоящие родители. И именно их я пытаюсь найти. Поэтому я просила богов указать мне дорогу к вам, профессор Лалл.

Лалл внезапно останавливается. Мимо них, в облаке дорожной пыли, исторгая слащавые звуки киномузыки Ченнаи, проносится грузовик, украшенный изображениями Шивы, его супруги и сыновей.

– Каким образом к вам попала эта фотография?

– Ее прислала в мой восемнадцатый день рождения одна адвокатская контора из Варанаси в Бхарате.

– А ваши приемные родители?

– Из Бангалора. Им известно о моих поисках. И они дали мне свое благословение. Они никогда не скрывали от меня, что меня удочерили.

– У вас есть их снимки?

Она находит в памяти палма еще одну фотографию. Девочка-подросток сидит на веранде, крепко обхватив руками плотно сжатые колени, словно защищая свою девственность. На девочке нет тилака Вишну. За спиной у нее стоят мужчина и женщина, по виду выходцы из Южной Индии, лет около пятидесяти, одетые по-европейски. Они производят впечатление людей открытых, честных и вполне цивилизованных, которые никогда не станут мешать дочери в ее попытках отыскать свои корни.

Лалл касается палма и возвращается к фотографии с храмом.

– И вы утверждаете, что это ваши настоящие родители?

– Я в это верю.

«Невозможно» – хочет сказать Лалл. Но он молчит, и молчание еще больше стягивает его оковами лжи. Такова уж твоя судьба, Томас Лалл. Куда ни повернись, везде приходится врать. Вся твоя жизнь – вранье.

– Я их не помню, – признается Аж. Ее голос звучит нейтрально, без всяких эмоций, чем-то напоминая те цвета, которые она предпочитает в одежде. Как будто она говорит о налоговом вычете. – Когда я получила фотографию, то совершенно ничего не почувствовала. Но все-таки одно воспоминание я сохранила. Оно такое давнее, что напоминает сон. Я помню скачущую галопом белую лошадь. Она подбегает ко мне и поднимает передние ноги вверх, словно танцует, специально для меня. О, я так хорошо это помню!.. Мне очень нравилась та лошадь. Видимо, поэтому только она и сохранилась у меня в памяти.

– А что, адвокаты не прислали никаких объяснений?

– Никаких. Я надеялась, что вы поможете мне. Но кажется, вы не можете, так что я поеду в Варанаси искать тех адвокатов.

– Там вот-вот война начнется.

Аж хмурится. На ее тилаке появляются морщинки. Томас Лалл чувствует, как внутри у него что-то обрывается.

– Тогда я положусь на защиту богов, – говорит девушка. – Они указали мне, где искать вас, человека с фотографии, они проведут меня и в Варанаси.

– Какие у вас могущественные боги.

– О да, профессор Лалл. До сих пор они ни разу меня не подводили. Боги подобны ауре вокруг всего, что меня окружает. Конечно, я очень долго не понимала, что далеко не все люди видят их. Поначалу я думала, что дело в манерах: что всех учили не говорить прилюдно обо всем, а я сама – очень грубая и невоспитанная девчонка, которая вываливает вслух всё подряд. Только потом я поняла, что они ничего не видят и не знают.

Семилетним голодранцем Уильям Блейк ^[39] увидел, что на лондонском платане буквально кишат ангелы. И только заступничество матери предотвратило серьезную трепку, которую ему собирался устроить отец. Заносчивость и ложь. Прошла почти целая жизнь, и визионер, посмотрев на солнце, увидел бесчисленное Небесное воинство, поющее: «Свят, свят, свят, Господь Бог всемогущий...»

Томас Лалл каждое утро, прищурившись, всматривался в канзасское солнце, но не видел ничего, кроме ядерной топки и проблем, связанных с неопределенностью квантовой теории. Он ощущает растущее напряжение в нижней части живота, но оно совсем не похоже на пробуждение древнего змия, предвкушающего сексуальные наслаждения, – ощущение, знакомое ему по делишкам с загорелыми туристками. Это нечто принципиально иное. Симпатия. Страх.

– Вокруг всех людей и предметов?

Аж делает своеобразное движение – нечто среднее между европейским кивком и индийским покачиванием головой.

– В таком случае, кто это такой?

Лалл указывает на палатку торговца пальмовым соком, где сидит господин Суппи и отгоняет мух мятым экземпляром «Тируванантапурам Таймс».

– Сандип Суппи. Он торговец пальмовым соком и живет в доме 1128 по Дороге Народной Радости.

Томас Лалл чувствует, как сжимается от страха мошонка.

– И вы никогда раньше не видели его?

– Никогда. Я никогда не встречала и вашего друга доктора Готце.

Мимо проносится желто-зеленый автобус. Аж снова делает неопределенное движение головой и бросает хмурый взгляд на написанный от руки номер.

– Этот автобус принадлежит Налакату Моханану, но ведет его кто-то другой. Срок эксплуатации машины давно вышел. Не посоветовала бы ездить на ней.

– Скажите это Налакату, – говорит Томас Лалл. Голова у него идет кругом, как будто Томас хватил лишку непальского, которым втихомолку приторговывает господин Суппи. – Как же получается, что ваши боги по одному взгляду на номер автобуса могут во всех подробностях расписать состояние тормозов, но не способны ничего сообщить о тех людях, которых вы считаете своими настоящими родителями?

– Я не вижу их, – отвечает Аж. – Они словно слепое пятно в поле моего зрения. Каждый раз, когда я смотрю на них, все покрывает тьма, и я ничего не вижу.

– Ого, – произносит Лалл. Волшебство – жутковатое дело, но прореха в волшебстве – это уж просто страшно. – Что вы хотите сказать? Вы их вообще не видите?

– Я вижу их как людей, но не вижу ауры, богов, информации о них и их жизнях.

Поднимающийся ветер шевелит листья пальм и вносит еще большее замешательство в душу Лалла. Вокруг него собираются какие-то незримые силы, замыкая его внутри мандалы судеб и загадочных совпадений. Подрывайся и беги отсюда, мужик. Не позволяй этой женщине втянуть тебя в паутину своих тайн. Ты солгал ей, но если она не лжет тебе, ты не сможешь этого вынести.

– Я не сумею вам помочь, – говорит Томас Лалл.

Они стоят у ворот «Палм империал». Он слышит приятные ритмичные звуки – где-то играют в теннис. Шепот ветpa в зарослях бамбука: сегодня снова будет сильный прибой. Томасу очень не хочется покидать здешние места.

– Мне жаль, что вы напрасно ехали сюда.

Лалл оставляет девушку в лобби. Дождавшись, пока она поднимется в номер, он просит Ахутанадана, менеджера отеля, предоставить ему сведения о ней.

Ажмер Рао. Валаханка-роуд, район Силвер-Оук, Раджан-кунте, Бангалор. Восемнадцать лет. Счета оплачивает черной карточкой промышленного банка Бхарата. Финансовое оружие слишком крупного калибра для девушки, работающей на сеть Бхати-клубов в Керале...

Банк Бхарата. Почему не Первый Карнатский или не Объединенный Южный банк? Маленькая загадка среди сонма сияющих божеств. Томас пытается выследить их, возвращаясь домой по белой дороге, уловить краем глаза, узреть их молниеносный полет. Но деревья остаются всего лишь деревьями, грузовики непреклонны в стремлении быть только грузовиками, а озерная цапля горделиво расхаживает среди плавающей на поверхности воды кокосовой скорлупы.

Вернувшись на борт Salve Vagina, Томас Лалл бросает стопку аккуратно сложенных рубашек поверх томика Блейка и закрывает сумку. Беги и не оглядывайся. Оглянувшийся превращается в соляной столп.

Он оставляет записку и немного денег для доктора Готце, чтобы тот нашел какую-нибудь местную женщину и помог ей упаковать оставшиеся вещи в ящики. Когда Томас обоснуется на новом месте, он пришлет за ними.

Выйдя на дорогу, он ловит проезжающего мимо авторикшу, который довозит его до автобусной станции. Лалл сидит, крепко держась за чемодан. Автобусная станция – наиболее полное выражение широты индийской души. Старенькие «Таты» используют широкий участок дороги для разворота и делают это, не обращая ни малейшего внимания на здания, пешеходов и другой транспорт. Аляповато разукрашенные автобусы неторопливо лавируют между будками механиков, киосками торговцев закусками и вездесущими продавцами пальмового сока. «Марути» с грохочущими вентиляторами и открытые пикапы «Махиндра», на все лады вопя клаксонами, пробираются сквозь местную суету. В пяти автобусах оглушительно соревнуются между собой хиты из кинофильмов.

Автобус до Нагеркойла отправляется только через час, поэтому Томас Лалл покупает себе пальмового сока, садится на корточки на грязную маслянистую землю под зонтиком торговца и наблюдает, как водитель и кондуктор ругаются с пассажирами. Микроавтобус «Палм империал» подлетает с обычной для него головокружительной скоростью. Боковые двери распахиваются, и оттуда выходит Аж. У нее в руках маленькая серая сумка. Девушку сразу же окружают подростки, хватаются за багаж, предлагая свои услуги в качестве носильщиков.

Томас Лалл встает, выходит из-под широкого зонтика, подходит к Аж и берет сумку.

– Автобусы на Варанаси сюда, мадам.

Водитель сигналит. Последнее «прощай» югу. Последнее «прощай» спокойствию и мечте о дайвинг-школе. Томас Лалл ведет девушку сквозь толпу тощих мальчишек прямо к экспрессу на Тируванантапурам, прогревающему биодизели.

– Вы передумали?

– Прерогатива джентльмена. И мне всегда хотелось увидеть войну с близкого расстояния.

Он вспрыгивает на подножку, тянет за собой Аж. Они протискиваются по проходу, находят свободное место. Лалл усаживает девушку у оконной решетки. На лице Аж появляется тень в клеточку. Невыносимая духота. Водитель сигналит в последний раз, и автобус отправляется.

– Профессор Лалл, я вас не понимаю.

По мере того как автобус набирает скорость, короткие волосы Аж начинает шевелить легкий ветерок.

– Я тоже, – отвечает Томас, с отвращением оглядывая забитый до отказа салон. Рядом с ним беспокойно ерзает маленькая козочка. – Но знаю одно: как только акула перестает двигаться, она тонет. И может так случиться, что возникнет ситуация, в которой ваши боги не вывезут. Пошли.

– Куда вы? – спрашивает Аж.

– Я не собираюсь проводить пять часов в жуткой тесноте в такой день, как сегодня.

Лалл стучит по стеклянной перегородке, отделяющей кабину водителя от салона. Шофер перекладывает свой паан за левую щеку, кивает и останавливает автобус.

Томас Лалл взбирается по лесенке на крышу и протягивает руку Аж.

– Забрасывайте багаж сюда.

Аж толкает сумку. Двое мальчишек-носильщиков, сидящих на крыше, хватают ее и засовывают среди тюков ткани для сари. Придерживая одной рукой солнцезащитные очки, Аж взбирается наверх и садится рядом с Лаллом.

– О, как здесь чудесно! – восклицает она. – Мне видно всё!

Томас Лалл стучит по крыше:

– На север!

Автобус, исторгнув черное облачко мерзкого биодизельного выхлопа, отправляется дальше.

– Ну а теперь – перейдем к следующей ступени нашего обучения по методу Бутейко...

Лиза Дурнау уже не помнит точно, сколько раз капитан Бет связывалась с ней, но салон модуля залит ярким светом, по коммуникационным каналам идут непрерывные переговоры, а в атмосфере чувствуется напряженное ощущение приближения чего-то важного.

– Мы на подходе?

– Да, проводится завершающая корректировка, – отвечает маленькая женщина с бритым черепом.

Лиза чувствует легкий толчок – «отрыжку» позиционных двигателей.

– Можно перевести информацию на мой хёк?

Она не желает пропустить ни одной подробности встречи человечества с настоящим, сертифицированным Загадочным Артефактом Инопланетян. Капитан Бет вешает устройство Лизе за ухо, находит на черепе зону наилучшего восприятия, затем прикасается к освещенной приборной панели.

Сознание Лизы вырывается в космическое пространство. У девушки возникает абсолютно реальное ощущение, что ее тело – это космический корабль, что она полностью перенеслась в вакуум. Лиза парит, подобно ангелу, посреди медленного танца компонентов космической инженерии: ступенчатых крыльев мощных солнечных батарей, розетки пленочных зеркал, напоминающих гало миниатюрных солнц. Прямо у нее над головой – остронаправленная антенна, а мимо проносится космический челнок. Вся сложная техническая структура, соединяемая кабельной паутиной с пауком, находящимся в черной сердцевине – Дарнли-285,– купается в ослепительно ярком свете. Пыль, собиравшаяся на нем в течение миллионов лет, сделала его лишь чуть-чуть более светлым по сравнению с окружающей космической чернотой. Зеркала смещаются, и у Лизы перехватывает дыхание от великолепия серебристого света, отбрасываемого расходящимися лучами трилистника, расположившегося на поверхности астероида. Удивление уступает место смеху: кто-то пришпандорил на этот блуждающий по просторам Вселенной камень логотип «мерседеса».

Кто-то – не человек. Трискелион ^[40] громаден: длина каждого луча метров двести. Вселенский вальс замедляется, как только капитан Бет приводит скорость вращения в соответствие со скоростью вращения астероида, а Лизе удается перестроиться ментально. Чувство стремительного падения проходит. Астероид находится у нее под ногами, и девушка спокойно опускается на него.

На расстоянии полукилометра от поверхности Лиза видит пучки света, исходящие от базы землян. Купола и списанные баки покрыты толстым слоем пыли, притягиваемой статическим электричеством. И только внеземной трискелион сияет ярко и чисто.

Челнок движется в красном свете навигационных маяков. Несколько роботов усердно работают манипуляторами, очищая лампы и лазерные линзы пускового устройства. Подняв глаза, Лиза видит, как они движутся вверх и вниз по силовым и коммуникационным кабелям. Дочери священника сразу же вспоминается библейская история о лестнице Иакова.

– Окей, сейчас я вас отключу, – звучит голос капитана Бет.

Лиза на мгновение теряет ориентацию, а затем вновь оказывается в тесной рубке модуля. Счетчики обнуляются, и девушка понимает – они сели на астероид. Некоторое время ничего не происходит. Затем начинают доноситься лязг, бряцание, глухие удары, свист, шипение. Капитан Бет расстегивает молнию на костюме Лизы, и та вываливается из него в облаке крошек и запаха немытого тела. Сила тяготения на Дарнли-285 гораздо меньше земной, но вполне достаточна для того, чтобы дать представление о том, где верх, а где низ.

Еще одна ментальная перестройка. Лиза висит вниз головой, словно летучая мышь. Перед ее глазами поворачиваются люковые задрайки, открывая короткий трубообразный проход, узкий, словно родовые пути. Распахивается еще один люк. В отверстие просовывает голову и плечи коренастый плотный мужчина. По его внешности можно с уверенностью сказать, что он является обладателем обширного запаса полинезийских генов, привнесенных в его фамильное древо не так уж много ветвей назад. На скафандре сверкает эмблема армии Соединенных Штатов.

Протягивая руку Лизе, мужчина улыбается великолепной улыбкой.

– Доктор Дурнау, меня зовут Сэм Рейни, я директор проекта. Добро пожаловать на Дарнли-285, или, как наши коллеги-археологи любят его называть, Скинию.

12. Господин Нандха, Парвати

Теперь, когда карсеваки устроили постоянный лагерь у находящейся в опасности статуи Ганеши, уличное движение совершенно вышло из-под контроля, а господина Нандху, Копа Кришны, к тому же сильнее обычного терзает грибковая инфекция. Но еще хуже то, что ему предстоит брифинг с Виком в Отделе информационного поиска.

Господина Нандху раздражает в Вике абсолютно все, начиная от придуманного им самим для себя прозвища Вик (что дурного в «Викраме», хорошем имени с великолепными историческими ассоциациями?) и заканчивая эмтивишным чувством моды. Для господина Нандхи он – обратная сторона тех фундаменталистов, которые сейчас собрались на перекрестке. Если Саркханд представляет атавистическую Индию, то Вик – жертва погони за суперсовременным и преходящим. Но окончательно испортила день господину Нандхе его почти-ссора с Парвати.

За завтраком она смотрела телевизор и смеялась в своей обычной извиняющейся манере, воздевая руки, над болтовней приглашенных в студию многословных глуповатых телезнаменитостей.

– Этот счет... Мне кажется, что сумма довольно крупная.

– Счет?

– Да, за капельное орошение.

– Но оно же необходимо. Как можно вырастить баклажаны без орошения?

– Парвати, есть люди, которым не хватает воды, чтобы сварить горсть риса.

– Именно поэтому я и решила использовать капельное орошение. Это очень эффективно. Экономия воды – наш патриотический долг.

Господин Нандха сумел сдержать тяжелый вздох – до момента выхода из комнаты. По палму он отправил поручение об оплате, а его сарисины сообщили, что Вик просит господина Нандху о встрече, и указали ему новый, незнакомый маршрут на работу в объезд кольцевой развязки Саркханда.

Он вернулся в комнату, чтоб попрощаться с Парвати, и обратил внимание, что жена смотрит главные новости часа.

– Ты слышал? – спрашивает она. – Н. К. Дживанджи заявляет, что он сядет на Рат ятру и будет мчаться на ней по стране, подобно Раме, пока миллион крестьян не соберется на развязке Саркханд.

– Этот Н. К. Дживанджи – известный популист и любитель устраивать беспорядки. Нам необходимо национальное единство перед лицом опасности со стороны Авадха, а не миллион карсеваков, грязной толпой идущих на Ранапур.

Он целует Парвати в лоб. Настроение у господина Нандхи немного улучшается.

– До свидания, моя бюль-бюль. Ты будешь работать в саду?

– О да. Кришан придет в десять. Доброго пути. И не забудь забрать костюм из прачечной. Мы приглашены к Даварам сегодня вечером.

Господин Нандха спускается в стеклянном лифте по стене высотного дома Ваджпайи. Его донимает повышенная кислотность. Он представляет, как желудочный сок растворяет его изнутри, клетка за клеткой, орган за органом.

– Викрам.

Викрам не больно-то высок и не больно-то хорошо сложен, но он не позволяет этим обстоятельствам сдерживать свои модные устремления. Он весь на стиле: широкая майка без рукавов с бессмысленными текстами, сверкающими на «умной» материи – с помощью них, как гласит доктрина бренда, можно достичь состояния «случайного дзен», – квадратного кроя штаны ниже колен со спортивными тайтсами под ними. И еще найковские «предейторы» – стоимостью в месячную зарплату честного сикха у входной двери.

Господин Нандха воспринимает подобные вещи как

просто-напросто недостойные. А вот узкую бородку, тянущуюся от нижней губы до кадыка Викрама, он и вовсе не может терпеть.

– Кофе?

У Вика на столе постоянно стоит кофе в никогда не остывающей чашке. Господину Нандхе пить кофе нельзя. От него желудок Копа Кришны приходит в волнение. Он отдает пакетик с аюрведическим чаем молчаливому помощнику Викрама, имя которого никак не может запомнить. Еще на столе у Вика стоит процессор. Это прозрачно-голубой куб промышленного стандарта, сожженный изнутри ЭМП господина Нандхи. Вик подключил его к самым разнообразным мониторам.

– Ну что ж, – произносит он и щелкает пальцами. Из громкоговорителей доносится шепот «Театра Бладда». Обычная громкость звука несколько снижена из уважения ко вкусам любящего Монтеверди господина Нандхи. – Было бы гораздо легче, если бы вы хотя бы время от времени оставляли нам что-то, над чем мы могли поработать.

– Я принял однозначное сообщение о серьезной опасности, – отвечает господин Нандха, и тут его внезапно осеняет: Вик, модный Вик, «технологический Вик», поклонник транс-металла, завидует ему. Он тоже жаждет настоящих заданий, первоклассного сопровождения, министерских костюмов, оружия, способного убивать двумя способами, и набора аватар.

– На сей раз после вас осталось даже меньше, чем обычно, – говорит Вик. – Впрочем, вполне достаточно для проведения нескольких нанопроб и получения почти полного представления о том, что происходит. Я полагаю, что программист...

– Он оказался самой первой жертвой.

– Так всегда и бывает. Было бы совсем неплохо, если бы он сумел в точности рассказать нам, почему его сатта-сарисин домашнего разлива в фоновом режиме работал с программой для торговли на международном венчурном рынке.

– Пожалуйста, поподробнее, – просит господин Нандха.

– Морва в налоговом отделе объяснит это лучше меня, но создается впечатление, что «Паста Тикка», сама не ведая того, переводила горы рупий на счета компании с венчурным капиталом под названием «Одеко».

– Мне действительно необходимо поговорить с Морвой, – решает господин Нандха.

– Но одно я могу сообщить вам прямо сейчас...

Указательным пальцем Вик тычет в строчку кода на плоском голубом экране.

– А, – произносит господин Нандха, скривив губы в едва заметной улыбке. – Наш старый друг, джайн Джашвант.

Парвати Нандха сидит в беседке из амаранта на крыше своего дома. Прикрыв глаза ладонью, она наблюдает за тем, как очередной военный транспорт плавно появляется на востоке и исчезает где-то за небоскребами крупных компаний Нью-Варанаси. Только военные, да еще черные коршуны, наматывающие круги в вышине, нарушают мир и покой ее сада в самом центре города.

Парвати подходит к краю, смотрит через парапет. Там, десятью этажами ниже, улица полнится народом, как артерия кровью. Затем Парвати проходит по выложенному кафелем патио к грядкам, приподнимает сари, чтобы не испачкаться, и, наклонившись, рассматривает сеянцы кабачков. Пластиковый тент над ними весь затуманился от влаги. Температура воздуха здесь, на крыше, уже тридцать семь градусов, а небо тяжелое, непроницаемое, карамельного желтого цвета – из-за смога, – источающее нестерпимую духоту. Заглядывая в промежуток между пленкой и почвой, Парвати вдыхает запах земли, мульчи, влаги и первых ростков.

– Пусть они сами пробиваются.

Кришан – крупный мужчина, который, как многие крупные мужчины, умеет двигаться тихо и незаметно. Но Парвати уже почувствовала у себя на шее холодок от его тени, словно росу на листочках саженцев.

– О, как вы меня испугали! – восклицает она с притворной застенчивостью и волнением – игра, в которую она так любит играть с ним.

– Простите меня, госпожа Нандха.

– Ну?..

Кришан вынимает бумажник и достает оттуда сто рупий.

– Как вы догадались?

– Это же очевидно, – отвечает Парвати. – Тот человек должен был оказаться Говиндом, в противном случае – зачем ему выслеживать ее в доме с дурной репутацией в Восточном Брахмапуре? Просто чтобы посмеяться и поиздеваться над ней? Нет-нет, только настоящий муж отыщет свою жену, простит ее и возвратит домой. Я знала, что это Говинд, с того мгновения, как он появился на пороге тайского массажного салона. Маскировка под летчика не могла меня обмануть. Семья, конечно, может ее отвергнуть, но настоящий муж – никогда. И теперь главное для него – отомстить директору шоу «Сапа сингинг стар»...

– Хуршиду.

– Нет, Хуршид – владелец ресторана. Директор – Арвинд. Говинд, конечно, отмстит, если только раньше его не прикончат китайцы из-за проекта с казино.

Кришан поднимает руки в знак полной капитуляции. Он небольшой любитель «Города и деревни», но будет смотреть сериал и делать ставки на развитие его невероятно запутанных сюжетных линий, только бы угодить клиентке. Странный заказ – огород на крыше многоэтажного жилого дома в центре города. Но необходимо идти на компромиссы. Как сложны и непредсказуемы частенько бывают эти браки города и деревни.

– Я скажу поварихе, чтобы приготовила для вас чаю, – говорит Парвати.

Кришан наблюдает за ней. Она подходит к лестнице и зовет кого-то снизу. В ней есть сельская грация. Город славен внешним блеском, село – мудростью. Кришан задается вопросом о ее муже. Он в курсе, что господин Нандха – государственный служащий и все счета оплачивает в срок и без всяких возражений. Зная так мало о нем, Кришан пытается представить, на чем основаны их семейные взаимоотношения, что влечет их друг к другу. Хотя влечение – не бог весть какая загадка. Кришан иногда спрашивает себя, удастся ли ему когда-нибудь завести жену, если даже девушки из самых низших каст без особых усилий находят себе мужей из среднего класса. Огород... Заработай деньги, посади его, вырасти и заработай еще больше. Купи «Марути» и переезжай в Лотосовые Сады. А вот там женишься – так удачно, как сможешь.

– Сегодня, – заявляет Кришан, допив чай и поставив стакан на деревянную стенку огородика, – я подумал, что этим бобам и гороху необходима защита. Они открыты слева. И вот здесь нужно организовать четверть грядки для салатных овощей в западном стиле. Они очень хороши для званых обедов. Пока вы развлекаете гостей, повар сможет нарезать свежие овощи.

– Мы никого не развлекаем, – говорит Парвати. – А вот Давары сегодня вечером устраивают большой прием. Вот это будет событие! У них так мило. Так много деревьев. Но господин Нандха считает, что это очень неудобно, слишком далеко. Слишком долго ехать. И я могу получить все то, что там есть, но с гораздо большими удобствами.

Кришану, чтобы занести две деревянные поперечины для ограждения грядок, приходится дважды спуститься вниз и снова подняться на крышу. Он прикидывает, каким образом будет удобнее их уложить, затем подрезает пленку и устраивает все наилучшим образом. Парвати Нандха сидит на краешке грядки с томатами и перцем, наблюдая за его работой.

– Госпожа Нандха, а вы не пропустите «Город и деревню»? – спрашивает Кришан.

– Нет-нет, сегодня серию перенесли на 11:30 из-за финального матча с Англией.

– Ах вот оно что, – отвечает Кришан, обожающий крикет. Когда Парвати уйдет, он сможет включить приемник. – Не обращайте на меня внимания.

Он начинает сверлить отверстия в поперечинах, постоянно ощущая на себе пристальный взгляд сидящей у него за спиной госпожи Нандха.

– Кришан, – вдруг окликает она.

– Да, госпожа?

– Просто сегодня такой приятный день, а когда я сижу у себя внизу, то слышу, как вы таскаете что-то, стучите, сверлите, но я ни разу не видела, как вы работаете, а вижу только результат.

– Понимаю, – отвечает мали Кришан. – Вы меня не тревожите.

Но она тревожит, и еще как.

– Госпожа Нандха, – говорит он, укладывая последнюю шпалу. – Мне кажется, вы пропускаете свой сериал.

– Да? – восклицает Парвати. – О, я никогда не замечаю времени. Впрочем, ничего страшного, посмотрю повтор вечером.

Кришан берется за мешок с компостом, вскрывает его садовым ножом, и часть жирного коричневого удобрения просыпается у него между пальцами на поверхность крыши.

От горящей собаки исходит гадкий маслянистый дым. Джайн Джашвант и мальчишка-подметальщик стоят с закрытыми глазами. Закрыты ли они в молчаливой молитве или просто от возмущения, господину Нандхе не дано знать. Через несколько мгновений пес превращается в маленький клубок огня. Другие собаки продолжают, тявкая, беззаботно прыгать у ног Копа Кришны. Они слишком глупы, подчинены жестким рамкам программ, вложенных в них создателями, чтобы понять, какая опасность им угрожает.

– Вы подлый и жестокий человек, – говорит джайн Джашвант. – Ваша душа черна как уголь, вам никогда не достичь чистого света мокши.

Господин Нандха сжимает губы и направляет оружие на новую жертву – мультяшного скуби с печальными глазками и желто-коричневым мехом с фризским орнаментом. Почувствовав внимание к себе, существо начинает махать хвостиком и ковыляет, весело помахивая высунутым языком, к Копу Кришны, пробираясь между немыслимым множеством других собачек-роботов. Господин Нандха считает организацию Обществ защиты животных недопустимым социальным излишеством. В Варанаси нечем кормить детей, что уж тут говорить о брошенных собаках и кошках. А убежища для киберлюбимцев вызывают у него просто запредельное возмущение.

– Садху, – произносит господин Нандха, – что вам известно о компании под названием «Одеко»?

Это не первый визит представителя полиции в Приют сострадания к искусственной жизни. В джайнизме идет непрекращающаяся дискуссия относительно того, наделены ли душой так называемые киберлюбимцы и человеческие творения с искусственным интеллектом. Джашвант принадлежит к старой школе Дигамбары. Все, что живет, движется, поглощает пищу в том или ином ее виде и способно к воспроизводству, – это джива. И потому, если человеческим деткам надоели их киберскуби или если цепной киберпес модели «Верный Друг» по восемнадцать раз за ночь вызывает полицию, их есть куда отправить, кроме как на рамнагарскую свалку. Здесь находят прибежище многие отработавшие свой срок сарисины. За последние три года господин Нандха со своими аватарами дважды наведывался сюда, чтобы произвести массовые экскоммуникации киберхлама.

Джашвант ожидал его на пороге своего грязного магазинчика, расположенного в оживленном деловом районе Джанпура. Кто-то или что-то успело его заранее уведомить о приходе полиции. Значит, господин Нандха явно здесь сегодня ничего не найдет. Пока Джашвант медленным шагом приближается к Копу Кришны, чтобы приветствовать представителя Министерства, подметальщик, десятилетний мальчишка, с завидным усердием сметает метелкой с пути святого насекомых и всякую другую живую мелочь. Во всем следуя учению Дигамбары, Джашвант не носит никакой одежды. Он очень крупный мужчина, с обилием жира вокруг талии, и распираемый кишечными газами из-за своей священной высокоуглеводной диеты.

– Садху, я расследую трагический инцидент, в котором погибли люди. В нем замешан нелицензированный сарисин. Наши данные указывают, что он был загружен из трансферной точки в здешних местах.

– В самом деле? Мне трудно в это поверить. Но если уж вы считаете необходимым, то пожалуйста – проверяйте нашу систему. Я уверен, что все в полном порядке. Мы благотворительная организация, помогающая животным, господин Нандха, а не сундарбан.

Мальчик-подметальщик ведет их. На нем только коротенькое дхоти, и кожа у него блестит, как будто ее натерли маслом, смешанным с золотыми блестками. Господин Нандха видел таких же мальчиков и во время прежних визитов. Все они одинаковые – с тусклым, ничего не выражающим взглядом, и кожа висит на них.

Внутри самого помещения стоит тот же гул, который Коп Кришны помнит по своим предыдущим посещениям. Зал с цементным полом наводняют киберсобачки, кружащие по комнате. Металлические стены звенят от их ворчания, лая, завывания и даже своеобразного пения.

– Больше тысячи за последний месяц, – сообщает Джашвант. – Наверное, из-за того, что все боятся войны. В грешные времена люди начинают переоценивать ценности. Многое из прежде любимого выбрасывается как ненужное.

Господин Нандха вытаскивает пистолет и прицеливается в приземистую крошечную комнатную собачонку, которая сидит на задних лапах, высунув розовый пластиковый язычок и помахивая передними лапами и хвостом. Стреляет в нее. Индра-Громовержец медленно приближается к киберскуби.

– Садху, скажите мне прямо, вы поставляли сарисин первого уровня в компанию «Паста Тикка»?

Джашвант ворочает головой, словно от боли, но это не ответ. Выстрел из пистолета подбрасывает собачонку на полтора метра в воздух. Она падает на спину, дергается и начинает дымиться.

– Плохой, злой человек!

Подметальщик поднимает свое орудие так, словно собирается вымести господина Нандху прочь вместе со всеми его грехами.

Не исключено, что внутри метлы есть отравленные иглы. Коп Кришны пристальным презрительным взглядом приводит катамита в смущение.

– Садху.

– Да! – отзывается Джашвант. – Конечно. И вам это хорошо известно. Но он оставался в нашей сети...

– Откуда он взялся, садху? – спрашивает господин Нандха и снова поднимает оружие. Он прицеливается в идущую вразвалочку стальную таксу, очень добродушную, затем переводит дуло пистолета на великолепную киберколли, абсолютно неотличимую от реальной, идеально аутентичную во всем, начиная от пластиковой шерсти и заканчивая интерактивными глазами. Джайн Джашвант издает едва слышный вопль ужаса и душевной муки.

– Садху, я вынужден настаивать.

Джашвант как будто хочет что-то сказать.

Индра выбирает жертву, прицеливается и стреляет – в то мгновение, когда у господина Нандхи появляется подобное намерение. Киберколли издает долгий пронзительный стон, заставляющий умолкнуть лай и тявканье кругом, изворачивается дугой, от которой мгновенно сломался бы позвоночник у любой реальной собаки, и падает на цементный пол.

– Ну, садху?

– Прекратите прекратите прекратите вы попадете прямиком в ад! – голосит Джашвант.

Господин Нандха снова прицеливается и вторым выстрелом добивает несчастную киберколли. Следующей жертвой становится роскошная полосатая выжла.

– Бадринат! – кричит Джашвант. Господин Нандха ясно слышит, как несчастный джайн от ужаса громко пукает. – Сундарбан Бадринат!

Господин Нандха сует пистолет в карман пиджака.

– Вы мне очень помогли. «Рэй пауэр». Весьма интересно. Пожалуйста, не пытайтесь покинуть помещение, офицеры полиции скоро прибудут.

Уходя, господин Нандха отмечает, что мальчишка довольно ловко управляется и с огнетушителем.

Рам Сагар Сингх, главный комментатор крикетных матчей в Бхарате, вещает о последних новостях из радиоприемника, работающего на солнечных батарейках. Кришан задремал у решетки с гибискусом, погрузившись в воспоминания. Всю жизнь с ним беседовал этот медленный голос, который был для него ближе и мудрее божьего гласа.

В один из школьных дней отец разбудил Кришана до рассвета.

– «Нареш инженир» стоит сегодня у калитки ^[41] в Уль-Хаке!

Их сосед Тхакур вез обувную кожу одному покупателю в Патну и с радостью взял отца и сына Кудрати в свой пикап. Не очень комфортно, но вполне вероятно, что «Нареш инженир» стоит у калитки в последний раз.

Свою землю Кудрати получили от Ганди и Неру. Землю, отнятую у заминдара и переданную земледельцам Бихарипура. История этой земли – предмет гордости, не просто наследство семейства Кудрати, а наследие всей страны. И имя ей – Индия, а не Бхарат, не Авадх, не Маратха, не Бенгальские Штаты. Вот почему отец Кришана обязательно должен увидеть величайшего бэтсмена ^[42] Индии своего поколения. Ради чести семьи.

Кришану было восемь лет, и он впервые приехал в город. До того он видел матчи только по спортивным каналам «Стар Эйша», но они не давали даже отдаленного представления о количестве народа, окружившего стадион «Мойн Уль-Хак». Кришан никогда раньше не видел столько людей в одном месте. Отец уверенно вел его сквозь кружащуюся множеством водоворотов разноцветную толпу, чем-то напоминающую яркую ткань.

– Куда мы идем? – спросил Кришан, почувствовав, что они движутся в противоход общему потоку, устремленному к турникету.

– Билеты у Рама Виласа, моего двоюродного брата, племянника твоего дедушки.

Он помнит, как оглядывался по сторонам на бесконечный рой лиц, постоянно чувствуя прикосновение отцовской руки. И тут понял, что толпа значительно больше, чем представлял отец. Мечтая о широком зеленом поле, о трибунах в отдалении, об аплодисментах тысяч болельщиков, он забыл договориться с кузеном Рамом Виласом о конкретном месте встречи. Теперь им придется обходить по кругу территорию «Уль-Хака» и, если потребуется, всматриваться в каждую попадающуюся по пути физиономию.

Проходит целый час в нестерпимой жаре, толпа редеет, но отец Кришана продолжает упорный поиск. Внутри громадного бетонного овала выкрики громкоговорителей начинают представлять игроков. У индийцев принято приветствовать их громом аплодисментов и радостными возгласами. И отец, и сын понимают, что «дедушкиного племянника» здесь не было и в помине. Так же как и билетов. В похожей на шатер тени главной трибуны стоит маленький торговец съестным. Господин Кудрати снова хватает сына за руку и тащит его по асфальту. Когда до них начинает доноситься запах прогорклого горячего масла, Кришан вдруг видит то, что так взволновало отца. На стеклянном прилавке стоит радиоприемник, исторгающий глупейшую поп-музыку.

– Сынок, настрой на матч, пожалуйста, – невнятно бормочет отец продавцу горячей снеди и сует ему горсть рупий. – И немного этих папди ^[43].

Торговец с фунтиком из газеты тянется к горячей еде.

– Нет, нет, нет! – в отчаянии почти вопит отец Кришана. – Вначале настрой. А еда потом. На волне 97,4.

Сквозь шум помех пробивается голос Рама Сагара Сингха. Великолепное британское произношение, голос поставлен на Би-би-си. Кришан усаживается на землю с кульком горячих папди, прислоняется спиной к теплой стальной тележке и начинает слушать репортаж.

Да, таковы его воспоминания о последних иннингах

«Нареш инженир»: он сидит у тележки торговца папди под стенами крикетного стадиона «Мойн Уль-Хак», слышит Рама Сагара Сингха и слабый, почти воображаемый стук биты, а затем нарастающий рев толпы у себя за спиной. И так почти целый день, пока на автомобильную стоянку не начинают опускаться предвечерние тени.

Кришан Кудрати улыбается во сне. Тень от вьющегося гибискуса падает на его закрытые веки, холодное дуновение проносится по лицу. Он открывает глаза. Над ним стоит Парвати Нандха.

– Мне следовало бы отругать вас за то, что вы спите в рабочее время, за которое я вам плачу.

Кришан бросает взгляд на часы на приемнике. От его обеда остается еще десять минут, но он встает и выключает радио. Игроки ушли на перерыв, а Рам Сагар Сингх, как обычно, проходится по своему громадному компендиуму фактов из истории крикета.

– Мне просто хотелось узнать, что вы думаете о моих новых браслетах для сегодняшнего приема, – говорит Парвати, одну руку положив на бедро, словно танцовщица, а другой помахивая перед Кришаном.

– Если постоите спокойно, возможно, я смогу разглядеть и сказать.

Металл сверкает на солнце, слепя Кришана. Инстинктивно он протягивает вперед руку. И вот уже обхватывает госпожу за запястье. Понимание того, что он делает, на мгновение парализует Кришана, а затем он ослабляет хватку:

– Очень красиво. Они золотые?

– Да, – отвечает Парвати. – Мужу нравится дарить мне золото.

– Ваш муж очень вас любит. Вы будете первой звездой на вечеринке.

– Спасибо.

Парвати наклоняет голову, теперь она немножко стыдится своей несдержанности.

– Вы очень добры ко мне.

– Нет, просто говорю правду. – Солнце и тяжелый аромат земли делают Кришана смелее. – Простите, но мне кажется, что вы слышите ее не так уж часто, как заслуживаете.

– Вы очень прямолинейный! – мягко укоряет Парвати. – Это был репортаж с крикетного матча?

– Да, из Патны. У нас двести восемь на пять.

– В крикете я совсем ничего не понимаю, – отвечает Парвати. – Он кажется сложным видом спорта, в котором непросто выиграть.

– Как только начнешь разбираться в правилах и стратегии, он становится самой увлекательной игрой, – возражает Кришан. – Из всех английских вещей крикет ближе всего к дзен.

– Мне хотелось бы узнать побольше. О нем очень много говорят на светских вечеринках. И я чувствую себя такой дурой, когда стою там и ничего не могу ответить. Может, политика и экономика мне и не по зубам, но вот крикет... Может, вы могли бы меня обучить?

Господин Нандха едет по Нью-Варанаси под звуки «Дидоны и Энея» в исполнении Английского камерного оперного хора. Он нравится господину Нандхе за хороший подход к английскому барокко.

На краю его сенсорного конверта, словно слух о муссоне, болтается напоминание о сегодняшней вечеринке у Даваров. Как же он обрадовался бы любому предлогу, который позволил бы отказаться от приглашения! Господин Нандха боится того, что Санджай Давар объявит о счастливом зачатии наследника. Брамина, как он подозревает. И Парвати от этого опять заведется. Он несколько раз объяснял ей свою точку зрения по данному вопросу, но она понимает только одно – муж не хочет подарить ей ребенка.

Настроение господина Нандхи вновь портится.

Какой-то шум в его слуховых зонах: звонок от Морвы, из налогового отдела. Из всех сотрудников Министерства Морва – единственный, к кому господин Нандха испытывает уважение. Есть какое-то изящество и даже красота в способности выслеживать преступление по бумагам. Здесь имеешь дело с расследованием в его самой чистой и сакральной форме. Морве не нужно покидать кабинет, не нужно бродить по улицам, он никогда не сталкивается с насилием, не носит оружия. Зато стоит ему сделать всего несколько легких жестов и моргнуть, и его мысль устремляется из кабинета на двенадцатом этаже во все концы света. Чистый интеллект, исторгнутый из тела, проносящийся от шелл-компании ^[44] до налоговой гавани, от офшорной гавани данных до эскроу-счета ^[45]. Абстрактный характер этой работы восхищает господина Нандху. Сущность без всякой физической оболочки. Чистый поток; движение неосязаемых денег через мельчайшие кластеры информации.

Ему удалось выследить «Одеко». Это весьма загадочная инвестиционная компания, зарегистрированная где-то в налоговой гавани на Карибах и склонная разбрасываться астрономическими суммами на самые невероятные проекты. Среди прочего в Бхарате «Одеко» спонсирует Центр искусственного интеллекта при университете Варанаси; отдел исследования и разработки «Рэй пауэр» и несколько «теплиц» по производству сарисинов низкого уровня – на грани нелегальности. Однако, думает господин Нандха, это не те сарисины, которые способны сорваться с цепи и устроить погром в цехах «Пасты Тикка». Даже такие часто рискующие венчурные компании, как «Одеко», не пойдут на столь опрометчивый шаг и не вступят в отношения с сундарбанами.

Американцы боятся подобных джунглей – как, впрочем, всего, что находится за пределами их границ, – и потому охотно нанимают господина Нандху и ему подобных для ведения бесконечной войны с нелегальными сарисинами. Но у самого господина Нандхи торговцы информацией, дата-раджи, в изрядной мере вызывают восторг. У них есть энергия и предприимчивость. Им есть чем гордиться. Слава о сундарбанах Бхарата, Бенгальских Штатов, Бангалора и Мумбаи, Нью-Дели и Хайдарабада идет по всему миру. Они – обители мифического третьего поколения сарисинов, чьи способности превышают все пределы, чей разум мощнее человеческого настолько же, насколько разум богов.

Сундарбан Бадринат занимает всего лишь скромный пятнадцатый этаж на Видьяпите. Соседи дата-раджи, без сомнения, даже не подозревают, что рядом с ними живут десять тысяч кибернетических дэвов. Пробиваясь к месту парковки и истошно сигналя, господин Нандха вызывает свои аватары. Джашванта кто-то предупредил. Дата-раджи располагают таким количеством разведывательных каналов, чутким к любым вибрациям мировой паутины, что их можно считать ясновидящими. Запирая автомобиль, господин Нандха видит, как улицы и небо наполняются божествами – каждое величиной с гору. Шива просматривает беспроводной трафик, Кришна – экстра- и интранет, Кали заносит серп над спутниковыми антеннами Нью-Варанаси – с тем, чтобы мгновенно отрубить от Бадрината все, что задумает самовоспроизводиться. «Вред – наша радость, шалости – наше умение», – поет Английский камерный оперный хор.

И вдруг все исчезает. Всплеск статического электричества. В небе больше нет богов. «Дидона и Эней» замирает на середине мелодии. Господин Нандха вырывает хёк из уха.

– Дорогу! Дорогу! – кричит он пешеходам.

В первую же неделю работы в Министерстве господин Нандха на собственной шкуре почувствовал, что такое полномасштабный электромагнитный импульс. У Копа Кришны нет никаких сомнений относительно того, откуда исходит угроза. Взбегая по ступенькам в фойе и лихорадочно набирая запрос о помощи на заикающемся палме, он замечает, что мимо проносится нечто, слишком большое для птицы и слишком маленькое для самолета, и мгновенно растворяется в ярком небе Варанаси. Несколькими секундами позже весь пятнадцатый этаж вспыхивает и рассыпается в прах.

– Бегите, прочь! – кричит господин Нандха, пока дымящиеся обломки падают на зевак, а в голове у него заглушает все остальные одна-единственная мысль: по-видимому, забрать свой костюм у Мукхерджи ему сейчас не удастся.

13. Шахин Бадур Хан, Наджья

Премьер-министр Саджида Рана сегодня в золотом и зеленом. Члены ее кабинета знают, что когда премьер одевается в цвета национального флага, следует ожидать рассмотрения вопросов престижа страны. Саджида Рана стоит у восточного конца длинного тикового стола в сияющем мраморном министерском зале Бхарат Сабхи. По стене развешены живописные полотна в позолоченных рамах, изображающие ее предшественников на посту премьер-министра и великих политических деятелей прошлого. Среди них портрет ее отца, Дилджита Раны: он в судейском облачении. Дед, Шанкар Рана, в шелковой мантии члена Совета при английской королеве. Джавахарлал Неру в костюме изысканного покроя, с отчужденным и немного испуганным лицом, как будто предвидящий, какую цену придется заплатить грядущим поколениям за его поспешную и грязную сделку с Маунтбеттеном ^[46]. Махатма, Отец нации. Лакшми Баи, воительница Рани, стоя в стременах, командует войсками, наступающими на Гвалиор. И – правители из другой могущественной индийской династии с именем Ганди: Соня; убиенный Раджив; мученица Индира, Мать Индии.

На мраморных стенах и потолке зала заседаний кабинета министров искусно изображены сцены из индуистской мифологии. При всем том акустика в помещении великолепная. Даже шепот мгновенно разносится по всему залу. Саджида Рана опускает руки на полированное дерево.

– Мы выживем, если первыми нанесем удар по Авадху?

B. C. Чаудхури, министр обороны, обращает из-под тяжелых век взгляд ястребиных глаз на руководителя страны.

– Бхарат выживет. И Варанаси выживет. Варанаси вечен.

В гулком зале ни у кого не возникает сомнений относительно того, что он имеет в виду.

– Но сможем ли мы победить?

– Нет. Без шансов. Вы же видели, как Шривастава, получив статус наибольшего благоприятствования, жал руку Маколею в Белом доме.

– Следующим будет Шанкар-Махал, – говорит Ваджубхай Патель, министр энергетики. – Американцы постоянно что-то вынюхивают вокруг «Рэй пауэр». Авадхам даже не нужно будет побеждать, они просто смогут нас купить. Старый Рэй, я слыхал, выполняет сурью намаскар на гхате в Маникарне.

– А кто же управляет его чертовым заведением? – спрашивает Чаудхури.

– Астрофизик, производитель упаковочных материалов и комик стендапа.

– Да помогут нам боги, надо сдаваться прямо сейчас, – бормочет Чаудхури.

– Я не могу поверить в то, что слышу за этим столом, – говорит Саджида Рана. – Вы как старухи у водокачки. Людям нужна война.

– Людям нужен дождь, – суровым тоном возражает Бисванат, министр охраны окружающей среды. – И это все, чего они хотят. Муссон.

Саджида Рана смотрит на помощника. Шахин Бадур Хан увлечен разглядыванием мрамора, его внимание поглощено вульгарными языческими божествами, ползающими друг по другу, по стенам залы и по потолку. В воображении он стирает наиболее грубые детали – слишком выпирающие конусы грудей, вызывающе торчащие лингамы. Бадур Хан сводит все в андрогинное смешение мраморной плоти, время от времени приобретающее то одну, то другую не слишком четкую форму. Его фантазии вдруг переключаются на увиденный мельком в коридоре аэропорта изгиб скул, элегантный поворот шеи, идеальные очертания безволосого черепа...

– Господин Хан, ваше мнение о ситуации в Бенгале?

– Их планы – утопия, – отвечает Шахин Бадур Хан. – Как и всегда, бенгальцы хотят продемонстрировать, что способны найти высокотехнологическое решение любой проблемы. Айсберг – не более чем пиар-ход. У них примерно такие же трудности с водой, как и у нас.

– Именно так.

Теперь говорит Ашок Рана, министр внутренних дел. Шахин Бадур Хан не имеет ничего против непотизма, но все же считает, что должность человеку необходимо подбирать по его способностям.

Делая вид, что он тщательно проанализировал все нюансы проблемы, Ашок готовится произнести короткую речь в поддержку точки зрения сестры, какой бы она ни была.

– Людям нужна вода, пусть даже для этого потребуется начать войну.

Шахин Бадур Хан издает вздох – едва заметный, но всё же достаточно громкий для того, чтобы Ашок его услышал. В дискуссию вступает министр обороны Чаудхури. У него высокий голос со сварливыми интонациями, неприятным эхом отдающийся от сплетающихся мраморных апсар.

– Наилучший вариант, который предлагается Стратегическим управлением сухопутных сил, заключается в нанесении превентивного удара по самой плотине. Нужно по воздуху перебросить туда небольшой отряд десантников, чтобы они захватили ее и удерживали до последнего, а затем отступили к границе. Тем временем мы надавим на ООН, чтоб разместили международные силы в этой зоне.

– Если американцы раньше нас не потребуют введения санкций, – возражает Шахин Бадур Хан.

Вокруг длинного черного стола катится гул одобрения.

– Отступать? – Ашок Рана не может поверить своим ушам. – Наши отважные джаваны наносят мощный удар по Авадхам, а затем убегают, поджав хвост. Как это воспримут на улицах Патны? Неужели Стратегическое управление сухопутных сил окончательно лишилось иззата?

Шахин Бадур Хан чувствует, как меняется настроение в зале. Болтовня о гордости, отважных солдатах и трусости возбуждает присутствующих.

– Можно мне высказать свою точку зрения? – произносит он во внезапно воцарившейся абсолютной тишине.

– Она всегда здесь приветствуется, – говорит Саджида Рана.

– Мне представляется, что главная опасность для нынешнего правительства кроется вовсе не в спорах с Авадхом по поводу плотины, а исходит от тех, кто организует демонстрации на развязке Саркханд, – осторожно произносит он.

Со всех концов стола слышатся возражения. Саджида Рана поднимает руку, и воцаряется тишина.

– Продолжайте, господин Хан.

– Я вовсе не говорю, что войны не будет, хотя, вероятно, моя позиция относительно нападения на Авадх уже достаточно ясна всем присутствующим...

– Бабья позиция, – прерывает его Ашок Рана. Шахин слышит, что Ашок добавляет шепотом помощнику: – Позиция мусульманина.

– Я говорю об опасностях для правительства, и очевидно, что главнейшая угроза – это внутренние распри и гражданская война, разжигаемая Шиваджи. Пока наша партия пользуется массовой поддержкой населения, в том числе и в вопросе любых военных действий против Авадха, все переговоры будут вестись именно нашим кабинетом. И мы пришли к соглашению, что военные силы можно использовать только для того, чтобы заставить авадхов сесть за стол переговоров. То есть для нас они лишь инструмент инициации мирного процесса, как бы высоко ни ставил Ашок доблесть наших войск.

Шахин Бадур Хан выдерживает взгляд Ашока Раны достаточно долго, чтобы дать тому понять, что считает его болваном, не по заслугам занявшим свой пост.

– Тем не менее, если авадхи и их американские покровители найдут поддержку политической альтернативе у населения Бхарата, Дживанджи сможет выступить в роли миротворца. Он приобретет славу человека, остановившего войну, заставившего вновь течь Ганг, посрамившего горделивых Ранов, которые опозорили Бхарат. И тогда на протяжении жизни целого поколения наша партия не сможет переступить порог этого кабинета. Вот что стоит за спектаклем на развязке Саркханд, а вовсе не праведный гнев индуистов Бхарата, вызванный фактом попрания древних традиций. Дживанджи планирует поднять против нас толпы черни. Он мечтает о том, чтобы, проехав на священной колеснице Кришны по бульвару Чандни, въехать на ней прямо в этот зал.

– Есть ли какая-нибудь информация, на основании которой мы могли бы его арестовать? – спрашивает Дасгупта, министр иностранных дел.

– Налоговая задолженность? – под приглушенный смех присутствующих отпускает шутку Випул Нарвекар, советник Ашока Раны.

– У меня есть предложение, – невозмутимо продолжает Шахин Бадур Хан. – Я предлагаю дать Дживанджи то, чего он хочет, но только тогда, когда этого захотим мы.

Премьер-министр Рана наклоняется вперед.

– Объясните, пожалуйста, что вы имеете в виду, господин Хан.

– Именно то, что я сказал. Давайте позволим ему собрать миллион своих верных последователей. Давайте позволим проехаться на боевой колеснице, и пусть его шиваджисты пляшут, следуя за ней. Пусть он станет голосом индуистов, пускай его агрессивные речи пробудят в толпе чувство оскорбленного достоинства. Пусть он вовлечет страну в войну. И если мы выступим в роли голубей, то Дживанджи станет ястребом. Мы знаем, что он способен довести толпу до настоящих бесчинств. Но в приграничных городах эту агрессию можно будет направить против авадхов. А те в свою очередь обратятся к Дели с просьбой о помощи, и начнется эскалация конфликта. Господина Дживанджи не придется упрашивать направить свою грозную колесницу прямо на плотину Кунда Кхадар. Конечно, авадхи нанесут ответный удар. Но как раз тогда мы и вмешаемся в качестве пострадавшей стороны. Вина падет на Шиваджи, так как он все и начал. Авадхи вместе с американскими покровителями окажутся в крайне неловкой ситуации и без всяких проволочек будут готовы сесть за стол переговоров с нами – как со стороной, представляющей разум, здравомыслие и по-настоящему взвешенный подход.

Саджида Рана встает.

– Тонко, как и всегда, господин Хан.

– Я лишь слуга народа.

Шахин Бадур Хан покорно опускает голову, но замечает взгляд, брошенный на него Ашоком Раной. Тот явно вне себя от гнева.

Слово берет Чаудхури:

– При всем уважении к вам, секретарь Хан, я должен сказать, что вы, как мне кажется, недооцениваете силу воли народа Бхарата. Бхарат – это нечто гораздо большее, чем Варанаси и проблемы, связанные со строительством станций метро. Я знаю, что в Патне живут простые и любящие родину люди. Там считают, что война объединит общество, и это выбросит Дживанджи на политическую обочину. И мне представляется весьма опасной тактикой разыгрывать столь хитроумные дипломатические сценарии во времена серьезной угрозы существованию государства. Мимо нас течет тот же Ганг, что и мимо вас, и вы не единственный, кто чувствует жажду. Как вы сказали, госпожа премьер-министр, людям нужна война. Я не хочу войны, но считаю, что она необходима, а раз так, мы должны бить быстро и бить первыми. А потом вести переговоры с позиции силы. Когда в колодцах появится вода, сторонники Дживанджи будут выглядеть именно такой чернью, каковой являются. Госпожа премьер-министр, когда вы в последний раз неверно оценивали настроение народа Бхарата?

Кивки, одобрительное бормотание. Настроение присутствующих вновь меняется. Саджида Рана стоит во главе министерского стола, взирает на своих предков и предшественников. Шахину Бадур Хану и прежде на заседаниях кабинета много раз приходилось видеть ее в подобной величественной позе. Она словно обращается к портретам великих с просьбой благословить решение, принимаемое ею на благо Бхарата.

– Я услышала вас, господин Чаудхури, но и мнение господина Хана достаточно убедительно. И я согласна с тем, что он предлагает. Я позволю Дживанджи сделать за нас работу, но хочу, чтобы армия пребывала в трехчасовой боевой готовности. Господа, прошу представить ваши доклады сегодня к 16:00. Мои же директивы будут распространены к 17:00. Спасибо, совещание окончено.

Саджида Рана поворачивается и выходит, демонстрируя цвета национального флага. Члены кабинета и советники встают.

Премьер – высокая худощавая и величественная женщина без малейших признаков седины в волосах, несмотря на то, что у нее вот-вот появится первый внук. Когда она проходит мимо, Шахин Бадур Хан чувствует легкий аромат – «Шанель». Бросив взгляд на ползающих по стенам и потолку сексуальных божеств, он с трудом подавляет дрожь.

В коридоре кто-то трогает его за манжету: министр обороны.

– Господин Хан.

– Чем могу быть полезен, господин министр?

Чаудхури подводит Шахина Бадур Хана к окну, наклоняется к нему и говорит спокойно, абсолютно без всяких эмоций:

– Успешное совещание, господин Хан, но я должен напомнить вам ваши собственные слова. Вы просто слуга народа.

И, сжав портфель под мышкой, он быстро удаляется по коридору.

Похмельная от крови, Наджья Аскарзада спит допоздна в своей дешевой койке в «Империал интернэшнл». Она нетвердым шагом добирается до общей кухни, проходит мимо австралийцев, жалующихся на невыразительность пейзажа и на то, что они не могут достать нормального сыра, наливает себе стакан чаю и возвращается в номер, преследуемая воспоминаниями о вчерашних кошмарах. Наджья вспоминает, как микросаблеры набрасывались друг на друга, как она вскакивала вместе с толпой, как жажда крови вскипала у нее в груди. Это чувство, несомненно, еще грязнее и гаже, чем те, которые Наджья когда-либо получала от наркотиков и секса, но, кажется, у нее уже возникла зависимость.

Она много размышляла о своем влечении к опасности. Ее родители воспитали дочь настоящей шведкой – в атмосфере вседозволенности, сексуального либерализма, по-западному. В изгнание они не взяли с собой никаких фотографий, сувениров, слов или языка, как и ощущения географической принадлежности. Единственное, что осталось у Наджьи от Афганистана, – это ее имя. Творение родителей отличалось такой полнотой и законченностью, что о неопределенности своей идентичности Наджья задумалась только на первом курсе университета, когда преподаватель предложил ей поработать над исследованием проблем афганской политической жизни в период после гражданской войны. Идентичность раскрылась в душе Наджьи, маленькой либеральной скандинавской полисексуалки, за те три месяца, что ее исследовательская работа приобретала очертания, став затем основой диплома. Вот – та жизнь, которую она могла бы вести, и ее карьера до сих пор была лишь подготовкой к ней. А Бхарат на грани войны за воду – подготовка к возвращению в Кабул.

Наджья сидит на прохладной веранде «Империала» и проверяет почту. Журналу понравилась ее история. Очень понравилась. Они собираются заплатить за нее восемьсот долларов. Наджья отправляет согласие на подписание контракта в США. Еще один шаг по дороге в Кабул, но всего лишь один шаг. Теперь ей нужно спланировать следующую публикацию. Она будет политической. Следующим интервью станет интервью с самой Саджидой Раной. Саджида Рана интересна всем. Но под каким углом? Как откровенный разговор женщины с женщиной... Госпожа премьер-министр, вы политик, лидер государства, династическая фигура в стране, разделенной разногласиями из-за строительства станции метро; страны, в которой мужчинам настолько трудно найти себе жену, что они готовы платить выкуп; страны, где дети-монстры получают привилегии взрослых и их вкусы еще до того, как биологически успевают достичь десятилетнего возраста; страны, умирающей от жажды и готовящейся из-за этого начать войну... Но прежде всего вы – женщина в обществе, в котором женщины вашего класса и образования уже успели практически исчезнуть в результате новейшей пурды. Что позволило вам – по сути, единственной – избежать шелковой клетки специфического поклонения?

Ну что ж, неплохо, неплохо... Наджья открывает палм. Но как только она собирается занести в него свои мысли, раздается звонок. Это наверняка Бернар. Очень не по-тантрически ходить в бойцовский клуб. Очень не по-тантрически ходить туда с другим мужчиной. Не то чтобы он, Бернар, был собственником, так что ему нет нужды прощать ее, но Наджье стоит задаться вопросом: насколько подобное поведение поможет ей достичь самадхи?

– Бернар, – говорит Наджья Аскарзада, – отгребись

от меня и оставайся в этом положении. Ты, вроде, говорил, что не ревнивый, – или это очередное фуфло, которое ты вешаешь женщинам, вроде этой якобы тантры с твоим хером?

– Мисс Аскарзада?..

– О, извините. Я приняла вас за другого. – Теперь она слышит сплошные помехи. – Алло? Алло!..

Снова незнакомый голос:

– Мисс Аскарзада. Пожалуйста, через полчаса подойдите к складу «Деодар электрикал» на Индастриал-роуд.

Голос с едва заметным акцентом явно принадлежит человеку культурному.

– Алло? Кто вы такой? Послушайте, извините...

– «Деодар электрикал», Индастриал-роуд. – И трубку вешают.

Наджья Аскарзада смотрит на наладонник так, словно это скорпион. Ни объяснений, ни имени, ни номера, на который можно было бы перезвонить.

Она вносит в палм адрес, который ей дал неизвестный, и на дисплее появляется карта. Через минуту девушка уже выезжает из ворот на своем мопеде. Склады «Деодар электрикал» находятся на территории студии, где снимался «Город и деревня». Теперь, когда сериал стал полностью виртуальным и переехал в «Индиапендент Ранапур», студия распалась на множество мелких компаний. Следуя карте, Наджья направляется к огромным дверям главного съемочного павильона, рядом с которыми за столом сидит подросток в длинной куртке. Он слушает трансляцию крикетного матча по радио. Девушке бросается в глаза, что у него на шее трезубец – медальон шиваджистов, похожий на тот, который она видела на Сатнаме.

– Кто-то позвонил мне и попросил приехать сюда. Меня зовут Наджья Аскарзада.

Парень оглядывает ее с ног до головы. У него уже начинают пробиваться небольшие усики.

– А... Да, нам сказали, что вы приедете.

– Сказали? Кто?

– Пожалуйста, за мной.

Он открывает маленькую дверцу в воротах. Пригнувшись, они проходят в здание.

– Ух ты! – восклицает Наджья Аскарзада.

В свете студийных прожекторов возвышается колесница Рамы, красно-золотая пирамида из ярусов и парапетов в пятнадцать метров высотой, украшенная множеством изображений богов и полубогов. Это передвижной храм. На его вершине, почти касаясь потолочных перекрытий, находится купол из плексигласа, внутри которого располагается статуя Ганеши на троне. Бог простонародья, а теперь еще и всех шиваджистов. У основания – широкий балкон для партийных работников и пиарщиков, установленный на две одинаковые грузовые платформы.

– Грузовики соединены, – с энтузиазмом объясняет гид. – Они будут постоянно двигаться вместе. Мы привяжем веревки, если кто-то захочет тянуть колесницу, но шиваджисты никого не эксплуатируют.

Наджья никогда не видела запуска космических аппаратов, даже близко никогда не подходила к космодромам, но ей кажется, что там должно быть нечто подобное: такие же краны и порталы, рабочие в комбинезонах и масках, снующие по золотистым трапам, небольшие роботы, сующие свои маленькие хоботки во все щели и углы. В воздухе – одуряющий запах краски и пары стекловолокна. Стальной навес звенит от работающих скобозабивных устройств, сверл и электропил. Наджья наблюдает, как на специальном подъемнике тянут вверх Васу. Двое рабочих со стикерами шиваджи на комбинезонах закрепляют его в центре круга из слуг, танцующих у трона Вишну. А выше, в самой середине, – золотой зиккурат, святыня из святынь.

Колесница Джаггернаута.

– Пожалуйста, вы можете делать снимки, – говорит парень. – Бесплатно.

Руки Наджьи дрожат, пока она активирует камеру наладонника. Девушка ходит среди рабочих и механизмов и снимает, пока память компьютера не переполняется.

– Мне можно... я хочу сказать... для прессы? – заикаясь, спрашивает она у шиваджина, который производит на нее впечатление единственного человека, наделенного здесь какой-то властью.

– Да, конечно, – отвечает он. – Полагаю, именно для этого вас сюда и пригласили.

Вновь тихий сигнал палма. И снова анонимный номер. Наджья осторожно отвечает:

– Да?

Женский голос.

– Здравствуйте, с вами будет говорить Дживанджи.

– Кто? Что?.. Алло? – запинается Наджья.

– Здравствуйте, госпожа Аскарзада. – Она слышит его голос. Его настоящий голос! – Ну, каково ваше мнение?

У девушки нет слов. Рот у Наджьи пересох, она судорожно сглатывает.

– Это, э-э, впечатляет.

– Хорошо. Так и задумывалось. Стоило чертову уйму денег, но, как мне кажется, работа блестящая, правда? Команда состояла из людей, в прошлом работавших художниками на телевидении. Я рад, что вам понравилось. Думаю, что на многих увиденное вами произведет не менее сильное впечатление. Конечно, нас интересуют прежде всего Раны. – Дживанджи смеется глубоким клокочущим смехом. – Ну а теперь к делу, госпожа Аскарзада. Надеюсь, вы понимаете, что вам была оказана высокая честь предварительного просмотра, на репортаже о чем можно заработать довольно внушительную сумму. Вне всякого сомнения, вы задаетесь вопросом: что всё это значит? А дело попросту заключается в том, что партия, которую я возглавляю, время от времени получает информацию, каковую нам не хотелось бы разглашать по обычным каналам. И вы станете нашим рупором. Но необходимо также понимать, что мы вольны в любой момент отозвать упомянутую привилегию. Моя секретарша уже подготовила заявление, которое она направит на ваш палм. Там содержатся мои мысли о паломничестве, о моей верности Бхарату и моем намерении сделать паломничество ядром идеи национального единения перед лицом общего врага. Все это подтвердят в моем пресс-офисе. Могу ли я надеяться увидеть материал в вечерних изданиях? Хорошо. Спасибо, госпожа Аскарзада, да благословят вас боги.

С приятным мелодичным звоном заявление поступает на палм. Наджья быстро просматривает его. Все в точности так, как сказал Н. К. Дживанджи. У девушки такое ощущение, как будто ее ударили по голове большой, мягкой, но тяжелой битой. Она почти не слышит вопросов парня-шиваджиста:

– Это был он? На самом деле? Я не все расслышал; что он говорил?

Н. К. Дживанджи. У Саджиды Раны интервью может взять любой. Но у самого Дживанджи... От радости Наджья обнимает сама себя. Главная новость! Эксклюзив! Фотографии с ее копирайтом. Они разлетятся по всей планете еще до того, как высохнут чернила на контракте. Она садится на мопед, намереваясь тут же гнать в «Бхарат Таймс», выезжает за ворота, чуть не попав под школьный автобус. Только тогда оглушенное сознание Наджьи пронизывает одна мысль.

Почему именно она?

Мумтаз Хук, исполнительница газелей, будет петь в десять. К тому времени Шахин Бадур Хан собирается давно уехать. И дело совсем не в том, что ему не нравится Мумтаз Хук. У него есть несколько ее музыкальных сборников, хотя интонации певицы далеко не так чисты, как у Р. А. Воры. Но вот что Хану не нравится, так это подобные вечеринки. Он берет обеими руками бокал с гранатовым соком и уходит в тень, где сможет смотреть на часы, не будучи никем замеченным.

Садик Даваров представляет собой прохладный влажный оазис, состоящий из нескольких павильонов и навесов, расположенных среди источающих нежный аромат деревьев и идеально подстриженных кустов. Все говорит о больших деньгах и коррупции в департаменте водоснабжения. Фонари и масляные факелы создают своеобразное освещение. Одетые в раджпутском стиле официанты с серебряными подносами, уставленными разнообразными яствами и алкоголем, бесшумно движутся среди пестрой толпы гостей. Музыканты терзают бас-гитару под деревом харсингар. Здесь будет петь Мумтаз Хук, а потом для вящего удовольствия приглашенных будет устроен фейерверк. Об этом своим гостям постоянно напоминает Нилам Давар. Газели и фейерверк! Истинное наслаждение!

Билкис Бадур Хан находит супруга в его укрытии.

– Cердце мое, пожалуйста, сделай хотя бы вид, что тебе интересно.

Шахин Бадур Хан официально расцеловывает жену в обе щеки.

– Нет, не уговаривай, я останусь здесь. Если я выйду, то либо меня узнают и начнутся бесконечные разговоры о войне, либо не узнают – тогда предстоит болтовня о школах, ценах и крикете.

– Кстати о крикете. – Билкис прикасается к рукаву Шахина, как бы желая поделиться с ним чем-то интимным. – Шахин, это неподражаемо... Не знаю, где Нилам их берет. Кошмарно неотесанная деревенская женушка. Ты прекрасно знаешь подобный тип: девка прямо с бихарского автобуса, которая ухитрилась выскочить замуж за человека выше ее по статусу и теперь кричит об успехе на каждом шагу. Вон она, смотри. В общем, мы стоим и беседуем, а она топчется рядом, явно желая влезть в наш разговор. Мы возвращаемся к крикету и к эпохе Тэндона ^[47], и тут-то ей удается вставить слово – ну, не поразительно ли?! – о восьмом и финальном мячах в матче, да еще так серьезно. Нет, это совершенно неповторимо!

Шахин Бадур Хан оборачивается, глядя на женщину, которая стоит под баньяном в полном одиночестве, со стаканом ласси в руке. Рука, сжимающая серебряный сосуд, тонка, изящна и разукрашена хной. На пальце вытатуировано обручальное кольцо. В женщине чувствуется особая крестьянская грация. Высокая, приведенная в надлежащий вид, но притом неброско, без ухищрений. В ней есть что-то невыразимо печальное, думает Шахин Бадур Хан.

– Неповторимо, да, – соглашается он, отворачиваясь от жены.

– А, Хан! Я так и думал, что ты покажешь здесь свою языческую физиономию.

Шахин Бадур Хан уже пытался ускользнуть от Бала Гангули, но этот громадный мужчина способен учуять новости по запаху. Собственно, новости – его главная цель и страсть в жизни как владельца главного новостного сайта на хинди в Варанаси. Хотя его постоянно сопровождает компания неженатых внештатных корреспондентов – на подобных вечеринках всегда можно встретить женщин, которые могли бы составить неплохую партию, – сам Гангули закоренелый холостяк. «Только дурак станет урабатываться до смерти, строя клетку для себя самого», частенько говорит он. Шахину Бадур Хану известно также и то, что Гангули принадлежит к числу самых значительных спонсоров Шиваджи.

– Итак, что говорят в сабхе? Нужно ли уже строить бомбоубежище или пока просто запасаться рисом?

– Мне жаль вас разочаровывать, но на нынешней неделе войны не предвидится.

Шахин Бадур Хан оглядывается по сторонам в поисках предлога для бегства. Его окружает стайка холостяков.

– Знаете, меня совсем не удивит, если Рана объявит войну, а полчаса спустя пошлет бульдозеры на развязку Саркханд.

Гангули хохочет над собственной шуткой. У него громкий, клокочущий, заразительный смех. Даже Шахин Бадур Хан не может сдержать улыбки. Приспешники Гангули соревнуются между собой, кто громче всех посмеется шутке патрона. При этом они оглядываются по сторонам, не смотрит ли на них какая-нибудь женщина.

– Ну ладно, Хан. Вы же понимаете, какая серьезная штука война. Под нее можно продать большие рекламные площади.

Взгляд Шахина Бадур Хана снова устремляется на «деревенскую женушку», стоящую под баньяном. Она пребывает как бы между двумя мирами. Ни в одном и ни в другом. То есть в самом худшем месте из возможных.

– Мы не будем начинать войну, – спокойным и ровным голосом говорит Шахин Бадур Хан. – Если пять тысяч лет военной истории и научили нас чему-то – так это прежде всего тому, что вести войны мы-то как раз и не умеем. Мы любим порисоваться, покричать, но вот когда дело доходит до реального сражения, нам сразу же становится не по себе. Вот почему британцы нас всегда побеждали. Индийцы сидели за своими укреплениями, а они наступали и наступали. Мы думали: что ж, когда-нибудь они остановятся. А враги продолжали идти вперед со штыками наперевес. Так было во втором и в двадцать восьмом годах в Кашмире, так будет и в Кунда-Кхадаре. Мы соберем войска по нашу сторону плотины, они сгруппируются на той стороне. Обменяемся несколькими артиллерийскими залпами, после чего, удовлетворив иззат, все маршем разойдемся по домам.

– В двадцать восьмом году никто не умирал от жажды! – гневно восклицает один из юных бумагомарак.

Гангули замирает, не выдав очередную остроту. Репортеры-холостяки не влезают без очереди в разговор с личным секретарем премьер-министра.

Воспользовавшись легким замешательством, Шахин Бадур Хан ускользает от надоевшего ему кружка Гангули. Девушки из низших каст провожают его взглядами. У власти одинаковый запах, как для города, так и для деревни. Шахин Бадур Хан легким поклоном приветствует их, но наперехват уже движется Билкис со своими подругами-адвокатессами. Дамы, Привыкшие К Тяжбам. Карьера Билкис, как и у целого поколения образованных женщин, сама собой растворилась в светской суете и новых неожиданно возникших ограничениях. Их лишили работы не законы, не имамы, не условности кастовой системы. Работа просто утратила смысл для женщины в обществе, где за каждое место воюют по меньшей мере пятеро мужчин, а любая образованная и воспитанная девушка может легко выйти замуж за богатого и влиятельного жениха. Добро пожаловать в хрустальную зенану!

Умные дамы беседуют об одной их знакомой вдове. Блестящая женщина, активистка движения Шиваджи, очень интеллигентная. Не успела она отойти от погребального костра – и что же? Полное банкротство. Не осталось ни пайсы. Вся мебель ушла на погашение долгов. На дворе 2047 год, а образованную женщину, как и прежде, могут вышвырнуть на улицу. Хорошо хоть ей не пришлось идти к – ну, вы понимаете. Людям на «О». Слышали о ней что-нибудь в последнее время? Надо к ней наведаться. Женщинам необходимо держаться вместе. Солидарность – прежде всего. Мужчинам доверять нельзя.

Музыканты занимают места на пандале, настраивают

инструменты, что-то наигрывая. Шахин Бадур Хан рассчитывает ускользнуть, как только появится Мумтаз Хук. Рядом с воротами большое дерево, он сможет спрятаться в его тени, а затем, когда начнут аплодировать, незаметно выйдет и вызовет такси. Но тут еще один гость – по-видимому, человек, углядевший для себя ту же возможность. Он в слегка помятом костюме государственного служащего, с полным бокалом «Омара Хайяма» в руках. У него пальцы интеллигента – так же, как и черты лица, но на лице уже довольно темная пятичасовая щетина. Большие темные глаза – с животным ужасом, застывшим в них. Это тот страх, который звери испытывают по отношению ко всему, что видят впервые.

– Вам не нравится музыка? – спрашивает Шахин Бадур Хан.

– Предпочитаю классику, – отвечает мужчина.

У него голос и интонации человека, получившего образование в Англии.

– Я сам всегда считал, что Индиру Шанкар весьма недооценивают.

– Нет, я имел в виду классическую музыку. Западную классику. Ренессанс, барокко.

– Да, я, наверное, представляю, что это такое, но настоящего интереса не испытываю. Боюсь, подобная музыка кажется мне одной сплошной истерикой.

– Наверное, вы говорите о романтиках, – замечает мужчина с приятной улыбкой, уже зная, что у него с Шахин Бадур Ханом есть что-то общее. – А чем вы сами занимаетесь?

– Я государственный служащий, – отвечает Шахин Бадур Хан.

Мужчина на мгновение задумывается над его ответом.

– Я тоже, – говорит он. – А можно поинтересоваться, где именно вы работаете?

– В информационном управлении, – отвечает Шахин Бадур Хан.

– Борьба с вредителями, – сообщает о себе мужчина. – Значит, за наших хозяев!

Он поднимает бокал, и Шахин Бадур Хан замечает, что костюм собеседника испачкан грязью и сажей.

– Да, конечно, – отвечает Шахин Бадур Хан. – Стране повезло.

На лице у мужчины появляется гримаса.

– К сожалению, не могу с вами согласиться. У меня есть претензии к генной инженерии.

– Вот как?

– Это кухня, на которой варится революция.

Шахин Бадур Хан поражен горячностью, с которой мужчина произнес последнюю фразу. Тот продолжает:

– Бхарату сейчас меньше всего нужна еще одна каста. Они могут называть себя браминами, но на самом деле это самые настоящие неприкасаемые. – Мужчина вдруг понимает, что его занесло. – Извините, я ведь, собственно, ничего о вас не знаю.

– Два сына, – говорит Шахин Бадур Хан. – Оба зачаты традиционным способом. Теперь они уже, слава богу, благополучно учатся в университете, где, без сомнений, каждый вечер проводят на таких вот мероприятиях, ища невест.

– Мы живем в деформированном обществе, – комментирует его слова собеседник.

Шахин Бадур Хан задается вопросом, не джинн ли этот человек, посланный для того, чтобы озвучить сомнения, которые живут в его собственном сердце. Хан вспоминает молодую пару, которую ждали блестящая карьера, сияющие жизненные перспективы, гордые родители, радующиеся счастью своих детей. И, конечно, внуки, сыновья сыновей. Самое главное в жизни – родить сына. И вот начинаются приемы у врачей; семейства, собирающиеся специально для обсуждения результатов медицинских тестов. Затем – горькие маленькие таблетки и проклятое время ожидания. Шахин Бадур Хан не может знать, сколько неродившихся дочерей он смыл в унитаз.

Он бы с удовольствием продолжил беседу с этим человеком, но внимание мужчины внезапно привлек кто-то в зале. Шахин следит за его взглядом. Та женщина, о которой с таким презрением говорила Билкис, очаровательная деревенщина, пробирается сквозь взволнованную толпу гостей. Вот-вот прибудет дива.

– Моя жена, – сообщает мужчина. – Нужно идти к ней. Пожалуйста, извините. Было очень приятно с вами познакомиться.

Собеседник Хана ставит бокал с шампанским на землю и идет к женщине.

Слышатся аплодисменты, на сцену выходит Мумтаз Хук. Она улыбается, улыбается, улыбается своим слушателям. Ее первая песня сегодня будет подарком щедрым хозяевам – в надежде на счастье, долгую жизнь и процветание их благословенного ребенка. Музыканты ударяют по струнам.

Шахин Бадур Хан уходит.

Он поднимает руку, чтобы остановить такси, редкое в здешних краях, где живут люди, располагающие собственным транспортом. Но безуспешно. Тут какой-то авторикша с громыханием проезжает мимо, тормозит у разрыва в разделительной полосе и подъезжает к тротуару. Шахин Бадур Хан спешит к нему, но рикша резко поворачивает и откатывает к противоположному тротуару. Шахин Бадур Хан замечает в тени пластикового навеса фигуру, укутанную в какую-то ткань.

Авторикша вновь пересекает разделительную линию и с грохотом подъезжает к Шахину Бадур Хану. Из повозки глядит лицо – элегантное, чуждое, хрупкое. Под скулами залегли тени. Свет поблескивает на безволосом, посыпанном слюдой черепе.

– Прошу вас, можем разделить поездку на двоих.

Шахин Бадур Хан отшатывается, как будто джинн произнес тайное имя его души.

– Не здесь, только не здесь, – шепчет он.

Ньют моргает – и это как медленный поцелуй. Рев мотора, маленький фатфат влетает в ночной поток машин. Свет уличных фонарей падает на серебряный медальон на шее у ньюта – трезубец Шивы.

– Нет, – молит Шахин Бадур Хан. – Нет.

Он человек, на котором лежит большая ответственность. Сыновья выросли и покинули дом, жена все эти годы была для него практически чужой. Но у него такое множество других обязанностей: проблемы войны и мира, засухи, целое государство, о котором надлежит заботиться! Тем не менее водителю Хан дает вовсе не свой домашний адрес. Они едут совсем в другое место, в особое место. Куда, как он надеялся, ему больше уже никогда не придется ездить. Жалкая надежда. То особое место находится в гали, слишком узком для машин. Над головой нависают деревянные джхароки с искусной резьбой и старые испорченные кондиционеры. Шахин Бадур Хан открывает дверцу такси и выходит в иной мир. Он напряженно и часто дышит, с трудом сдерживая дрожь. Вот. В быстро исчезнувшем свете открывшейся и тут же закрывшейся двери – два силуэта, слишком изящные, слишком элегантные, слишком хрупкие и беззащитные для земных созданий.

– О, – тихо всхлипывает он. – О.

14. Тал

Тал бежит. Чей-то голос из такси зовет Тала. Ньют не оглядывается. И не останавливается. Тал бежит, шаль развевается за спиной размытым пятном темно-синего пейсли. Истошно сигналят автомобили, чьи-то лица изрыгают проклятия. Тал чувствует запах пота и видит блеск чужих зубов. Чудом выскакивает из-под колес маленького быстрого «форда». Отовсюду слышно «туц-туц-туц» музыки. Тал поворачивается, обходит оглушительно воющие сирены грузовиков, ловко проскальзывает между пикапом и автобусом, отправляющимся от остановки. Задерживается на мгновение на островке безопасности, чтобы оглянуться. Маленькое такси все еще пыхтит у тротуара. Рядом стоит фигура, залитая светом фар.

Тал ныряет в стальной поток машин.

Этим утром Тал пытается спрятаться от всех за работой, за сплошной скобой огромных темных пилотских очков, за спиной Бога похмелья, но все равно каждый считает своим долгом подойти и получить хотя бы небольшую толику бликов славы легенда-а-арных людей с легенда-а-арной вечеринки. Нита была просто зачарована. Даже вполне равнодушные на первый взгляд к подобным делам крутые ребята, то и дело мелькавшие у компьютера Тала, ухитрялись – конечно, не напрямую, – атаковать ньюта намеками и подозрениями. Сеть полнилась сообщениями о вечеринке – так же, как и новостные каналы. Даже выпуски новостей часа отправляли снимки с приема на палмы по всему Бхарату. И на одном из снимков было изображение двух ньютов, танцующих в центре зала под аплодисменты и задорные выкрики присутствующих.

И тут у Тала за глазными яблоками включился кинотеатр, и все снова ожило. Каждая. Крошечная. Подробность. Возня в такси, нечленораздельное бормотание и бранные слова в отеле в аэропорту. Утренний свет, серый и беспощадный, обещающий еще один день нестерпимой жары, и карточка на подушке. Не публично.

– О, – шепчет Тал. – Нет.

Тал возвращается домой поздно – из-за торжеств по поводу приближающегося бракосочетания Апарны Чавлы и Аджая Надиадвала – с развившейся за день манией преследования. Скорчившись в фатфате, ньют чувствует давление карточки, лежащей в сумке, тяжелой и опасной, как пакет с радиоактивным веществом. Необходимо сейчас же избавиться от нее. Выбросить в окно. Пусть она как бы сама собой упадет на пол такси. Потерялась и забылась – вполне естественно. Но Тал не может так поступить. Тал страшно, страшно боится, что он влюбился, а у него нет соответствующего саундтрека для подобного состояния.

На лестнице снова много женщин, они то идут вверх по ступенькам, то спускаются, несут пластиковые ведерки с водой, болтают, но вдруг их голоса затихают – они замечают, что мимо протискивается Тал, бормоча путаные извинения. За спиной ньюта звучат приглушенный шепоток и хихиканье. Любой шорох, любой обрывок болтовни по радио ощущается брошенным в него метательным оружием. Не думай об этом. Через три месяца тебя здесь не будет. Тал вваливается в свою комнату, срывает с себя сделавшиеся отвратительными, пропахшие табачным дымом вечерние одежды и бросается в постель.

Тал программирует двухчасовой сон без быстрой фазы, однако возбуждение, боль в сердце и волшебное, ненормальное чувство оглушенности перебивают действие субдермальных нейромедиаторных насосов. Ньют лежит, смотрит на полоски света от жалюзи, как они движутся по потолку, похожие на медлительных червячков, и вслушивается в бесконечный хаотический хорал городского шума.

Он вновь раскручивает в памяти безумную ночь, разглаживая ее мучительные неровности. Тал отправился на вечеринку не для того, чтобы найти возлюбленного. Тал отправился на вечеринку не для того, чтобы потрахаться. Он отправился туда, чтобы совсем немного поразвлечься среди знаменитостей и получить свою крошечную долю гламура. Талу не надо возлюбленных. Талу не требуется усложняющих жизнь связей. Тал не нуждается в путанице. И меньше всего Талу нужна любовь с первого взгляда. Любовь и все остальные ужасы, которые, как ему еще недавно казалось, остались в Мумбаи.

Мама Бхарат не сразу ответила на стук. Похоже, ей нездоровится, она с трудом открывает дверь. У Тала нашлась чашка воды, которой хватило для небольшого омовения – смыть с себя остатки сна и грязи, но дым, алкоголь как будто въелись в само существо Тала. Их запах вызывает отвращение. Пока старушка готовит чай, ньют, сидя на низком диване, смотрит новости по кабельному телевидению, почти отключив звук. Мама Бхарат теперь все делает очень медленно, слабея с каждым днем. Ее старость пугает Тала.

– В общем, – говорит Тал, – по-моему, я...

Мама Бхарат откидывается на спинку кресла и сочувственно качает головой.

– В таком случае тебе надо все мне рассказать.

Тал начинает свой рассказ от момента выхода из подъезда и доводит его до карточки на подушке.

– Покажи мне ее, – просит Мама Бхарат.

Она вертит карточку в потемневших, изуродованных временем руках. Сжимает губы.

– У меня вызывает большие сомнения мужчина, оставляющий карточку не с домашним, а с клубным адресом.

– Ньют – не мужчина.

Мама Бхарат закрывает глаза.

– Конечно. Прости. Но он ведет себя как мужчина.

Пылинки поднимаются на горячей полоске солнечного света, пробивающейся сквозь растрескавшийся деревянный ставень.

– Ну и что же ты чувствуешь к нему?

– Чувствую себя...

– Я не об этом спросила. Что ты чувствуешь относительно него?

– Я думаю... Мне кажется... Я хочу быть с этим ньютом, я хочу идти туда, куда идет эно, видеть то, что видит эно, делать то, что делает эно, – просто для того, чтобы знать о нем множество мелких, но очень важных вещей. Вам что-нибудь понятно?

– Всё понятно, – отвечает Мама Бхарат.

– И как вы думаете, что мне делать?

– А что же еще ты можешь сделать?

Тал резко встает, сжав руки.

– Значит, так я и поступлю.

Маме Бхарат удается спасти стакан Тала, не дав ему залить ковер горячим сладким чаем. Шива Натараджа, бог танца, с полки на этажерке наблюдает за происходящим. Его всесокрушающая нога занесена над несчастным миром.

Остатки дня Тал проводит за ритуалом выхода в свет, который представляет собой формальный и достаточно сложный процесс, начинающийся с составления микса. Для своего приключения с Транхом Тал выбрал название STRANGE CLUB. Подборка треков от ди-джеев-сарисинов – последние забойные грувы и традиционные вьетнамские, бирманские и ассамские мелодии.

Тал сбрасывает с себя одежду, подходит к зеркалу, поднимает руки высоко над головой, любуется своими округлыми плечами, по-детски изящным торсом, полными бедрами. Он подносит запястья рук к зеркалу, внимательно рассматривает отражение гусиной кожи от подкожных кнопок управления, созерцает шрамы на руках.

– Окей, играй!

Музыка включается с такой силой, что сотрясается пол. И практически сразу же сосед по имени Пасван начинает стучать в стену и орать что-то о шуме, ночной смене, собственной бедной жене и детях, которых мерзкие фрики-извращенцы-уроды доводят до безумия.

Налюбовавшись отражением в зеркале, Тал в танце до-

ходит до уютного местечка рядом со шкафом и балетным взмахом руки отодвигает занавеску. Покачивая телом в ритме музыки, ньют рассматривает свои костюмы, представляя различные сочетания, находя в них неожиданную символику, туманные намеки. Господин Пасван уже колотит в дверь, клянется, что он спалит всех сумасшедших паразитов в округе, вот увидите. Тал раскладывает на кровати подобранную им комбинацию, вновь в танце перемещается к зеркалу, открывает коробочки с косметикой в строгом порядке справа налево и готовится творить.

К тому времени, когда солнце садится в роскошные грязно-карминные и кровавые цвета заката, ньют одет, накрашен и в полном вооружении. Пасваны примерно час назад перестали стучать в стену, и теперь до Тала долетают только отчаянные всхлипывания.

Ньют извлекает чип из плеера, сует его в сумочку и отправляется в темную-темную ночь.

– Отвезите меня сюда.

Водитель фатфата смотрит на карточку и кивает. Тал включает микс и откидывается на сиденье в экстазе.

Клуб находится в весьма непривлекательном переулке. Но Талу прекрасно известно, что с лучшими клубами обычно так и бывает. Входная дверь – резного дерева, посеревшая, с множеством прожилок от жары и грязи; такое впечатление, что она здесь еще с доколониальных времен. Мигает глазок маленькой камеры слежения. Дверь открывается от простого прикосновения. Тал отключает микс, прислушивается. Звук традиционного дхола и бансури. Ньют делает вдох и входит.

В этом хавели когда-то жил зажиточный человек. Балконы, сделанные из того же сильно поврежденного временем сероватого дерева, поднимаются на целых пять этажей вокруг внутреннего дворика, теперь полностью застекленного. Вьющиеся растения и бананы буйно разрослись по стенам, по резным деревянным колоннам, расползлись по ребрам стеклянного купола. Из самого центра крыши свисают гроздья биолюминисцентных ламп, похожих на странные зловонные плоды. На выложенном плиткой полу расставлены терракотовые масляные светильники. Повсюду мерцание и загадочные тени. Из углублений в крытых деревянных галереях слышны звуки приглушенной беседы и мелодичное журчание смеха ньютов. Музыканты, самозабвенно сосредоточившиеся на своих мелодиях, сидят на коврике лицом друг к другу у центрального бассейна – мелкого четырехугольника, заросшего лилиями.

– Добро пожаловать ко мне.

Словно в кино перед Талом появляется маленькая, похожая на птичку женщина. На ней малиновое сари и бинди представительницы касты браминов. Она идет, немного склонив голову набок. Тал внимательно смотрит на нее. Ей, наверное, лет семьдесят – семьдесят пять. Взгляд женщины скользит по лицу Тала.

– Пожалуйста, чувствуйте себя как дома. У меня бывают гости из всех слоев общества, из Варанаси и окрестностей.

Среди широких листьев женщина находит крошечный банан, срывает его, надрывает кожуру и протягивает Талу.

– Давайте, ешьте, ешьте. Они у меня сами собой растут, я за ними не ухаживаю.

– Мне не хотелось бы проявлять невежливость, но...

– Вы желаете знать, для чего это. Чтобы погрузиться в ту же обстановку, в которой пребывают все находящиеся здесь. Для начала каждый должен съесть один такой плод. Существует множество разновидностей, но начать следует с тех, что растут у дверей. Остальное вы узнаете по ходу своего путешествия. Расслабьтесь, дорогуша. Помните: вы среди друзей.

Она вновь предлагает Талу банан. Принимая его у нее из рук, Тал замечает изгиб пластика у женщины за правым ухом. Все сразу становится понятным: и своеобразный взгляд, и наклон головы. Хёк слепого. Тал надкусывает банан. У плода действительно вкус банана. И вдруг неожиданно для себя Тал начинает различать не замеченные им раньше детали резьбы на деревянных балюстрадах, узор плитки на полу, цвета и особое плетение дхури. Теперь отчетливо звучат отдельные музыкальные партии, и ньют чувствует, как они сталкиваются, переплетаются, сливаются. У Тала необычайно усиливаются все чувства. Сознание становится ясным. В затылке появляется некое тепло, нечто подобное внутренней улыбке. Тал доедает банан в два укуса. Слепая старушка забирает у него кожуру и бросает в маленькое деревянное мусорное ведро, уже наполовину заполненное чернеющими пахучими шкурками.

– Мне нужен кое-кто. Транх.

По лицу Тала скользит ищущий взгляд черных глаз старушки.

– Транх. Милашка. Нет, Транха здесь нет, пока нет. Но Транх придет, в какой-то момент.

Старушка радостно хлопает в ладоши. Начинает действовать банан, и Тал чувствует, как мягкое тепло распространяется от агнья-чакры по всему телу. Ньют включает свою музыку и приступает к изучению загадочного клуба. На балконах вокруг небольших столиков расставлены низенькие диванчики. Для тех, кто не желает бананов, имеются элегантные медные кальяны. Тал проплывает мимо группки ньютов, окутанных облаком дыма. Они наклоняют головы, приветствуя его. Однако здесь много и обычных людей. В углу, в алькове, китаянка в восхитительном черном костюме целует ньюта. Тот лежит на спине на широком диване. Пальцы китаянки ловко поигрывают с гормональной гусиной кожей на предплечье у партнера. Что-то внутри подсказывает Талу, что лучше бы отсюда уйти, но это ощущение сразу же вытесняется приятным теплым чувством полной утраты ориентации в пространстве. Еще банан, думает Тал, это будет неплохо.

Тал осторожно делает шаг к краю пруда, чтобы получше рассмотреть балконные ярусы. Чем выше поднимаешься, тем меньше одежды тебе нужно, делает вывод Тал. Всё в порядке. Всё в полном порядке. Так сказала слепая женщина.

– Транх?.. – обращается Тал к группе, сгрудившейся у источающего сильный аромат кальяна.

Совсем еще юный и такой хрупкий очаровательный ньют с тонкими чертами восточноазиатского лица выглядывает из-под множества мужских тел.

– Извините, – говорит Тал и проходит мимо.

– Вы видели Транха? – спрашивает Тал у какой-то нервной дамы, стоящей у дивана рядом со смеющимися ньютами.

Они все поворачиваются и пристально смотрят на Тала.

– Транха еще нет?

Мужчина стоит у третьей лозы с волшебными бананами. На нем неброский полуофициальный вечерний костюм. «Джайджай Валайя», понимает Тал по покрою. Элегантный мужчина, худощавый, среднего возраста, но проявляющий заботу о своей внешности. Правильные, красивые черты лица, тонкие губы, недюжинный ум в быстрых проницательных глазах. Но и глаза, и лицо какие-то нервные. А руки – Тал видит это благодаря сказочной силе, которую придали его зрению бананы, предельно концентрирующие внимание, – ухожены и дрожат.

– Простите? – говорит щеголеватый мужчина.

– Транх. Транх здесь?

Чувствуется, что мужчина находится в некотором затруднении. Он срывает банан с небольшой грозди рядом со своей головой и предлагает Талу.

– Я кое-кого ищу, – говорит Тал.

– Кого же именно? – спрашивает мужчина и вновь протягивает банан.

Тал жестом отказывается.

– Транх. Вы его не?.. Нет.

Тал уже идет дальше.

– Пожалуйста! – Мужчина зовет его, зажав банан в кулаке, словно фаллос. – Постойте, поговорите со мной, просто поговорите.

И тут Тал видит. Даже в мерцающем свете масляных светильников, даже в тени, отбрасываемой балконом, этот профиль невозможно спутать ни с чьим другим. Изгиб скул, то, как ньют наклоняется вперед и как энергично взмахивает руками во время беседы... Смех, напоминающий звон храмового колокола...

– Транх.

Ньют не поднимает взгляда, увлеченный беседой с друзьями, столпившимися вокруг низкого столика. Они делятся какими-то общими воспоминаниями.

– Транх.

Теперь Тала услышали. Транх поднимает взгляд. Первое, что Тал читает в устремленных на него глазах, – абсолютное и совершенно искреннее непонимание. Кто вы такой? Но потом – узнавание, воспоминание, удивление, шок, раздражение. И наконец – растерянность и досада.

– Извините, – говорит Тал и выходит из алькова. Все взгляды устремлены на Тала. – Извините, я ошибся.

Ньют поворачивается и тихо ускользает. Череп Тала распирает изнутри от желания разрыдаться. Тот застенчивый человек всё еще стоит среди зелени. Продолжая ощущать на себе чуждый и враждебный взгляд, Тал берет банан из мягкого кулака мужчины, сдирает кожуру и впивается в него зубами. И почти тотчас же начинает чувствовать, как дворик расширяется до бесконечности. Тал предлагает странный фрукт мужчине.

– Спасибо, не надо, – мямлит тот в ответ, но Тал решительно берет его за руку и ведет к свободному дивану.

Ньют все еще чувствует жжение от того страшного взгляда у себя на затылке.

– Итак, – говорит Тал, садясь боком на низкий диван и опуская тонкие руки на согнутые колени. – Вы хотели поговорить со мной. Что ж, давайте поговорим.

Взгляд, брошенный в сторону. Те, другие, все еще продолжают смотреть на них. Тал доедает банан, чувствуя зачаровывающее притяжение мерцающих светильников. Следующее, на чем Талу удается сосредоточить мысль, это фасад курдского ресторана. Официант быстро проводит ньюта мимо столиков с удивленными клиентами прямо к маленькой кабинке в самом конце помещения, разделенного источающими аромат ширмами из резного кедра.

Бананы слепой старушки, подобно хорошим гостям, пришли вовремя и ушли рано. Тал чувствует, как резные геометрические узоры на деревянных ширмах возвращаются откуда-то из межзвездного пространства и придвигаются, вызывая клаустрофобию. В ресторане жарко, и голоса посетителей, шумы кухни и улицы кажутся слишком близкими и громкими.

– Надеюсь, вы не против, что я привел вас сюда: мне не понравилось то место, – говорит мужчина. – Там трудно беседовать по-настоящему. А здесь укромно: владелец мой должник.

Им приносят еду и бутылку прозрачного алкоголя вместе с кувшином воды.

– Арак, – говорит мужчина, наливая немного из бутылки. – Сам я не пью, но слышал, что арак здорово подхлестывает смелость.

Он добавляет воды. Тал с удивлением наблюдает за тем, как прозрачная жидкость приобретает сверкающий молочно-белый цвет. Ньют глотает, морщится от привкуса аниса, затем делает еще один глоток, меньший, более выверенный.

– Вот чуутья, – ругается Тал. – Транх. Чуутья. Даже не поглядел на меня. Сидел и тупил там со своими друзьями. Не надо было мне приходить.

– Очень трудно найти того, кого можно было бы просто послушать, – говорит мужчина. – Того, кого не подгоняет расписание, кто ничего у тебя не просит и не пытается ничего продать. Там, где я работаю, все стремятся услышать, что я намерен сказать, каждое слово, произнесенное мной, ценится выше золота. До встречи с вами я был на торжественном приеме в пригороде. Все смотрели мне в рот. Кроме одного человека. Очень странного человека, сказавшего весьма странную вещь. Он заявил, что мы – деформированное общество. И я прислушивался к его словам.

Тал делает еще один совсем маленький глоток арака.

– Чо чвит, мы, ньюты, не понаслышке это знаем.

– Ну, расскажите мне о ваших секретах. Расскажите о себе. Я хотел бы узнать о вас как можно больше.

Под внимательным взглядом этого человека Тал остро чувствует все свои шрамы, все свои импланты.

– Меня зовут Тал, я родом из Мумбаи, год рождения – 2019-й. Работаю в «Индиапендент» в команде дизайнеров метамыльной оперы «Город и деревня».

– А в Мумбаи, – перебивает Тала мужчина, – в 2019 году, когда вы родились, что...

Тал прикладывает палец к его губам.

– Никогда, – шепчет ньют. – Не спрашивай, не говори.^[48] До того, как сделать Шаг-В-Сторону, я был другой инкарнацией. Я живу только сейчас, понимаете? До того была иная жизнь, и я умер и родился снова.

– Но как?.. – настаивает мужчина.

И вновь Тал прикладывает свой мягкий бледный палец к его губам. Ньют чувствует, как дрожат эти губы – трепет теплого, приятного дыхания.

– Вы же сказали, что хотите слушать, – произносит Тал и плотнее запахивает на себе шаль. – Мой отец был хореографом в Болливуде и одним из самых известных. Вы когда-нибудь видели Ришту? Тот номер, где они танцуют на крышах автомобилей во время уличной пробки. Это ставил он.

– Боюсь, я не большой знаток кино, – отвечает мужчина.

– Под конец оно стало совсем пошлым. Слишком много отсылок к самому себе и зауми. Так всегда бывает: все становится каким-то чрезмерным, а потом умирает. Отец познакомился с моей матерью на съемках «Влюбленных адвокатов». Она была итальянкой и проходила стажировку по технологии ховеркам. В то время Мумбаи был в этом деле лучшим, даже американцы присылали туда людей поучиться. Они познакомились, поженились, а шесть месяцев спустя на свет появился я. И прежде чем вы спросите, я скажу вам: нет. Единственный ребенок. Они были большими любителями прибухнуть на Чаупатти-Бич, мои родители. Мне приходилось таскаться с ними на все вечеринки: этакий аксессуар. Я был великолепным ребенком, баба́. Мы не выныривали из атмосферы киногламура и киношных сплетен. Санни и Костанца Вадхер с их очаровательным младенцем делают покупки на Линкинг-роуд, а вот они на съемочной площадке «Аап Муджхе Акче Лагне Лаге», в ресторанчике «Челлия»... Наверное, мои родители были самыми невероятными эгоистами из всех, кого мне когда-либо приходилось встречать, но их это ничуть не смущало. Однако именно в этом обвинила меня Костанца, когда для меня пришло время совершить Шаг-В-Сторону: как же я кошмарно эгоистичен. Представляете? У кого же, по ее мнению, я учился?

Родители дураками не были. Эгоисты, но совсем не глупые. И они прекрасно понимали, что́ случится, если в кино начнут вводить сарисинов. И вот вначале были актеры, живые актеры, «Чати», «Болливудская масала» и «Намасте!» полнились снимками Вишала Даса и Шрути Раи на открытии «Клуба 28», а уже в следующем номере «Филмфейр» на центральном развороте только сарисины – и ни одного кубического сантиметра живого тела. Вот так вот быстро.

Мужчина что-то бормочет в знак вежливого удивления.

– Санни добивался того, чтобы у него на гигантском лэптопе танцевала сотня исполнителей, а теперь ты нажимал одну кнопку – и вот уже все отсюда до горизонта заполнено танцовщиками, и все двигаются в унисон. Одним кликом можно получить миллион танцоров на облаках. Сперва накрыло Санни. Его это выбешивало, он озлился, срывался на окружающих. Грубил, когда ему отвечали тем же. Думаю, поэтому мне и пришла в голову мысль пойти в «мыло»: показать ему, что в кое-какой области он сам мог бы чего-то добиться, если бы только постарался, если бы не носился так со своим имиджем и статусом. С другой стороны, может, меня никогда это достаточно не колыхало. А вскоре настало мрачное время и для Костанцы: вначале исчезла необходимость в актерах и танцовщиках, а потом в кинокамерах и операторах. Всё в компьютере. Они пытались бороться. Мне, наверное, было десять или одиннадцать – я помню, они орали так громко, что соседи начинали колотить в дверь. Оба целый день сидят дома, обоим нужна работа, но если один и добудет что-то нормальное, второй обзавидуется до смерти. Вечерами они ходили на те же вечеринки и приемы трепать языком. «Пожалуйста, подкиньте работы». Костанца лучше справилась: сумела приспособиться и устроилась в сценарный отдел. Санни не смог. И просто сбежал. Нахер его. Нахер. Ничтожество.

Тал хватает стаканчик с араком, делает большой глоток, обжигая горло.

– Все кончилось. Я бы сказал, что было, как в филь-

ме: идут титры, зажигается свет, и мы вновь в реальности, но хрен там. Третьего акта не было. Никакого «хеппи-энда-наперекор-всему». Реальность становилась все хуже и хуже, и однажды всё разом закончилось, как будто оборвалась пленка. И вот мы уже больше не живем в квартире на Манори-Бич, школа Джона Коннона стала слишком дорогой для меня, и нас перестали приглашать на вечеринки, на которых все звезды такие: «О, смотрите, разве не милашка, смотрите, как быстро растет!» Мы жили с Костанцей в двухкомнатной квартире в Тхане, а меня водили в католическую школу «Бом Джизус», и я ее ненавидел. Ненавидел. Я хотел назад, в магию того кино, в мир танцев и шумных вечеринок. Мне было невдомек, что титры уже прошли, а после титров ничего не бывает. Я хотел, чтобы все смотрели на меня и снова, как и прежде, говорили: «Вау!» Вот просто. «Вау».

Тал откидывается на спинку кресла, ожидая изумления, однако на лице мужчины испуг и что-то еще, чего Тал не может понять.

– Вы удивительное создание, – говорит мужчина. – Неужели вам никогда не приходило в голову, что вы живете в двух мирах и ни один из них не реален?

– В двух мирах? Милый, миров тысячи! И все настолько реальны, насколько ты пожелаешь. Уж мне ли не знать: вся моя жизнь прошла между ними. Ни один из них не реален, но, когда попадаешь внутрь, это перестает иметь значение.

Мужчина кивает. Не в знак согласия с Талом, а в ответ на какие-то свои собственные мысли. Он подзывает официанта, просит счет и оставляет кучку банкнот на маленьком серебряном подносе.

– Уже поздно, а завтра утром у меня очень важные дела.

– И какие же это дела?

Мужчина улыбается сам себе.

– Вы второй, кто задает мне сегодня этот вопрос. Я работаю в информационном управлении... Спасибо за то, что согласились разделить мое общество: сегодняшний вечер, поведенный с вами, доставил мне огромное удовольствие. Вы действительно во всех отношениях удивительный человек, Тал.

– Вы не сказали, как вас зовут.

– Да, по-моему, не сказал.

– Очень по-мужски, – говорит Тал, поспешно семеня за собеседником на улицу, где тот уже размахивает рукой, пытаясь остановить такси.

– Можете звать меня Хан.

Что-то изменилось. Тал чувствует перемену, когда садится на заднее сиденье «Марути». В «Банановом клубе» человек по имени Хан нервничал, стеснялся, комплексовал. Даже в ресторане он не совсем освоился. Но что-то в рассказе Тала изменило его состояние и настроение.

– После полуночи я не езжу в Белый форт, – говорит водитель.

– Я заплачу втройне, – говорит Хан.

– Постараюсь подвезти вас как можно ближе.

Хан откидывается на засаленную подушку сиденья.

– Знаете, это ведь на самом деле отменный ресторанчик. Владелец прибыл сюда лет десять назад с последней волной курдской диаспоры. Я... помог ему. Он открыл заведение, и дела пошли хорошо. По-моему, он тоже человек, оказавшийся между двумя мирами.

Тал почти не слушает, задремав от выпитого арака. Ньют прислоняется к Хану в инстинктивном поиске тепла и надежной опоры. Лицо Хана приближается. Ньют издает приглушенный вскрик, Хан в испуге подается назад. Фатфат резко останавливается посередине шоссе. Ньют распахивает дверцу машины и выскакивает на дорогу, толком не понимая, что делает.

Тал бежит.

Тал останавливается. Стоит, положив руки на бедра, тяжело дышит. Хан все еще возле такси, старается разглядеть фигуру Тала сквозь яркий свет фар; безуспешно пытаясь перекричать рев автомобилей, он зовет ньюта. Тал с трудом подавляет рыдание, все еще чувствуя запах крема после бритья Хана. Дрожа, Тал выжидает еще несколько минут, а затем начинает голосовать. Сарисин-ди-джей играет «Микс для ночи, обернувшейся кошмаром».

15. Вишрам

Новый день – новый расклад. Все, появившиеся сегодня под сенью Центра научных исследований Ранджита Рэй, начиная от дворников и кончая директором, заметно нервничают. Впрочем, не так сильно, как новоиспеченный и совершенно не готовый к своей миссии генеральный директор, думает Вишрам Рэй, когда его автомобиль с почти осязаемым хрустом проезжает по гравию дорожки. Вишрам осматривает манжеты на руках, поправляет воротник.

– Тебе следовало бы надеть галстук, – говорит Марианна Фуско.

Она сдержанна, холодна, безупречна.

– Я навсегда отказался от ношения галстуков в этой жизни, – отвечает Вишрам, глядясь в крошечное зеркало в подголовнике водителя и приглаживая волосы. – К тому же, любой историк моды объяснит тебе: единственная цель галстука состоит в том, чтобы постоянно указывать на член его обладателя. Что само по себе не очень согласуется с индуистской традицией.

– Вишрам, на твой член указывает абсолютно все.

Вишраму кажется, что, открывая дверь, он слышит хохоток водителя.

– Не бойся, я рядом, – шепчет Марианна Фуско на ухо Вишраму, когда он с серьезным видом поднимается по ступенькам.

У него в голове включается хёк. Мгновение тонкой пелены, пока сарисин стирает всякую ерунду и отфильтровывает рекламу. Вишрам идет по направлению к директору, протянув руку для приветствия. Яркие буквы синего цвета у него перед глазами:

Гандхинагар Сурджит. Дата рождения: 21/02/2009. Жена – Санджуай. Дети: Рупеш (7 лет); Нагеш (9 лет). Принят на работу в Центр научных исследований Ранджита Рэй в 2043 году. Переведен с факультета переработки и вторичного использования ресурсов Бангалорского университета. Имеет докторскую степень...

Остальную информацию Вишрам отключает.

– Господин Рэй, добро пожаловать в наше отделение компании.

– Мне очень приятно побывать у вас, доктор Сурджит.

На самом деле оба играют роль.

– Прошу простить, мы не совсем готовы к приему столь важного гостя, – говорит Сурджит.

– Я готов еще меньше.

Кажется, шутка удачная. Но тогда они смеялись бы, верно? Доктор Сурджит поворачивается к руководителям отделов.

Индерпал Гаур, – продолжает упорный палм. – Дата рождения – 15/08/2011. Место рождения – Чандигар. Исследовательский отдел по изучению биомассы. Семейное положение – не замужем. В Центре работает с 2034 года, перешла сюда из Чандигарского отделения Пенджабского университета.

«Пусть он сам представит своих сотрудников». Эти слова Марианны появляются над головой директора Сурджита. Доктор Гаур – полная дамочка с крупными зубами, в традиционной индийской одежде, но с хёком из анодированного алюминия, аккуратно приколотым к прическе. Вишрам задается вопросом: а что может рассказать о нем ее хёк? Примерно следующее, наверное: «Вишрам Рэй. Никчемный бездельник. Адвокат-неудачник, желающий стать стендапером. Полагает, что он охрененно смешон».

– Ваш визит – большая честь для нас, – говорит доктор Гаур, склоняясь в намасте ^[49].

– Для меня тоже, могу вас заверить, – отвечает он.

Они идут дальше вдоль выстроившихся в ряд начальников отделов, заведующих лабораториями, руководителей исследовательских подразделений, авторов важных научных работ.

– Меня зовут Халеда Хусайни, – представляется маленькая энергичная женщина, одетая по европейской моде, но с элегантной разновидностью чадры на голове. – Очень приятно познакомиться с вами, господин Рэй.

Предмет ее научных интересов – микрогенерации. Сила паразитов.

– Слышал, что люди производят энергию, просто расхаживая взад-вперед?

– И она вся уходит в тротуар, да, – с энтузиазмом отвечает Халеда. – Вообще-то источники громадной энергии вокруг работуют впустую, и они только и ждут, когда же мы научимся их использовать. Все, что вы делаете и говорите, есть источник даровой энергии.

– Вам стоит намекнуть об этом нашему юротделу.

Все смеются.

– А вы что делаете для того, чтобы помочь «Рэй пауэр» стать номером один? – спрашивает Вишрам у молодой и почти красивой женщины, на бейдже которой написано: «Соня Ядав».

– Ничего, – отвечает та с улыбкой.

– А, – произносит Вишрам и идет дальше. Пожимает руки. Старается запомнить лица. Неожиданно молодая женщина окликает его.

– Когда я сказала «ничего», я имела в виду энергию из ничего. Бесконечный бесплатный источник питания.

– Что ж, вы завладели моим вниманием.

– Тогда я должна показать вам лабораторию нулевой энергетики, – заявляет Соня Ядав, ведя Вишрама и его свиту в свое исследовательское подразделение. Она внимательно всматривается в лицо генерального директора. – У вас зрачки движутся. Кто-то вам пишет?

Слегка пошевелив пальцем, Вишрам отключает комментарий Марианны Фуско.

Инженеры его отца больше думали об интерьере, нежели об архитектуре. Обилие дерева и тканей, множество арок и сводов, все наполнено воздухом и светом. Кругом ароматы растительных соков, смол и сандала. Полы из полированного клена с мозаичными панелями, на которых изображены сцены из «Рамаяны». Соня Ядав бросает многозначительный взгляд на каблуки Марианны. Та снимает туфли и кладет их в сумочку. Вишраму кажется правильным находиться здесь босиком. Это святое место.

Поначалу лаборатория нулевой энергетики разочаровывает. В ней нет ни тихо жужжащих механизмов, ни сложных агрегатов, просто обычные столы, прозрачные перегородки, не очень аккуратные стопки бумаг на полу, доски для фломастеров на стенах. Доски исчерчены каракулями, которые переходят и на стены. Каждый квадратный сантиметр поверхности заполнен символами и буквами, расположенными под странными углами друг к другу. Тут же какие-то стрелки, начертанные черным маркером, соединяющие все эти знаки и привязывающие их длинными линиями черного и синего цвета к какой-то теореме на противоположной стороне доски. Уравнения, от которых рябит в глазах, покрывают столы, скамьи – все плоские поверхности, на которых можно писать фломастером. Вишрам в математике понимает примерно столько же, сколько и в санскрите, – но дух размышлений, теории и научного видения, что витает здесь, успокаивает его, словно присутствие в молитвенном доме.

– Возможно, то, что вы здесь видите, не производит должного впечатления, однако исследовательская группа из «Эн-Джен» многое отдала бы, чтобы пробраться сюда, – замечает Соня Ядав. – Все горячее мы делаем на университетском коллайдере и на БАКе в Европе, но главное – здесь. Работаем головой.

– «Горячее»?

– У нас два подхода, «горячий» и «холодный», как мы их называем. Я не стану утомлять вас теорией, но должна сказать, что наша работа имеет отношение к проблеме энергетических уровней и квантовой пены. Два взгляда на ничто.

– И вы – из «горячих»? – спрашивает Вишрам, рассматривая загадочные знаки на стенах.

– Всецело, – отвечает Соня Ядав.

– И можете сделать то, что говорите, – то есть энергию из ничего?

Молодая женщина выпрямляется, устремив на него взгляд, исполненный глубочайшей убежденности.

– Могу.

– Господин Рэй, нас ждут в других отделах и лабораториях, – напоминает директор Сурджит.

Свита выходит первой. Вишрам на мгновение задерживается, берет маркер и пишет на крышке стола: УЖН СГДН?

Соня читает предложение вверх ногами.

– Абсолютно деловая встреча, – шепчет Вишрам. – Расскажете мне, где горячо, а где нет.

ОК, – пишет она красным фломастером. – 8. ОТСЮДА.

Она дважды подчеркивает ОК.

Выйдя в коридор, Вишрам тут же становится участником сцены, которая мгновенно нейтрализует его настрой поюморить. Говинд в как всегда слишком узком костюме, с фалангой адвокатов за спиной, катится по коридору, словно большой шар по боулинговому желобу, с таким видом, как будто весь Центр уже давно принадлежит ему. Говинд шпионит за младшим братом; он открывает рот для приветствия, проклятия, благословения, брани, – Вишраму все равно, для чего: он перебивает брата громким окликом:

– Господин Сурджит, вызовите, пожалуйста, охрану.

А затем, пока директор что-то говорит в палм, Вишрам поднимает воздетый палец перед братом и его командой.

– Ты! Ни слова. Здесь не твое место. Здесь – мое место.

Появляется охрана. Два громадных раджпута в красных тюрбанах.

– Пожалуйста, проводите господина Рэя из здания и отсканируйте его лицо для системы безопасности. Он больше никогда не должен появляться здесь без моего специального письменного разрешения, – говорит Вишрам.

Раджпуты хватают Говинда под руки. Вишраму доставляет необычайное удовольствие наблюдать за тем, как они быстро волокут его брата по коридору.

– Послушайте меня, послушайте! – кричит Говинд через плечо. – Этот человек разрушит Центр так же, как разрушал все, что попадало к нему в руки. Я прекрасно его знаю. Леопард не может смыть своих пятен. Он всех вас доведет до полной нищеты, погубит великую компанию! Не слушайте его, он ни в чем не разбирается. Ни в чем!

– Сожалею об этом инциденте, – говорит Вишрам, как только двери закрываются за его продолжающим протестовать братцем. – Итак, мы продолжим, или я уже увидел всё, что мне следовало?

Всё начинается за завтраком.

– Ну так что же я унаследовал? – с полным ртом кичри ^[50] спрашивает Вишрам Марианну Фуско во время утреннего брифинга на восточном балконе особняка.

– По сути, подразделение исследования и разработки.

Марианна выкладывает документы перед его грязной тарелкой, словно колоду карт Таро.

– Значит – ни гроша, зато кучу обязанностей.

– Не думаю, что это было минутной прихотью твоего отца.

– Как много тебе вообще известно?

– Что, кто, где и когда.

– Ты пропустила «почему».

– Боюсь, «почему» не знает никто.

Кажется, я знаю, подумал Вишрам. Мне хорошо известно, что значит отделаться от обязательств и ожиданий, которые на тебя возлагают. Я знаю, как страшно и в то же время как восхитительно все бросить – и уйти куда глаза глядят, захватив только нищенскую суму и навлекая на себя насмешки окружающих.

– Что ж, расскажи мне то, что знаешь.

– Ты предлагаешь мне нарушить запрет на разглашение конфиденциальной информации?

– Ты холодная и жестокая женщина, Марианна Фуско.

Вишрам кладет в рот большой кусок кичри. В геометрически правильный розарий с английскими розами, уже побуревшими и увядающими после третьего года засухи, входит Рамеш. Он идет, заложив руки за спину: жест давний, хорошо знакомый Вишраму. Еще будучи шестилетним, он частенько высмеивал старшего брата, таскаясь за ним и передразнивая его походку – вот так, заложив руки за спину, поджав губы с выражением предельной самоуглубленности и приподняв голову с видом человека, высматривающего чудеса этого мира.

А как же те поездки в Юго-Восточную Азию, припоминает Вишрам. Девушки из Бангкока, способные выполнить любое твое желание, воплотить самую смелую мечту... Вишрам чувствует легкое щекотание пониже пупка – гормоны заработали. Нет, для него это слишком просто. Никакой охоты, никакой игры, никакого испытания ума и воли, никакого молчаливого соглашения обеих сторон разыгрывать партию со всеми положенными в ней правилами, этапами и ухищрениями.

Порыв теплого ветра приносит запахи города, приподнимает края документов, разложенных на столе. Чтобы бумаги не разлетелись, Вишрам прижимает их чашками, блюдцами, ножами и вилками. Рамеш, который пытается вдыхать аромат иссушенных отсутствием дождя роз, поднимает голову, ощутив прикосновение бриза к лицу, и с искренним удивлением обнаруживает, что на террасе кроме него находятся еще младший брат и адвокатесса из Европы.

– А. Вот ты где. Собственно, я тебя искал.

– Гадкого кофе?

– О да, пожалуйста. А еще порция вот этого у них будет?

Вишрам делает знак слуге. Удивительно, как быстро привыкаешь к тому, что тебе прислуживают.

Рамеш рассеянно водит вилкой по тарелке с кичри.

– Зачем он передал мне дела? Мне это не нужно, я ничего в них не понимаю. И никогда не понимал. У Говинды голова всегда была настроена на бизнес. И по сей день такая. А я астрофизик. Я разбираюсь в молекулярных облаках глубокого космоса. Я не разбираюсь в выработке электричества.

Раскол налицо, прямо в шекспировском духе. Рамешу хотелось бы надмирности абстрактных изысканий. А дали ему «плоть и мышцы» производственного сектора компании. Говинд стремился заполучить главную инфрастуктуру корпорации; вместо этого его поставили руководить распределительной сетью – телеграммы, телефоны, переписка. А Сын Номер Три, постоянно стремящийся быть на виду, известный потаскун, получает в надел нечто столь загадочное, что даже не может сказать наверняка, делается ли в его подразделении вообще хоть что-нибудь. Подбор ролей вопреки типажу. Ах ты, коварный старый садху!

Старик ушел еще до восхода солнца. Его одежда аккуратно развешена в шкафу. Палм и хёк лежат на подушке вместе с бумажником. Идеально вычищенные туфли стоят ровненько, носок к носку. На туалетном столике, слившись в последнем объятии, лежат расческа и массажная щетка в серебряной оправе. Старый хидмутгар Шастри, который тоже избрал путь странника, продемонстрировал все это с бесстрастным отношением к знакам ушедшего и уже ненужного прошлого, напомнившим Вишраму прогулки по музеям и замкам Шотландии. Шастри не знал, куда направился его хозяин. Их мать вроде бы тоже ничего не знала, хотя Вишрам и заподозрил наличие некой тайной связи между супругами – чтобы контролировать свое наследие. Компания всегда останется компанией.

– О чем ты, Рам?

– Не для меня это.

– И чего ты хочешь, Рам?

Старший брат вертит в пальцах вилку.

– Говинд сделал мне одно предложение.

– Он времени зря не теряет.

– Брат полагает, что отделение производства от продаж приведет к катастрофе. Американцы и европейцы уже много лет стремятся наложить лапу на «Рэй пауэр». Теперь же мы разделены и слабы, и пройдет совсем немного времени, прежде чем кто-то сделает нам предложение, от которого мы не сможем отказаться.

– Уверен, он говорил весьма доказательно. Не могу не задаться вопросом, откуда у Говинда деньги на такой внезапный прилив братских чувств.

Марианна Фуско уже открыла свой палм.

– Его годовые отчеты имеются в архивах компании.

Но надо сказать, что доходы вашего брата резко снизились и вот уже пятый квартал подряд внушают опасения. Его банкиры нервничают. Мне представляется, что в ближайшие года два ему не избежать банкротства.

– Итак, если деньги не Говинда, то, думаю, тебе стоит спросить себя: чьи они?

Рамеш отталкивает от себя тарелку с кичри.

– Ты можешь меня выкупить?

– У Говинда по крайней мере есть компания и оцениваемая кредитоспособность. У меня же только книжка анекдотов и стопка невскрытых конвертов с маленькими окошечками, заклеенными пленкой.

– И что же делать?

– Нам придется руководить компанией. Это сильная корпорация. Мы выросли вместе с «Рэй пауэр», знаем ее не хуже собственного дома. Но я тебе одно скажу, Рам;

я не позволю тебе перекладывать на меня вину за происходящее. А теперь должен извиниться: мне предстоит встреча с сотрудниками.

Вишрам встает одновременно с Марианной Фуско. Женщина кивает Рамешу, входя в темную прохладу дома. Обезьяны с пронзительными криками спускаются с деревьев в надежде заполучить остатки кичри.

Приближение Говинда Вишрам учуял еще до того, как увидел его отражение в зеркале.

– Знаешь, я мог бы привезти тебе любое количество нормального крема после бритья из лондонских дьюти-фри. Ты до сих пор пользуешься своим мерзким «Арпалом»? Это как-то связано с чувством патриотизма? Национальный аромат Бхарата?

Говинд появляется в овале зеркала рядом с Вишрамом, поправляющим манжеты. Хороший костюм. Выгляжу лучше тебя, толстяк.

– И с каких это пор у нас в обычае входить без стука? – добавляет Вишрам.

– А с каких пор в семейном кругу надо стучаться?

– С тех самых, когда семейный круг стал кругом важных бизнесменов. Да, кстати, уже сегодня вечером меня здесь не будет. Я переезжаю в гостиницу. – Манжеты выглядят великолепно. Отвороты тоже. И воротник. Действительно, портные-китайцы выше всяких похвал. – Поэтому выкладывай свое предложение сейчас.

– Значит, Рамеш уже разговаривал с тобой.

– А ты полагал, он сохранит вашу беседу в тайне? Я слышал, у тебя проблемы с ликвидностью.

Говинд без приглашения садится на край постели. Вишрам замечает, что ноги его брата не достают до пола.

– Возможно, тебе это покажется странным, но я стремлюсь только к тому, чтобы сохранить целостность компании.

– Благородное стремление.

Вишрам продолжает стоять, повернувшись к брату спиной.

– «Эн-Джен» уже не скрывают намерения поглотить «Рэй». Даже тогда, когда во главе нашей компании стоял отец, они делали такие заходы. И рано или поздно они своего добьются. Разве мы сможем противостоять американцам? Конец предрешен, и вопрос только в том, захватят ли они нас поодиночке или проглотят целиком. Я знаю, что́ предпочел бы лично я. Я знаю, что́ будет предпочтительнее для компании, созданной отцом. Наша сила – в единстве.

– Наш отец создавал индийский бизнес и по-индийски.

– Брат мой, это что, социальная ответственность?

Услышав слова Говинда, Вишрам вдруг понял: теперь они враги на всю оставшуюся жизнь. Рама и Равана.

– Эти старухи и банкиры Сельского банка первыми набросятся на тебя, как только поступят предложения, – продолжает Говинд. – Они все говорят хорошо и благородно, но стоит посулить им пригоршню долларов, и пролетарская солидарность сразу же куда-то пропадает. Нищие лучше разбираются в бизнесе, чем ты.

– Не думаю, – мягко замечает Вишрам.

Его брат хмурится:

– Извини, не расслышал.

– Я сказал, что ты ошибаешься. Да собственно, ты можешь говорить все, что тебе угодно, я все равно поступлю по-своему. И прямо противоположным образом. Так будет и впредь. Что бы ты ни сделал, чтобы ни сказал, какое бы предложение ни внес, какую бы сделку ни начал, я всегда буду против тебя. Ты можешь ошибаться, ты можешь быть прав, для меня это не имеет никакого значения, так как я в любом случае все равно буду против, даже если на таком противостоянии потеряю миллард долларов. Ибо теперь я волен поступать так, как захочу, а ты не сможешь ничего сделать, не сможешь никому пожаловаться, опереться на право старшего брата, потому что теперь я, так же как и ты, владею одной третью «Рэй пауэр». Сейчас ты в моей спальне, в которую вошел без стука и, естественно, без приглашения, и я прощу тебе это сегодня, потому что в последний раз провел ночь в этой комнате и в этом доме. А теперь меня ждет работа.

Только садясь на прохладную кожу автомобильного сиденья, Вишрам заметил маленькие кровавые полумесяцы у себя на ладонях – следы от ногтей, впившихся в кожу, когда он сжимал кулаки.

Заведение не больно-то итальянское, но более итальянского он не нашел. Вишрам почувствовал ностальгию по кухне, к которой привык в Глазго, по итальянцам, которых считал поистине великой нацией, и размечтался о пасте и руффино, однако тут же вспомнил, что в Варанаси нет итальянской общины – здесь вообще никогда не было ничего итальянского. Персонал – из местных. Музыка – сплошь поп-хиты. Вино слишком теплое и какое-то безвкусное. В меню непонятное нечто под названием «паста тикка».

– Прошу прощения за то, что здесь так ужасно, – говорит он Соне Ядав.

Она упорно сражается со слипшимися макаронами.

– Я никогда еще не ела ничего итальянского.

– И сейчас не едите, могу вас заверить.

А она ведь готовилась к этому мерзкому обеду. Что-то сделала со своими волосами, надела золотые и янтарные украшения. Ему нравится, что на ней деловое сари, а не уродливый европейский костюм. Вишрам откидывается на спинку кресла, сводит вместе кончики пальцев, затем вдруг понимает, что слишком сильно походит на злодея из фильмов о Джеймсе Бонде, и принимает обычную позу.

– Есть ли у гуманитария хоть какая-то надежда что-нибудь понять в нулевой энергетике?

Соня Ядав с явным облегчением отодвигает от себя тарелку.

– Для начала надо сказать, что речь идет вовсе не о «нуле», как большинство людей его понимают. – У Сони всякий раз, когда она задумывается над чем-то сложным, появляется маленькая морщинка между бровями. Очень милая. – Помните, в лаборатории я говорила о «холодных» и «горячих» теориях? Классические теории нулевой энергетики – «холодные». Но наши теории говорят, что они не работают. Не могут работать. Основное состояние – это стена, которую они не могут обойти. Нельзя преодолеть второй закон термодинамики.

Вишрам поднимает хлебную палочку и театрально ломает напополам:

– Вот про холодное и горячее я понял.

– Окей, попробую. И кстати, я видела эту сцену с палочкой в римейке «Пьяр Дивана Хота Хай».

– Тогда еще немного вина?

Она берет бокал, но не пьет. Мудрая женщина. Вишрам снова откидывается на спинку кресла с порцией травмирующего кьянти, готовясь к древнему ритуалу слушания истории, которую рассказывает женщина.

История получается столь же странной и волшебной, столь же полной разнообразных противоречий, как и любая легенда из «Махабхараты». Соня говорит о существовании множественных миров и сущностей, которые могут быть одновременно двумя противоположностями. Есть некие проявления бытия, которые невозможно полностью познать или предсказать. Однажды оказавшись связанными, они остаются таковыми навсегда, хоть и расходятся в разные концы Вселенной: то, что происходит с одной из сущностей, тут же переживает и другая.

Вишрам наблюдает за тем, как Соня демонстрирует ему суть одного из сложнейших экспериментов с помощью вилки, двух каперсов и складок на скатерти, и в голову ему приходит вполне естественная мысль: женщина, в каком же странном и чуждом мире ты живешь! Квантовая вселенная столь же капризна, неопределенна и непознаваема, как и тот мир, который покоился на спине громадной черепахи и управлялся богами и демонами.

– В соответствии с принципом неопределенности всегда существуют пары виртуальных частиц, которые рождаются и исчезают на всех возможных энергетических уровнях. Таким образом, можно сделать вывод, что в каждом кубическом сантиметре пустого пространства теоретически может содержаться бесконечное количество энергии, однако лишь в том случае, если мы сумеем предотвратить распад виртуальных частиц...

– Должен признаться: этот конкретный парень-гуманитарий не понимает ни слова.

– И никто не понимает. Во всяком случае, не до конца. Постарайтесь понять это так, как мы понимаем понимание. Единственное, что у нас есть, – это описание того, как работает наша теория, а работает она лучше, чем любая другая из появившихся до сих пор, включая и теорию М-звезды. Она подобна размышлениям Брахмы. Никто не может постичь мысли Бога-творца, но невозможность осознания не означает невозможности творения.

– Для ученого вы используете слишком много религиозных метафор.

– Этот конкретный ученый полагает, что мы живем в индуистской вселенной, – клонит свое Соня. – Поймите правильно: я не из тех христианских фундаменталистов-креационистов. Это как раз не наука. Они отрицают эмпирический подход в принципе, как и сам факт познаваемости Вселенной. Креационисты приспосабливают эмпирические данные к своим интерпретациям Священного Писания. Я же своей точки зрения придерживаюсь потому, что она основана на опыте. Я рациональная индуистка. Не скажу, что верю в богов как таковых, но квантовая информационная теория и теория М-звезды исходят из представления о взаимосвязи всего со всем, из допущения возможности возникновения характеристик, которые нельзя предсказать на основе анализа составляющих их элементов, а еще из того, что очень большое и очень малое являются двумя концами одной суперструны. Нужно ли мне пересказывать Рэю основы индуистской философии?

– Возможно, конкретно этому Рэю и стоит. Значит, вы не собираетесь впрягаться в колесницу Н. К. Дживанджи.

Вишрам видел кадры в вечерних новостях. Ну и шумиха.

– Впрягаться я не буду, но вполне могу оказаться в толпе. Кстати, в движение ее будет приводить экодизель.

Вишрам откидывается на спинку кресла и начинает дергать себя за нижнюю губу, как делает всегда, когда наблюдения за чем-то или интересный поворот фразы пробуждают в нем инстинкт эстрадного комика.

– Скажите-ка мне следующее. У вас нет бинди, и вы пришли на ужин без сопровождения. Как это согласуется с учением Н. К. Дживанджи и с мыслью Брахмы?

У Сони Ядав снова появляется морщинка.

– Отвечу прямо и просто. Джати и варна в течение трех тысячелетий ослепляли наш народ. Касты – не дравидское изобретение. Их создали арии, одержимые своим принципом «разделяй и властвуй». Вот почему англичанам так здесь нравилось – их до сих пор приводит в восторг все, что так или иначе связано с нашей страной. Классовое разделение у них в крови.

– Ничуть не похоже на ту Англию, которую я знаю, – возражает Вишрам.

– Для меня Н. К. Дживанджи символизирует национальную гордость, Бхарат для бхаратцев, а не распроданное американцам вразвес национальное достояние. Кроме того, в двадцать первом веке женщинам нет необходимости в сопровождении; и в любом случае мой муж полностью мне доверяет.

– А... – произносит Вишрам в надежде, что она не

заметит мгновенную перемену к худшему в его настроении. – Ну так что там теория М-звезды?

Из слов Сони он понимает примерно следующее.

Вначале существовала теория струн, о которой Вишрам и раньше что-то слышал. В соответствии с ней всё уподоблялось нотам, исторгаемым вибрирующими струнами. Очень красивая теория. Очень музыкальная. Очень индуистская. Затем появилась М-теория, цель которой состояла в том, чтобы разрешить противоречия предшественницы. Однако она стала развиваться в разных направлениях, подобно лучам морской звезды, а теоретическая база ядра была сформулирована только в конце двадцатых годов, и ею стала теория М-звезды.

– Почему «звезда» – я понимаю, но что означает «М»?

– «Магия», – улыбается Соня.

Они уже перешли на ликер. Он явно лучше выдерживает индийский климат.

– В теории М-звезды оболочки и складки первичных струн в одиннадцати измерениях создают некий поливерсум всех возможных вселенных. Фундаментальные характеристики этих вселенных отличаются от характеристик человеческой вселенной. В данной модели есть всё, – объясняет Соня. – Вселенные с дополнительным временны́м измерением, двумерные вселенные – в таких

нет гравитации. Вселенные, в которых самоорганизация и жизнь являются фундаментальными характеристиками пространства-времени... Бесконечное число вселенных. Вот в чем разница между «холодной» и «горячей» теориями нулевой энергетики.

Вишрам заказывает еще ликера. Он не может сказать наверняка, в чем тут причина – в алкоголе или в физике, – но его мозг погружается в приятный ватный туман.

– Что застопорило развитие «холодной» теории нулевой энергетики, так это второй закон термодинамики...

Официант приносит напитки. Вишрам рассматривает Соню Ядав сквозь золотистое стекло маленького ликерного стаканчика.

– Прекратите и слушайте внимательно! Чтобы приносить пользу, энергия должна быть направленной. Она должна течь сверху вниз, от горячего к холодному, если хотите. Однако в нашей вселенной нулевая точка, квантовая флюктуация, является основным состоянием. Энергии некуда течь: все возможные пути будут вести наверх. Но в другой вселенной...

– Основное состояние, что бы вы ни имели под этим в виду, может быть выше.

Соня Ядав складывает руки и склоняет голову в легком поклоне.

– Совершенно верно! Совершенно верно! Она, естественно, будет течь от верхнего к нижнему. И мы сможем выкачивать эту бесконечную энергию.

– Вы сперва найдите эту вашу вселенную.

– Мы ее уже давно нашли. Обычная копия теоретической М-звездной структуры нашей собственной вселенной. Там больше гравитация и константа расширения. Следовательно, в сжатом пространстве-времени сконцентрировано больше вакуумной энергии. Совсем маленькая вселенная – и не слишком далеко.

– Мне показалось, вы упомянули, будто вселенные находятся внутри или вокруг друг друга.

– Топологически – да. В данном случае я говорю об энергетическом расстоянии, о том, до какой степени необходимо искривить структуру нашей вселенной, чтобы приспособить ее к геометрии той, другой. В физике в конечном итоге энергия – это всё.

Прежде всего надо искривить мозги, думает Вишрам.

Соня Ядав решительным жестом ставит пустую рюмку на клетчатую скатерть, немного подается вперед и, глядя прямо Вишраму в глаза так, что он не может противиться воздействию физической энергии ее взгляда, лица, тела, говорит:

– Пойдемте со мной. Пойдемте – и вы увидите!

После Глазго Бхаратский университет в Варанаси кажется необычайно чопорным. Никаких набухших от дождя полистиреновых тарелок с жареной картошкой, стаканчиков из-под пива, блевотины, в которую в темноте то и дело норовишь угодить. Никаких звуков совокупления из учебных аудиторий и мочеиспускания – из кустов. Ни единой пьяной фигуры, вырастающей вдруг со смачным ругательством где-то на периферии вашего зрения. Нет и стаек полуголых девиц, которые разгуливают, взявшись за руки, по пыльным, пожухлым лужайкам. Первое, что здесь бросается в глаза, – это обилие охраны, несколько преподавателей на больших старомодных велосипедах, звуки одиноких радиоприемников и ощущение сурового комендантского часа, исходящее от всех факультетских зданий и студенческих общежитий.

Водитель едет к единственному освещенному месту. Здание отделения экспериментальной физики представляет собой похожее на орхидею архитектурное творение из светящегося пластика и изысканных и смелых пилонов. На мраморном цоколе значится «Центр физики элементарных частиц Ранджита Рэя». Где-то там, за этим изящным, эстетским архитектурным фасадом, сокрыто устрашающее чудовище – лазерный ускоритель.

– Да уж, мой отец был человеком разносторонним, – говорит Вишрам после того, как охранники пропускают их в вестибюль. Его лицо уже хорошо здесь известно.

– Он ведь не умер, – замечает Соня, и Вишрам вздрагивает.

Коробка лифта, расположенная в конце вестибюля, уносит их вниз по шахте в самое логово зверя. Да, сравнение с мифическим левиафаном или с всепожирающим червем, свернувшимся кольцами под Сарнатом и Гангом, кажется подходящим. Сквозь наблюдательное окошко Вишрам смотрит на электрические устройства, каждое размером с корабельный двигатель, и пытается представить, каким образом частицы материи здесь заставляют соединяться в странные и противоестественные сочетания.

– Когда мы запустим его на полную мощность, вон те сдерживающие магниты создадут поле такой силы, что оно будет способно высосать весь гемоглобин из вашей крови, – говорит Соня.

– Откуда вы это знаете? – спрашивает Вишрам.

– Если уж вам надо знать, мы провели испытания на козе. Пойдемте дальше.

Соня Ядав ведет Вишрама по бетонным ступенькам к герметически закрывающейся двери. Быстрая проверка со стороны охраны, и дверь открывается.

– Мы что, отправляемся в космос? – спрашивает Вишрам, когда за ним закрывается люк.

– Это просто устройство сдерживания.

Вишрам полагает, что ему не нужно знать, что оно сдерживает, и потому решает отшутиться:

– Я знаю, что мой отец богат – точнее, был богат, – и знаю, что есть богачи, которые покупают самолеты, и богачи, которые покупают острова, но богачи, покупающие собственные ускорители элементарных частиц...

– Деньги вкладывал не только он, – говорит Соня.

Внутренний люк поворачивается, и они входят в непримечательного вида бетонированный кабинет, залитый ослепительным неоновым светом. Молодой бородатый мужчина сидит в кресле, положив ноги на стол, и читает вечернюю газету. У него есть промышленного стандарта термос с чаем и пластиковая чашка. Из динамиков, присоединенных к компьютеру, доносится классическая бхангра ^[51].

Заметив поздних посетителей, мужчина вскакивает с кресла.

– Соня, извини. Я не знал.

– Деба, это...

– Я знаю, очень приятно с вами познакомиться, господин Рэй. – Мужчина чересчур эмоционально трясет Вишраму руку. – Итак, вы пришли взглянуть на нашу маленькую вселенную?

За второй дверью располагается маленькая бетонная комнатенка, в которой посетителям тесно, как долькам внутри апельсина. Тяжелая стеклянная панель находится где-то на уровне головы Вишрама. Он прищуривается и пристально всматривается в стекло, но ничего разглядеть не может.

– На самом деле нам нужны теперь только числа, но у некоторых людей сохранилась атавистическая потребность все увидеть собственными глазами, – говорит Деба. Он захватил с собой термос и теперь с наслаждением глотает чай. – Итак, мы находимся на смотровой площадке рядом с изолирующим помещением, которое мы со свойственным физикам юмором называем КПЗ. По сути, это модифицированный тороидальный токамак ^[52], если вам подобные слова о чем-то говорят... Нет? Представьте себе вывернутое кольцо. У него есть внешняя сторона, но внутри оно заполнено самым чистым вакуумом, который только можно себе представить. По сути дела, он даже еще больший вакуум, чем вы можете себе представить, так как там имеется лишь пространство-время и квантовая флюктуация. И еще это.

Деба зажигает свет. Какое-то мгновение Вишрам вообще ничего не видит, затем замечает нарастающее свечение, исходящее из окна. Он вспоминает студента-физика, которого однажды приводил домой: тот сказал ему, что сетчатка человеческого глаза способна уловить один-единственный фотон – стало быть человеческий глаз способен видеть объекты в квантовом масштабе. Вишрам наклоняется вперед. Свечение исходит от голубой полосы, острой, как луч лазера. Он видит, как она огибает стенки токамака. Вишрам прижимает лицо к стеклу.

– Эй-эй, глаза панды, – предупреждает Деба. – Сильное ультрафиолетовое излучение.

– Это и есть... иная вселенная?

– Это вакуум иного пространства-времени. – Соня Ядав стоит достаточно близко к Вишраму, чтобы он в достаточной мере мог оценить аромат ее «Арпедже-27». – И он, остается достаточно стабильным в течение примерно двух месяцев. Вы можете представлять его как иное ничто, но с энергией вакуума, большей, чем в нашей вселенной.

– И оно втекает в нашу вселенную...

– Ненамного выше, мы получаем только два процента выхода, однако надеемся использовать данное пространство для того, чтобы открыть дверцу в пространство с еще более высокой энергетикой – и так далее, вверх по лестнице, до тех пор, пока не достигнем значительного выхода.

– А свет...

– Квантовое излучение. Виртуальные частицы этой вселенной – мы называем ее «Вселенная-288», – попадая под действие законов нашей вселенной, превращаются в фотоны.

Совсем даже не «ничто», думает Вишрам, всматриваясь в свет другого времени и пространства. И ты ведь знаешь, что оно такое, Соня Ядав.

Это свет Брахмы.

16. Шив

Сын всегда возвращается к матери.

Почти трогательное возвращение: Шив шел по узким гали между хижинами, пригнувшись, пролезал под электрическими проводами, старался шагать по картонному настилу, так как даже в самую страшную засуху переулки Чанди Басти были залиты жидкой омерзительной грязью. Путь, по которому пролегала здесь улица, постоянно менялся по мере того, как одни лачуги разрушались, а к другим пристраивались дополнительные помещения, но Шиву были хорошо известны некоторые приметы, которыми он и руководствовался: «Неуничтожимые автомобильные детали Господа Рамы» – место, где братья Шаси и Ашиш разбирали на части фольксваген; «Швейная машинка господина Пиллаи» под зонтиком; Амбедкар, агент по торговле детьми, сидящий на высоком крыльце и курящий сладкую ганджу. И повсюду устремленные на него взгляды самых разных людей – людей, уступающих ему дорогу; людей, делающих ритуальные жесты, чтобы уберечься от сглаза; людей, пристально следящих за ним, ибо они заметили нечто иное, далекое от их образа жизни, нечто, демонстрирующее вкус, стиль и дорогую обувь, нечто, которое уже кое-что. Кое-что из категории «вот это человек».

Мать бросила взгляд на тень Шива от двери своего дома. Он швырнул ей деньги, горсть грязных рупий. Он так и держал в руке немного мелочи, которую дал тот человек, что утащил остатки мерседеса. Теперь Шив остался ни с чем, но сын обязан выплатить хотя бы часть своего долга матери. Она делает вид, что отмахивается от денег, но Шив замечает, что на самом деле она сует их под кирпич у очага.

Он вернулся. Вся обстановка в комнате состоит лишь из чарпоя в углу, но у него здесь по крайней мере будет крыша над головой, тепло и пища два раза в день и, самое главное, уверенность в том, что никто и ничто, никакая машина смерти с ятаганами вместо рук не найдет его. Правда, и тут Шива подстерегает одна опасность. Страшная опасность. Он снова может легко погрузиться в обычную рутину: немного поесть, немного поспать на солнышке после обеда, немного поворовать, немного пошататься и поболтать с друзьями, поглазеть на девиц – день да ночь, сутки прочь, за ними год, а потом и вся жизнь. Нет, он должен размышлять, искать выходы, способы расплатиться с долгами... Йогендра уже пошел рыскать по басти и по городу, прислушиваясь к тому, о чем болтают на улицах, что говорят о Шиве, кто обозлен на него и за что, а кто все еще продолжает питать к нему хоть толику почтения.

Кроме того, еще есть сестра.

Лейла – живое напоминание о том, что сыну и брату лучше не откладывать визит к семье с Дивали на Гуру Пурнима ^[53]. То, что когда-то было очаровательным, милым, застенчивым, но твердо стоящим на ногах семнадцатилетним созданием, – которое могло бы хорошо выйти замуж, – сделалось христианкой. Однажды вечером она отправилась с подругой на какое-то религиозное мероприятие, проводившееся каналом кабельного телевидения, а

домой вернулась рожденной во Христе. Но на обретении Бога дело не кончилось: теперь Лейла была абсолютно убеждена, что все остальные тоже должны его обрести. Особенно ее са-а-амые грешные на свете братья. И вот она расхаживает со своей Библией из тончайшей папиросной бумаги, из которой, как хорошо известно Шиву, выходят такие замечательные косячки, с маленькими брошюрками и никому не нужным религиозным рвением.

– Сестренка, у меня сейчас время отдыха. А ты его нарушаешь. Если бы для тебя действительно что-то значило твое христианство, ты уважала бы брата. Мне кажется, там у них где-то сказано: люби и почитай брата своего.

– Настоящие братья – мои братья и сестры во Христе. Иисус сказал, «из-за Меня вы возненавидите мать и отца, и брата тоже».

– Тогда это очень глупая религия. Кто из твоих братьев и сестер во Христе добывал лекарства, когда ты от туберкулеза помирала? Который из них обнес аптеку того богача? Ты превращаешь себя в ничто. Никто на тебе не женится, если ты не будешь нормальной индуской. Твое чрево иссохнет. И ты будешь рыдать по нерожденным детям. Мне неприятно такое говорить, но кто, кроме меня, скажет тебе правду? Мата не скажет, твои друзья-христиане не скажут. Ты совершаешь страшную ошибку. Исправь же ее, пока не поздно.

– Самая страшная ошибка в том, чтобы выбрать дорогу в ад! – презрительно восклицает Лейла.

– А мы-то по-твоему где? – спрашивает Шив. Стоящий рядом Йогендра обнажает в глумливой улыбке неровные гнилые зубы.

Сегодня в полдень у Шива назначена встреча с Прийей из Мусста. Добрые времена еще не забыты. Шив минут пятнадцать пристально наблюдает за чайным киоском, чтобы удостовериться, что там, кроме нее, больше никого нет. Вот она, боль его сердца, в штанах, обливающих соблазнительный изгиб задницы, прозрачном шелковом топе, с янтарными тенями под глазами и такой бледной-бледной кожей и алыми-алыми пухлыми губами. И как же мило она дуется, когда сейчас нетерпеливо ищет его взглядом, стараясь разглядеть волосы Шива, лицо, походку в толпе рассматривающих ее мужчин. Она – всё то, что он потерял. Но он должен выбраться отсюда. Снова подняться над этим миром. Вновь стать раджей.

Прийя подпрыгивает на своих каблучищах и взвизгивает от радости, увидев его. Шив берет ей чаю, и они садятся на скамейку у металлического прилавка. Она предлагает заплатить, но он расплачивается из той горстки денег, что у него еще остались. Чандни Басти никогда не станут свидетелем того, чтобы женщина платила за чай Шива Фараджи. У нее красивые, длинные, стройные ноги настоящей горожанки. Мужчины Чандни Басти проходятся по ним похотливым взглядом, но тут же, заметив край кожаной мужской куртки рядом, поспешно отводят глаза. И идут дальше своей дорогой. Йогендра сидит неподалеку на перевернутой пластиковой бочке из-под удобрений и ковыряет в зубах.

– Ну что, моим девочкам и барменше меня не хватает?

Он предлагает ей биди, прикуривает от газовой горелки под бурлящим кипятильником.

– У тебя очень серьезные проблемы! – Она прикуривает от его сигареты – традиционный болливудский поцелуй. – Ты знаешь, кому принадлежит коллекторское агентство «Ахимса»?

– Какой-то банде гопников.

– Банде Давуда. Их новая сфера деятельности – перекупка долгов. Шив, ты на прицеле у людей Давуда. У тех самых людей, которые содрали кожу живьем с Гурнита Азии на заднем сиденье его лимузина.

– Да ладно, сторгуемся. Они набивают цену, я сбиваю, где-нибудь посередине сойдемся.

– Нет. Они хотят получить все, что ты им должен. Ни одной рупией меньше.

Шив хохочет свободным, безумным смехом, который поднимается изнутри. И вновь на периферии зрения появляется синяя пелена – чистый цвет Кришны.

– Таких денег нет ни у кого.

– Тогда ты – покойник, и мне тебя очень жаль.

Шив кладет руку на бедро Прийи, и та застывает.

– Ты пришла сюда только для того, чтобы сказать мне это? Я ожидал кое-чего другого.

– Шив, таких биг дада, как ты, – на каждом углу. И все ожидают.

Голос Прийи обрывается: Шив хватает ее за подбородок и с силой сжимает, до кости вдавив пальцы в мягкую плоть. Синяки. Останутся синяки – словно голубые розы. Прийя взвизгивает. Йогендра обнажает в улыбке резцы. Боль возбуждает, думает Шив. Происходящее привлекает взоры обитателей Чандни Басти. Он чувствует множество устремленных на него глаз. Смотрите лучше.

– Раджа, – шепчет он. – Я – раджа.

Он отпускает ее. Прийя потирает челюсть.

– Больно, мадар чод.

– У тебя есть, что еще мне сказать, верно?

– Ты этого не заслуживаешь. Ты заслужил, чтобы давудская банда порубила тебя на куски своим роботом, бехен чод. – Девушка отскакивает, заметив, что рука Шива вновь тянется к ее лицу. – Там мелочь, но может принести больше. Гораздо больше. Просто доставка. Но, если справишься, они сказали...

– Кто сказал?

– Нитиш и Чунни Нат.

– Я на браминов не работаю.

– Шив.

– Это вопрос принципа. А я человек принципиальный.

– И ради принципа позволишь Давудам сделать из тебя кебаб?

– Дети мне не будут приказывать.

– Они не дети.

– Здесь – дети. – Шив накрывает свое хозяйство ладонью и встряхивает. – Нет, на Натов я работать не буду.

– В таком случае тебе не имеет смысла идти туда. – Прийя открывает сумочку и швыряет клочок бумаги на грязный прилавок. На нем адрес: это где-то в промышленной части города. – И эта машина тебе не понадобится.

Рядом с бумажкой с адресом девушка кладет талон на аренду автомобиля. Мерседеса, большого, черного, четырехлитрового мерседеса-внедорожника, такого, на которых ездят раджи.

– А раз уж тебе ничего этого не нужно, то, видимо, я могу пойти и помолиться за твою мокшу.

Прийя подхватывает сумку, соскальзывает со скамейки, презрительно отталкивает плечом Йогендру и широкими шагами идет по картонному «тротуару», отчего ее роскошные бедра ритмично и искушающе покачиваются.

Йогендра смотрит на Шива. Именно тем взглядом умненького паренька, от которого у Шива постоянно возникает желание расколотить ему череп об оловянный прилавок и размазать мозги.

– Ты еще не допил? – Он выхватывает из рук Йогендры чашку с чаем и выливает ее содержимое на землю. – Теперь допил. Нас ждут дела посерьезней.

Паренек хранит пошел-ты-нахуй-молчание, и он прав. Ум у него старый, как у брамина. И не впервые Шив задается вопросом, а не сын ли Йогендра и наследник какого-нибудь главаря разбойничьей шайки, выброшенный из лимузина под неоновыми огнями Каши, чтобы мальчишка на собственной шкуре испытал, что такое настоящий мир? Выживи. Преуспей. Других правил нет.

– Ты идешь или что? – орет он на Йогендру.

Паренек где-то успел найти себе немного паана пожевать.

Вечером снова приходит Лейла, чтобы помочь матери приготовить пури с цветной капустой. Они хотят порадовать Шива любимым лакомством, но от запаха горячего топленого буйволиного масла в тесном и темном помещении у того начинается чесотка, весь скальп зудит. Сестра и мать Шива сидят на корточках у маленькой газовой плиты. Йогендра усаживается рядом с ними, помогает выкладывать готовые пури на мятый кусок газеты. Шив наблюдает за парнем. И для него самого это тоже когда-то было наполнено особым смыслом. Очаг, огонь, хлеб, бумага...

Он смотрит на Лейлу, которая придает пури форму маленьких овалов и бросает их в густой жир.

Сестра произносит в пустоту, как бы ни к кому непосредственно не обращаясь:

– Я собираюсь сменить имя на «Марта». Это из Библии. А «Лейла» происходит от Леелавати, языческой богини, которая на самом деле одна из демонов-прислужников Сатаны в аду. А вы знаете, на что похож ад? – Она выкладывает пури с цветной капустой в специальный ковшик. – Ад – это огонь, который никогда не гаснет, громадный темный зал, вроде храма, только гораздо больше любого храма, потому что туда должны поместиться все люди, которые так и не узнали Господа Иисуса Христа. Стены и колонны в этом зале – десятки километров высотой, и они раскалены до желтизны, и сам воздух там подобен пламени. Я сказала – стены, но на самом деле снаружи ада нет ничего, только твердый камень, простирающийся до бесконечности во всех направлениях, а ад вырублен внутри него. И даже если сбежать оттуда, что невозможно, потому что вы прикованы к камню цепями, все равно деваться дальше некуда. Все пространство заполнено миллиардами и миллиардами людей, наваленных вязанками поверх друг друга. Тысяча вязанок вниз, тысяча в ширину и тысяча вверх. По миллиарду людей в каждой и тысячи, тысячи таких куч. Те, кто находится посередине, ничего не видят, но очень хорошо слышат друг друга, и все стонут. Единственный звук, который можно услышать в аду, – этот громкий, не утихающий стон и вой всех миллиардов скованных цепями людей, которые горят, но так и не сгорают. Вот в чем весь ужас: гореть в адском пламени, но так никогда и не догореть.

Шив начинает ерзать на своем чарпое. Ад – единственное, с чем у христиан все в порядке. От жуткого рассказа у него встает. Страдания, крики ужаса, тела, корчащиеся в жутких муках, нагота, беспомощность всегда его возбуждали. Йогендра выкладывает высушенные пури в корзину. В его мертвых глазах пустота и отупение, а лицо – как морда зверя.

– И вся суть в том, что длится это вечность! Тысяча лет – меньше секунды в аду. Век Брахмы не дотягивает там даже до мгновения. Проходит тысяча веков Брахмы, а ты все так же далек от конца. Ты еще даже не начал. Вот куда вы все можете угодить. Демоны потащат вас вниз, закуют в цепи, положат на самый верх какой-нибудь связки грешников, и плоть начнет гореть, и вы попытаетесь не дышать огнем, но в конце концов все равно придется. И ничего больше никогда не изменится. Единственный способ избежать ада – поверить в Господа Иисуса Христа и принять Его как вашего личного Бога и Спасителя. Другого пути нет. Только представьте – ад! Можете вообразить, как вам там будет?

– Вот так?

Йогендра быстр и проворен, как кинжал в темном переулке. Он хватает Лейлу за запястье. Она кричит, но вырваться не может. На его лице все та же непроницаемая звериная маска, и он тянет руку девушки к кипящему маслу.

Ударом ноги по голове Шив отбрасывает Йогендру в противоположный угол комнаты: вместе с ним в разные стороны разлетаются пури. Лейла-Марта, вопя от боли и страха, удирает в заднюю комнату. Мать Шива отскакивает от плиты, от горячего жира, от коварного газового пламени.

– Убери его отсюда! Вон из моего дома!

– О, он уже уходит, – говорит Шив, двумя шагами пересекает комнату, хватает Йогендру за футболку и выволакивает на засранную улицу.

Кровь струится из небольшой раны над ухом, но Йогендра продолжает тупо улыбаться звериной улыбкой. Шив швыряет его на противоположную сторону переулка. Йогендра не пытается отбиваться или сопротивляться, не делает никаких попыток бежать или хотя бы свернуться клубком. Он принимает все удары с той же пошел-ты-нахуй-улыбкой. Все равно что бить кота. Коты никогда не прощают. А, к хуям. Котов топят в речке. Шив бьет Йогендру ногами до тех пор, пока синева по краям его поля зрения не расходится. Затем садится, прислонившись к стене лачуги, и закуривает биди. От своей сигареты зажигает еще одну и протягивает ее Йогендре. Тот берет. Так они сидят и курят в грязном переулке. Шив давит окурок на картоне носком шикарной итальянской туфли.

Раджа говна.

– Пошли, нам нужно машину забрать.

17. Лиза

Перебирая руками, Лиза Дурнау медленно продвигается по туннелю к самому центру астероида. Шахта настолько узкая, что она едва в ней помещается, скафандр белого цвета плотно прилегает к телу, и Лиза никак не может отделаться от мысли, что она сперматозоид НАСА, плывущий по космическому влагалищу. Девушка ползет, держась за белый нейлоновый канат, вслед за подошвами Сэма Рейни. Неожиданно ноги руководителя проекта останавливаются. Лиза отталкивается от узла на канате и повисает в пустоте, где-то посередине этого каменного влагалища – на расстоянии четверти миллиона миль от дома. Мимо нее протискивается рука робота-манипулятора, ползущая на маленьких механических пальчиках. Лиза невольно съеживается, когда та касается ее скафандра. Она с детства боится всего, что напоминает японских крабов-пауков – тонколапых хитиновых существ. Когда-то ей снился кошмар, в котором она поднимала одеяло и находила там этакое крошечное чудовище, тянущее клешни к ее лицу.

– Почему стоим?

– Здесь начинается пустота. С этого места вы начнете ощущать воздействие гравитации. Вам не захочется ползти лицом вниз.

– У вашей загадочной Скинии свое собственное гравитационное поле?

Ноги Сэма Рейни подгибаются, и он исчезает во мраке между люминесцентными трубками. Лиза видит перед собой что-то белое, вращающееся и маневрирующее. Наконец перед ней появляется лицо Сэма, смутно видное сквозь маску скафандра.

– Вы просто постарайтесь, чтобы руки нигде не застряли.

Лиза осторожно ползет дальше, туда, где шахта делает поворот. Здесь она едва пролезает. Кроме того, как предупреждал девушку Сэм, тут можно и зацепиться за что-нибудь. Лиза морщится, почувствовав, как камень царапает ее по плечу.

С тех самых пор, как она оказалась в исследовательском центре Дарнли-285, ей приходится постоянно ползти и протискивается куда-то, то и дело во что-то врезаясь. Если на корабле пахло затхлостью, то здесь этот запах дистиллировали и в течение года выдерживали в бочонке. Дарнли представляет собой неустойчивый триумвират из астрономов, археологов и нефтяных крыс с севера Аляски. И величайший сюрприз небесное тело преподнесло всем, когда бурильщики просверлили скальную породу и ученые опустили туда камеры. Внутри оказался не супердвигатель и не мифический корабль инопланетян. А нечто еще более неожиданное.

Скафандр, которым снабдили Лизу, идеально облегает, почти прирастая к коже, – нити микроткани тоньше молекулы кислорода. Он достаточно удобен для того, чтобы передвигаться по узким шахтам внутренней части Дарнли, и в то же время достаточно прочен, чтобы оберегать человеческое тело в вакууме. Лиза уцепилась за поручень на люке, все еще испытывая головокружение после перехода из челнока. Она чувствовала, как белая ткань еще плотнее прилегает к ее телу, и видела, как члены команды один за другим ныряют в узкую нору, которая служила входом в скалу. Но вот настал и ее черед преодолеть клаустрофобию и влезть в шахту. Часики тикают. У нее сорок пять минут, чтобы влезть внутрь, решить вопрос с тем, что находится в глубинах Дарнли-285, выбраться оттуда и вновь перейти на челнок к капитану-пилоту Бет, пока та не начала разворот.

Оказавшись в длинной кишке астероида, Лиза Дурнау складывает руки на груди, поджимает ноги и делает аккуратный кувырок. Спускаясь вниз по канату, она чувствует слабую помощь, словно кто-то снизу тянет ее за ноги. И вот, вновь возникает отчетливое ощущение верха и низа, и желудок начинает активно протестовать, возвращаясь к обычной ориентации в пространстве. Она бросает взгляд вниз. Шахту целиком заполняет голова Сэма Рейни, и вокруг нее ореол. Где-то внизу свет.

Несколько сотен узлов вниз по шахте, и она сможет оторваться и понесется вниз стометровыми прыжками. Лиза издает радостный возглас. Низкая гравитация дает куда более волнующее чувство свободы, чем тошнотворная невесомость.

– Не забывайте, вам еще возвращаться тем же путем, – замечает Сэм.

Еще пять минут полета вниз, и свет превращается в яркое серебристое сияние. Тело сообщает Лизе, что полугравитация становится сильнее с каждым метром. Разум протестует против существования веса в абсолютном вакууме. Внезапно голова Сэма исчезает. Лиза цепляется пальцами рук и ног за стенку и пристально всматривается вниз в диск серебристого света. Ей кажется, что она видит паутину из канатов и кабелей.

– Сэм?..

– Спускайтесь до веревочной лестницы. Крепко хватайтесь за нее и увидите меня.

Просунув ноги вперед, в своем идеально облегающем скафандре Лиза Дурнау проникает в центральную пещеру Дарнли-285. У нее под ногами паутина из кабелей и тросов, которые располагаются поверх полости в центре астероида. Уцепившись за канатную растяжку, Лиза ползет по паутине по направлению к Сэму Рейни, лежащему на сетке.

– Не смотрите вниз, – предупреждает Сэм. – Сперва двигайте сюда и ложитесь рядом со мной.

Лиза укладывается в колыбель сетки и устремляет взгляд туда, где находится самый центр Скинии.

Объект представляет собой идеальную сферу серебристо-серого цвета размером с небольшой дом, которая висит в центре масс астероида на расстоянии двадцати метров от лицевой пластины Лизы. Сфера излучает непрерывное тускло-металлическое свечение. Когда глаза Лизы понемногу привыкают к свету, идущему снизу, она начинает видеть рябь на поверхности сферы, как бы игру света и тени. Это явление не сразу бросается в глаза, но стоит его заметить, как она начинает различать специфическое движение, какие-то волны, сталкивающиеся и сливающиеся, а затем отбрасывающие все новые дифракционные узоры, серые на сером.

– А что произойдет, если я что-нибудь туда брошу? – спрашивает Лиза.

– Все это спрашивают, – говорит Сэм Рейни ей на ухо.

– И что происходит?

– Попробуйте и узнаете.

Единственная вещь, с которой можно без особых опасений расстаться, – одна из бирок с ее именем. Лиза отлепляет бирку от скафандра и бросает сквозь паутину. Казалось, что предмет начнет плавать в невесомости. Но вместо этого он летит прямо сквозь абсолютный вакуум внутренней полости Дарнли-285.

Несколько мгновений бирка представляет собой едва различимый силуэт на фоне серого свечения, а затем исчезает в серебристом мерцании, словно монетка в воде. По поверхности пробегают волны, сталкиваются, расходятся, завиваются в недолговечные водовороты и спирали. Она падала гораздо быстрее, чем можно было предположить, думает Лиза. Девушка отмечает и еще одну особенность: бирка не прошла поверхность насквозь. Как только она соприкоснулась со сферой, то тотчас же исчезла. Была аннигилирована.

– Сила притяжения увеличивается по мере приближения к сфере, – замечает Лиза.

– На поверхности примерно 50 g. Близко к черной дыре. За исключением того, что...

– Что она не черная. Значит... глупый очевидный вопрос – что это?

Лиза слышит в шлемофоне, как Сэм втягивает воздух сквозь сжатые зубы.

– Ну, это источник электромагнитного излучения в видимом спектре. Вот, пожалуй, и все, что можно о нем сказать. Все виды периферийного сканирования, которые мы пытались применить, не дали никаких результатов. Кроме свечения, во всех остальных отношениях мы имеем дело с абсолютной черной дырой. Светлой черной дырой.

Только это не она, понимает Лиза. Ядро делает с вашими радарами и рентгеновскими лучами то же, что сделало с моей именной биркой. Аннигилирует их. Но что же с ними происходит потом? И вдруг Лиза начинает ощущать легкую тошноту – тошноту, вызванную вовсе не непривычной силой тяжести, не последствиями клаустрофобии, не интеллектуальным страхом чуждого и неизвестного. В ней возникает то самое чувство, которое она очень хорошо помнит по случившемуся с ней в женском туалете на вокзале Виктория, – ощущение зарождения новой грандиозной идеи. Легкая дурнота, сопровождающая зачатие оригинальной мысли.

– Мне можно взглянуть поближе? – спрашивает Лиза.

Сэм Рейни перекатывается по ячейкам сети к техникам, собравшимся в шатком гнезде из старых корабельных кресел и ремней безопасности, устроенном вокруг видавших виды агрегатов. Фигура с женскими плечами и с именем «Даэн» на андрогинной груди передает Сэму усилитель изображения. Он цепляет прибор поверх шлема Лизы и показывает, как работать хитроумными контроллерами. Голова у Лизы идет кругом, как только она включает увеличение. Вокруг нет ничего, на чем можно было бы сфокусироваться. И тут внезапно сфера заполняет все поле зрения Лизы. Поверхность Скинии бурлит активностью.

Лиза вспоминает уроки в начальной школе, когда стекло с водой из пруда помещали под видеокамеру, и в водяной капельке вдруг обнаруживалось копошение микросуществ. Она вращает колесико до тех пор, пока нервное трепетание броуновского движения не переходит в нечто более упорядоченное. То, что вначале представлялось серебристым свечением, теперь напоминает газетный лист, на котором вместо букв – атомы черного и белого цвета, непрерывно переходящие друг в друга. Поверхность Скинии – это постоянное кипение самых разнообразных фрактальных форм, от медленных волновых до быстро исчезающих, разбивающихся друг о друга или сливающихся в более крупные – но и более недолговечные – образования, распадающиеся, словно след в пузырьковой камере, на экзотические и непредсказуемые обрывки.

Лиза вращает верньер, пока на графическом дисплее не отображается «х1000». Зернистое туманное изображение расширяется, превращаясь в ослепительное черно-белое мерцание, словно исторгающее по несколько сотен вспышек в секунду. Изображение крайне нечеткое, но Лиза уже знает, что именно нашла бы в основании всего этого, будь у нее возможность спуститься и посмотреть вблизи. Решетку из простых черных и белых квадратов, непрерывно переходящих друг в друга.

– Клеточные автоматы, – шепчет Лиза, висящая поверх фрактальных вихрей, загадочных узоров, волн и демонов, подобных тем, что Микеланджело изобразил в Сикстинской капелле.

Жизнь, какой ее представлял Томас Лалл.

Бо́льшую часть жизни Лиза Дурнау провела в мерцающем черно-белом мире клеточных автоматов. Ее дед Мак, характер и личность которого стали результатом сложного смешения шотландских и ирландских генов, первым пробудил в ней интерес к неисчерпаемым сложностям, таившимся в простом шашечном узоре. Стоит применить несколько простейших правил цветового преобразования на основе номеров соседних черных и белых клеток – и можно получить филигранные барочные узоры на обычной доске.

Онлайн Лиза открывала для себя целые бестиарии черно-белых форм, которые ползали, плавали, кишели, лазали по экрану монитора, самым зловещим образом мимикрируя под живых существ. А внизу, в своем кабинете, уставленном богословскими фолиантами, пастор Дэвид Дж. Дурнау писал проповеди, доказывавшие, что Земле всего каких-нибудь восемь тысяч лет и что Гранд-Каньон есть результат Потопа.

Уже в выпускном классе, когда одноклассницы бросили Лизу ради Аберкромби, Фитча ^[54] и скейтбордистов, она начала скрывать социальную неуклюжесть за сверкающими стенами трехмерных клеточных автоматов. Проект, представленный ею в конце года, связывавший хрупкие формы с компьютерного экрана с барочными стеклянными оболочками микроскопических диатомовых водорослей, потряс даже учителя математики. Благодаря этому проекту Лиза прошла на тот факультет университета, на который мечтала попасть. Лиза была нердом. Но умела быстро бегать.

Ко второму курсу она уже пробегала десять километров каждый день, пытаясь проникнуть под поверхностный блеск своего черно-белого виртуального мира и найти законы, лежащие в его основе. Простые программы, порождающие сложное поведение, – вот суть гипотезы Вольфрама-Фридкина. У Лизы не было ни малейших сомнений относительно того, что Вселенная пребывает в постоянном общении с собственной структурой, но ей хотелось знать, что именно представляет из себя этот контрапункт в ткани пространства-времени и энергии. Ей хотелось подслушать шепот Бога. Поиск привел ее из шашечной Искусственной жизни ^[55] в не менее фантастические пределы, населенные драконами: космологию, топологию, к М-теории и ее наследнице – теории М-звезды. В каждой руке Лиза держала по одной теоретической вселенной. Она сложила их вместе и наблюдала пламенную кривую дугового разряда.

Жизнь. Игра.

– У нас есть несколько теорий, – говорит Сэм Рейни.

Спустя тридцать шесть часов наркотического сна Лиза вновь находится на МКС. Она, Сэм и П-женщина Дейли составляют изящный трилистник, парящий в невесомости, – неосознанное повторение стального символа, указывающего дорогу к святая святых Дарнли-285.

– Помните тот момент, когда вы бросили туда бирку?

– Это идеальное запоминающее средство, – отвечает Лиза. – Все, с чем оно физически взаимодействует, разлагается до чистой информации.

И теперь ее имя тоже является частью такой информации. Она не до конца понимает, что чувствует по этому поводу.

– Итак, оно всё поглощает. Но что-нибудь когда-нибудь из него исходило? Какой-нибудь сигнал, например?

Она замечает, что Сэм с Дейли обмениваются между собой совершенно недвусмысленными взглядами. Дейли говорит:

– Я отвечу на ваш вопрос, но вначале Сэм должен кратко обрисовать для вас историческую перспективу.

– Она сказала «историческую», – начинает Сэм, – на самом деле речь идет об археологической перспективе. Хотя даже и это не совсем точно. Скорее о перспективе космологической. Мы провели изотопные тесты...

– Я знакома с палеонтологией, так что терминами вы меня не напугаете.

– Данные изотопных тестов показывают, что возраст этой штуки – семь миллиардов лет.

Лиза Дурнау – дочь священника и потому совсем не склонна к упоминанию имени Господа всуе, но тут она почтительно произносит: «Иисусе!» Эры «Альтерры», пролетавшие незаметно и сменявшие одна другую в течение суток, дали ей некое представление о глубине Времени. Однако распад радиоактивных изотопов приоткрывает дверцу

в самый длинный коридор времен – в бездну прошлого и будущего. Дарнли-285 старше Солнечной системы.

Внезапно Лиза отдает себе отчет в том, что она не более чем комок костей, хрящей и нервов, мятущийся внутри пустой банки из-под кофе, парящей среди бесконечной пустоты.

– Почему, – осторожно начинает она, – вы хотели, чтобы сперва я узнала об этом?

Дейли Суарез-Мартин и Сэм Рейни вновь обмениваются взглядами, и Лиза понимает, что именно на этих двоих придется положиться ее стране в случае встречи с инопланетным разумом. Не на супергероев, не на суперученых и не суперменеджеров. Вообще ни на каких суперов. На обычных, вполне средних ученых и госслужащих. Привыкших хорошо и добросовестно выполнять свою повседневную работу. Но наделенных главным человеческим инструментом – умением импровизировать.

– Мы ведем видеозапись поверхности Скинии более-менее с первого дня, – говорит Сэм Рейни. – Не сразу стало ясно, что для того, чтобы выделить отдельные структуры, возникающие на поверхности, камера должна снимать со скоростью пятнадцать тысяч кадров в секунду. Мы их анализируем...

– С тем чтобы выявить закономерности.

– Не думаю, что выдам какую-то государственную тайну, если скажу, что в нашей стране мы не располагаем необходимыми мощностями.

Наша страна, думает Лиза, болтается в Лагранжевой точке стабильности L-5 и сама себе поднасрала своим Актом Гамильтона.

– Понимаю, – говорит Лиза. – Вам необходимы высокоуровневые сарисины, распознающие структуры. Уровень 2,8, а возможно, и выше.

– Нам известна пара специалистов в дешифровке и распознавании структур, – говорит Дейли Суарез-Мартин. – К сожалению, они находятся не в самом политически стабильном регионе мира.

– Значит, вы пригласили меня сюда вовсе не для того, чтобы помочь отыскать ваш Розеттский камень. Но для чего же?

– В нескольких случаях нам удалось выделить бесспорные узнаваемые паттерны.

– И как часто?

– Трижды, на трех последовательных кадрах. Дата – третье июня нынешнего года. Вот первый из них.

Дейли передает Лизе большую фотографию размером тридцать на двадцать. Женское лицо, серое на сером. Степень разрешения клеточного автомата достаточна для того, чтобы различить, что незнакомка слегка озадачена и хмурится, что рот у нее приоткрыт и даже чуть-чуть видны зубы. Она молода, миловидна, неопределенной национальности. Застывшие взаимопереходы черного и белого запечатлели явное выражение усталости.

– Вам известно, кто это? – спрашивает Лиза.

– Вы сами можете догадаться, что установить ее личность – наш основной приоритет сейчас, – отвечает Дейли. – Мы уже связались с ФБР, ЦРУ, Внутренней налоговой службой США, со службами социального обеспечения и паспортными базами данных. Никаких соответствий.

– Она не обязательно должна быть американкой, – замечает Лиза Дурнау.

Дейли кажется весьма изумленной этим соображением. Она передает Лизе следующую фотографию изображением вниз. Лиза переворачивает ее и инстинктивно пытается нащупать что-то, за что можно было бы ухватиться, чтобы не упасть. Она забыла, что здесь все и так непрерывно падает.

Он сменил очки, подстриг бороду, превратив ее в кайму из щетины. Отрастил волосы, сбросил вес, но маленькие серые клеточки уловили то самое, сардоническое, самоуверенное уберите-от-меня-эту-камеру выражение лица.

Томас Лалл.

– О боже! – выдыхает Лиза.

– Перед тем как делать какие-либо выводы, взгляните, пожалуйста, на третий снимок.

Дейли Суарез-Мартин передает Лизе последнюю фотографию.

Ее фотографию.

Ее собственное лицо, вырисованное на серебристой поверхности достаточно отчетливо, чтобы разглядеть родинку на щеке, маленькие морщинки вокруг глаз, более короткую, чем сейчас, спортивную стрижку и не совсем понятное выражение: приоткрытый рот, широко распахнутые глаза, мимические мышцы заметно напряжены. Что это? Гнев? Ужас? Восторг? Все, что она сейчас видит, невозможно, невероятно, безумно. Безумно превыше всякого известного ей безумия. И все-таки с фотографии на нее смотрит ее собственное лицо. Лицо Лизы Леони Дурнау.

– Нет, – медленно произносит Лиза. – Вы всё это подстроили, это всё ваша наркота, да? Я по-прежнему в шаттле. Всё это у меня в голове. Давайте, признайтесь.

– Лиза, я уверяю, что вы не страдаете ни от каких послеполетных галлюцинаций. И это не какой-то-там фейк и не розыгрыш. Зачем мне это? Зачем везти вас сюда – только для того, чтобы показать поддельные фото?

Этот усмиряющий тон. П-женщина со степенью МВА. Тише. Возьми себя в руки. У нас тут все под контролем. Сохраняй трезвый ум перед лицом самого безумного факта во вселенной.

Ухватившись одной рукой за стропу на обитой чем-то мягким внутренней поверхности МКС, Лиза вдруг начинает понимать, что всё, произошедшее с ней с того самого момента, как в ее офисе появились люди в строгих костюмах, является непостижимой цепью всё более абсурдных совпадений. Нет, еще раньше. С того момента, как лицо всплыло из хаоса черно-белых клеток, а она сама еще не имела об этом ни малейшего представления, с того момента, когда Скиния избрала ее. Все уже было предопределено загадочной серой сферой.

– Я не знаю! – кричит Лиза. – Не знаю, почему вначале она показывает вам полный хаос и неразбериху, а затем ни с того ни с сего – мое лицо. Не знаю, понимаете? Я этого не просила, не хотела, и вообще оно не имеет ко мне никакого отношения, вы меня понимаете?!

– Лиза. – Опять этот успокаивающий тон.

Это она, но такая, какой она себя никогда не знала. У нее никогда не было такой прически. Кстати, и Лалл никогда так не выглядел. Старше, свободнее, виноватее. Не мудрее. И та девушка; Лиза никогда ее не встречала. Но теперь обязательно встретит, она знает наверняка. Перед ней только что прошли снимки из ее будущего, сделанные семь миллиардов лет назад.

– Лиза, – говорит Дейли Суарез-Мартин в третий раз. Третий раз, как с Петром ^[56]. Как с его предательством. – Я собираюсь сказать, что нам от вас нужно.

Лиза Дурнау делает глубокий вдох.

– Я знаю что, – отвечает она. – Я его найду. Больше я ничего не могу сделать, верно?

Земля крепко держит и тянет к себе небольшое космическое тело. Прошло три минуты – Лиза считала секунды с того момента, как в последний раз включались двигатели. Сарисины свое отработали – теперь всё во власти скорости и силы притяжения. Впервые испытывая все прелести возвращения, Лиза издает громкий вопль, когда несущая ее штуковина, чем-то напоминающая соковыжималку, приближается к границе земной атмосферы, а температура обшивки достигает трех тысяч градусов по Цельсию. И это совсем не так забавно, как выглядит с мыса Канаверал. Стоит одной циферке отклониться в ту или другую сторону, и прозрачный воздух превратится в непроницаемую стену, от которой вы рикошетом отлетите обратно в космос, и некому будет вас ловить, и там уже вы либо разгерметезируетесь, либо вспыхнете файерболом и закончите свои дни, разлетевшись на ионы титана с соусом из обгоревшего углерода.

Еще подростком в колледже Лиза испытала один из самых жутких кошмаров в жизни. Она сидела в темной комнате, слыша шум проводившихся рядом сантехнических работ, и неожиданно попыталась вообразить, что произойдет, когда она умрет. Дыхание ослабевает. Сердце сражается, еще пытаясь гнать кровь, и от этого нарастает паника. Темнота, наступающая со всех сторон. Полное осознание того, что происходит: вы не в состоянии ничего изменить, вслед за последним вздохом вас поглотит абсолютная пустота. И всё это произойдет с Лизой Дурнау. Никакого спасения. Никакой надежды на исключение лично для нее. Смертный приговор одинаков для всех и обжалованию не подлежит.

Тогда Лиза пришла в себя с ощущением жуткого холода в желудке, с ноющим от определенности сердцем. Она зажгла свет, попыталась думать о чем-нибудь приятном и веселом: о красивых парнях, о занятиях бегом, о своей работе, о том, куда они вместе с подругами смогут пойти в пятницу, но воображение упорно возвращало ее к жуткому, но одновременно невыносимо притягательному кошмару, словно кошку к блевотине.

Возвращение на планету похоже на этот кошмар. Она пытается думать о чем-то хорошем, веселом, а в голову приходят только страшные и мрачные мысли, и самая ужасная из них – об обшивке посадочного модуля, нагревшейся до температуры кремации. Здесь не помогут никакие таблетки. Ничего не поможет. Ты женщина, падающая на Землю.

Лиза чувствует рывок и вскрикивает.

– Всё в порядке. Обычное дело, просто незначительное нарушение симметрии в плазменном щите.

Сэм Рейни сидит, пристегнувшись, в кресле номер два. Он опытный астронавт, летал туда и обратно раз десять, не меньше, но Лизе кажется, что в данном случае что-то происходит не совсем так, как надо, не по плану. У нее затекли пальцы. Девушка несколько раз сгибает и разгибает их, затем касается груди, как будто для того, чтобы хоть немного успокоиться. Она нащупывает плоскую квадратную вещь, которая лежит в правом нагрудном кармане.

Когда Лиза найдет Томаса Лалла, она должна будет показать ему содержимое своего кармана. Это компьютерный накопитель, в котором содержится вся информация о Скинии, известная на данный момент. Потом Лизе будет необходимо убедить Лалла присоединиться к работе над проектом. Томас был самым выдающимся, эклектичным, дальновидным и влиятельным мыслителем своего времени. К его мнению в одинаковой мере прислушивались и правительства, и ведущие ток-шоу. И если вообще существует кто-то, кому может прийти в голову идея, сон, видение относительно того, что же все-таки такое эта штуковина, вращающаяся в своем каменном коконе, если кто-то способен разгадать послание, которое она несет, ее смысл, то таким человеком может быть только Томас Лалл.

Накопитель – еще и электронный гуру. Он способен сканировать любую систему видеослежения, общественную или частных служб безопасности, с целью распознавания лиц. Кроме того, если блок в течение часа не будет ощущать присутствия рядом с собой Лизы Дурнау, он распадется и превратится в комок белковых схем. Инструкция гласит: будьте внимательны при принятии душа, плавании, держите его при себе даже во время сна. Единственная нить, которая может привести к Томасу Лаллу, – это полудостоверные сведения трехлетней давности о том, что его видели в Керале, в Южной Индии. Шанс расшифровки послания Скинии висит на волоске, на неподтвержденных сведениях, полученных от одного рюкзачника, путешествовавшего по Индии. По посольствам и консульствам всех стран мира разосланы инструкции об оказании Лизе всей необходимой помощи. Ей также вручили кредитную карточку с открытым банковским счетом. Однако Дейли Суарез-Мартин, которая всегда теперь будет держать Лизу на поводке, дала понять, что ей хотелось бы получать отчеты о расходах.

Маленький объект с силой врезается в атмосферу. Гравитация рывком вдавливает Лизу еще глубже в гелевое кресло, всё вокруг дергается, грохочет и трясется. Она до смерти перепугана, и рядом нет ничего, абсолютно ничего, за что она могла бы ухватиться. Девушка протягивает руку. Сэм Рейни берет ее в свою. Его рука в перчатке – большая и несколько карикатурная – остается, пожалуй, последним крошечным островком стабильности в падающей и сотрясающейся вселенной.

– Как-нибудь!.. – кричит Сэм, и голос его вибрирует. – Как-нибудь!.. Когда мы!.. Приземлимся!.. Как насчет!.. Сходить куда-нибудь!.. Пообедать!..

– Да!.. Конечно!.. Что угодно!.. – вопит в ответ Лиза, а в это время несущий их аппарат, прочертив в небе длинный и красивый плазменный хвост, пролетает над высокой травой прерий Канзаса, направляясь к космодрому Кеннеди.

18. Лалл

У Томаса Лалла неамериканская душа. Он ненавидит автомобили и любит поезда, индийские поезда, большие, словно предназначенные для того, чтобы вместить целую страну, отправляющуюся в путешествие. Его устраивает противоречие, заключающееся в том, что они одновременно иерархичны и демократичны; временное сообщество, вполне реальное и активно функционирующее, пока поезд находится в пути, и мгновенно рассеивающееся, словно туман поутру, сразу же после прибытия на конечный пункт. Любое путешествие – паломничество, а Индия – страна-паломник. Реки, громадные магистрали, поезда – священные понятия для множества индийских народов. На протяжении тысячелетий люди бесконечным и непрерывным потоком текли по этой земле. Всё здесь подобно реке – встреча, короткое совместное путешествие и – расставание.

Западное сознание восстает против подобного взгляда. Западное сознание – миропонимание автомобилиста. Свобода движения. Свобода выбора направления. Индивидуального, личного выбора, самовыражения и секса на заднем сиденье. Великое автомобильное общество. Во всей западной литературе и музыке поезд всегда был символом рока, слепо и неумолимо влекущего индивида к смерти. Поезда проезжают через двойные ворота Освенцима прямо к «душевым»... В Индии нет такого понимания поездов. Здесь не так важно, куда везет вас невидимый локомотив: главное то, что вы видите из окна, о чем беседуете с попутчиками. Смерть же не более чем громадный, многолюдный вокзал, на котором гремят нечленораздельные сообщения о прибытии новых поездов, о пересадке на другие линии, о начале новых путешествий.

Поезд из Тируванантапурама мчится по широкой паутине рельсов по направлению к большой станции. Изящные шатабди летят по скоростным линиям. Длинные пригородные электрички, скуля, несутся, увешанные пассажирами, свисающими с дверей, оседлавшими ступеньки, взгромоздившимися на крышу, просовывающими руки сквозь решетки на окнах: узники мирских забот.

Мумбаи... Город, который всегда пугал Томаса Лалла. На этом бывшем архипелаге, когда-то состоявшем из семи благоуханных островов, сейчас живет двадцать миллионов человек, и они прибывают как раз в вечерний час пик. Мумбайский даунтаун – фактически самое большое в мире единое строение. Универмаги, жилые дома, офисы, места развлечений, соединенные в некое подобие многорукого многоголового демона. В самом его сердце расположен терминал Чаттрапати Шиваджи, безоар викторианских излишеств и чванства, в настоящее время полностью скрывшийся под торговыми пристройками, словно мертвая жаба, замурованная в известковых наслоениях. Ни на одно мгновение Чаттрапати Шиваджи не затихает. Это самый настоящий город внутри города. Некоторые касты хвастают тем, что обитают только на его территории. Есть семейства, которые заявляют, что целые поколения их вырастали среди платформ, путей и краснокирпичных пилястров терминала и что многие родившиеся там никогда не видели солнечного света, ибо никогда не выходили за пределы вокзала. Пятьсот миллионов паломников топчут его мрамор каждый год, обслуживаемые целым городом носильщиков, грузчиков, торговцев, дельцов и проходимцев всякого рода.

Лалл и Аж сходят на платформу и оказываются среди многолюдных семейств и тюков с поклажей. Шум такой, как будто вокруг происходит один непрекращающийся грабеж. Сообщения о прибытии и отправлении поездов сливаются в сплошной нечленораздельный рев. Носильщики стаями набрасываются на белых пассажиров. Двадцать рук одновременно тянутся к их багажу. Худой мужчина в красной униформе «Железных дорог Маратха» хватает сумку Аж. Быстрая, как удар кинжала, ее рука останавливает носильщика. Она наклоняет голову, смотрит прямо ему в глаза.

– Вас зовут Дхирадж Тендулкар, и вы осуждены за воровство.

Псевдоносильщик исчезает мгновенно, будто укушенный змеей.

– Мы сами справимся.

Томас Лалл берет Аж под локоть и ведет ее, словно невесту, сквозь лица и запахи. Взгляд Аж скользит с одного человека на другого, будто ища кого-то.

– Имена. Слишком много имен.

– До сих пор никак не могу понять этой вашей штуки с богами, – говорит Лалл.

Парни в красных куртках собираются вокруг какого-то бродяги. Слышны крики, ругань.

До отхода бхаратского экспресса еще целый час. Томас Лалл находит убежище во франшизной кофейне мирового бренда. Платит бешеные деньги за картонный стаканчик кофе с деревянной ложечкой. И чувствует неприятное сжатие в груди, астматическую реакцию на мучительную клаустрофобию «города внутри города». Через нос. Дыши через нос. Рот для разговоров.

– Это очень плохой кофе, вам не кажется? – говорит Аж.

Томас Лалл пьет молча, наблюдая за тем, как прибывают и отправляются поезда, как толпы вовлекаются в коловращение этого символа урбанистического бытия. И среди них – он, едущий в последнее место, куда следовало бы направляться человеку его возраста и настроений. На грязную маленькую войну из-за воды... Но это таинственно и заманчиво, безумно и неосмотрительно, – когда всё, что ты ждешь от жизни – это чувствовать микроволны Вселенной, гудящие фоном и резонирующие в твоем костном мозге.

– Аж, дайте-ка мне снова ту фотографию. Я должен вам кое-что сказать.

Но Аж уже нет рядом. Девушка движется сквозь толпу, словно призрак. Люди расступаются, завидев ее, смотрят вслед. Томас Лалл бросает деньги на стол и бросается за ней, жестом приказав двоим носильщикам взять багаж.

– Аж! Наш поезд вон там!

Она продолжает шагать, словно не слыша. Аж похожа на Мадонну терминала Чаттрапати Шиваджи. Какое-то семейство сидит на дхури под большим табло. Они пьют чай из термоса: мать, отец, бабушка, двое девочек-подростков. Аж движется по направлению к ним, не спеша, но с каким-то загадочным упорством. Люди поднимают головы и устремляют взгляды на девушку, почувствовав, что внимание всего вокзала обращено на них. Аж останавливается. Томас Лалл тоже останавливается. Останавливаются и носильщики, следующие за ним. Лалл чувствует на каком-то квантовом уровне, что все вокруг застыло – все поезда и тележки с багажом, все пассажиры, инженеры и полицейские, все табло, сигналы и указатели.

Аж опускается на корточки перед перепуганным семейством.

– Я должна вас предупредить. Вы едете в Ахмедабад, но он вас там не встретит. Он попал в беду. В большую беду, ёго арестовали. Ему предъявлено серьезное обвинение – похищение мотоцикла. Его содержат под арестом в сурендранагарском районном отделении полиции, номер GBZ16652. Ему понадобится адвокат. «Азад и сыновья» – одна из лучших адвокатских контор в Ахмедабаде. Вы сможете доехать быстрее, если сядете на поезд, который через пять минут отправляется с платформы 19. Но вам потребуется сделать пересадку в Сурате. Если поторопитесь, вы еще сможете успеть. Поспешите!

Лалл хватает ее за руку. Аж поворачивается. Эмоции, которые он видит в ее глазах, пугают Томаса, однако ему удалось рассеять чары. Члены до смерти перепуганного семейства находятся на разных стадиях паники. Отец что-то кричит и размахивает руками, мать куда-то бежит, бабушка, воздев руки, благодарит богов, дочери пытаются собирать термосы и посуду. Огромное горячее пятно от пролитого чая расплывается по дхури.

– Она права! – выкрикивает Лалл, оттаскивая Аж от семейства. Теперь девушка не сопротивляется, ее тело стало тяжелым, свинцовым, как у тех, кого ему приходилось уводить с пляжных вечеринок: едва волочащие ноги по песку тусовщики, словившие бэд трип. – Она всегда права. Если она говорит ехать – езжайте.

Терминал Чаттрапати Шиваджи успокаивается и вновь возвращается к своему обычному нормальному гулу.

– О чем вы, мать вашу, думали? – Лалл тащит Аж к платформе номер пять, куда должен подойти шатабди Мумбаи – Варанаси, длинный серебристо-зеленый ятаган, уже мерцающий вдали среди вокзальных толп. – Что вы наговорили этим людям? Из-за ваших слов могло начаться что угодно, вообще что угодно.

– Они едут на встречу с сыном, а он в беде, – отвечает девушка слабым усталым голосом.

Томасу кажется, что она вот-вот упадет в обморок.

– Сюда, сэр, сюда! – кричат носильщики, протискиваясь сквозь толпу. – Вот к тому вагону, к тому вагону!..

Лалл переплачивает им, чтобы довести Аж до ее места.

У них удобное двухместное купе, уютное, с интимным светом лампы. Наклонившись к конусу света, Томас спрашивает:

– Откуда вам всё это известно?

Аж отводит глаза, смотрит на обивку сиденья. Ее лицо приобретает сероватый оттенок. Лалл очень боится, что сейчас у нее начнется новый приступ астмы.

– Я видела. Боги...

Томас нагибается к ней, берет лицо в форме сердечка в свои ладони и поворачивает к себе.

– Не лгите. То, что вы делаете, невозможно.

Аж прикасается к его рукам, и они сами собой отпадают от ее лица.

– Я же вам говорила. Я вижу это как ореол вокруг человека. И сразу начинаю понимать многое: кто они, куда идут или едут, на каком поезде. Как те люди, что ехали к сыну, которому не суждено их встретить. Если бы не я, они ничего не знали бы и ждали, ждали, ждали на вокзале поезда прибывают и отправляются а он все не приходит отец идет по его адресу и узнает что его сын ушел утром на работу сообщив что пойдет на вокзал встречать родственников потом они идут в полицию и выясняют что он арестован за похищение мотоцикла и нужно платить залог за него и они не знают кто поможет его вытащить...

Лалл оседает на сиденье. Он потерпел поражение. Его гнев, его тупой рационализм янки рассыпается в прах от вялого речитатива этой девушки.

– А сын, как его зовут?

– Санджай.

Автоматические двери захлопываются. Впереди звучит оглушительный свисток, и его звук перекрывает гул и рев вокзала.

– Фотография у вас? Дайте. Та, что вы показывали мне у заводи.

Тихо и плавно экспресс отправляется от станции. Провожающие какое-то время пытаются угнаться за ним, чтобы в последний раз помахать рукой, попрощаться. Аж открывает палм.

– Я не сказал вам правды, – говорит Лалл.

– Я спросила вас. И вы ответили мне: «Просто какие-то туристы. У них, наверное, есть точно такая же фотография». Это была неправда?

Поезд, слегка покачиваясь, проносится мимо стрелки, с каждым метром набирая скорость. Вот он ныряет в туннель, освещенный сверху редкими зловещими вспышками света.

– Нет, это как раз правда. Они были туристами. Мы все были туристами... Но я знаю их, знал много лет. Мы вместе путешествовали по Индии и превосходно изучили друг друга. Их звали Жан-Ив и Анджали Трюдо. Теоретики ИИ из Страсбургского университета. Он француз, она индуска. Великолепные ученые. В последнем письме, которое я от них получил, сообщалось, что они собирались перебраться в Бхаратский университет, поближе к сундарбанам. По мнению супругов Трюдо, именно там находился передний край научных исследований в интересовавшей их области. Там ведь нет ни актов Гамильтона, ни законов по лицензированию сарисинов. Видимо, они все-таки туда переехали, но они – не ваши настоящие родители.

– Почему это? – спрашивает Аж.

– По двум причинам. Во-первых, сколько вам лет? Восемнадцать? Девятнадцать? Когда я встречался с Трюдо четыре года назад, у них не было детей. Но даже не в этом дело. Анджали родилась без матки. Жан-Ив говорил мне. Она не могла иметь детей. Даже посредством искусственного оплодотворения. Ни при каких обстоятельствах она не может быть вашей матерью.

Шатабди вылетает из подземелья. Широкая золотистая полоска света падает через окно на поверхность столика. Фотохимический смог Мумбаи благословляет их болливудским закатом. Постоянная коричневая дымка делает громадные зиккураты новых жилых кварталов отдаленно похожими на вершины священных гор. Мимо проносятся сигнальные железнодорожные огни.

Томас Лалл всматривается в лицо Аж, наблюдает за мельканием отсветов на нем, пытается понять, что чувствует девушка, о чем думает под этой золотистой маской. Она наклоняет голову. Закрывает глаза. Томас слышит, как Аж делает вдох.

Девушка поднимает на него глаза.

– Профессор Лалл, я испытываю ряд сильных и неприятных ощущений. Могу их вам описать. Хотя в данный момент я относительно спокойна, я чувствую сильное головокружение – так, словно падаю. Не в физическом смысле слова, а как бы внутри. Появилась тошнота и то, что я могу описать только как пустоту. Чувство нереальности происходящего, словно все происходит не со мной, а с кем-то другим, а я на самом деле лежу в постели в номере гостиницы Теккади и сплю. Ощущение столкновения с чем-то, словно что-то ударило меня, хотя и не физически. Мне все больше кажется, что материальная структура мира очень тонка, хрупка и неустойчива, и в любой момент я могу провалиться в полость, хотя в то же время у меня в голове рождаются тысячи самых разных идей. Профессор Лалл, вы можете объяснить эти противоречивые ощущения?

Быстро заходящее индийское солнце делает лицо Аж красным, как у последовательницы Кали. Экспресс несется по бескрайним трущобам Мумбаи.

– Это испытывает каждый, чья жизнь оборачивается ложью, – отвечает Лалл. – Гнев, предательство, смущение, утрата, страх, боль... но всё это только слова. У нас нет языка для выражения эмоций, кроме самих эмоций.

– Я чувствую, что на глаза наворачиваются слезы. Это самое удивительное.

Голос Аж обрывается. Лалл ведет ее к умывальнику, чтобы она смогла излить чуждые эмоции вдали от взоров пассажиров. Вернувшись в купе, он зовет проводника и просит принести бутылку воды. Наполняет стакан, бросает туда таблетку довольно сильного транквилизатора из своей маленькой, но очень хорошей дорожной аптечки и с удивлением созерцает нехитрую сложность узора колебаний воды на поверхности, вызванную ритмичным стуком колес. Когда девушка возвращается в купе, Томас молча пододвигает к ней сотрясаемый движением поезда стакан – прежде чем из нее посыплются новые вопросы. С него хватает и своих собственных.

– До дна.

Транквилизатор начинает действовать очень быстро. Аж смотрит на Томаса, мигая, как пьяная сова, а затем сворачивается поудобнее в кресле и засыпает. Рука Лалла тянется к ее тилаку, но останавливается на полпути. Это будет такое же чудовищное насилие, как если бы его ладонь сейчас скользнула вниз по ее узким облегающим серым брюкам. А мысль о последнем он не формулировал у себя в голове вплоть до этой секунды.

Странная девушка, скорчившаяся на сиденье подобно долговязой десятилетней школьнице. Он поведал ей истины, способные напугать любого, а она восприняла их как начала новой философской системы. Так, словно они были совершенно ей незнакомы. Чужды. Но зачем сказал ей? Чтобы разрушить иллюзии – или просто посмотреть, как она будет реагировать? Увидеть на ее лице то особое выражение, которое сопровождает попытку мозга понять, что́ переживает тело? Лаллу известна жуткая растерянность на лицах ребят из пляжных клубов, когда ими овладевают эмоции, порожденные в матрицах белковых процессоров. Эмоции, в которых не нуждаются их тела, для которых нет аналогов. Эмоции, которые они испытывают, но не могут интерпретировать. Чужие и чуждые эмоции.

Ему предстоит многое сделать. Пока экспресс пролетает мимо пустых ступенчатых резервуаров Нармады и мчится в ночь мимо деревень, городков и иссушенных засухой лесов, Томас Лалл принимается притягивать за уши – выражение из прошлой жизни, которое часто использовала Лиза Дурнау, имея в виду «креативить»: откинуться на спинку и позволить мыслям унестись за самые дальние пределы возможностей. Это работа, которую он больше всего любит; в этом старый язычник Лалл ближе всего подходит к духовности. В этом, как ему кажется, сама суть духовности. Бог есть наша самость, наша истинная, досознательная самость. Йоги верно ухватили эту идею еще тысячелетия тому назад. Длительная проработка концепции никогда не бывает столь же волнующей, как жар мгновенного созидания, момент обжигающего проникновения в сущность, когда ты разом достигаешь абсолютного понимания.

Он рассматривает Аж, а идеи всплывают в голове, сталкиваются, рассыпаются и вновь вовлекаются в круг размышлений силой интеллектуального притяжения. Со временем его мысли сольются и создадут новый, пока еще неведомый мир, но уже сейчас Лалл примерно представляет его грядущие очертания. И ему становится страшно. Поезд взрезает ночь, за каждый час покрывая по сто восемьдесят километров Индии. Утомление борется с интеллектуальным возбуждением – и через какое-то время все-таки побеждает. Томас засыпает. Просыпается он только во время короткой остановки в Джабалпуре, когда местная таможня проводит поверхностный досмотр. Два человека в остроконечных головных уборах бросают внимательный взгляд на Лалла. Аж спит, опустив голову на руки. Белый человек и западная женщина. Абсолютно безупречно. Томас Лалл вновь клюет носом и просыпается лишь однажды, в мурашках от древнего, детского удовольствия из-за стука колес внизу. После этого он впадает в долгий и безмятежный сон, который прерывает резкая остановка и грубый удар головой о стол, вырывающий Томаса из бессознательного состояния.

Багаж валится с верхних полок. Пассажиры, шедшие по проходу, падают на пол. Со всех сторон раздаются вопли, сливающиеся в невнятный панический хор. Экспресс сотрясается, затем еще раз вздрагивает, словно в агонии, и с металлическим визгом застывает. Вопли достигают пика и вдруг стихают. Поезд неподвижен. В репродукторе раздается какой-то треск и тут же замолкает. Лалл приставляет руку козырьком ко лбу, вглядываясь в окно. Сельская темнота совершенно непроницаема, она облекает собой всё и вся, словно первобытная утроба. Томасу кажется, что где-то вдали он видит автомобильные фары, вырывающиеся из темноты подобно свету факелов. Тут начинают сыпаться вопросы: все задают их одновременно, все-в-порядке-что-случилось?

Аж что-то бормочет, ворочаясь. Транквилизатор оказался даже более действенным, чем думал Лалл. И тут он слышит, как по поезду несется нарастающая волна человеческих голосов, а вместе с ней из кондиционеров доносится вонь горящих полимеров. Одной рукой Томас хватает сумку Аж, другой поднимает ее саму. Девушка непонимающе моргает.

– Идем, спящая красавица. У нас незапланированная высадка.

Он вытаскивает ее, все еще пребывающую в полубессознательном состоянии, в проход, хватает сумки и толкает Аж по направлению к задним раздвижным дверям. Темное окно за спиной у Лалла вдруг взрывается фонтаном мелких осколков – в него влетает большой бетонный блок с привязанной веревкой. Он грохается об стол, отскакивает и ударяет женщину, сидящую на противоположной стороне прохода. Та падает на пол, разбрызгивая кровь из разбитого колена. Толпа бегущих пассажиров наваливается на женщину, несколько человек тоже падают. Покойница, думает Томас Лалл, и страшный пронизывающий холод пробегает по его телу. Эта женщина и все остальные, кому случится упасть во время паники.

– Шевелись, мать твою! – Лалл с силой бьет ошеломленную Аж по спине, толкая вперед по проходу. Сквозь пустое окно становится видно пламя. Пламя и человеческие лица. – Иди, иди, иди.

Давка у них за спиной делается поистине страшной. Из вентиляционных отверстий и из-под дверей начинают вырываться клубы дыма. Крики перерастают в хор ужаса.

– Ко мне! Ко мне! – кричит сикх-проводник в железнодорожной форме, стоя на столе у внутренней двери вагона. – Проходите, проходите, по одному... Еще много времени! Вы. Теперь вы. Вы...

– Какого черта происходит?! – спрашивает Томас Лалл, оказавшись во главе очереди.

– Бхаратские карсеваки взорвали поезд, – спокойно отвечает проводник. – Не болтайте. Проходите.

Лалл проталкивает Аж в дверь, а сам выглядывает в темноту.

– Ебаный ад...

В кольце огня небольшая группа насмерть перепуганных пассажиров с вещами. Десятилетия работы с клеточными автоматами научили Томаса Лалла практически с первого взгляда определять примерное число людей в толпе. Их около пятисот. Они стоят, сжимая в руках зажженные фонарики. От передней части экспресса во все стороны разлетаются искры и всполохи пламени. Оранжевый дым, светящийся в полумраке – явное доказательство того, что горит пластик.

– Изменения в плане. Мы здесь не выходим.

– Что происходит, что случилось? – спрашивает Аж, когда Томас Лалл силой разжимает дверь в соседний вагон. Он уже наполовину пуст.

– Поезд остановили, какие-то экстремисты Шиваджи.

– Шиваджи?

– Я думал, вам известно все на свете. Индусы-фундаменталисты. Которые прямо сейчас очень-очень злы на Авадх.

– Вы весьма лаконичны, – говорит Аж, и Лалл не знает, то ли закончилось действие транквилизаторов, то ли в девушке вновь пробудились способности пифии.

Но зарево снаружи становится всё ярче, слышен громкий звон разбивающегося стекла и стук каких-то предметов, которыми бомбардируют вагоны.

– Это потому, что я весьма, весьма напуган, – отвечает Томас Лалл.

Он толкает Аж мимо следующей двери, распахнутой в непроглядную ночь. Ему совсем не хочется, чтобы девушка услышала крики и звуки, в которых он узнает пистолетные выстрелы. Вагоны уже практически пусты, и они продолжают пробираться вдоль – один, затем второй, третий. Внезапно поезд сотрясается от сильнейшего взрыва, и Лалл с Аж падают.

– Ох, Иисусе, – вырывается у Лалла.

Он понимает: скорее всего это взорвался локомотив. Вопль одобрения слышится со стороны толпы, собравшейся снаружи. Лалл и Аж бегут дальше. Пройдя четыре вагона, они сталкиваются с кондуктором-маратхи, который смотрит на них широко открытыми глазами.

– Вам туда нельзя, сэр.

– Я пройду дальше – мимо вас, по вам или сквозь вас.

– Сэр, сэр, вы не понимаете. Они подожгли поезд и с противоположного конца.

Лалл таращится на кондуктора в идеально отутюженном костюме. В итоге Аж оттаскивает его в сторону. Они выходят в тамбур. Дым начинает просачиваться уже и сквозь внутренние двери. Свет гаснет. Лалл мигает, пытаясь приспособиться к полной темноте, затем у них под ногами загорается аварийный фонарь, отбрасывающий на человеческие лица зловещие мертвенные тени. Входная дверь не открывается. Запечатана. Закрыта наглухо. Томас видит, как дым наполняет вагон за внутренней дверью. Лалл пытается открыть ее.

– Сэр, сэр, у меня есть ключ...

Кондуктор вытаскивает из кармана тяжелый металлический ключ на цепочке, подгоняет его к шестигранной гайке и начинает с громким скрипом открывать дверь. Внутренняя дверь вагона почернела от сажи и уже заметно гнется и коробится.

– Еще немного, сэр...

Дверь со скрежетом приоткрывается, так что шесть рук могут раздвинуть ее дальше. Лалл швыряет вещи в темноту и прыгает за ними сам. Он неуклюже приземляется, падает, катится по камням и рельсам. За ним следуют Аж и железнодорожник. Томас поднимается и видит, как озаряется ярко-желтым светом внутренность вагона, из которого они только что выбрались. И почти тотчас же все окна взрываются и разлетаются множеством мелких осколков.

– Аж!.. – вопит Лалл, пытаясь перекричать грохот и звон.

Никогда раньше ему не доводилось слышать подобного шума. Вопли, стоны, обрывки умоляющих голосов, стук и несущаяся отовсюду совершенно нечленораздельная речь. Рычание моторов, свист летящих снарядов. Крики испуганных детей. А у него за спиной чмокающий, влажный рев горящего поезда, с обоих концов быстро пожираемого огнем, и дым, источающий жуткую вонь. Должно быть, так звучит сама преисподняя.

Человеческие тела повсюду и движутся во всех направлениях. Лалл начинает понимать, в какой стороне основной источник ужаса. Люди бегут прочь от головы поезда, раздается еще несколько взрывов, и оттуда к ним направляются несколько человек в белом. Большинство из них вооружены лати, остальные держат в руках заостренные мотыги, топоры, мачете. Сельскохозяйственная армия. Над головами идущих возвышается по крайней мере один настоящий меч. На некоторых совсем нет одежды, у них белые от золы тела – нага садху, воины-священнослужители. У всех – кусочек красной материи: цвет Шивы. Раздается грохот взрыва. Бутылки, камни, куски сгоревшего поезда падают на пассажиров, которые разбегаются в разные стороны, в панике ползут куда-то на четвереньках с тюками и сумками, не зная, откуда ждать следующего удара. Земля покрыта брошенными вещами, лопнувшими сумками и чемоданами, рубашками, сари, зубными щетками, втоптанными в песок и пыль. Какой-то мужчина держится за пробитую голову. Среди бегущих ног сидит ребенок и беспомощно оглядывается по сторонам, широко открыв рот, но не в силах кричать от ужаса, с блестящими от слез щеками. Кто-то спотыкается о тюк мятой ткани. Тюк содрогается под напором множества бегущих ног. Слышен хруст костей...

Только теперь Томас начинает понимать, в какую сторону и от кого они бегут. От людей в белом – по направлению к узкой линии хижин, которые Лалл стал понемногу различать, когда его глаза привыкли к темноте. Деревня. Убежище.

Но из-за пылающего хвоста поезда надвигается вторая волна карсеваков, отрезая последний путь к отступлению. Толпа останавливается. Бежать больше некуда. Люди опускаются на землю, падают друг на друга. Шум удваивается.

– Аж!

И вдруг она вырастает перед ним – словно из-под земли. Стоит, пытаясь вычесать из волос осколки стекла.

– Профессор Лалл.

Он хватает ее за руку и тащит назад к поезду.

– С этой стороны путь отрезан. Попробуем с другой.

Наступающие все ближе, они надвигаются с двух сторон. Томас Лалл понимает: всех, кто окажется в кольце, ждет неизбежная и страшная смерть. Остается лишь совсем маленький просвет – дорога по направлению к темным высохшим полям. Люди бегут, бросая вещи, думая теперь только о спасении жизни. Аж поворачивается и несется к поезду. Лалл и девушка теперь совсем близко от пылающих и взрывающихся вагонов. Оттуда вываливаются стекла, разлетаясь мелкой серебристой шрапнелью.

– Сюда, вниз! – Томас ныряет под вагон. – Осторожнее!

В подбрюшье поезда полным-полно высоковольтных кабелей и резервуаров с жидкостью под давлением. Лалл выползает из-под вагона и обнаруживает, что на него устремлен свет десятков автомобильных фар.

– Блядь.

Машины выстроены в длинный ряд на расстоянии примерно метров ста от поезда. Грузовики, автобусы, пикапы, семейные автомобили, такси.

– Они со всех сторон. Придется попробовать здесь...

Аж резко поднимает голову к небу.

– Они там.

Лалл смотрит вверх и видит вертолеты, которые с ревом зависают над горящим составом. Через несколько минут они превратят поезд в огненный торнадо. На бортах боевых машин хорошо различим оранжево-зеленый знак Авадха, напоминающий символ «инь-ян». Под пилонами гроздьями висят боевые роботы. Вращаются турели с лазерными пушками. Пилоты, расположившиеся в гелевых креслах где-то под Дели, едва шевелят пальцами – на сантиметр влево, на волосок вправо, – инструктируя системы управления.

Три вертолета разворачиваются в воздухе над припаркованными автомобилями, «кланяются» друг другу в своеобразном механическом гавоте и плавно устремляются вниз. Раздается треск пулеметов. С высоты метров в десять вертолеты сбрасывают боевых роботов, разворачиваются и выдвигают лазерные пушки. Роботы падают на грунт и сразу же начинают атаку. Крики. Выстрелы. Люди, спрятавшиеся между машин, выбегают на открытую местность. Захват цели – и вертолеты вновь стреляют. Что-то мягкое падает на землю, тусклые вспышки, какие-то распростершиеся тела, кто-то неловко ползет рядом... Лазер превращает в плазму все, чего касается его луч, – и одежду, и вымазанную золой кожу обнаженного нага. Карсеваки под напором лазерного огня начинают в панике отступать. Роботы в мгновение ока, словно в японском комиксе, очищают машины от людей.

– Ложись! – кричит Лалл и толкает Аж лицом в песок.

Люди бегут, но прыгающие роботы страшнее, быстрее и точнее человека. Рядом с Томасом падает чье-то тело: лицо – сплошной ожог второй степени. Сверкают стальные копыта. Лалл закрывает голову руками, переворачивается и видит, что смертоносные устройства приближаются к поезду. Он ждет. Вертолеты все еще висят над ними. Томас притворяется мертвым, пока они не улетают, эти хрупкие долгоножки, изначально не предназначенные для того, чтобы помещать внутрь человека.

– Вставай! Сейчас же! Бежим!

Интуитивное ощущение опасности заставляет Лалла взглянуть вверх. Вертолет направляет на него сенсорный кластер. Лазер берет Томаса на прицел. Но внезапно столб дыма поднимается между человеком и несущей смерть машиной, сарисины теряют цель, и вертолет перемещается к горящему составу. Раздается мерное бормотание пушечных выстрелов.

– За автомобили! Под колеса! Это самое безопасное место! – кричит Лалл.

Но они не успевают добежать, застывают на полпути. Воздух между автомобилями содрогается, и поток света от длинного ряда фар рассыпается на множество осколков. Видны люди в военной форме. Томас вытаскивает из кармана паспорт, поднимает его как можно выше и потрясает им, словно древний проповедник Библией.

– Американский гражданин! – кричит он. Солдаты проходят мимо. Их форма – зеркальный и инфракрасный камуфляж. – Американский гражданин!

Субадар с аккуратно подстриженными усиками останавливается и оглядывает Лалла с ног до головы. На значке подразделения офицера символическое колесо Бхарата. В руках он спокойно сжимает многофункциональную лазерную винтовку.

– Позади нас мобильная группа, – говорит субадар. – Постарайтесь пробраться туда. Там о вас позаботятся.

Пока он говорит, вертолет вновь появляется над поездом, половина которого уже охвачена пламенем.

– Идите, сэр.

Субадар бежит. Головной вертолет направляет на него пушку носовой орудийной турели и открывает огонь. Лалл видит, как форма офицера вспыхивает, подожженная лучом лазера. Затем солдат-бхаратец прицеливается и выпускает зенитную ракету из переносного комплекса. Вертолет задирает нос, выбиваясь из общего строя, маленький снаряд зигзагами преследует его, прочерчивая огненную линию по ночной темноте. Дождь из металлических обломков цвета горящего внизу шатабди падает вокруг Лалла и Аж. Почувствовав приближение опасности, взвод роботов занимает позиции вдоль состава с намерением сдержать натиск бхаратцев.

Вспыхивают хромированные сочленения и тяги боевых аппаратов. Люди снимают их из ЭМП одного за другим. Каждый робот, падая с поезда, выпускает целую гроздь небольших управляемых субдронов величиной с кулак. Они подпрыгивают и раскрываются, превращаясь в скарабеев, вооруженных вращающимися триммерными струнами, как мотокосилки. Субдроны с невероятной быстротой набрасываются на солдат. Томас Лалл видит, как падает один из них, и успевает повернуть Аж спиной к происходящему прежде, чем струна скарабея успевает освежевать парня до костей. Лалл замечает, как субадар

пинает одного такого дрона прочь от себя, чтобы затем размозжить прикладом винтовки. Но скарабеев слишком много. В этом-то и состоит суть тактики. Субадар отдает приказ об отступлении. Они бегут. Дроны преследуют их. Томас Лалл все еще сжимает в руке свой паспорт, словно это распятие, а вокруг – вампиры.

– Думаю, дальше будет еще горячее, – говорит субадар, хватает Лалла за руку и тащит за собой.

Из-за автомобилей поднимаются люди с огнеметами.

Томас вдруг понимает, что Аж нет рядом. В панике он зовет девушку. Лалл уже и не помнит, сколько раз за сегодняшнюю ночь ему приходилось выкрикивать ее имя охрипшим от ужаса и отчаяния голосом. Он вырывается из крепкой хватки бхаратского офицера.

Аж стоит перед линией наступающих боевых роботов. Она опускается на одно колено. Аппараты находятся на расстоянии всего нескольких метров, нескольких мгновений от нее, – уже слышно посвистывание их смертоносных струн. Девушка поднимает левую руку ладонью вперед. Атака роботов внезапно прекращается. Сначала по одному, затем по двое, наконец десятками они убирают оружие и медленно складываются в переходную сферическую форму. Тогда бхаратец бросается к девушке, утаскивает ее, и солдаты с огнеметами открывают огонь. Лалл тоже подбегает к Аж. Она дрожит, слезы катятся по измазанному сажей лицу, а в руке по-прежнему стиснут кожаный ремень маленькой сумки.

– У кого-нибудь есть простыня или что-нибудь в этом роде?.. – спрашивает Лалл, когда солдат проводит их сквозь ряд автомобилей.

Откуда-то появляется станиолевая ткань, обычно используемая в космосе, и Лалл накрывает ею плечи Аж. Солдат отходит в сторонку: он видел, как сарисины били по вертолетам и роботам, но это его пугает.

А ты делаешь успехи, думает Лалл, ведя девушку к транспортам мобильной группы. Всем бы нам так.

19. Господин Нандха

Кулаки всех пяти трупов подняты в воздух. Господин Нандха на своем веку повидал много жертв пожаров и прекрасно понимает, что причина тут в биологии и температуре. Однако более древние пласты восприятия, сформировавшиеся до эпохи Просвящения, рисуют перед его глазами картину жестокой борьбы с джиннами огня.

Квартира закопчена, а в воздухе летает пепел от сгоревших полимеров: это остатки практически испарившегося компьютерного корпуса. Опускаясь на кожу господина Нандхи, пепел становится мягким черным налетом. Чтобы пластик превратился в углеродную сажу такой консистенции, необходима температура более тысячи градусов.

Варанаси, город-крематорий.

Работники морга застегивают молнии на черных мешках. С улицы доносится сирена. Пожарники разъезжаются. Теперь здесь хозяйничают представители юридических контор и Министерства. Молодые репортеры проходят мимо господина Нандхи, толкая его, и начинают перевод видеоинформации на свои палмы. Он здесь на чужой территории. У господина Нандхи есть очень эффективная методология: простое наблюдение и работа воображения могут дать ему гораздо больше, чем самые современные и изощренные методы криминалистов.

Первые ощущения, которые вызывает у него место преступления, – обонятельные. Коп Кришны чувствует запах горелого мяса и маслянисто-удушающую вонь расплавившегося пластика из лобби. Вонь преступления настолько сильна, что она почти полностью перебивает информацию от других органов чувств. Господину Нандхе приходится сосредоточиться на запахах, чтобы попытаться составить на их основе более или менее полное впечатление о происшедшем. Он ищет скрытые намеки, противоречия, мельчайшие несоответствия, способные подсказать, что здесь произошло. Какие-то проблемы с электричеством в компьютерной сети, сразу предположил пожарный следователь. Сможет ли господин Нандха унюхать в этом миксе безошибочно узнаваемую нотку того самого электричества?

Следующий орган чувств – зрение. Что он увидел, войдя сюда? Двойные двери, сломанные пожарными, обычные входные двери обычной квартиры. Внутренняя – из тяжелого зеленого металла, запертая на несколько замков и на засов, запоры взломаны опять-таки пожарными.

Они что, не могли открыть изнутри? Стали жертвой собственной системы безопасности? Краска на внутренней стороне второй двери сгорела, там только почерневший от огня металл. Дальше. Короткий коридорчик, гостиная, спальни, которые они использовали как дата-центр. Кухня: скелеты настенных шкафчиков, меламин облупился, но панели сохранились. ДСП выжила. Пепел и черная сажа, одно переходит в другое. Оконные стекла лопнули, и осколки рассыпались по комнате. Резкое падение давления? Должно быть, огонь почти задушил сам себя. Но люди скорее всего задохнулись до того, как разбились окна, а свежий приток кислорода с новой силой разжег пламя. Обмылки компьютерных дисков вплавились друг в друга. Викрам спасет то, что еще можно спасти.

Теперь слух. В этом здании обитают около трех тысяч человек, но тишина на сгоревшем этаже абсолютная. Не слышно даже обычного чириканья радиоприемника. Пожарные убрали ограждения, но жильцы не торопятся возвращаться в квартиры. Ходит слух, что пожар был местью авадхов за резню у шатабди. Соседи поняли, что происходит, только когда стены нагрелись и начала вздуваться краска.

Осязание. Копоть и сажа в воздухе. Черная паутинка плавно опускается на рукав господина Нандхи. Он собирается стереть ее, но потом вспоминает, что она на десять процентов состоит из человеческого жира.

Пятый тест – вкусовой. Господин Нандха научился этому методу у кошек: раздуваются ноздри, слегка приоткрывается рот, и воздух проходит по нёбу. Конечно, смотрится далеко не элегантно, но срабатывает великолепно как для маленьких охотников, так и для Копов Кришны.

– Нандха, что вы там делаете?

Патологоанатом Чаухан запаковывает предпоследний труп и клеит ярлык на пластиковый мешок.

– Предварительный осмотр места преступления. У вас уже есть что-нибудь для меня?

Чаухан пожимает плечами – здоровенный мужик, похожий на медведя, склонный к грубоватой общительности, характерной для тех, чья работа проходит в окружении внутренностей жертв насильственной смерти.

– Зайдите ко мне после обеда. Может, что-нибудь для вас и будет.

Инспектор полиции Вайш поднимает голову и с неодобрением смотрит на влезшего без очереди господина Нандху.

– Ну-с, Нандха, – говорит Чаухан, отступая от трупа, который его помощники в белых халатах кладут на носилки, – слышал я, будто ваша славная жена решила восстановить висячие сады Вавилона. Наверное, она все-таки скучает по своей деревне.

– Кто это говорит?

– О, да все, – отвечает Чаухан, записывая свои комментарии по поводу четвертой жертвы. – На вечеринке у Даваров об этом только и болтали. А вот это была женщина. Интересно. Значит, увлеклась садоводством, Нандха?

– Да, я решил сделать небольшой садик на крыше. Мы думаем использовать его для развлечений, обедов, приема гостей. В Бенгале такие сады в большой моде.

– В Бенгале? Они там модники, да.

Чаухан полагает, что нисколько не уступает господину Нандхе ни в интеллекте, ни в образовании, ни в социальном положении, ни в карьерных перспективах. Ни в чем, кроме брака. Господин Нандха женился на девушке из своей джати, а Чаухану пришлось взять женщину из низшей касты. Коп Кришны хмуро смотрит на потолок.

– Полагаю, здесь по умолчанию должна быть обычная противопожарная система?

Чаухан пожимает плечами. Инспектор Вайш встает. Он понимает.

– Вы не находили чего-нибудь, похожего на блок управления? – спрашивает господин Нандха.

– На кухне, – отвечает инспектор.

Блок находится под раковиной рядом с трубой, в самом неудобном месте. Господин Нандха срывает обгоревшую дверцу шкафчика, садится на корточки и освещает темный угол своим крошечным фонариком. Люди, жившие здесь, не жалели чистящих средств. Жар проник даже в это укромное местечко, ослабил сантехнический припой и растянул пластиковый кожух. Несколькими поворотами гаечного ключа тут все можно раскрутить. Служебные порты не повреждены. Господин Нандха подключает коробку с аватарами и вызывает Кришну. Сарисин появляется за пределами узкого пространства шкафчика. Божество маленьких домашних радостей. Инспектор Вайш приседает рядом. Если раньше инспектор излучал грубое неудовольствие поведением господина Нандхи, то теперь от него исходит почти благоговейный трепет.

– Я проверяю файлы системы безопасности, – объясняет господин Нандха. – Это займет всего несколько минут. Иронично: они защищали свой дата-центр с помощью квантовых ключей, а на противопожарной системе – простой пин-код из четырех цифр. Что и послужило причиной катастрофы, – добавляет он, пока строки команд проплывают у него перед глазами. – Вам уже известно примерное время начала пожара?

– Таймер на плите остановился в семь двадцать две.

– Здесь имеется команда от страховой компании на отключение системы противопожарной защиты – вне всякого сомнения, ложная. Получена в семь ноль-пять. Она же активировала и дверные замки.

– Их буквально замуровали.

– Да.

Господин Нандха встает, отряхивает с себя пыль и грязь, с брезгливостью замечая мягкие черные пятна там, где гарь с десятипроцентным содержанием человеческого жира осела на костюм.

– А это, в свою очередь, значит, что мы имеем дело с убийством. – Он возвращает аватары обратно в коробку. – Мне нужно вернуться в офис и подготовить отчет о первоначальном осмотре места преступления. Мне понадобится большинство неповрежденных процессоров в отделе еще до полудня. Да, кстати, господин Чаухан. – Патологоанатом поднимает глаза от последнего трупа, обгоревшего до костей, но сохранившего среди черного пепла жуткий оскал белоснежных зубов. Господин Нандха узнает его – наглый обезьяний оскал Радхакришны. – Я вам позвоню в три. Надеюсь, что к тому времени у вас уже будет что-нибудь.

Выходя из сожженного дотла офиса сундарбана Бадринат, Коп Кришны представляет себе улыбку криминалиста. У него тоже нет ни денег, ни терпения, чтобы найти жену в джати.

За завтраком беседа вращается вокруг приема у Даваров.

– Нам тоже нужно придумать что-то такое, – настаивает Парвати.

Она выглядит очень свежо и ярко с цветком в длинных черных волосах. У нее за спиной слышатся приятные мужские баритоны: игроки в крикет дают интервью перед матчем.

– Когда наш сад на крыше будет закончен, мы устроим настоящий большой прием, о котором будут говорить несколько недель. – Парвати вытаскивает из сумочки ежедневник. – Как насчет октября? Сад будет выглядеть восхитительно после позднего муссона.

– Почему мы смотрим крикет? – спрашивает господин Нандха.

– Ах, крикет? А я и не заметила. – Женщина делает взмах рукой в сторону телевизора, обозначающий полное безразличие к тому, что там происходит, переключает каналы, и на экране появляются индийские танцовщицы. – Ну вот, доволен? Октябрь – хороший месяц, очень ровная погода. Но, конечно, с приемом у Даваров будет трудно тягаться. В смысле, сад очень милый, и мне он очень нравится, и ты так хорошо поступил, что разрешил им заняться, но ведь это только растения. А как ты думаешь, сколько им стоило завести ребенка-брамина?

– Больше, чем может себе позволить офицер из Отдела расследования законности лицензирования искусственного интеллекта.

– О, любовь моя, я вовсе не это имела в виду.

Послушай себя, моя бюль-бюль, подумал он. Ты постоянно проговариваешься и надеешься, что то, что срывается с твоих губ, обернется чистым золотом, потому что каждый день вокруг тебя – краски, и движение, и цветы. Я слышал, что говорят о тебе светские дамы, которым ты так завидуешь, и ничего не сказал, потому что они правы. Ты старомодна, искренна и всегда говоришь то, что думаешь. В отличие от них ты честна и откровенна в своих устремлениях, и именно поэтому я постараюсь, чтобы вы как можно меньше общались.

Бхарти, ведущая «Утреннего банкета», улыбалась и болтала со своими Особыми Утренними Гостями. Сегодня Специальные Блюда для Завтрака Фанки Пури от нашего Приглашенного Шеф-Повара Санджива Капура!..

– До свидания, мое сокровище, – говорит господин Нандха, отодвигая полупустую чашку с аюрведическим чаем. – Забудь этих снобов. У них нет ничего, чему стоило бы завидовать. Нам хватает друг друга. Сегодня я могу вернуться поздно. Мне нужно осмотреть место одного преступления.

Господин Нандха целует на прощание свою прелестную жену и отправляется осматривать обгоревшие останки господина Радхакришны в офисе сундарбана, скромно разместившемся в квартире на пятнадцатом этаже строительного комплекса Дилджит Рана.

Покачивая на нитке влажный чайный пакетик, господин Нандха окидывает взглядом Варанаси и пытается разобраться в том, что увидел в сгоревшей квартире. Пожар был страшный, но локальный. Управляемый. Преднамеренный поджог. Но каким образом? Инфракрасный лазерный луч, направленный в окно?..

Господин Нандха включает на палме подборку скрипичных концертов Баха, откидывается на спинку кожаного кресла, складывает пальцы в некое подобие ступы и поворачивается лицом к городу, простирающемуся за окном кабинета.

Город всегда был для него самым верным и далеко не самым грязным и вонючим гуру из возможных. Коп Кришны всматривается в него, словно в магический кристалл. Варанаси – Град Человеческий, и все человеческие деяния отражены в его географии. Его очертания бывали для господина Нандхи источником таких прозрений и откровений, которые никогда не могли бы стать плодом рациональных размышлений и логических сопоставлений. Сегодня его город дает ему подсказку в виде пожаров. Ежедневно возгорания происходят примерно в десятке различных мест на территории агломерации. Среди озабоченных карьерой и престижем представителей среднего класса обычай сожжения вдов и нелюбимых жен давно исчез. Но господин Нандха нисколько не сомневается, что некоторые из более отдаленных и бледных струек дыма – тех, что видны на горизонте, – это «кухонные пожары».

Со мной тебе ничего не угрожает, Парвати, думает он. Ты можешь быть уверена, что я никогда не причиню тебе боль, никогда не устану от тебя, ибо ты редкая драгоценность, бесценная жемчужина. Тебе не грозит сати от скуки и жадность до наследства.

На горизонте появляются военно-транспортные самолеты. Сколько солдат они перевозят? Сидя в полицейском автомобиле, Коп Кришны уже успел просмотреть заголовки сегодняшних газет. Джаваны Бхарата отбили наглое вторжение авадхов и оттеснили их вдоль железнодорожного пути в западный Аллахабад. Авадхо-американские роботы совершили нападение на сидячую демонстрацию, пытавшуюся блокировать экспресс маратхов.

Господин Нандха мгновенно чувствует душок лжи в пропагандистской кампании, устроенной Раной. Он сильнее любого фимиама или запаха сжигаемых трупов. Не странно ли, что американцы, инициаторы пресловутого Акта Гамильтона, решили вести войну с помощью тех устройств, которым они не доверяют? А если еще высокоуровневые сарисины последних поколений получат доступ к боевым роботам...

Господин Нандха разводит пальцы. Интуиция. Образованность.

Какое-то движение рядом с ним: чай-валлах убирает использованный чайный пакетик вместе с серебряным блюдцем.

– Пришли сюда Викрама. И быстро.

– Слушаюсь, саиб.

Боевые сарисины обучены наносить удары по военной технике и живой силе противника сверху, подобно охотничьим соколам. Они пользуются лазерами. Смертоносное оружие ворвалось в священное воздушное пространство священного города. Кому-то удалось проникнуть в систему обороны.

Господин Нандха обоняет Вика еще до того, как другие органы чувств сообщают о его приходе.

– Викрам.

– Чем могу быть полезен?

Господин Нандха поворачивается в кресле.

– Пожалуйста, предоставьте мне протокол перемещений всех военных дронов-сарисинов, патрулирующих воздушное пространство над Варанаси, за последние двенадцать часов.

Викрам облизывает верхнюю губу. На нем сегодня широкие кроссовки, псевдошорты, доходящие до середины икр, и облегающая майка, какую никто, потребляющий столько углеводов, носить не должен.

– Без проблем. А для чего?

– У меня есть предположение, что мы имеем дело не с обычным поджогом, а с последствиями удара, нанесенного инфракрасным лазером с военного БПЛА. – Брови Вика удивленно приподнимаются. – Что-нибудь по источнику локдауна в системе безопасности появилось?

– Ну, он не из варанасского отделения «Ахура азда мьючуэл». Их источники хорошо прикрыты, но, думаю, отследить можно. Мы получили кое-какие первоначальные данные из тех материалов, которые удалось спасти у Бадрината. Что бы там ни хотели уничтожить, в придачу испорчена масса дорогого имущества. Мы потеряли бодхисофты Джима Керри, Мадонны, Фила Коллинза...

– Не думаю, что их интересовали бодхисофты или даже вообще какая-либо информация, – замечает господин Нандха. – Полагаю, охотились за людьми.

– Как так получается, что мы, работая в Отделе лицензирования сарисинов, в конце концов вечно вынуждены иметь дело с людьми? – Викрам покачивается на толстых подошвах своих большущих беговых кроссовок. – И в следующий раз, когда я вам так уж сильно понадоблюсь, хватит обычного сообщения. Эти ступеньки меня убивают, реально.

Но это не подобает старшему следователю, хочет ответить господин Нандха. Порядок, пристойность, идеально чистые костюмы – варна. Вот о чем тебе следовало бы думать.

На его десятый холи мать одела детей, как маленьких джедаев, – в развевающиеся робы и с новеньким супероружием из магазина Чаттерджи. Он наблюдал за тем, как его младшие брат и сестра разгуливают в плащах с капюшонами, сделанных из старых простыней, и стреляют разноцветными жидкостями – жух! жух! жух! – по силам Темной стороны. И до сих пор ему становится дурно от унижения при воспоминании о том, что им было позволено расхаживать у всех на виду в жалких лохмотьях и с дешевыми игрушками в руках. В ту же ночь Нандха вышел из своей комнаты, отнес все это барахло к ночному сторожу Дипендре, бросил в жаровню и сжег дотла. Гнев отца был безмерен, видеть разочарование и огорчение матери было еще тяжелее, но он стоически перенес взрыв эмоций и наказание, так как знал, что избежал гораздо худшего – позора.

Господин Нандха нащупывает лайтхёк. Сейчас он позвонит Парвати и откровенно, безо всяких недомолвок скажет все, что думает по поводу разговоров о детях-браминах. Он расставит все точки над «i» – так, чтобы жена уяснила его позицию, чтобы никогда больше не начинала разговор об этих вещах.

Господин Нандха надевает хёк на ухо и уже начинает вызывать номер, когда внезапно его прерывает входящий звонок.

– Ммм? – произносит Коп Кришны с неудовольствием.

Это Чаухан.

– Что-то новенькое – я звоню вам. Могу кое-что показать, Нандха.

– Это все-таки был инфракрасный лазер, верно? – говорит господин Нандха, входя в морг.

Трупы лежат на фаянсовых столах – почерневшие, сморщившиеся, похожие на мумии.

– Угадали, – отвечает всегда жизнерадостный и брутальный Чаухан, который расхаживает по моргу в зеленом халате в окружении суровых медсестер. – Короткий направленный импульс высокой интенсивности от мощного инфракрасного лазерного устройства, скорее всего – с воздуха, хотя я не исключаю и жилого комплекса Шанти Рана, расположенного напротив.

Один из трупов, обгоревший больше остальных, кажется просто черным бревном с обнаженными ребрами и желтыми бедренными костями. Ниже колен ноги у него отсутствуют. Вонь от сгоревших волос, мяса и костей здесь, в идеально чистом новом городском морге Ранапура, еще резче и страшнее, чем в квартире, где ее перебивали запахи углеводородов и полимеров. Но в этом прохладном, сияющем белизной помещении нет ничего такого, что было бы незнакомо и могло бы по-настоящему шокировать жителя Варанаси.

– Что с ним произошло? – спрашивает Коп Кришны, указывая на труп.

– Подозреваю, стоял у окна, когда прилетел файербол. Но он – как раз не самый интересный случай, – продолжает Чаухан, а господин Нандха тем временем склоняется над останками, уже ничем не напоминающими человеческие. – Вот эти двое. Идентифицировать нечего – правда, я провел только первичный осмотр, – но вот этот труп мужской, а второй женский. Мужчина – европеец из местности между Палермо и Парижем, женщина – из южной Индии, дравидка. У меня чувство, что они пара. Интересно то, что женщина родилась с сильной деформацией матки – по сути, у нее там ничего не работало. Старая добрая полицейская процедура в итоге установит их личности, но вас может заинтересовать вот что.

Чаухан открывает ящик и вытаскивает оттуда два пластиковых мешочка с вещественными доказательствами. В каждом по маленькому медальону из слоновой кости. Оба обгорели и почернели. На медальонах изображение белой лошади, стоящей на задних ногах, в круге чакры из стилизованных языков пламени.

– Вы знаете, что это такое? – спрашивает Чаухан.

– Калки, – отвечает господин Нандха. Он поднимает медальон и рассматривает его на свет. Работа изумительная. – Десятая и последняя инкарнация Вишну.

Самые настоящие проклятые оравы священных обезьян прыгают с деревьев и, неуклюже сгрудившись, собираются вокруг министерского «лексуса», остановившегося у старого дворца Моголов. Из зарослей рододендронов выходит робот, чтобы проверить документы прибывшего. Обслуга забросила сад, и он зарос и одичал. Немногим садовникам удается пройти проверку на благонадежность, а те, кто все-таки проходит, недолго задерживаются на работе за те деньги, что предлагает Министерство.

Автомат приседает перед автомобилем и проводит по господину Нандхе круглым манипулятором. Проверяя документы, робот как-то странно припадает на левую ногу. Тоже результат недосмотра обслуживающего персонала, думает господин Нандха. Он брезгливо поджимает губы, видя, как обезьяны окружают автомобиль и суют свои мерзкие пальцы во все щели, которые им удается обнаружить. Их лапы напоминают ему руки обгоревших трупов, лежащих в морге Чаухана, – почерневшие высохшие кулачки обугленных мумий. Лангур, взгромоздившийся на радиатор, начинает неистово мастурбировать, пока в ушах господина Нандхи звучат «Страсти по Матфею» Баха.

Отсутствие средств порождает равнодушие, равнодушие порождает халатность, халатность порождает преступление. Именно халатность и явное несовершенство системы безопасности стали причиной двух побегов заключенных. Она и стелс-роботы – размером с таракана и столь же проворные.

Робот-охранник заканчивает проверку и удаляется в кусты, словно какой-то хищник мелового периода. Господин Нандха заводит мотор, чтобы отпугнуть обезьян. Его охватывает ужас при мысли о том, что какая-нибудь из них может застрять в арке колеса. Его Величество Онанист с грохотом спрыгивает с капота. Господин Нандха щурится, проверяя, не оставил ли он следов на краске. Когда Копу Кришны было тринадцать, и его бомбардировали гормоны и сомнения, он часто развлекался фантазией о том, чтобы пробраться сюда, поймать священную обезьяну, посадить в клетку и медленно, мучительно ломать ее крошечные косточки, похожие на птичьи. Он до сих пор испытывает отблеск радостного гнева при этом воспоминании.

Несколько самых настырных обезьян не оставляют министерский автомобиль, пока он катит по извилистой дорожке через сад. Господин Нандха, надев темные очки и выйдя на хрустящий под ногами гравий, все-таки разгоняет их пинками. Белый мрамор эпохи Великих Моголов ослепительно сверкает на полуденном солнце.

Господин Нандха отходит от машины, чтобы без помех насладиться роскошным видом дворца. Жемчужина, сокрытая от взглядов любопытных. Здание построено в 1613 году шахом Ашрафом в качестве загородной резиденции. Там, где когда-то охотничьи гепарды восседали в хаудах и владыки из рода Моголов разъезжали по топям Кираката, теперь невысокие стены прохладного особняка со всех сторон подпирают заводские постройки и хижины из прессованного алюминия. Но архитектурный гений противостоит всему: величественное здание с колоннами, укутанное одичавшими зарослями садов, остается невидимым и само не желает никого видеть. Господин Нандха восторгается гармоничностью клуатра с величественной колоннадой, оригинальными пропорциями купола. Даже восхищаясь когда-то перпендикулярными линиями и барочным совершенством Кембриджа, он ни на мгновение не усомнился в превосходстве исламских архитекторов над Кристофером Реном и Реджинальдом из Эли. Они строили примерно так, как Бах сочинял кантаты и оратории, – сильно и мощно. Свет, пространство и геометрия служили им главными инструментами. Они творили вне времени – и на все времена.

Господину Нандхе неожиданно приходит в голову, что он вовсе не возражал бы против заключения в такой тюрьме, как эта. Здесь он обрел бы уединение.

Когда он проходит по низеньким ступенькам в прохладу крытой галереи, ему кланяются уборщики, выметающие сломанные ветки деревьев. Сотрудники Министерства встречают Копа Кришны у дверей, незаметно просканировав его своими палмами. Он хвалит их за скрупулезность, но они принимают это равнодушно. Государственные служащие, они шли в Министерство не для того, чтобы сторожить древнюю заплесневелую постройку эпохи Моголов.

Господин Нандха ждет, пока охранник повернет прозрачный пластиковый замок (чем-то напоминающий гадкую секс-игрушку в виде йони), врезанный в стену из изысканного резного алебастра. Последняя проверка – и зажигается зеленый сигнал. Господин Нандха входит в банкетный зал. Как всегда, у него захватывает дух при виде каменных джали ^[57], восхитительной узорчатой кладки, простора низких луковичных арок, точной геометрии лазурной черепицы, высоких стрельчатых окон, затененных занавесями из роскошных тканей. Однако подлинный центр притяжения в зале – вовсе не лучистая гармония изысканного оформления. И даже не клетка Фарадея, искусно вписанная в сложную архитектуру. А прозрачный пластиковый куб, который стоит в самой середине. Пять метров в длину и пять метров в высоту, настоящий миниатюрный дом, разделенный прозрачными пластиковыми стенками на маленькие прозрачные комнатки с такими же прозрачными водопроводными трубами, коммуникациями, стульями, столами, кроватью и даже с прозрачным унитазом.

В самой середине куба сидит темноволосый, заросший густой бородой мужчина с заметным брюшком. На нем белая куртка, он бос и читает книгу в мягкой обложке. Человек сидит спиной к вошедшему господину Нандхе, но услышав шаги, встает, прищуривается, чтобы получше рассмотреть вошедшего, узнает гостя и пододвигает стул поближе к прозрачной стенке. Затем бросает на пол книжку и большим пальцем ноги отодвигает ее в сторону. На этом пальце у него надето прозрачное кольцо.

– Слова по-прежнему неподвижны.

– Слова и не должны двигаться. Они должны сдвинуть что-то в вас.

– Весьма эффективный способ сжатия виртуального опыта, признаю. И все это за один целых четыре десятых мега? Только это так неинтерактивно...

– Но у каждого читающего свое восприятие, – возражает господин Нандха.

Человек внутри пластикового куба наклоняет голову, задумавшись.

– В чем же тогда состоит совместный опыт?.. Ладно; чем я могу быть вам полезен, господин Нандха?

Господин Нандха бросает взгляд вверх, услышав комариное жужжание ховеркама. Тот вращает глазом-линзой над пластиковой клеткой, а затем поднимается к фантазийным сводам. Средники окон дробят свет на пыльные полосы. Господин Нандха извлекает пластиковые мешочки с вещественными доказательствами из кармана пиджака и поднимает их. Мужчина на пластиковом стуле вновь прищуривается.

– Вам придется поднести их поближе, я ничего не вижу без очков. По крайней мере очки-то могли бы мне оставить.

– Вы прекрасно помните последний случай, господин Анредди. Схемы были в высшей степени изобретательны.

Господин Нандха прижимает мешочки к пластиковой преграде. Заключенный опускается на колени. Господин Нандха видит, как стенка запотела от его дыхания.

Слышен приглушенный вздох.

– Откуда это у вас?

– От их владельцев.

– Стало быть, они мертвы.

– Да.

Дж. П. Анредди – невысокий, рыхлый астматик лет двадцати пяти, с недостатком волос на голове и с их избытком на оплывших щеках и челюстях. Он – самое большое профессиональное достижение господина Нандхи. Этот преступник был дата-раджой из сундарбана Синха, центральной станции подземки сарисинов, когда Авадх подписал Акт Гамильтона, поставивший вне закона любые разновидности искусственного интеллекта выше уровня 2,0. Анредди нажил астрономическое состояние на перемаркировке сарисинов высокого уровня в более низкие и на подделке лицензий. Его грешком было слияние типа человек-машина – перераспределение ста пятидесяти килограммов собственного жира, скопившегося в основном в районе талии, в более гибкие и проворные тела роботов. Когда господин Нандха пришел арестовывать Анредди за нарушение законов лицензирования, ему пришлось прокладывать себе путь через несколько колец охраны, состоящей из роботов. Он вспоминает щелканье пластиковых ножек и сравнивает их с маленькими темными лапками противных обезьян, атаковавших его министерскую машину. В этом светлом, теплом, пропахшем пылью зале господина Нандху вдруг пробирает дрожь.

Он преследовал Анредди, блуждая по лабиринту комнат, пока Индра не подсоединился к чипам белковой матрицы, находившимся у основания черепа преступника, что позволило войти в непосредственный контакт с машинными расширениями Анредди и расплавить их все одним электромагнитным импульсом. Дата-раджа три месяца пролежал в коме, потерял пятьдесят процентов массы тела, а когда пришел в себя, обнаружил, что по решению суда его дом конфискован и превращен в тюрьму. Теперь он жил в центре роскошного дворца времен Великих Моголов – в прозрачном пластиковом кубе, где каждое его движение, каждый вздох, каждое почесывание, каждая блошка и какое угодно другое насекомое, попавшее внутрь, тщательнейшим образом отслеживались ховеркамами. Дважды ему удавалось бежать с помощью роботов размером с булавочную головку. Несмотря на то, что Анредди уже не мог управлять ими при помощи одного лишь усилия воли, преступник и по сей день сохранил давнюю любовь к мелким шустрым созданиям. Под домашним арестом он останется до тех пор, пока не выразит искреннее раскаяние в содеянном. Господин Нандха уверенно предполагает, что дата-раджа умрет и сгниет в своей пластиковой оболочке. Дж. П. Анредди, как видно, в принципе не способен постичь, что сделал что-то не так.

– От чего они умерли? – спрашивает человек в прозрачном кубе.

– От пожара на пятнадцатом этаже...

– Постойте. А Бадринат? А Радха?

– Никто не выжил.

– Как?

– У нас есть несколько версий.

Анредди опускается на прозрачный пластиковый пол, низко опускает голову. Господин Нандха высыпает медальоны из мешочков на ладонь.

– Значит, вы их знали?

– Знал о них.

– А имя?

– Что-то французское, хотя она была индуской. Вначале они работали в университете, но потом решили уйти в свободный полет. Участвовали в проекте, на который выделялись большие деньги.

– Вы когда-нибудь слышали об инвестиционной компании под названием «Одеко»?

– Ну кто же не слышал об «Одеко»? По крайней мере из тех, кто занимается свободным бизнесом.

– Вы когда-нибудь получали какие-либо деньги от «Одеко»?

– Я же дата-раджа, большой, дикий и необузданный. Враг общества номер один. Но в любом случае я не был облачком на их голубом небе: я имел дело с робототехникой нано-масштаба. А они занимались высокоуровневыми сарисинами; белковые микросхемы, интерфейсы «компьютер-мозг» и тому подобное.

Господин Нандха прижимает амулеты к пластику.

– Вы знаете значение этого символа?

– Белая лошадь без наездника, десятая аватара.

– Калки. Последняя аватара, которая должна завершить Калиюгу. Имя из древнего мифа.

– Варанаси – город мифов.

– Вот вам вполне современный миф. Мог Бадринат на деньги «Одеко» заниматься разработкой сарисинов третьего поколения?

Дж. П. Анредди сидит, покачиваясь и запрокинув голову назад. Сиддха ^[58] для своих крошечных роботов. Он закрывает глаза. Господин Нандха раскладывает амулеты на полу, чтобы Анредди мог их получше разглядеть. Затем подходит к окну и медленно отодвигает штору, которая сжимается ровными складками, напоминающими меха старой, выгоревшей на солнце гармоники.

– А теперь я расскажу вам одну из версий их гибели. Мы полагаем, что это явилось результатом хорошо спланированного нападения БПЛА, оснащенного лазерным оружием, – говорит господин Нандха. Он отодвигает следующую штору, впуская в помещение ослепительное солнце, открывая его предательскому небу.

– Ты подонок! – кричит Дж. П. Анредди и вскакивает на ноги. Господин Нандха переходит к третьему окну.

– Мы считаем данную версию вполне убедительной. Одиночный импульс высокой мощности. – Он пересекает комнату, направляясь к другим окнам. – Очень точный выстрел. Сарисин, должно быть, нашел цель, захватил ее и выстрелил в течение нескольких миллисекунд. После инцидента с железнодорожным экспрессом в воздухе летает так много всяких устройств, что никто просто не обратил внимания на небольшой дрон, сошедший с траектории патрулирования.

Руки Анредди раскинулись по пластиковой стенке, глаза широко открыты, он всматривается в небо.

– Что вам известно о Калки?

Господин Нандха открывает еще одну занавеску. Остается последняя. Широкие полосы солнечного света расстилаются по полу. Анредди производит впечатление человека, испытывающего сильную боль. Кибервампир, сжигаемый солнцем.

– Мужик, они тебя прикончат.

– Это мы еще посмотрим. Значит, Калки – сарисин третьего поколения?

Господин Нандха берет мягкий хлопчатобумажный шнурок последней шторы и медленно тянет за него. Узкий луч солнечного света бежит по плитам пола. Дж. П. Анредди уже отошел в самый центр своей пластиковой клетки, но от небес невозможно укрыться нигде.

– Итак?

– Да, Калки – сарисин третьего поколения. И он существует. Он реален! Он вполне реально существует дольше, чем ты можешь предположить. Ты знаешь, что такое третье поколение? Третье поколение – это интеллект, который, если его измерять по стандартной шкале, примерно в двадцать или даже тридцать тысяч раз выше базового человеческого. И это только на старте. Эти эмерджентные свойства, мужик... У них эволюция идет в миллион раз быстрее. Если они захотят тебя уничтожить, ты не сможешь убежать от них, не сможешь спрятаться, не сможешь лечь лежмя и понядеяться, что о тебе забудут. Что бы ты ни сделал, они увидят. Под какой бы маской ни скрылся, они узнают еще до того, как ты ее наденешь. Куда бы ты ни пошел, они тебя опередят, ибо узнают о твоем намерении еще до того, как оно придет тебе в голову. Вот что такое третье поколение, мужик. Они – боги! Вы не можете лицензировать богов.

Господин Нандха спокойно выслушивает весь монолог до конца, после чего поднимает с пола дешевые обгоревшие амулеты Калки и вновь кладет их в мешочки с вещественными доказательствами.

– Спасибо. Теперь я знаю имя своего врага. Хорошего дня.

Он поворачивается и уходит, ступая по пыльным белым полосам солнечного света. Шаги гулким эхом разносятся по изысканным мраморным залам исламского дворца. За спиной Нандха слышит звук ударов кулаками по гибкому прозрачному пластику и голос Анредди, далекий и глухой:

– Эй, а шторы, мужик?! Не уходи, не оставляй их открытыми! Мужик! Шторы! Они меня увидят! Сука, они же увидят меня! Шторы!..

20. Вишрам

У Вишрама такой громадный рабочий стол, что на него можно посадить боевой самолет. У него первоклассный кабинет из стекла и дерева. Собственный служебный лифт и служебная ванная. Пятнадцать костюмов – того же кроя и из того же материала, что и тот, что был на нем, когда он унаследовал свою империю, а также по паре туфель ручной работы к каждому костюму. А в качестве личного ассистента у него есть Индер, которая обладает несколько озадачивающей способностью: постоянно физически находясь перед ним, она в то же время появляется на экране настольного органайзера и еще в виде призрака в зрительных зонах головного мозга. Ему уже приходилось слышать об этих корпоративных системах – личных ассистентах, которые частично являются людьми, а частично сарисинами. Таков он, современный офис-менеджер.

Кроме того, у Вишрама Рэя сильнейшее похмелье от ликера и темные тени под глазами от вчерашнего слишком глубокого и слишком пристального взгляда в другую вселенную.

– Кто эти люди? – спрашивает Вишрам.

– «Группа Сиггурдсон-Артурс-Клементи», – отвечает Индер-на-ковре в то время как Индер-на-столе раскрывает ладошки-лотосы и демонстрирует его сегодняшнее расписание, а Индер-в-голове вдруг растворяется, и на ее месте возникают упитанные европейского вида господа в хороших костюмах и с великолепными фарфоровыми зубами. У Индер-на-ковре слишком низкий голос для кого-то, кто настолько Одри Хепберн. – Госпожа Фуско забрифует вас в машине. Министр энергетики Патель просит о личной встрече – так же, как и представительница партии Шиваджи. Они оба хотят знать ваши планы относительно компании.

– Я их сам пока не знаю, но его превосходительство господин министр будет первым, кого я посвящу. – Вишрам останавливается у двери. Все три Индер вопросительно таращатся на него. – Индер, как вам кажется, не будет ли удобнее, если мы перенесем весь этот офис из «Рэй тауэр» в научно-исследовательский центр?

– Конечно, господин Рэй. Вас здесь что-то не удовлетворяет?

– Нет-нет, очень милый кабинет. Очень... деловой. Просто здесь я чувствую себя... близковато к семье. К братьям. И кстати, раз уж пошел такой разговор, я хотел бы выехать и из нашего семейного особняка. Он меня слегка... подавляет. Вы не могли бы найти для меня симпатичную гостиницу с хорошим обслуживанием?

– Конечно, господин Рэй.

Когда он выходит, альтер эго Индер уже ведут переговоры с фирмами, занимающимися перевозкой имущества, а также с крупнейшими отелями.

Сев в мерседес, Вишрам сразу же ощущает легкий аромат «Шанель № 27» Марианны Фуско. И также мгновенно чувствует, что она взбешена.

– Она физик.

– Кто – она?

– Женщина, с которой я вчера ужинал. Физик. Говорю тебе это, потому что ты выглядишь немного... напряженной.

– Напряженной?

– Ну, может быть, слово «раздраженная» будет точнее.

– О. Ясно. И всё потому, что ты вчера ужинал с физиком?

– С замужним физиком. Замужней физиком-индуисткой.

– Интересно, почему ты счел необходимым сообщить мне, что она замужем?

– Замужняя физик-индуистка. По имени Соня. Которой платит моя фирма.

– Как будто это имеет какое-то значение.

– Имеет, конечно. Мы ведь профессионалы. Я пригласил ее на ужин, а она пригласила меня к себе и показала мне свою вселенную. Она маленькая, но отлично обустроена.

– Мне интересно, чем объясняются эти твои пятна панды вокруг глаз. Ее вселенная находится в солярии?

– Скорее, поблизости от нулевой точки. А у тебя удивительно элегантные лодыжки.

Ему кажется, что он видит тень улыбки.

– Окей, наши гости. Как мне вести себя с ними?

– Да никак, – отвечает Марианна Фуско. – Просто пожмешь им руки, вежливо улыбнешься, выслушаешь всё, что они пожелают сказать, и больше ничего не будешь делать. Затем вернешься ко мне.

– А ты что, со мной не поедешь?

– На сей раз ты сам по себе, забавный мужчина. Но будь готов к тому, что сегодня Говинд сделает Рамешу официальное предложение.

К тому моменту, когда Вишрам добирается в аэропорт, у него начинает болеть голова. Автомобиль катит мимо зоны высадки пассажиров, зоны посадки, зоны буксировки, зоны чартерных рейсов и через двойные ворота выезжает на посадочную полосу к небольшому частному самолету. Стюардесса из Ассама в безупречном традиционном костюме открывает дверцу, кланяется, словно цветок под тяжестью бутона, и ведет Вишрама на его место. Он машет рукой Марианне, заметив, что мерседес отъезжает. Полет в одиночестве.

Руки стюардессы движутся, проверяя ремень безопасности на Вишраме, но он не замечает этого, так как его желудок и яйца резко ухают вниз: самолет взмывает в воздух, вознося его над медными башнями Варанаси. Неугомонная часть существа Вишрама не может не ощущать присутствия рядом привлекательной женщины, но всё же он не отрываясь смотрит в окно, а самолет проносится над речными храмами, гхатами, дворцами, хавели, расположенными вдоль течения божественного Ганга. Шикхара на храме Вишваната отливает золотом. И только когда полет переходит в горизонтальную плоскость на нужной высоте, нежная женская рука, оказавшаяся на его бедре, наконец, привлекает внимание Вишрама, а пилот тем временем, набрав крейсерскую скорость, ложится на горизонтальный курс.

– Могу предложить что-нибудь от головной боли, саиб, – произносит девушка с прелестным округлым лицом, подобным полной луне.

– Спасибо, так переживу, – отвечает Вишрам Рэй.

Приносят шампанское. Вишрам полагает, что это только разгон, за которым должны последовать и другие вина в необыкновенном разнообразии. Но он сразу же дает понять, что первый бокал будет для него и последним, хотя всё указывает на то, что от него ждут злоупотреблений гостеприимством.

Шампанское холодное, очень-очень вкусное, а алкоголь на борту самолета всегда заставлял Вишрама почувствовать себя богом. Под ним расстилаются басти, разноцветные пластиковые крыши, расположенные так близко друг от друга, что создают впечатление одеял, разложенных на земле для пикника. Самолет летит вдоль русла реки до границы воздушного пространства Патны, а затем резко поворачивает на юг. Вишраму стоило бы почитать бриф, но Бхарат оглушает его своей красотой. Грандиозная агломерация трущоб уступает место прихотливому узору полей и деревень, а цвет быстро переходит от утомленно-желтого к белесому оттенку засухи. Эта местность выглядела примерно так же и две тысячи лет назад, и если бы Вишрам и в самом деле был богом, пролетавшим через священный Бхарат по пути на битву с ракшасами черного юга, он увидел бы ее такой же.

И тут его взгляд падает на линию электропередачи и медленно вращающиеся ветряные турбины. Турбины «Рэй пауэр». Турбины его брата. Вишрам всматривается в золотистую дымку на горизонте. Ему показалось, или же и в самом деле среди коричневого высокоатмосферного смога появилась темная полоса – первый признак надвигающихся туч? Неужели наконец-то пришел муссон? Выжженные камни долины приобретают бежевую окраску, затем желтую, а потом появляются и зеленые деревья. Самолет поднимается у края плато, и Вишрам оказывается над высоким лесом. На западе виден какой-то дымок, который ветер относит к северу. Но зелень здесь – обман: этот высокий лес сух и после трех лет жажды готов в любое мгновение воспламениться. Вишрам допивает шампанское, уже ставшее безвкусным и теплым.

– Могу я забрать бокал? – спрашивает стюардесса, вновь подходя слишком близко.

Вишрам представляет гримаску раздражения на ее идеально отмакияженном лице. Я не поддамся на твои искушения.

Самолет начинает идти на посадку. Перемена в звуке работающих двигателей подсказывает Вишраму, что полет близится к завершению, но, выглянув в окно, он не видит ничего, что напоминало бы аэропорт. Они летят над кронами деревьев – настолько низко, что ветви начинают раскачиваться, словно от ураганного ветра. В обе стороны прочь прыскают птичьи стайки, и Вишрам по мягкому толчку понимает, что они приземлились. Рев моторов переходит в жалобное, постепенно затихающее подвывание. Девушка-ассамка что-то делает с дверью. Внутрь врывается горячий воздух. Она говорит:

– Господин Рэй.

У трапа стоит старый раджпут с пышными седыми усами, в тюрбане, настолько плотно облегающем голову, что у Вишрама от одного сочувствия начинается мигрень. Позади него дюжина мужчин в хаки и широкополых военных шляпах, лихо сдвинутых набок, с винтовками наперевес.

– Господин Рэй, мы рады приветствовать вас в Святилище Тигров Паламау, – с поклоном говорит раджпут.

Девушка-ассамка остается в самолете. Люди в широкополых шляпах окружают Вишрама со всех сторон, и раджпут уводит его от самолета. Они приземлились в круге грязи посреди густых бамбуковых зарослей и невысокого кустарника. В чащу ведет песчаная тропа, вдоль которой расположено явно избыточное, по мнению Вишрама, количество довольно крепких укрытий.

– Для чего это? – спрашивает Вишрам.

– На случай нападения тигров, – отвечает раджпут.

– Мне кажется, что всё, что могло бы нас здесь сожрать, уже разбежалось из-за шума, который мы здесь устроили.

– Вовсе нет, сэр. Они уже приучились ассоциировать звук моторов самолета...

С чем? Вишрам чувствует, что стоит спросить, но что-то мешает. Он городской парень. Городской. Парень. Слышали вы, людоеды? Полный вредных добавок.

Воздух здесь чистый, пахнет растительностью и смертью, и воспоминаниями о воде. И еще – пылью и жарой. Тропа поворачивает, так что уже через несколько шагов место приземления полностью исчезает из виду. Точно так же и домик, к которому они следуют, становится виден, только когда до него остается всего несколько метров. Минуту назад вокруг была только зелень, листья, шуршание кустарников, – но тут стволы деревьев сами собой превращаются в сваи, ступеньки и лестницы: и вот тебе большой деревянный охотничий лодж, возвышающийся над верхушками деревьев, словно галеон, заброшенный сюда неведомым ураганом. Люди с европейской внешностью, в дорогих костюмах, приветствуют Вишрама, машут руками, улыбаются ему, перевесившись через балконное ограждение.

– Господин Рэй! Добро пожаловать на борт!

Они выстроились на верху сходного трапа, словно офицеры, встречающие адмирала. Клементи, Артурс, Вайтц и Сиггурдсон. Обмениваются с ним крепким мужским рукопожатием, прямо, без лукавства смотрят в глаза, произносят те слегка фамильярные приветствия, которым их учили в бизнес-школе. Вишрам нисколько не сомневается, что они без особого труда обставят кого угодно в гольф или любую другую игру, где так любят демонстрировать свою мужественность все эти западные мачо.

Его собственная теория гольфа сводится к принципу не заниматься никаким видом спорта, в котором требуется одеваться, как твой дедушка. Хотя он вполне может представить себе миленький уютненький стиль жизни, который можно было бы выстроить вокруг гольфа, – если, конечно, твой стиль жизни не подразумевает постоянных стендап выступлений.

– Разве это не отличнейшее место для ленча? – говорит Артурс, высокий, академического вида джентльмен. Он ведет Вишрама по деревянным мосткам, изломанной спиралью поднимающимся все выше и выше до самых вершин деревьев. Вишрам бросает взгляд вниз. Оттуда на него смотрят люди с винтовками. – Какая жалость: Бхагвандас сообщил, что у нас практически нет шанса увидеть настоящего живого тигра.

Артурс говорит гортанно и немного в нос – бостон-

ский акцент. Значит, он здесь бухгалтер, решает Вишрам. В Глазго есть присказка: адвокатом бери католика, бухгалтером – протестанта.

Они проходят сквозь строй официантов, одетых в тюрбаны и элегантное подобие пижам в стиле Редьярда Киплинга. Распахиваются двойные двери красного дерева, украшенные резьбой с изображением батальных сцен из «Махабхараты». Метрдотель ведет их в своеобразный альков с подушками и низеньким столиком, который был бы апогеем китча, если бы не вид из больших панорамных окон на лесной водопой. Вишраму кажется, что он видит читала, который жадно и нервно пьет коричневатую мутную воду, шевеля ушами в постоянной настороженности. Вишрам думает о Варанаси с его гнилой водой и защитной системой радаров.

– Садитесь, садитесь, – приглашает Клементи, широкий темноволосый мужчина с по-индийски болезненно-желтоватым цветом лица.

Европейцы, пыхтя и посмеиваясь, устраиваются на подушках. Над ними покачиваются большие вееры, немного умеряющие ощущение нестерпимой духоты. Вишрам элегантно усаживается на низкий диван. Метрдотель приносит воду в бутылках. Сайганга. Вода из Ганга. Вишрам поднимает бокал.

– Джентльмены, я полностью в вашей власти.

Они как-то уж слишком громко смеются его шутке.

– Мы потребуем вашу душу позже, – говорит Вайтц, явно относящийся к числу тех людей, кому никогда не приходилось особенно выкладываться ни в младших, ни в средних, ни в старших классах, ни в бизнес-школе, ни в колледже и так далее – по жизни.

Вишрам с его наметанным на аудиторию глазом замечает, что Сиггурдсон, очень высокий и очень бледный господин, находит его шутку несколько менее смешной, чем все остальные. Тот из них, у кого деньги.

Еду приносят на тридцати крошечных тали. Та самая изысканная простота, которая всегда оказывается намного дороже любой роскоши. Пятеро мужчин передают друг другу блюда, вполголоса бормоча восторженные похвалы искусным сочетаниям специй и овощей. Вишрам замечает: они едят индийские блюда без уверенности. Их марианны фуско натаскали их, какой рукой что брать. Но кроме восторженных похвал, произносимых полушепотом, и взаимных предложений попробовать кусочек того и чуточку этого, обед проходит в тишине. Наконец тридцать серебряных тали пустеют. Юноши-официанты порхают, словно голуби, унося посуду, а мужчины откидываются на расшитых подушках.

– Итак, господин Рэй, чтобы не тратить слова попусту: нас интересует ваша компания.

Сиггурдсон говорит медленно, плетет хорошо выверенную цепочку слов, похожую на череду буйволов, идущих на водопой, и опасную тем, что ее легко можно недооценить.

– Ах, если бы она принадлежала только мне, и если бы один я решал, продавать ее или не продавать, – отвечает Вишрам.

Теперь он жалеет, что сел с этой стороны стола в одиночестве. Все головы одновременно поворачиваются к нему, взгляды всех присутствующих сосредоточены на нем.

– О, нам известны обстоятельства, – говорит Вайтц.

И тут встревает Артурс:

– Вы получили симпатичную небольшую компанию по производству и распределению энергии. Хорошо организованную – правда, построенную на рудиментарной полуфеодальной модели собственности. Вам давно уже следовало бы диверсифицировать капитал с целью максимального увеличения биржевой стоимости акций. Но как мне известно, вы здесь, ребята, смотрите на некоторые вещи иначе, чем мы. Я этого не понимаю, но в вашей стране очень многое, откровенно говоря, представляется мне абсурдным. Возможно, ваш капитал несколько завышен, и вы слишком много вкладывали в социальную сферу, а объем расходов на научные исследования и разработки многих на Западе просто шокировал бы, но при всем том вы в очень неплохой форме. Возможно, не впереди планеты и даже не в лидерах экономического сектора, но вполне на уровне своей Малой лиги.

– Вы очень любезны, – отвечает Вишрам, пытаясь вложить в эти слова весь яд, который может себе позволить на этой арене из тика.

Он понимает, что они хотят уязвить, уколоть его, подтолкнуть к безрассудным словам. Вишрам смотрит на свои руки. Они спокойно лежат на столешнице – так же, как когда-то спокойно держали микрофон. Все равно что иметь дело с клакерами.

Сиггурдсон опускает на стол большие кулаки и нависает над ними всем своим крупным телом. Стремится его запугать.

– Мне кажется, вы не до конца понимаете серьезность того, о чем мы говорим. Мы знаем компанию вашего отца гораздо лучше, чем он сам. Его уход был внезапным, но отнюдь не неожиданным. Мы располагаем определенными прогностическими моделями. Хорошими моделями. Они способны предсказывать будущее с вполне приемлемой точностью. Наша сегодняшняя беседа состоялась бы в любом случае – независимо от того, какое решение он принял бы относительно вас. И то, что разговор проходит именно здесь, свидетельствует о том, что мы знаем кое-что не только о «Рэй пауэр», но и о вас лично, господин Рэй.

Клементи вынимает из кармана пиджака портсигар. С щелчком открывает его. Маленькие изящные черные кубинские сигарильос лежат, словно пули в магазине винтовки. В слюнных железах Вишрама возникает острая болезненная жажда. Желанный дым.

– Кто стоит за вами? – спрашивает он с деланным безразличием, прекрасно понимая, что для них его притворство – как прозрачная вуаль. – «Эн-Джен»?

Сиггурдсон устремляет на него долгий и грустный взгляд отца, взирающего на идиота-сына.

– Господин Рэй...

Артурс облизывает губы – быстрое, едва заметное движение самого кончика языка, похожего на маленькую коварную змейку, притаившуюся в глубине рта.

– Мы являемся официально зарегистрированным подразделением по приобретению собственности одного крупного транснационального концерна.

– И какое дело этому крупному транснациональному концерну до исследовательского подразделения «Рэй пауэр»? Возможно, его интерес имеет какое-то отношение к тем результатам, которые мы получили в лаборатории нулевой точки? Результаты с чистыми маленькими позитивами – при том, что все другие без толку бьются с большими красивыми негативами?

– До нас доходили слухи подобного рода, – отвечает Вайтц, и Вишрам понимает, что именно он – мозговой центр всей операции. Артурс – их счетовод, Сиггурдсон – барон, а Клементи – инфорсер.

– Это больше чем слухи, – говорит Вишрам. – Но нулевая точка не продается.

– Полагаю, вы неправильно меня поняли, – тяжело и медленно произносит Сиггурдсон. – Мы не собираемся покупать вашу компанию немедленно. Но если результаты, которые вы получаете, можно воспроизвести в коммерческом масштабе, то ваше направление исследований может стать важной областью, потенциально способной принести очень большую прибыль. И тогда мы будем весьма заинтересованы в инвестициях. Мы хотим, господин Рэй, приобрести только пакет акций вашей компании. Это позволит вам получить достаточно денег для убедительной демонстрации перспектив технологии «горячей» нулевой точки.

– Значит, вы не стремитесь выкупить мою долю?

– Господин Сиггурдсон сказал, что нет! – раздраженно восклицает Клементи.

Сиггурдсон кивает. Улыбка у него холодная, как зима в Миннесоте.

– Да, теперь я вижу, что неправильно вас понял. Простите, джентльмены, мне нужно на минутку выйти в снангхар ^[59].

Оказавшись среди панелей из экзотических пород дерева, Вишрам закладывает хёк за ухо и открывает палм. Он собирается вызвать Индер, но тут включается паранойя. У этих ребят в дорогих костюмах было достаточно времени для того, чтобы снабдить жучками туалеты. Он вызывает почтового сарисина, поднимает руки, будто пианист, собирающийся исполнить фугу в воздухе. У них могут быть здесь и бинди-камы. А также сенсоры движений, которые считывают информацию по характеру изгиба пальцев. У них могут быть наночипы, способные расшифровывать писк палма. У них, вероятно, есть саньяссины, которые могут заглянуть в глубины его души.

Вишрам Рэй усаживается на полированное сиденье из красного дерева и посылает запрос Индер. Индер-в-голове появляется через несколько секунд. Верхняя часть ее тела материализуется на внутренней стороне двери над держателем для туалетной бумаги.

Она быстро произносит имена, которые Вишрам встречал только в порножурналах, и примерно такие же названия источников финансирования. Внимание тут может уцепиться разве что за нелепые названия корпораций. Вишрам вспоминает о людях с винтовками в руках, в широкополых военных шляпах, надетых слегка набекрень. Да, ребята, не там вы ищете. Настоящие тигры здесь, наверху.

Он печатает:

ГИПОТЕТИЧЕСКИ: ЗАЧЕМ ИМ НУЖНА МОЯ КОМПАНИЯ?

Наступает нехарактерная для сарисина пауза. Когда Индер снова начинает говорить, Вишрам понимает, что теперь с ним беседует настоящая Индер – из плоти и крови.

– Для того чтобы связать вас условиями должной осмотрительности и таким образом со временем захватить полный контроль над проектом нулевой точки.

Вишрам сидит на теплом сиденье из красного дерева, и ему вдруг становится жарко и тяжело от окружающей его со всех сторон древесины. Он чувствует себя словно в гробу, который закопали в горячую землю. Начиная с сегодня, теперь так будет постоянно.

– Спасибо, – говорит он вслух.

Затем моет руки, чтобы закрепить свое алиби, и возвращается к джентльменам, сидящим за столом.

– Извините за, возможно, слишком долгое отсутствие. Забавно, но я еще не совсем приспособился к здешней кухне. – Он снова садится, проворно и удобно скрестив ноги. – В любом случае, мне требовалось время, чтобы обдумать ваши слова.

– Не торопитесь, – советует Клементи. – Такие решения требуют внимательного анализа. Тщательно рассмотрите наше предложение, а затем возвращайтесь.

Он раскладывает на столе роскошную папку с документами. Вайтц откидывается на подушки, взгляд у него холодный и отстраненный: он планирует какие-то перестановки. Он знает, думает Вишрам.

– Спасибо, но мне не требуется больше времени, и я не хочу далее отнимать ваше. Я не принимаю вашего предложения. Понимаю, что должен как-то объяснить свое решение. Однако не думаю, что мои доводы покажутся достаточно логичными. Тем не менее главная причина состоит в том, что моему отцу не понравилось бы, если бы я согласился с тем, что вы предлагаете. Он был настоящим бизнесменом, не меньше, чем любой из вас, и совсем не боялся больших денег, но «Рэй пауэр» – прежде всего индийская компания, и именно поэтому ее ценности, нравственные принципы, ее этика коренным образом отличаются от тех, к которым привыкли вы у себя на Западе. Это не расизм или что-то подобное, просто так мы работаем в этой компании, и наша система абсолютно не совместима с вашей. Вторая причина заключается в том, что нам не нужны ваши деньги. Я сам, собственными глазами, видел поле нулевой точки. – Он прикасается кончиком пальца к уголку глаза, где начинает шелушиться кожа. – Я заметил, как вы вежливо отводили взгляд, но это – гарантия подлинности. Я видел его, джентльмены. Я видел другую вселенную, и она обожгла меня своим светом.

Тут приходит кураж – наступает то самое мгновение выхода за рамки сценария. Голова кружится от всплеска адреналина, и Вишрам продолжает:

– Джентльмены, я не собираюсь ничего от вас скрывать. В течение ближайших двух недель мы выступим с открытой демонстрацией результатов наших экспериментов. Да, кстати, я бросил курить три недели назад.

Вслед за этим приносят кофе и очень хороший арманьяк – напиток, к которому, как прекрасно понимает Вишрам, он больше никогда не сможет прикоснуться без тягостных воспоминаний. Но беседа течет столь же вежливо и цивилизованно, как и раньше: никому не пришло бы в голову, что теперь ее ведут враги. Вишраму нестерпимо хочется как можно скорее оказаться подальше отсюда, подальше от леса, от причудливого строения на сваях, от зловещих охотников. Он мечтает вернуться туда, где сможет вновь пережить обжигающий восторг от хорошо сделанного благородного дела. Вишрам принял свое первое руководящее решение и знает, что оно правильное. Потом следуют рукопожатия и прощания, но когда майор и его джаваны ведут Вишрама к самолету, ему кажется, что у него изменилась даже походка, и все это видят, понимают и одобряют.

На обратном пути стюардесса к нему не подходит.

У «Рэй пауэр» компашка кули перетаскивает мебель из его кабинета во флотилию грузовиков. Все еще накачанный адреналином Вишрам едет на лифте в свой бывший офис. Внезапно служебная кабина делает непредусмотренную остановку на третьем этаже, и в нее входит маленький щеголеватый бенгалец в черном костюме, похожий на птицу, и улыбается Вишраму так, словно знает его всю жизнь.

– Позвольте сказать вам, господин Рэй, что вы приняли верное решение, – говорит бенгалец, широко улыбаясь.

Стеклянный лифт карабкается по искривленному деревянному утесу «Рэй пауэр». На горизонте всё еще видно огненное зарево. Небо приобрело изысканный бархатисто-абрикосовый цвет.

– А вы, черт возьми, кто такой? – спрашивает Вишрам. Бенгалец снова широко улыбается.

– О, всего лишь скромный служитель. Если уж вам нужно имя, пусть будет Чакраборти.

– Должен сказать, я сейчас совсем не в настроении для мистификаций, – говорит Вишрам.

– Извините, извините. К делу. Я адвокат, нанятый одной компанией с целью кое-что вам сообщить. А именно: мы полностью поддерживаем ваше намерение как можно скорее провести полномасштабную демонстрацию результатов эксперимента.

– И кто же такие эти «мы»?

– Более «что», нежели «кто», господин Рэй.

Стеклянный лифт поднимается все выше и выше – прямо в янтарную дымку священного смога Варанаси.

– В таком случае, что же вы?

– «Одеко» – это компания, которая делает в высшей степени продуманные и весьма специфичные инвестиции.

– И если вам известно, что я только что отверг предложение от компании, о которой я по крайней мере кое-что слышал, что, по вашему мнению, может предложить мне ваша «Одеко»?

– В точности то же самое, что и вашему отцу.

И вот теперь у Вишрама возникает острое желание, чтобы в стеклянном коконе кабины появилась вдруг кнопка остановки, являющаяся обязательной в голливудских киношных лифтах. Но она не появляется, и они продолжают двигаться вверх по деревянному фасаду «Рэй пауэр».

– Мой отец не принимал в компанию никаких партнеров.

– При всем моем уважении, господин Рэй, не могу с вами согласиться. Откуда, по вашему мнению, поступили деньги на строительство коллайдера элементарных частиц? Бюджет проекта нулевой точки разорил бы даже Ранджита Рэя, действуй он в одиночку.

– Чего вы хотите? – спрашивает Вишрам.

Его чувства победителя и героя вдруг куда-то сами собой улетучиваются. Игры внутри других игр, уровни доступа и секретность, имена, лица, маски. Лица, которые могут войти в ваш лифт и ни с того ни с сего начинают обсуждать с вами самые секретные ваши планы.

– Только успеха, господин Рэй. Только вашего успеха. Я хотел бы повторить и, возможно, даже подчеркнуть то главное, что мои работодатели желают вам передать. Вы собираетесь провести полномасштабную демонстрацию результатов проекта нулевой точки. «Одеко» также стремится к этому. И необходимо, чтобы вы знали: данная компания поддержит вас, чтобы обеспечить успех проекта. Невзирая на затраты, господин Рэй. А! Кажется, это мой этаж. До свидания, господин Рэй. Всего вам доброго.

Чакраборти проскальзывает между дверей лифта, прежде чем они успевают полностью открыться. Только проехав еще целый этаж, Вишрам решает вернуться и посмотреть, куда отправился странный человечек. Он выглядывает в коридор. Ничего и никого. Правда, бенгалец мог зайти в какой-нибудь из кабинетов, расположенных на этаже. Но с тем же успехом он имел шанс выйти и в другую вселенную – вселенную нулевой точки.

Горячие лучи заходящего солнца освещают прозрачную стенку лифта, а Вишрама пробирает озноб, как при внезапном порыве ледяного ветра. Нет, этим вечером ему определенно необходимо куда-нибудь сходить, отвлечься от всего этого, хотя бы на несколько часов. Но которую женщину он собирается пригласить пойти с ним?

21. Парвати

Абрикос перелетает через парапет, описывая широкую дугу и кровоточа соком из трещины в кожице. Исчезает из вида между зданиями и продолжает долгое падение на улицу.

– Он пересек границу в воздухе, ведь так?

– Шестерка! – восклицает Парвати, хлопая в ладоши.

Линия ворот – черта, проведенная мелом садовника, воротца – коробка для саженцев без трех сторон. Кришан опирается на свою биту – то есть, на садовую лопату.

– Шестерка в техническом отношении довольно слабый удар, – замечает он. – Отбивающий оказывается ниже мяча и не может реально контролировать, куда он полетит. А принимающим игрокам гораздо легче заметить его и осуществить захват. Настоящего знатока всегда больше восхищает четверка, чем шестерка. Четверка – гораздо более контролируемый удар.

– Да, но он выглядит гораздо круче, – возражает Парвати и тут же подносит руки ко рту, чтобы сдержать хихиканье. – Извините, но мне сейчас пришло в голову... там же внизу кто-то мог быть... они там занимаются своими делами, и вдруг на них падает абрикос и пачкает. И они такие: что же это происходит?! Абрикосы падают с неба. Авадхи! Они бомбят нас фруктами!

Парвати складывается пополам от смеха. Кришан не понял шутку, но ее веселье заражает его, и он тоже хохочет, схватившись за живот.

– Еще раз, еще раз!

Парвати берет свежий абрикос со сложенной ткани, подбирает край сари, пробегает несколько шагов и подбрасывает фрукт в воздух. Кришан ловко срезает абрикос, и тот катится, подскакивая, по направлению к дождевым стокам с парапета. Брызги сока и мякоть летят ему в лицо.

– Четверка! – кричит Парвати, показывая четыре пальца.

– По-хорошему, мяч не должен быть засчитан, потому что его просто швырнули, а не подали по правилам.

– Но у меня не получается этот переброс.

– Он несложный.

Кришан берет горсть абрикосов и показывает на них правильный и точный удар, балансируя свободной рукой. Мягкие фрукты упрыгивают в кустистый рододендрон.

– А теперь попробуйте вы.

Он бросает Парвати недозрелый абрикос. Она легко его ловит, обнажив рукав чоли. Кришан наблюдает за игрой ее мышц, пока Парвати пытается разогнаться, поставить подающую ногу и размахнуться в своей совершенно не спортивной, но такой элегантной одежде. Абрикос выскальзывает из ее пальцев и шлепается позади. Парвати бросается на него, обнажив зубы в гримаске раздражения.

– У меня никогда не получится!

– Давайте-ка я помогу.

Смысл слов доходит до Кришана уже после того, как они произнесены. Еще подростком на уроке он прочел в школьной сети, что все осознанное пишется в прошедшем времени. Если так, значит, все решения принимаются неосознанно и без чувства вины, а сердце всегда говорит правду, хоть и нечленораздельно. Его путь уже определен. Он заходит Парвати за спину. Кладет руку ей на плечо. Другой рукой берет за запястье. Женщина затаила дыхание, но пальцы ее крепко сжимают абрикос.

Кришан перемещает ее руку назад, вниз и поворачивает ладонью вверх, затем направляет вперед, еще дальше вперед, одновременно опуская левое плечо Парвати, а правую руку приподнимая.

– А теперь повернитесь на левой ноге. – В их своеобразном танце наступает рискованный момент, затем Кришан резко поднимает руку Парвати. – Бросайте! – командует он.

Абрикос вылетает у нее из пальцев, ударяется о деревянные плиты и лопается.

– Неплохая скорость, – говорит Кришан. – А теперь попытайтесь сами.

Он занимает позицию у черты, прицеливается лопатой-битой. Парвати отходит за дальнюю черту, поправляет одежду и разгоняется. Затем качается вперед и бросает абрикос. Вначале плод ударяется о настил, капризно отскакивает с вращением. Кришан шагает, выставив вперед лопату, абрикос ударяется о самый ее верх, отскакивает и разбивается о воротца. Неустойчивая фанера от такого удара разваливается. Кришан сует лопату под мышку и кланяется.

– Госпожа Нандха, вы обошли меня вчистую.

На следующий день Парвати знакомит Кришана с друзьями: Прекашами, Ранджанами, Кумарами и Маликами. Она раскладывает журналы, словно дхури на нагретом солнцем настиле. Сегодня утром воздух тяжел и недвижим, будто расплавленный металл, и прижимает к земле смог и шум уличного движения.

Весь прошлый вечер Парвати ругалась с мужем. Но ругань шла в его стиле: господин Нандха произносил сентенции, подкрепляя их многозначительными паузами, а на все ее возражения реагировал уничтожающе презрительными взглядами. Старая битва: его усталость и ее скука; его отчужденность и ее потребность в общении; его нарастающая холодность и подгоняющие ее яичники.

Парвати открывает журналы на самых ярких центральных разворотах. Идеальные ухаживания, роскошные бракосочетания и даже скандальные разводы. Кришан сидит со скрещенными ногами, зажав стопы ладонями.

– Это Соня Шетти, она играет Ашу Кумар. Она была замужем за Лалом Дарфаном – в реальности, а не в «Городе и деревне», – но прошлой весной они развелись. Я жутко удивилась: все думали, что они вместе навсегда, но Соня стала появляться в обществе Рони Джхутти. Она была на премьере Према Даса в таком милом серебряном платье, так что я уверена, что мы очень скоро узнаем о свадьбе. Конечно, Лал Дарфан говорит о ней всякие мерзости: и что Соня бездарна, и что попросту его опозорила... Разве не странно, что актеры могут быть настолько непохожи на своих героев из «Города и деревни»? Я теперь совсем иначе отношусь к доктору Прекашу.

Кришан листает толстые цветные страницы, источающие ароматы химических красителей.

– Но ведь они же ненастоящие, – возражает он. – Эта женщина в реальной жизни ни за кем не была замужем, и ни на какую премьеру ни с каким актером не ходила. Они просто обычные компьютерные программы.

– Ой, да знаю я, – отвечает Парвати. – Никто и не принимает их за настоящих. Знаменитости никогда не имели ничего общего с настоящестью. Но приятно притворяться. Это как если бы под «Городом и деревней» была еще одна история, гораздо больше похожая на то, как мы живем.

Кришан кивает.

– Извините за любопытство, но вы очень скучаете по семье?

Парвати поднимает глаза от глянцевых фотографий.

– А почему вы спрашиваете?

– Просто меня немного удивляет, что вы к нереальным персонажам относитесь, как к членам семьи. Вас так занимают их отношения, проблемы, их жизнь, если можно ее так назвать...

Парвати набрасывает на голову дупатту, спасаясь от солнечных лучей.

– Я каждый день думаю о семье, о маме. О, вернуться я ни за что соглашусь, ни на минуточку, но я думала, что тут будет так много людей, событий, в столице, как сотни новых миров. А здесь еще легче быть невидимой, чем в Котхаи. В городе я могу совсем исчезнуть.

– Котхаи – где это? – спрашивает Кришан.

Над ним сливаются, накладываясь один на другой, инверсионные следы двух самолетов, разведывательного и боевого, гоняющихся друг за другом на высоте десяти километров над Варанаси.

– В районе Кишангандж в Бихаре. Я вот из-за вас сейчас вдруг поняла одну странную вещь, господин Кудрати. Я каждый день пишу маме, и она пишет мне о своем здоровье, о Рохини и Сушиле, о мальчиках и обо всех наших знакомых из Котхаи, но никогда ничего не пишет о самом Котхаи.

Так что она рассказывает ему о Котхаи – и даже не столько ему, сколько самой себе. В воспоминаниях Парвати снова возвращается в тесные объятия потрескавшихся глинобитных домишек, сгрудившихся вокруг резервуаров с водой и колонок; может вновь пройтись по пологому склону главной сельской улицы с магазинами и навесами из рифленого металла, за которыми располагаются мастерские резчиков по камню. То был мужской мир – мир мужчин, подолгу просиживающих за чаем, слушающих радио, обсуждающих политические новости. Женский мир находится в полях и у источников, ибо вода – женская стихия. И еще в школе, где новая учительница из города, госпожа Джейтли, по вечерам вела уроки и дискуссионные семинары.

Затем все изменилось. Приехали грузовики «Рэй пауэр», из которых высыпали какие-то люди, они построили палаточный городок, поэтому примерно в течение месяца бок о бок существовало два Котхаи. Они возвели ветряные турбины, солнечные панели и генераторы на биомассе, и постепенно все дома, магазины и храмы в деревне оплели провода. Сукрит, торговец батарейками, проклинал их за то, что пришельцы лишили достойного человека работы, а честную девушку, его дочь, вынудили заниматься проституцией.

– Теперь мы часть большого мира, – говорила госпожа Джейтли слушательницам на вечерних занятиях. – Паутина проводов свяжет нас с другой паутиной, которая присоединит нас к той паутине, что объединяет весь мир в единое целое.

Но старая добрая Индия умирала. Прекрасная мечта Неру расползалась по швам под давлением этнических и культурных противоречий, природная среда разрушалась из-за непомерно большого населения, достигшего уже полутора миллиардов. Котхаи гордился тем, что отсталость и изолированность защищает его от разрушительного влияния идиосинкразической смеси индуизма с прогрессизмом, свойственной идеологии правительства Дилджита Раны. Но строители о многом рассказывали в дхаба, читали вслух целые полосы из вечерних газет о Национальной армии, о военизированной милиции, о рейдах по захвату деревень, подобных Котхаи.

Джай Бхарат! Молодые мужчины ушли первыми. Парвати видела, как ее отец провожал их на сельский автобус. С. Дж. Садурбхай так и не простил жене того, что она рожала ему одних девочек. Он исходил завистью к семьям среднего класса, которые могут позволить себе выбирать пол ребенка. Они должны создать сильную страну, а не слабую, не такую женственную, какой была старая Индия, которая сейчас саму себя раздирает в междоусобных бойнях.

В доме Садурбхая почти с облегчением встретили его слова о том, что он вместе с Гурпалом, учеником из гаража, уходит на войну. На справедливую войну. На мужскую войну. Они уехали, и из всех жителей Котхаи погибли только эти двое – стали жертвами нападения на их грузовик вертолета, управляемого сарисином, не способным отличить своих от врагов. Мужская война, мужская смерть.

Три недели спустя появилась новая страна, и войну заменили мыльные оперы. Через месяц после провозглашения нового Бхарата в деревню приехало еще больше мужчин из города, они привезли еще больше кабелей, оптоволоконных кабелей, по которым стали приходить новости, и сплетни, и «мыло». Учительница Джейтли на чем свет стоит ругала «Город и деревню», называя ее пропагандой, предназначенной правительством для того, чтобы отвлечь от реальных политических проблем. Но от недели к неделе количество ее учениц уменьшалось, женщины уходили, и наконец учительнице пришлось вернуться в город, потерпев поражение от Прекашей и Ранджанов и их любовных историй. Теперь вся деревня собиралась вокруг большого экрана, подаренного государством.

Парвати превратилась из девочки в девушку в отблесках «Города и деревни». Сериал научил ее всему, что должна знать и уметь идеальная жена. Через шесть месяцев Парвати оказалась в Варанаси. Здесь ее отполировали, и теперь она без смущения могла появиться на лучших вечеринках. Полгода спустя на свадьбе какого-то очень далекого родственника троюродная сестра Парвати по имени Дипти шепнула ей кое-что на ухо. Она взглянула в том направлении, куда ей указывали, и посреди освещенного фонарями сада под ярко расцвеченным навесом заметила худощавого интеллигентного мужчину, который не отрываясь смотрел на нее, пытаясь не выдавать этого. Парвати помнит, что дерево, под которым он стоял, было увешано крошечными плетеными клетками со свечками внутри. И ей показалось, что он окружен звездами.

Еще шесть месяцев – и подготовка к бракосочетанию закончена, небольшое приданое снято со счета матери, заказано такси, которое должно перевезти немногочисленные вещи Парвати в квартиру в новом пентхаусе в самом центре большого Варанаси. Все было бы идеально, только вот ее вещи смотрелись сиротливо в отделанных кедровыми панелями стенных шкафах, а все сколько-нибудь значительные люди переезжали из пентхаусов в грязном перенаселенном шумном Каши в зеленый приятный пригород, а худощавый интеллигентный мужчина оказался всего лишь полицейским. Но сколь бы велико ни было разочарование Парвати, стоило ей повести рукой, и любимые Прекаши и Ранджаны снова были рядом, в Варанаси – точно такие же, как и в Котхаи. И они не знали ни снобизма, ни кастовых различий, а их жизнь, любовь и скандалы всегда были интересны.

В четверг Кришан допоздна работает на крыше. Осталось много дел, которые нужно поскорее закончить. Надо подвести электричество к устройству капельного орошения, доделать тропинку, посыпанную круглой галькой, бамбуковую ширму вокруг туалета... Он пытается убедить себя, что не сможет продолжать работу, пока не справится с этими досадными мелочами. На самом деле ему просто хочется еще раз увидеть господина Нандху, Копа Кришны. Из газет и радио Кришан знает, чем они занимаются, но никак не может взять в толк, почему то, что с такой настойчивостью выслеживают и ловят Копы, представляет такую страшную опасность. Поэтому Кришан работает до тех пор, пока солнце не вздувается кровавым шаром на западе, за небоскребами финансового центра города. Он закручивает болты, чистит инструменты. И вот внизу раздается звук открывающейся входной двери, и слышится голос Парвати, а в ответ – урчание мужского баритона. Он спускается по ступенькам, и с каждым его шагом разговор приобретает все большую определенность. Женщина просит, умоляет мужа сходить с ней куда-нибудь. Она хочет выбираться в город, хоть на какое-то время уйти из этой надоевшей квартиры в громадном пентхаусе. У господина Нандхи голос усталый, лишенный интонаций, и Кришан понимает, что он ответит «нет» на любую просьбу жены.

Кришан ставит на пол сумку и ждет у дверей. Он пытается уверить себя, что не подслушивает. Двери здесь тонкие, и говорят супруги Нандха достаточно громко. Голос полицейского становится всё более раздраженным. Интонации делаются всё более жесткими, как у отца, которому надоел капризный ребенок. И вот Кришан слышит в его голосе отзвук злобы и гнева, а за ним – резкий скрежет отодвигаемого стула. Он хватает сумку, сбегает по центральной лестнице. Дверь распахивается, и господин Нандха бросается вниз, к двери прихожей. Лицо у него мрачное и неподвижное, словно высеченное из камня. Он проходит мимо Кришана, словно тот – ящерица на стене. Из кухни выходит Парвати. Они с господином Нандхой смотрят друг другу в лицо. Кришан, невидимый ими, зажат в капкане между их голосами.

– Ну, иди, иди! – кричит она. – Видимо, это так страшно важно.

– Да, – отвечает господин Нандха, – это именно настолько важно. Однако я не собираюсь обременять тебя проблемами национальной безопасности.

Он открывает дверь на лестничную площадку.

– И я буду одна, я всегда одна!..

Парвати налегает на хромированные перила, но дверь закрывается, и господин Нандха уходит, не оглянувшись. Только теперь она замечает Кришана.

– Вы тоже уходите?

– Мне пора.

– Не оставляйте меня одну. Я всегда одна, а я ненавижу быть одной...

– Мне правда нужно идти.

– Я одна, – вновь повторяет Парвати.

– У вас есть ваш «Город и деревня», – пытается возразить Кришан.

– Это просто глупое «мыло»! – кричит на него Парвати. – Дурацкая передача! Неужели вы думаете, что я в нее верю? Думаете, я такая деревенщина, что не способна отличить телешоу от реальности?! – Ей удается немного взять себя в руки. Котхайские тренировки по дисциплине для женщин. – Извините. Мне не следовало говорить такое.

– А вы не должны были все это слышать.

– Нет, это вы меня извините, – говорит Кришан. – Он не имеет права разговаривать с вами так. Как будто вы ребенок.

– Он мой муж.

– Извините. Я сказал, не подумав. Мне в самом деле надо уходить. Так лучше.

– Да, – шепотом произносит Парвати. Сзади на нее падают лучи заходящего солнца, окрашивая кожу в золотистый цвет. – Так будет лучше.

Наступает пауза, солнечный свет приобретает янтарный оттенок. Кришану становится дурно от напряжения. Будущее балансирует на кончике иглы. Потеря равновесия способна уничтожить его, ее, всех здесь, в этой квартире на верхнем этаже престижного дома. Кришан берет сумку. Внезапная мысль вдруг останавливает его.

– Завтра, – говорит он, чувствуя, как дрожит голос. – Завтра крикетный матч на стадионе имени доктора Сампурнананда. Англия – Бхарат, третий тестовый матч. И как мне кажется, последний. Англичане скоро отзовут свою команду. Вы хотите... могли бы... пойти?

– С вами?

Сердце Кришана бешено бьется, затем он понимает:

– Нет, конечно, нет, вас же увидят.

– Но мне очень хочется посмотреть тестовый матч, да еще с Англией... Знаю! Дамы из пригорода идут на игру. Мы, разумеется, окажемся в разных концах стадиона, вы понимаете. Но всё равно будем смотреть его вместе. Виртуальное свидание, американцы так говорят. Да, я завтра пойду и покажу этим дамочкам, что я не какая-нибудь сельская простофиля и в крикете разбираюсь получше их!

Солнце зашло, золотистый оттенок исчез с кожи Парвати, янтарь рассыпался множеством мелких блесток и пропал, но сердце Кришана озарено гораздо более ярким светом.

– Значит, так мы и поступим, – говорит Кришан. – Завтра. На матче.

Он берет сумку, поворачивается и отправляется на лифте вниз, вливаясь в вечный и бесконечный поток транспорта.

Стадион доктора Сампурнананда представляет собой белую бетонную чашу, бурлящую под небом бежевого цвета. Огромное блюдо, кипящее разгоряченным ожиданием, сконцентрированным вокруг диска свежей, хорошо политой зеленой травы с искусственно поддерживаемым микроклиматом. Варанаси никогда не принадлежал к числу крупнейших индийских центров крикета, таких как Калькутта, Ченнаи, Хайдарабад или даже сосед и соперник Варанаси – Патна. А стадион Сампурнананда многими воспринимался как ухабистая лужайка с выгоревшей травой, на которую не решится выйти ни один настоящий игрок с мировым именем.

Затем настало время Бхарата, и та же преображающая длань Ранов, которая превратила Сарнат в цитадель суперсовременной архитектуры и высоких технологий, сделала из незначительного университетского стадиончика спортивную арену на сто тысяч зрителей. Классический «белый слон» ^[60] нынешнего правительства, он никогда не заполнялся больше чем на половину, даже на третьем отборочном матче в 2038 году, когда бхаратцам удалось разгромить слабеющую австралийскую команду и выиграть серию – в первый и последний раз.

Сегодня здешнее поле с тщательно поддерживаемым микроклиматом представляет собой капсулу, наполненную относительно прохладным воздухом – по крайней мере по сравнению с температурой в 43 °C вокруг стадиона. Однако европейцы, находящиеся на игровой площадке, всё равно не могут обойтись без пластиковых бурдюков с водой. До ленча еще целых два часа, а над стадионом управляемые сарисинами самолеты авадхов и бхаратцев охотятся друг за другом.

В данный момент битва в стратосфере гораздо более интересна дамам, сидящим под балдахином в ложе № 17, нежели крикетное сражение внизу на лужайке. Ложей владеет супруг госпожи Шарма, богатый строительный подрядчик, купивший ее с целью уклониться от уплаты налогов и одновременно для того, чтобы водить туда друзей, гостей и клиентов. Во время крикетного сезона ложа стала признанным местом сбора дам из общества. Они так красиво вписываются в общий облик стадиона, подобно маленькой балконной оранжерее на фасаде жилого здания. Сквозь элегантные солнцезащитные очки западных брендов женщины всматриваются в переплетающиеся завитки инверсионных следов самолетов. Всё изменилось с тех пор, как отважные джаваны Бхарата совершили смелый ночной марш-бросок из Аллахабада с целью захвата дамбы Кунда Кхадар.

Госпожа Тхаккур высказывает мнение, что самолеты пытаются предупредить нападение авадхов.

– На Варанаси?

Госпожа Шарма потрясена.

Но госпожа Чопра, со своей стороны, полагает, что для авадхов, мстительной, коварной нации, подобное вполне типично. Джаваны так легко смогли захватить Кунда Кхадар только потому, что силы авадхов уже двигались на столицу.

Госпожа Суд высказывает мнение, что враги способны распространять на территории Бхарата заразные болезни:

– Они могут распылить что-нибудь над нашими посевами.

Ее муж – менеджер среднего звена в крупной биотеховой фирме, получающей заказы на воздушное опыление полей монокультур размером с целые районы. Дамы высказывают надежду, что министерство здравоохранения заблаговременно предупредит население об опасности, чтобы успеть переселиться в летние бунгало в холмах до того, как начнется паника.

– Как мне кажется, первыми должны быть проинформированы представители наиболее значимых слоев общества, – вступает в беседу госпожа Лаксман.

Ее муж – крупный государственный чиновник. Но до госпожи Чопра дошли другие слухи: нелепая авантюра бенгальцев с айсбергом сработала, ветры изменили направление, и скоро к ним вновь придет муссон. Сегодня утром, сидя на веранде за чашкой чая, она совершенно определенно увидела темную полосу на горизонте на юго-востоке.

– Что ж, в таком случае никому уже не придется ни на кого нападать, – молвит госпожа Лаксман.

Однако супруга личного секретаря Саджиды Раны, бегам Хан, до которой тоже дошли кое-какие слухи, отвечает презрительным смешком:

– Напротив, от этого война станет еще более вероятной. Пусть даже муссон начнется завтра, пройдет целая неделя, прежде чем уровень Ганга поднимется. Неужели вы думаете, что авадхи позволят нам ждать? Они мучаются от жажды не меньше нашего. Нет, говорю вам, молитесь, чтобы не было дождя, ибо, как только упадет первая капля, Дели захочет получить свою дамбу обратно. Ну и конечно, многое зависит от того, не является ли пресловутый айсберг бенгальцев грандиозной демонстрацией их псевдонаучных разработок, а, откровенно говоря, есть мнение, что это именно так.

Бегам Хан пользуется репутацией женщины жесткой и имеющей мнение по любому поводу, к тому же чрезмерно образованной и недостаточно тактичной. Мусульманский характер; но о подобном вслух говорить в обществе не принято. Как ни странно, мужчины прислушиваются к ней – к ее статьям, выступлениям по радио и телевидению. А вот о ее тихом и занятом муженьке ходят странные сплетни.

– Похоже, куда не кинь, всюду клин. – Госпожа Шарма выдает идиому по-английски, дамы улыбаются, а стадион разражается аплодисментами: бхаратцам удалось нанести удар по линии поля. Крикет – спорт негромких отдаленных звуков: приглушенные хлопки, удар битой по мячу, тихие голоса. Рефери опускает палец вниз, на табло мелькают цифры, а дамы вновь обращают взоры к небу. Схватка закончилась, сильный юго-восточный ветер, несущий муссон, рассеивает инверсионный след, разрывая его в клочья. Застенчивая госпожа Суд интересуется, кто же победил.

– Что вы, конечно же, наши, – отвечает госпожа Чопра, хотя Парвати видит, что бегам Хан вовсе не так уверена.

Парвати Нандха скрывается под зонтиком, немного выглядывающим из-под балдахина. Зонтик служит защитой от солнца не только ей, но и ее палму, на котором постоянно вспыхивают цифры статистики матча. Ей пересылает их Кришан, находящийся там, внизу, у разделительной линии.

Английский боулер готовится к удару. На палме появляется его имя:

ТРЕВЕЛЬЯН. СОМЕРСЕТ. 16-й КУБОК ЗА АНГЛИЮ. ШЕСТЬ РАЗ РАЗБИЛ КАЛИТКУ ШРИЛАНКИЙЦ В ВО ВТОРОМ ОТБОРОЧНОМ МАТЧЕ В КОЛОМБО В 2046-м.

Бэтсмен выходит вперед, держа перед собой биту, словно узкий щит. Его противник на дальних воротцах напрягается. Но нет... Мяч летит, полевой игрок (КВАДРАТНАЯ КОРОТКАЯ НОГА ^[61], подсказывает палм) подхватывает его, оглядывается, видит, что калитка хорошо охраняется, и, высоко подбросив мяч, отправляет назад боулеру.

ПОСЛЕДНИЙ МЯЧ, пишет Кришан.

– Их квадратная короткая нога не подкачала, – замечает Парвати.

Дамы, слегка озадаченные, прерывают на мгновение важную беседу о будущем государства. Парвати вновь чувствует, что ляпнула что-то не то.

Мяч, подскакивая, летит к границе поля. Парвати так старалась, выучила всю терминологию и правила, и тем не менее смысл многого, о чем здесь говорят, ускользает от нее. Война, стратегия правительства, международная политика... Однако Парвати не сдается:

– Вот увидите, Хусейни примет темповую подачу Тревельяна – ему ее как на тарелочке подадут.

На ее слова обращают даже меньше внимания, чем на рассеивающийся инверсионной след в желтом воздухе над стадионом Сампурнананда. Парвати увеличивает изображение на палме, просматривает высветившиеся лица. Затем печатает:

ГДЕ ВЫ?

На палме появляется ответ:

СПРАВА ОТ ЭКРАНОВ. ТАКИЕ БОЛЬШИЕ БЕЛЫЕ ШТУКИ.

Она пробегает взглядом по смуглым вспотевшим лицам. Вот он. Машет рукой, не слишком энергично – так, чтобы не отвлечь игроков. Это было бы неспортивно.

Парвати очень хорошо видит Кришана. Он ее – нет. Правильные черты лица, бледная кожа, слегка потемневшая от постоянной работы на солнце на крыше пентхауса «Дилджит Рана». Гладко выбрит. И только теперь, когда Парвати сравнивает облик Кришана с обилием усов самого разного калибра и конфигурации вокруг него, она начинает понимать, что́ именно она всегда ценила в мужчине. Нандха тоже бреется. Волосы слегка смазаны маслом для фиксации, но, выбившись из химического плена, непослушными прядями рассыпались по лбу. Зубы, которые он обнажает, когда кричит от чисто мужского восторга, вызванного очередным удачным ударом, ровные и здоровые. Рубашка на Кришане чистая, белая, свежая, брюки – отмечает она с удовлетворением, когда он вскакивает, чтобы поаплодировать двум удачным перебежкам, – простые и хорошо отутюженные. Парвати не чувствует никакого смущения из-за того, что незаметно для него самого наблюдает за Кришаном. Первейший урок, который она усвоила от женщин Котхаи, состоит в том, что мужчины наиболее искренни и красивы в те мгновения, когда меньше всего думают о том, как выглядят.

Хлопок биты. Весь стадион единой волной вскакивает на ноги. Удар за линию поля. Щелчок на табло. Бегам Хан говорит, что благодаря Ранам Н. К. Дживанджи теперь выглядит полным идиотом, так как из-за внезапного нападения авадхов он со своей дурацкой колесницей бежал в Аллахабад, подобно Равану, спасающемуся бегством в Ланку.

Я СЛЕЖУ ЗА ВАМИ, – шепчет палм.

На экране появляется улыбающееся лицо Кришана. Парвати слегка наклоняет зонтик в ненавязчивом приветствии. У нее за спиной дамы погружены в беседу о партии Давар и о том, почему Шахин Бадур Хан ушел с вечеринки. Бегам Хан напоминает присутствующим, насколько занят ее супруг, особенно сейчас, когда страна находится в столь серьезном положении. Но Парвати чувствует какой-то скрытый намек в интонации женщин и вновь обращает все внимание на поле. После того как Кришан раскрыл ей тайны крикета, она начала находить в этой игре своеобразное изящество и стройность. Матч почти так же увлекателен, как и ее любимый сериал.

МАЗУМДАР ПЕРЕХВАТИТ У ЖАРДЕНА, – сообщает ей Кришан.

Жарден лениво движется от линии ворот, осматривает мяч, трогает его пальцем, как будто гладит. Становится на линию. Полевые игроки напрягаются, каждый на своем особом месте, у которых такие странные названия... Мазумдар с двумя полосками крема от солнечных бликов, похожими на тигриные полосы, под глазами готовится к тому, чтобы встретить удар. Жарден бьет. Мяч подскакивает, ударяется о траву, еще раз высоко подскакивает... и хорошо подскакивает! Все присутствующие на стадионе Сампурнананда видят, насколько высоко и насколько хорошо. Они видят, как Мазумдар оценивает удар, взвешивает его, немного изменяет положение, заносит биту, подводит ее под мяч, и вот мяч уже летит прямо в желтое небо. Потрясающий удар, смелый удар, великолепный удар! Толпа ревет от восторга. Шесть! Шесть! Должно быть только так... Все боги как один требуют этого. Полевые игроки бегут, устремив взгляды вверх. Никому ни за что не удастся его поймать. Мяч летит всё выше, и выше, и выше...

Не сводите глаз с мяча, говорил Кришан Парвати, когда они играли в свой крикет с помощью лопаты и абрикосов в саду на крыше. Парвати Нандха не сводит. Мяч достигает точки, где сила тяжести одолевает ускорение, и начинает падать – на толпу, красный бинди, красный глазок, маленькое красное солнце. Воздушная атака. Снаряд от Кришана, ищущий ее сердце. Мяч летит вниз, и зрители вскидывают руки, но не перед Парвати. Она вскакивает, и мяч падает ей прямо в протянутую правую ладонь. Парвати вскрикивает от боли, а затем восклицает:

– Джай, Бхарат!

Голова у нее кружится от восторга. Вопли со всех сторон. Ее оглушают крики. «Джай, Бхарат!» Шум удваивается. Затем она делает то, чему ее учил Кришан: подбирает сари и перебрасывает мяч через границу поля. Английский полевой игрок ловит его с благодарным поклоном в сторону Парвати и перебрасывает боулеру. Но это шестерка, шестерка, славная шестерка Мазумдару и Бхарату... Я не отрывала глаз от мяча. Я не напрягала руку и размахнулась, как следует.

Парвати поворачивается к дамам, гордая своим достижением, и видит застывшие в презрительных гримасах лица.

Она разрешает себе передохнуть, только когда выбирается за пределы стадиона, однако даже там ей слышны перешептывания, и она чувствует, как пылает от стыда лицо. Дура, дура, самая настоящая деревенская дура, вела себя как чернавка там, внизу, вскакивала, выставлялась, как баба, у которой нет воспитания, нет класса. Она их опозорила.

Посмотрите на даму из пригорода, которая бросает мяч, как мужик! Джай, Бхарат!

Ее палм вибрирует от сообщений, следующих одно за другим. Но она не желает их видеть. Парвати даже не хочет оглядываться, боясь, что Кришан может попытаться догнать ее. Она идет прямо к дороге. Такси. В день матча должно быть много такси. Она останавливается на потрескавшемся асфальте у обочины, поднимает зонтик, а фатфаты и такси проносятся мимо. Куда вы так несетесь? Не видите, что дама вас подзывает?

Якобы-дама. Ни-разу-не-дама. Даже-не-надейся-дама.

К обочине сквозь поток машин сворачивает мопед-фатфат. Водитель – парень с крупными зубами и редким пушком вместо усов.

– Парвати! – слышится у нее за спиной.

Лучше умереть. Она залезает на заднее сиденье мопеда, и водитель сразу набирает скорость, проносясь мимо потрясенного мужчины в отутюженных черных брюках и в идеально чистой белой рубашке. Возвращаясь в пустую квартиру, дрожа от стыда и призывая смерть, Парвати обнаруживает, что дверь не заперта, а на кухне сидит ее мать в окружении сумок и чемоданов.

22. Шахин Бадур Хан

Дамба представляет собой длинный и узкий изгиб вздыбленной земли, полностью закрывающий горизонт. С одного конца другого не увидеть, она втиснута в пологие очертания долины Ганга. Самолет военно-воздушных сил Бхарата появляется над Кунда Кхадар с востока. Он проносится довольно низко над приветствующими его джаванами, поворачивает над озером. Боевые вертолеты, управляемые сарисинами, кучкуются ближе к Шахину Бадур Хану, чем он нашел бы комфортным. Они летают, словно птицы, отваживаясь на такие смелые маневры в воздухе, на которые никогда не осмелится ни один пилот-человек. Самолет делает вираж, управляемый сарисином вертолет тут же подается вперед и устремляется вниз, чтобы прикрыть его. Шахин Бадур Хан бросает взгляд на широкую и мелкую чашу, заполненную цветущей водой и окруженную бесконечной долиной, засыпанной песком, гравием и какой-то химической солью ядовито-белого цвета. Вонючая трясина с жижей, которую не станет пить даже корова. Сидящая через проход Саджида Рана качает головой и шепчет: «Сногсшибательно!»

Если бы только они послушали меня, если бы не стали с такой поспешностью перебрасывать солдат с головами, полными «Джай, Бхарат!», думает Шахин Бадур Хан. Люди хотят войны, сказала Саджида Рана на заседании кабинета министров. Ну, теперь люди ее получат.

Самолет премьер-министра опускается на спешно подготовленную площадку рядом с пограничной деревушкой, расположенной на бхаратской стороне километрах в десяти от дамбы. Вертолеты толкутся над ней, словно стервятники над башней молчания ^[62]. Оккупационные силы разместили здесь мобильный штаб. Механизированные части расположены дальше к востоку, роботы минируют подходы к позициям. Шахин Бадур Хан в своем городском костюме моргает от слишком яркого солнечного света, от которого не спасают даже западные солнцезащитные очки, и бросает взгляд на жителей деревни, стоящих на самом краю реквизированных и разоренных полей. Саджида Рана в своем сшитом на заказ обмундировании решительно направляется в сторону строя офицеров. Ей явно хочется быть пинап-леди номер один на тех фото, которые солдаты расклеивают на стенах бараков. Мать Бхарата рядом с Ниной Чандрой.

Офицеры приветствуют премьер-министра и ведут ее сквозь пыль и песок к «хаммерам». Министр Чаудхури семенит рядом с Саджидой Рана, пытаясь быстро и кратко информировать ее о положении дел. Маленькая тявкающая собачонка, думает Шахин Бадур Хан. Забираясь в душегубку «хаммера», он оглядывается на истребитель вертикального взлета, который стоит на шасси так высоко, словно боится чем-то заразиться от этой земли. Пилот – маленький электронный «клещ», вмонтированный в систему управления лайнером. Под носом, снабженным сенсорными устройствами, длинное дуло автоматической пушки. Оно похоже на хоботок тех хищных насекомых, которые прокалывают друг друга подобным приспособлением, а затем высасывают все жизненные соки. Утонченный убийца.

Шахин Бадур Хан вспоминает банановый клуб, улыбку слепой женщины, узнающей гостей по феромонам; темные альковы, где смешиваются голоса и смех, а тела с жадностью касаются друг друга. Странное, загадочное и прекрасное создание выплывает из темноты, под гипнотические звуки дхола, подобно танцовщице натча.

«Хаммер» пахнет освежителем воздуха «Волшебная сосна». Шахин Бадур Хан щурится от слепящего блеска асфальтового покрытия. Они катят на дороге, которая идет по верху дамбы. Здесь воздух затхлый из-за мертвой иссохшей почвы и вонючей воды. Даже «Волшебная сосна» предпочтительнее. Тонкая струйка желтой воды едва сочится из желоба. Это Ганга Мата.

Джаваны поспешно формируют почетный эскорт. Шахин Бадур Хан замечает роботизированные ракетные комплексы «земля-воздух» и нервные переглядывания младших офицеров. Десять часов назад здешняя земля принадлежала Республике Авадха, а на солдатах был тройной зелено-бело-оранжевый символ «инь-ян». Во всем же остальном их хамелеоновый камуфляж такой же, как и у бхаратских бойцов. Вокруг – призрачные деревни, кажущиеся обнаженными из-за постоянно понижающегося уровня воды в реке, они представляют собой великолепную мишень для обстрела. Да просто для снайпера-одиночки.

Саджида Рана следует дальше, ее ботинки ручной работы клацают по дорожному покрытию. Войска выстроились за помостом. Кто-то проверяет громкоговоритель, выкрикивая нечто нечленораздельное. Операторы новостного канала, заметив премьер-министра в униформе, следуют за ней по пятам. Военная полиция с лати в руках прогоняет их с дороги. Шахин Бадур Хан ждет у подножия помоста. Премьер-министр, министр обороны, дивизионный командующий поднимаются. Хан уже знает, что скажет Саджида Рана. Он сам вносил заключительные штрихи в текст ее речи сегодня утром, сидя в лимузине, который вез его на военный аэродром. Обычное перешептывание людей, собравшихся под нещадными лучами солнца, постепенно затихает, как только они замечают, что их главнокомандующий взяла микрофон. Шахин Бадур Хан с удовлетворением наклоняет голову, видя, какое сильное впечатление она производит на толпу.

– Джай, Бхарат!

В сценарии этого не было. Внутри у Шахина Бадур Хана все сжимается. Напряженная тишина длится одно бесконечное мгновение, а затем взрывается единодушным воплем. Две тысячи глоток громовым раскатом, словно эхо, вторят: «Джай, Бхарат!» Саджида Рана еще трижды повторяет лозунг, и трижды до горизонта разносится ответный клич. И только потом она переходит к своей речи. Речь предназначена не для тех солдат, что стоят по команде «Вольно!» на дороге, идущей по верху дамбы. Она – для камер, микрофонов и редакторов новостных интернет-агентств.

Мы стремились к мирному разрешению конфликта... Бхарат никогда не хотел войны... Мы надеялись на дипломатическое урегулирование... Мы всё еще верим, что мир может стать результатом переговоров... Мы делаем достойное предложение нашим противникам... Воду нельзя присваивать никому, водой нужно делиться... Ни одна нация не имеет на это права... Ганг – наша общая артерия жизни...

Солдаты не двигаются. Даже не шелохнутся. Они стоят в немыслимую жару в полном снаряжении, слушают пропагандистскую чушь, в нужном месте сопровождают ее возгласами согласия и поддержки, замолкают, как только Саджида Рана дает им знак взглядом или движением руки. И в завершение речи она сообщает, возможно, самое главное:

– А теперь я должна сказать вам еще об одной нашей победе. Господа, Бхарат набрал сегодня триста восемьдесят семь на семь!

Все взрывается в многоголосой здравице: «Джай, Бхарат! Джай, Бхарат!»

Саджида Рана спокойно принимает аплодисменты и спускается с помоста в самый разгар восторженных возгласов.

– Неплохо, а, Хан?

– Мазумдар только что набрал сто семнадцать, – замечает Шахин Бадур Хан, следуя за своим лидером.

Конвой ведет их обратно к штабу. Операция задумывалась как блиц-наступление и столь же быстрый отход. В Генеральном штабе были настроены против, но Саджида Рана настояла. Мирные предложения должны быть сделаны с позиции силы, которая не унизит правительство Раны. Аналитики изучили данные со спутников и сведения, полученные с помощью электронных средств шпионажа, что позволило Бхарату по крайней мере на час опередить противника. «Хаммеры» и БТРы движутся по ухабистым проселочным дорогам. Пыль, которую поднимает колонна, должно быть, видна с околоземной орбиты. А за наземными частями, подобно стае падальщиков, следуют различные БПЛА. Сопровождая премьер-министра и ее главного советника к ожидающему их самолету, охранники нервно посматривают на небо. Люки задраены, Шахин Бадур Хан пристегивает ремни, и самолет устремляется ввысь.

Шахину кажется, что он оставил свой желудок там, на растерзанных и выжженных полях. Самолет взлетает на полном ходу почти вертикально. Бадур Хан не рожден для полетов. Он переживает каждый толчок и каждую воздушную яму, как маленькую смерть, судорожно сжимая подлокотники сиденья. Самолет ложится на горизонтальный курс.

– Что ж, это немного отдавало драмой, да? – говорит Саджида Рана, расстегивая ремень безопасности. – В чертовой армии всегда помнят, где место женщине. Джай, Бхарат! Тем не менее, прошло хорошо. Думаю, информация о счете крикетного матча тоже была вполне уместна.

– Как скажете, мэм.

– А я именно так и говорю. – Саджида Рана ежится в облегающей военной форме. – Чудовищно неудобная одежда. Не представляю, как кто-то мог всерьез воевать в таком... Итак, ваша оценка?

– Она будет откровенной.

– Разве когда-нибудь бывало иначе?

– Я считаю оккупацию дамбы авантюрой. План заключался в том...

– План, конечно, был хорош, однако ему не хватало яиц.

– Госпожа премьер-министр, при всем уважении...

– Я понимаю, вы дипломатичны. Но к хуям дипломатию. Я не позволю сделать из этого Дживанджи мученика хиндутвы. Бога ради; мы – Раны! – Она делает паузу, чтобы снять налет театральности, и затем спрашивает: – Мы способны выйти из создавшегося положения с наименьшими потерями?

– Да, но как только это появится на новостных каналах, еще одним фактором станет внешнее давление. Англичане наконец получат предлог для возобновления требований о созыве международной конференции.

– Надеюсь, не в Лондоне, а то весь шопинг в задницу. Но вот американцы...

– Мы с вами думаем об одном и том же, госпожа премьер-министр. Особые отношения...

– И близко не такие взаимные, как любят думать бритты. Я вам скажу, Хан, что единственное радует меня во всем этом дерьме. Мы разделались с этим чуутьей Дживанджи. Он считал себя умником, дав утечку фото этой своей Святой Супермаркетовой Тележки, но теперь именно он бежит домой, пряча яйца в пасти, чтоб их не оттяпали.

– Однако, госпожа премьер-министр, он не разгромлен. Я думаю, мы еще услышим о господине Дживанджи – в том случае, если начнется мирная конференция.

– Когда начнется, Хан.

Шахин Бадур Хан наклоняет голову в знак смирения. Но он-то прекрасно знает, что в подобных вещах не существует четких правил, которыми можно было бы руководствоваться. До сих пор ему, его правительству и его народу везло.

Саджида Рана замечает неаккуратный шов на своих военных брюках и начинает нервно ерзать в кресле.

– Еще что-нибудь, что может меня касаться?

Шахин Бадур Хан включает палм, просматривает новостные каналы. Фантомные страницы появляются у него прямо перед глазами. Новости взрываются вокруг маленькими цветными бомбами.

– Си-эн-эн, Би-би-си и «Ньюс Интернэшнл» включили нас в экстренный выпуск новостей.

– Каков общий тон Великого Сатаны?

Шахин Бадур Хан пролистывает передовицы основных электронных СМИ от Бостона до Сан-Диего.

– От мягкого скептицизма до резкого отторжения. Консерваторы требуют, чтобы вначале мы вывели войска, а уж потом речь может идти о переговорах.

Саджида Рана слегка оттягивает нижнюю губу – жест, о котором, как и о ее фантастическом сквернословии, знают только ближайшие доверенные лица.

– Ну, по крайней мере они не шлют сюда морскую пехоту. Но ведь у нас же тут речь не о нефти, а всего лишь о воде. Стало быть, воюем мы не с Вашингтоном. Какие новости из Дели?

– По онлайн-каналам ничего.

Премьер-министр тянет за губу сильнее.

– Не нравится мне это. У них уже есть другие заголовки.

– Данные с наших спутников показывают, что силы Авадха все еще находятся на позициях.

Саджида Рана отпускает губу и выпрямляется на сиденье.

– Нахуй их! У нас великий день! Мы должны радоваться и торжествовать! Шахин, – называет его по имени, – между нами: Чаудхури. Что вы о нем думаете?

– Министр Чаудхури – очень способный депутат парламента от своего округа...

– Министр Чаудхури – хиджра. Шахин, у меня есть одна идея, которую я давно обдумываю. В будущем году в Дидаргандж проводятся внеочередные выборы. Ахуджа пытается хорохориться, но всем известно, что бедного ублюдка давно жрет опухоль. А место-то хорошее, надежное. Черт, они бы избрали даже самого Джеймса Маколея, стоило бы ему воскурить немного фимиама Ганеше.

– Должен вам напомнить, госпожа премьер-министр, что президент Маколей не мусульманин.

– Да ебать, Хан, вы сами-то не Бен Ладен. Кто вы – суфий или что-то типа того?

– Я происхожу из суфийской семьи, это верно.

– Ну так и я про то же. Послушайте, правда в том, что вы хорошо себя проявили в этом нашем деле, и мне нужно, чтобы ваши способности раскрылись еще сильнее. Вам, конечно, придется пройти период ученичества на задних скамьях парламента, но я совершенно точно буду двигать вас к получению министерского портфеля.

– Госпожа премьер-министр, я не знаю, что сказать.

– Можете начать со «спасибо», долбаный вы зажатый суфий. Все строго между нами, естественно.

– Естественно, госпожа премьер-министр.

Поклоны, смирение, соглашательство. Простой государственный служащий. Но сердце Шахин Бадур Хана готово выскочить из груди.

В Гарварде – вскоре после того как закончились первые экзамены и спало первоначальное, свойственное всем новичкам напряжение, а лето открылось перед ними, свободное и бескрайнее, – он позабыл и о добродетелях студента бизнес-школы, и о дисциплине мусульманина. Под многословные советы владельца винной лавки Шахин купил бутылку импортного односолодового виски из Спейсайда и среди пыльных полос солнечного света, проникавшего в окна его студенческой комнаты, выпил за свой успех. Между скрипом пробки в бутылочном горлышке и сухими позывами к рвоте в пурпурных сумерках был отчетливый период, в течение которого он ощущал себя погруженным в океан счастья, восторга, света, полной уверенности в собственной значимости, а весь мир казался беспредельным и совершенным. Шахин подошел к окну с бутылкой в руках и рычал от блаженства. Тяжелое похмелье и чувство глубочайшей духовной вины были справедливой платой за эту внезапную взрывную эпифанию.

И вот теперь, сидя в военном самолете рядом с премьер-министром, Хан вновь ощутил нечто подобное. Член кабинета министров. Он. Шахин пытается взглянуть на себя со стороны, представить совсем другое место – за столом в великолепном, залитом солнечным светом зале заседаний кабинета. Он видит себя стоящим под куполом Сабхи. Почетный член Дидарганджа. И это будет правильно. Он будет вознагражден по заслугам – и вовсе не за усердную и безупречную службу, а за свои способности. Он заслужил награду. Заслужил – и получит ее.

– Сколько времени мы уже работаем вместе? – спрашивает его Саджида Рана.

– Семь лет, – отвечает Шахин Бадур Хан.

И еще три месяца и двадцать два дня, добавляет он про себя. Саджида Рана кивает и снова начинает теребить себя за губу.

– Шахин.

– Да, госпожа премьер-министр?

– У вас все в порядке?

– Боюсь, не совсем понимаю, что вы имеете в виду, госпожа премьер-министр.

– Просто в последнее время вы выглядите, ну, рассеянным. И до меня доходили слухи.

Шахин Бадур Хан чувствует, что у него останавливается сердце, замирает дыхание, мозг отказывается работать. Он покойник. Покойник. Нет. Не может быть. Она не стала бы предлагать ему все то, что только что предложила, чтобы отобрать снова из-за какой-то совершенной им незначительной глупости, мгновения легкого помешательства. Нет, не из-за помешательства, Шахин Бадур Хан. А из-за твоего истинного «Я». А думать, что ты можешь скрыть или отринуть его – вот это и есть настоящее безумие.

Хан облизывает губы. В словах, которые он сейчас произнесет, не должно быть никаких колебаний, его горло не должно пересохнуть, а голос дрогнуть.

– Правительство – рассадник слухов, госпожа премьер-министр.

– Я просто слышала, что вы очень рано ушли с какой-то вечеринки в пригороде.

– Я был уставшим, госпожа премьер-министр. В тот день... – Он еще не выбрался на безопасную территорию.

– Да-да, я помню, в тот день состоялся брифинг. Я слышала – и без сомнений это возмутительная клевета, – что между вами и бегам Билкис возникло некоторое... напряжение. Я знаю, что это охренеть как бестактно, Шахин, но ответьте мне, пожалуйста: у вас в семье все в порядке?

Что-то внутри Шахина кричит: скажи ей. Лучше пусть она узнает от тебя, чем от какого-нибудь партийного информатора или от – избави Бог! – Дживанджи. Расскажи ей, куда ты ходил, кого встречал, что чуть не сделал с ним... С «эно»... Расскажи. Откройся ей, матери страны и народа, пусть она уладит это, замнет это, заметет под ковер – ради того, что ты все эти годы делал, и так лояльно, для Саджиды Раны.

Но он не может. Враги Хана внутри самой партии и вне ее ненавидят Шахина уже только за то, что он мусульманин. А если теперь он предстанет перед ними как извращенец, как неверный муж, как любитель тех, кого они даже за людей-то не считают, его карьера будет закончена. Более того, подобного скандала не переживет и правительство Раны. Шахин Бадур Хан прежде всего государственный служащий. Его долг перед администрацией превыше всего.

– Могу я быть откровенен с вами, госпожа премьер-министр?

Саджида Рана наклоняется над узким проходом.

– Вы задаете мне этот вопрос уже второй раз за наш сегодняшний разговор.

– Моя жена... Билкис... в общем, в последнее время между нами наступило некоторое охлаждение. После того как мальчики поступили в университет, у нас практически не осталось других тем для бесед, кроме их успехов. Теперь у нее и у меня разная жизнь. У Билкис своя колонка в газете, женский форум. Но вы можете быть совершенно спокойны: наши отношения никак не повлияют на исполнение профессиональных обязанностей. Мы не допустим, чтобы из-за нас вы оказались в неловком положении.

– Что вы, никакой неловкости, – бормочет Саджида Рана, и тут пилот объявляет, что через десять минут они приземляются на военном аэродроме в Набха Спарасхаме, и Шахин Бадур Хан получает возможность бросить взгляд в иллюминатор на громадное коричневое пятно чудовищных трущоб вокруг Варанаси.

Он даже позволяет себе слабое подобие улыбки. Все в порядке. Ей ничего не известно. Он все превосходно провернул. Но теперь у него появились новые проблемы, которые необходимо как можно скорее решить.

А вон там, вдоль южного края горизонта... Неужели темная линия облаков?

Только когда умер его отец, Шахин Бадур Хан понял, до какой степени ненавидит дом у реки. И дело вовсе не в том, что хавели некрасив или производит гнетущее впечатление, совсем напротив. Но его просторные галереи, веранды и широкие белые залы с высокими потолками насквозь пропитаны историей бесчисленных поколений, ощущением долга перед семьей. Шахин Бадур Хан не мог подняться по ступенькам лестницы, пройти под большим бронзовым фонарем на веранде или войти в переднюю с двумя симметричными винтовыми лестницами – одной для мужчин и другой для женщин – без того, чтобы не вспомнить о том, как он еще мальчиком прятался за колонной, когда его деда Саида Райза Хана несли на кладбище, расположенное у старого охотничьего домика у болот. И как сам шел вслед за собственным отцом, совершавшим такое же короткое последнее путешествие сквозь двери из тика. Сам Шахин когда-нибудь тоже уйдет туда же. Его собственные сыновья и внуки понесут его. Через хавели прошло столько человеческих жизней – нет ни одного уголка, в котором можно было бы укрыться от воспоминаний о родственниках, друзьях и слугах. Любое слово, поступок, намерение зримы и прозрачны. Хан всегда тосковал по отдельному убежищу и помнит, что подобное удовольствие мог позволить себе лишь в Гарварде. Уединение, своеобразную «резервацию» в Новой Англии – «резервацию» в значении места, отдельного от всех и от всего.

Он проходит через мезонин в женскую половину дома. И, как всегда, некоторое время медлит у дверей в зенану. В хавели Ханов пурда была упразднена еще при деде Шахина, но, находясь в женских помещениях, он всегда испытывал стыд. Вещи, окружавшие его здесь, стены, видевшие что-то иное, стиль жизни обитательниц были ему чужды. Дом, разделенный на два полушария, подобно мозгу.

– Билкис.

Его жена устроила кабинет на широком затененном балконе с видом на живописные холмы и спокойную реку. Здесь она пишет статьи, выступления для радио и очерки. Внизу, в садике, полном птиц, она принимает своих умных, но не имеющих гражданских прав подруг, там они пьют кофе, строят какие-то планы, которые могут строить умные бесправные женщины.

Мы живем в деформированном обществе, сказал тот государственный служащий, любитель музыки, когда на сцене появилась Мумтаз Хук.

– Билкис.

Шаги... Дверь открывается, появляется лицо служанки – Шахин Бадур Хан не помнит которой.

– Бегам нет, саиб.

Шахин Бадур Хан прислоняется к крепкому дверному косяку. В кои-то веки ему захотелось перекинуться с ней несколькими словами. У них мало времени для настоящего общения. Для слов. Для прикосновений. Но он устал. Устал от строгости. Устал от ужасающей истины, которая заключается в том, что, даже если бы он сел, подобно садху, на углу улицы и ничего не делал, цепочка событий, которую он запустил, разрасталась бы у него за спиной, и одно питало другое, словно громадная приливная волна. Теперь ему постоянно придется опережать ее хотя бы на несколько шагов, чтобы она не поглотила его. Он устал от маски, от притворства, от лжи. Рассказать жене. Она подскажет, как поступить.

– Ее никогда нет...

– Господин Хан?

– Забудьте.

Дверь медленно закрывается. Впервые за всю свою жизнь Шахин Бадур Хан не может найти дорогу в собственном доме. Он не узнает двери, стены, коридоры. Внезапно он оказывается в залитой ярким солнечным светом комнате, окна которой выходят на женский садик, в белой комнате с москитными сетками, завязанными в большие мягкие узлы. Здесь пахнет теплом и пылью, и Шахин приходит в себя. Запах – ключ памяти. Он вспомнил. Он знает эту комнату, он любил ее когда-то. Старая детская – комната, в которой он провел первые годы жизни, комната с окнами, выходящими на великую реку. Каждое утро Шахин просыпался здесь от возгласов браминов, обращенных к Гангу. В комнате чисто, светло и пусто. Наверное, Хан приказал убрать из нее всю мебель после того, как мальчики уехали в университет, хотя не помнит, чтобы отдавал подобное приказание. Айя Гуль умерла десять лет назад, но среди деревянных панелей, занавесей и штор еще сохранился аромат ее груди, острый запах ее одежды. И тут Шахин Бадур Хан с ужасом и удивлением вспоминает, что не заходил сюда уже несколько десятилетий. Он щурится от слишком яркого света. Aллax – Cвeт нeбec и зeмли... Oдин cвeт пoвepx дpyгoгo! Aллax нaпpaвляeт к Cвoeмy cвeтy, кoгo пoжeлaeт. Aллax пpивoдит людям пpитчи, и Aллax знaeт o вcякoй вeщи. ^[63]Сура струйкой дыма завивается в памяти Шахина.

И только потому, что впервые за долгие-долгие годы он чувствует, что за ним никто не следит, Шахин Бадур Хан осмеливается на это. Он вытягивает руки в стороны и начинает вращаться. Вначале очень медленно, пытаясь сохранить равновесие. Танец суфиев, с помощью которого дервиши соединялись с сознанием Бога. У него на языке возникает зикр, прославление имени Аллаха. Яркое воспоминание пронзает мозг Хана – его дед, вращающийся на одном месте под звуки каввалов посередине пола айвана, выложенного плиткой с геометрическим узором. Мевлеви приехал из Анкары, чтобы научить индийцев семе – великому танцу Бога.

Выкрути меня из этого мира, Бог-внутри.

Мягкий коврик мнется под ногами Шахина. Концентрация достигает предела, все мысли сосредоточены на движении ног, на повороте рук: вниз – в благословляющем жесте, вверх – в жесте принятия благодати. Он вращается, уходя в глубины памяти.

В то безумное новоанглийское лето, когда повышенное давление на много дней установилось над пуританским Кембриджем, температура всё росла, а затем застряла на месте. Все распахнули настежь окна и двери, вышли на улицы, в парки и на лужайки или просто расселись у порогов домов, на балконах. Шахин Бадур Хан в тот год был второкурсником и забыл, что значит быть холодным и сдержанным. Он возвращался с друзьями с музыкального фестиваля в Бостоне. И тут из мягкой, бархатной, ароматной ночи появилось оно, и Шахин был мгновенно парализован, он застыл, словно Полярная звезда посреди небосклона, точно так же, как четверть века спустя в аэропорту Дхаки при виде неземной, совершенно чуждой, волшебной и абсолютно недостижимой красоты.

Ньют нахмурился от шума, производимого шайкой студентов, и посторонился, уступая им дорогу. Так впервые в жизни Шахин Бадур Хан увидел подобное существо. До этого он читал о них, видел фотографии, томился страстным желанием посмотреть на них, воплощенную мечту детства, собственными глазами. И вот теперь оно явилось перед ним во плоти, вполне реальное, а не фантастическое создание из сказок. На гарвардской лужайке он впервые влюбился. Та любовь сопровождала его всю жизнь. В течение двадцати пяти лет Хан носил ее жало в своем сердце.

Ноги движутся, губы произносят мантру зикра. Он вращается назад, в прошлое.

Обертка была идеальная, простая и элегантная. Бумага с красно-черно-белым узором, одна целлофановая ленточка золотистого цвета. Минимум всего. Индийцы приделали бы к подарку еще массу всяких финтифлюшек, могли разукрасить, разрисовать сердечками, стрелами и Ганешами, сделали бы так, чтобы он наигрывал мелодии, а потом разбрасывал конфетти. В тринадцать лет Шахин Бадур Хан увидел пакет из Японии и понял, что он сам никогда не будет достаточно индийцем. Отец привез из командировки в Токио подарки для всей семьи. Младшие братья Хана получили воздушных змеев, которых они потом запускали с балконов хавели. Старший сын – «Нихон» ^[64] в коробке. Шахин с изумлением таращился на энергетик в тюбиках как от зубной пасты, шоколад «Лодка в тумане», коллекционные карточки и робота-питомца «Машущий котик», шарфы, меняющие цвет под настроение, и диски японской поп-музыки. Но что действительно преобразило его жизнь, как преображает ее подаренный мотоцикл, становясь боевым ботом-мстителем, так это манга.

Поначалу ему не нравилось свойственное манге легкомысленное смешение насилия, секса и подросткового невротизма. Дешево и чуждо. Но постепенно Хана начали привлекать персонажи, эти вытянутые фигурки бесполых подростков с оленьими глазами, вздернутыми носами и постоянно приоткрытым ртом. Чем они только не занимались! Спасали мир, решали проблемы с родителями, носили потрясающие фантастические костюмы, похвалялись самыми невероятными прическами и обувью, беспокоились за дружков-подружек, когда на Токио совершали налет зловещие «черные ангелы», то есть враждебные роботы, но чаще всего просто демонстрировали независимость, отстраненность, сказочную привлекательность, стройные длинные ноги и загадочную андрогинность. Ему до слез захотелось жить той же жизнью, которой жили они, – увлекательной и полной страсти.

Шахин завидовал им во всем – их красоте, тому, что все знали, любили их и восхищались ими. Он хотел стать одним из них, быть с ними в жизни и смерти. Ночью, лежа в постели, Шахин придумывал истории. Что произойдет после того, как они разгромят «черных ангелов», рвущихся сквозь трещину в небесах, – он выдумывал истории о том, как они любят и играют друг с другом в своем выстланном мехом доме-крепости.

Прошло много лет, но он по-прежнему время от времени заглядывал в пожелтевшие и помявшиеся старые комиксы, теперь сложенные в коробку из-под обуви. Вечно юные, вечно стройные, всегда прекрасные, с неутолимой жаждой приключений андрогины-пилоты «Грассен Элементой», скрестив на груди руки, искушали его высокими скулами и оленьими глазами.

Шахин Бадур Хан вращается на границе с трансцендентным и чувствует, как глаза его наполняются слезами. Сема влечет его еще дальше в прошлое, на пляж.

Мать жалуется на высокую влажность, на социализм и на то, что рыбаки испражняются на песок рядом с бунгало Ханов. Отец раздражается, сердится и тоскует по дому на севере. Он нервно ходит взад-вперед в мятых штанах, поплиновой рубашке с короткими рукавами и шлепанцах. Стоит удушающая керальская жара. А для Шахина Бадур Хана эта поездка становится худшей в жизни, потому что он так ждал ее, а она так его разочаровала. Юг, юг, юг!

По вечерам с моря приходит ребятня рыбаков. Черные от загара, обнаженные, смеющиеся, они играют, орут, плещутся в воде, а Шахин Бадур Хан с братьями тем временем сидит на веранде, пьет лимонад и слушает рассказы матери о том, как отвратительны эти ужасные дети. Но Шахину они вовсе не кажутся такими уж жуткими. У них есть маленький аутригер ^[65]. Шахин наблюдает за детьми со стороны и предается фантазиям о том, как они спасаются на утлом суденышке от реальной опасности в открытом море, борются с пиратами и ураганами, занимаются настоящими исследованиями и помогают попавшим в беду. Когда же дети вытаскивают свой аутригер на песок и начинают играть в крикет на пляже, ему кажется, что он сейчас умрет от страстного желания присоединиться к ним. Шахину хочется уплыть вместе с темнокожими и белозубыми керальскими андрогинами, обнаженным скользнуть в теплую, как кровь, воду и облечься ею, словно кожей. Хочется бегать и кричать, быть худым, стройным и свободным – и не стесняться своего голого тела.

В соседнем бунгало живет семейство госслужащего из Бангалора, занимающего весьма скромный пост. Но Шахин Бадур Хан видит, как его сын и дочка играют на аутригере вместе с местными, ныряют, плавают под водой, выныривают на поверхность, ловя ртом воздух, усеянные капельками морской воды, словно росой, и смеются, и смеются, и смеются, а потом всё сначала. Зерно опустошенности упало тогда в его душу и проросло во время долгого путешествия на поезде через всю Индию, превратившись в острую боль, в надежду, в желания, не имевшие названия, невыразимые в словах, но пахнувшие лосьоном для загара, вызывавшие зуд, подобно песку, что попал между пальцами, похожие на нагретый солнцем кокосовый коврик и звучащие голосами детей над морским прибоем.

Шахин Бадур Хан прекращает вращаться. Борется с сильными, поднимающимися изнутри рыданиями. Ему так хотелось этого, но его детство было иным, в нем не могло быть такой свободы. Он все отдал бы ради этой красоты, хотя бы один день.

Ноги. Снаружи. Босые ноги. Шахин Бадур Хан отбрасывает от себя суккуба.

– Кто здесь?

– Сэр? Все в порядке?..

– В абсолютном. Оставьте меня в покое, пожалуйста.

Все в порядке, в том самом порядке, какой бывает среди развалин. Шахин Бадур Хан поправляет костюм, вновь расстилает помятый дхури в том месте, где он только что вращался в священном танце и где его почтил своим посещением Аллах. Он был спущен в нафс, в ядро души, из которого исходят желания, и там узрел истинную природу Бога-внутри, и его призыв к непостижимому о помощи был услышан.

Теперь он знает, как должен поступить с этим ньютом.

23. Тал

Остаток недели Тал заваливает себя работой, но даже раздумья над дизайном интерьера хавели, в который переедут Апарна Чаула и Аджай Надьядвала после своей виртуальной свадьбы, не могут усмирить проснувшихся демонов. Некто по имени Хан. Тал пытается выбросить из головы его образ, но тот рассеян по нейронам ньюта, словно огни Дивали. Это самый страшный страх: что там, внутри, всё распустится, биочипы и гормональные микропомпы растворятся и уйдут в кровоток. Тал опасается, что почки выведут из его организма всю его ньютность вместе с мочой.

К концу недели даже Нита начинает говорить, что Талу следует отдохнуть.

– Ладно, давай, вали отсюда, – велит их продюсер Девган.

И Тал валит в Патну. Никому, кроме ньюта, не придет в голову проводить уик-энд в этом громадном, жарком, бездушном промышленном городе. Но Талу нужно кое-кого там увидеть. Гуру ньютов.

Два часа спустя Тал уже у реки, смотрит поверх поляризованных контактных линз и мигает из-за ослепительного блеска воды. Он берет билеты до Патны на скоростное судно на подводных крыльях (ехать первым классом важнее, чем доехать, баба́). А еще через полчаса уютно устраивается на своем месте, закрывает глаза и маленькими мягкими кулачками отбивает такт первых аккордов микса ГУРУ ТРАНХ, а мимо проносятся далекие сухие берега с промышленными предприятиями на них. Тал не может сдержать удивления: в Ганге все еще хватает воды, чтобы эта штуковина плыла по нему.

У загрязненных улиц Патны – новый лук. Темный и текучий. Как «ирокез», который лежит не по центру, с прядью, свешивающейся на лоб. И никаких тебе лыжных очков на этом самом лбу. С волосами Тал ничего не может поделать, но в «КлимБанни» на Амрит Марг есть всё, что нужно для приличного аутфита, и они готовы продать это. Верх там, низ здесь, там бельишко, а напоследок обувь. Кредитка получает очередной сильнейший удар, но уже через полчаса Тал выходит на улицы, облаченный в длинные полосы мягкого серого шелка. На ногах серебристо-черные ньютовские сапожки с пятисантиметровыми каблуками и обязательными кисточками с бусинками, что свисают со шнурков. Парни оборачиваются на ньюта, девушки смотрят с завистью, женщины в кофейнях наклоняются друг к дружке и что-то шепчут, прикрыв рты руками, полицейский на перекрестке едва не делает оборот в триста шестьдесят градусов, увидев, как Тал меняет цвет контактных линз, затемняя их от слишком яркого солнца; и это хорошо, так хорошо, так ошеломляюще неожиданно, и чудесно, и весело – снова быть на улицах Патны, под солнцем Патны, вдыхать смог Патны, пробираться мимо бесчисленных тел и лиц Патны под микс Патны в его наушниках. Все танцует под этот микс. Все так музыкально, любая случайная встреча может быть прелюдией к убийству, или адьюльтеру, или воровству, или воссоединению давно потерявших друг друга возлюбленных. Одежда ярче и красивее, чем где бы то ни было, и все товары вокруг как будто специально произведены для того, чтобы привлечь внимание Тала. Ньют молится божеству Авалокитешваре ньютов, чтоб позволил Талу стать первым, кто сумеет навеки забыть о Варанаси.

О Варанаси. О мужчине по имени Хан. И обо всем остальном.

Посвященным известно, что за стеклянными башнями «Коммершиэл банд» пришвартовано скоростное судно, которое отвезет вас в сангам, где гуру производит свои операции. Тал с удовлетворением отмечает, что судно – «Рива» из красного дерева. У «Ривы» сдвоенные моторы. Они несут ее мимо мелких суетливых паромов и барж. Судно проходит по главному каналу, затем поворачивает налево по направлению к большой песчаной косе, где Гандак вливается в священный Ганг. В этой широкой песчаной дельте и вокруг нее располагается самая обширная, самая дешевая во всем Бхарате, самая грязная и наименее обремененная законами зона свободной торговли. Спрессованные алюминиевые ларри-галлы и гоу-дауны давным-давно столкнули друг друга с имевшейся в их распоряжении земли на воду. Сангам окружен множеством списанных лихтеров ^[66]. В них живут целые семьи, члены которых могут похвастаться тем, что их нога никогда не ступала на сушу. Все, что им необходимо для рождения, жизни и смерти, они могут отыскать, пробежавшись по лабиринту из сходен и лесенок, перекинутых с лодки на лодку.

«Рива» везет Тала по неуклонно сужающимся каналам между стальными корпусами, расписанными текстами на хинди. Наконец они оказываются в узкой протоке, рядом с буксиром с малообещающим названием «Фугаци» ^[67]. На протяжении долгих тридцати лет этот кораблик таскал грузы вверх по реке – от Калькутты до новых промышленных гигантов Патны. Затем холдинг «Белый орел» купил его и отправил в док в свободной зоне Гандак, выпотрошив и лишив двигателей.

«Белый орел» – в высшей степени респектабельная фондовая компания с центром в Омахе, штат Небраска. Она специализируется на пенсионном страховании медицинских работников. Ей принадлежат несколько плавучих отделений в Патне, занимающихся предоставлением тех медицинских услуг, в которых избиратели на Среднем Западе, во всем следующие библейским заветам, категорически отказывают соплеменникам. Сотни высокодоходных и юридически сомнительных производств размещают свои центры в свободной зоне Гандак: здесь нашли приют пиратские радиостанции, фальсификаторы медикаментов, файлообменники, гавани данных, производители эмотиков, нелегальные лаборатории по генной инженерии, клонированию и клеточной терапии, джунгли саморазвивающегося ПО, средства защиты от копирования, услуги валютных трансферов, умельцы, переклеивающие бирки, фермеры, выращивающие стволовые клетки, порнократы, по меньшей мере один сарисин третьего уровня (под вопросом) и добрый доктор Нанак, достойный ньют, гуру спасительных ножей.

Тал карабкается по стальному трапу, оголенными нервами ощущая нависающий сзади металлический борт соседней баржи. Одна хорошая волна – и стальные стены, окружающие ньюта со всех сторон, сомкнутся и раздавят Тала, точно выпавшее из гнезда яйцо. Чьи-то глаза пристально смотрят поверх перил. Это Нанак, добрый доктор, и он выглядит, как всегда, одиозно в своих шортах-карго на три размера больше нужного, в женских туфлях на высокой платформе и в обтягивающей майке в сеточку, да еще и с улыбкой священной обезьяны.

Они обнимаются, прикасаются друг к другу, целуются, пробуждая друг в друге чувство радости, ощущение наивного детского восторга, касаясь тех подкожных зон, тех физиологических клавиш, которые роботы-хирурги Нанака ввели в нервные волокна освежеванного тела Тала. Объятия закончены, ньюты улыбаются, издают глупые, веселые восклицания и вновь чувствуют себя безумно счастливыми.

– Да ты на стиле, баба́, как я вижу, – говорит Нанак.

Он невысок, немного застенчив и робок, слегка сутуловат, но у него самая добрая улыбка на свете. Кожа Нанака приобрела охристый оттенок от солнца.

– По крайней мере, я стараюсь, – отвечает Тал, наклонив голову.

– Поосторожнее здесь на каблуках, – предупреждает Нанак.

Палуба полна всяких кабелей, люков, труб, споткнувшись о которые, зазевавшийся ньют может врезаться в стальную пластину.

– Останешься на чай? Осторожнее, осторожнее...

Они поднимаются по крутому трапу в рулевую рубку. Не дойдя одной ступеньки до верха, Тал останавливается, чтобы окинуть взглядом этот город, состоящий из бесчисленных кораблей. Он живет не менее активной жизнью, чем какой-нибудь базар. Помимо зарабатывания денег, на любом судне всегда есть масса другой работы: покраска и уборка палубы, уход за растениями, проверка исправности солнечных батарей и коммуникаций. Со всех сторон доносится музыка, усиленная эхом, отражающимся от многочисленных металлических поверхностей.

– Итак, что же случилось? – спрашивает Нанак, вводя Тала в кабинет, выложенный деревянными панелями и пропитанный ароматом кедра.

Ароматы вызывают у Тала не менее сильную эмоциональную реакцию, нежели любое запрограммированное воздействие на кнопки его нервной системы. Эно вновь чувствует себя в теплом древесном лоне. Эно вспоминает, как скрипят кожаные диваны, как Сунити на палубе напевает хиты из кинофильмов, когда ей кажется, что ее никто не слышит.

– Просто обычный чек-ап, – отвечает Тал.

– Ну это-то конечно, – говорит Нанак и вызывает лифт, спускающийся в пустое нутро корабля, где гуру проводит свои трансформации.

– Ты занят? – спрашивает Тал, чтобы скрыть опасения.

Дверцы лифта открываются в коридор из красного дерева с несколькими бронзовыми дверями. За одной из них Талу пришлось провести целый месяц – месяц мук, вызванных болеутоляющими и подавляющими иммунитет средствами, пока тело Тала привыкало к тому, что роботы-хирурги с ним сделали. Настоящий кошмар наступил, когда протеиновые чипы, введенные в костный мозг, раскрылись и начали переписывать биологические императивы, существовавшие на протяжении четырех миллионов лет.

– Сейчас у меня двое, – говорит Нанак. – Один готовится, милый маленький малаец, очень нервничает, может сбежать в любую минуту, что будет жаль, а второй – в послеоперационной палате. Наша известность растет, хоть я и не очень к этому стремлюсь.

За известность надо платить, как Тал платит до сих пор. Десять процентов наличными, а затем месячные выплаты на протяжении почти всей оставшейся жизни. Тело в заклад.

– Тал, – тихо говорит Нанак. – Не сюда, вот сюда.

Тал вдруг обнаруживает, что касается рукой двери в операционную. Нанак открывает дверь клиники.

– Мы просто тебя осмотрим, дорогуша. Даже одежду снимать не придется.

Но Тал уже сбрасывает обувь, легкую накидку и ложится на белый мягкий смотровой стол. Ньют моргает, чувствуя некоторое смущение, пока Нанак суетится, настраивая сканер.

В это мгновение Тал вспоминает, что Нанак, добрый доктор, не имеет даже среднего медицинского образования. Он обычный брокер, стивидор ^[68] от хирургии. Роботы разделили Тала на части – и вновь соединили: микроманипуляторы, скальпели толщиной в молекулу, направляемые хирургами из Бразилии. Талант Нанака состоит в его уникальном умении общаться с пациентами и в чутье на лучших медиков, довольствующихся самым низким гонораром, которых он способен искать по всему миру.

– Итак, скажи-ка, баба́, это чисто медицинский визит или же ты хочешь узнать, как обстоят дела в Патне? – спрашивает Нанак, засовывая хёк за свое большое ухо.

– Нанак, неужели ты не знаешь, что я теперь ньют, делающий карьеру? Мне удалось за три месяца стать начальником отдела. Через год уже буду выпускающим продюсером.

– Тогда ты сможешь приезжать ко мне за новыми наборами эмотиков, – говорит Нанак. – У меня есть кое-что новенькое, только что от изготовителя. Очень хорошая вещичка. Очень странная. Вот так. Все готово. Дыши спокойнее.

Тал поднимает руку, складывает пальцы в мудру, а из основания кушетки выдвигаются полукружия из белого металла и замыкаются в кольца вокруг его ног. Несмотря на просьбу Нанака дышать ровнее, как только сканер начинает странствие по телу, у Тала немного перехватывает дыхание. Световое кольцо касается шеи, и ньют закрывает глаза и пытается забыть о том, другом столе, что находится за бронзовой дверью. О столе, который на самом деле и не стол вовсе, а особое гелевое ложе. Тала положили на него, анестезировали до полного бесчувствия, мало чем отличавшегося от клинической смерти. Всеми физиологическими функциями организма управляли сарисины: заставляли легкие дышать, сердце – биться, а кровь – течь по сосудам. Тал уже не помнит, как опустилась верхняя крышка резервуара, как он наполнился нагнетаемым под очень высоким давлением анестезирующим гелем. Но Тал обладает превосходным воображением, и воображение заменяет воспоминания, клаустрофобические воспоминания о погружении в бездонные океанские глубины. Что ньют не может – точнее, не осмеливается, – вообразить, так это роботов, с обнаженными скальпелями движущихся по гелю и срезающих с тела Тала кожу сантиметр за сантиметром.

Такова была первая часть.

Когда старая кожа была сожжена (новая же тремя месяцами ранее проросла из образца ДНК Тала), а яйцеклетка, проданная какой-то женщиной из трущоб, созрела в своем резервуаре, в дело включились особые механизмы. Они медленно двигались по вязкому органическому гелю, забирались под мышечную арматуру, отгибали слои жира, проходя вокруг основных путей кровотока и вздувшихся артерий, разделяли сухожилия, чтобы добраться до костей. В своих кабинетах в Сан-Паулу хирурги вели виртуальную операцию, с помощью манипуляционных перчаток на своих визорах они путешествовали по сокровенным путям тела Тала. Остеоботы формировали кости, изменяли очертания щек, расширяли таз, срезали полоски плоти с лопаток, изменяли положение, смещали, ампутировали, заменяли на пластик и титан. Одновременно другие механизмы удалили гениталии, переделали мочеточники и мочеиспускательный канал, подсоединили нервные пути и агенты, ответственные за выброс гормонов, к набору подкожных кнопок, вживленных в левое предплечье.

Тал слышит смех Нанака.

– Я вижу тебя насквозь, – хихикает доктор.

Талу пришлось висеть в том резервуаре в течение трех дней. С ободранной кожей, истекая кровью. Все тело превратилось в один сплошной стигмат, пока механизмы медленно, упорно, слой за слоем разбирали тело и вновь восстанавливали. Наконец и их работа была закончена. Освободившееся место заняли нейроботы. Ими руководили другие врачи, группа из Куала-Лумпура. Это уже была иная, значительно более тонкая наука, чем просто нарезание и подшивание кусков мяса. Слаженно работающие крошечные роботы подсоединили белковые чипы к нервным волокнам, срастили нервы с индукторами желез, перестроили всю эндокринную систему Тала. Пока они занимались наращиванием, большие механизмы сняли верхнюю часть черепа ньюта, и микроманипуляторы проползли между спутанными ганглиями, подобно охотникам в зарослях мангровых деревьев, чтобы прикрепить белковые процессоры к нервным узлам в спинном мозге и в мозжечковой миндалине, в глубинных источниках самости.

И вот утром четвертого дня они вернули Тала с границы между жизнью и смертью, и ньют проснулся. Сарисины, подсоединенные к задней части его черепа, теперь должны были провести полное автономное тестирование нервной системы и установить, правильно ли прижились биочипы и насколько точно мозговые структуры Тала воспроизводят новые, имплантированные гендерные модели. Тал проснулся без кожи, с мышцами, мешками свисающими с разделенных сухожилий, с обнаженными глазными яблоками и мозгом, непосредственно контактирующими с антитравматическим гелем.

– Почти готово, баба́,– говорит Нанак. – Ты можешь открыть глаза.

Только тот кокон из анестезирующего геля не дал Талу умереть от болевого шока. Сарисины играли на нервной системе ньюта, как на ситаре. Воображение Тала переполнилось невиданными образами и немыслимыми ощущениями. Пальцы двигались, ноги бежали, сами собой возникали желания, доселе неведомые Талу, являлись видения, полные чудес, пели хоры, среди которых возвышался глас божий, Тала захлестывал поток незнакомых ощущений и эмоций, появлялись воображаемые монстры, жужжащие насекомые набивались ему в рот, и в тот же миг тело съеживалось до размеров горошины, он возвращался в места, где никогда не бывал, встречается с друзьями, которых у него не было, вспоминал непрожитые им жизни, пытался выкрикнуть имя матери, отца, Господа, кричать и кричать, но тело было недвижимо, безгласно, беспомощно.

Затем сарисины вновь отключили мозг Тала, и в анестезийной амнезии забылись все чудеса и кошмары, пришедшие к нему в гелевом резервуаре. Точные машины снова водрузили верхнюю часть черепа на голову Тала, подсоединили все, что было разъединено, и «одели» ньюта в новую, только что выращенную кожу. Еще пять дней он висел, практически без сознания, в особом растворе, стимулирующем рост клеток. В те дни приходили самые потрясающие сны. На десятое утро сарисины отсоединились от черепа Тала, опорожнили резервуар, обмыли совершенно новую кожу ньюта. Узкая грудь Тала поднималась и опадала в ослепительном свете ламп.

– Ну вот, это ты, – произносит Нанак.

Тал открывает глаза и видит, как кольцо сканера разделяется надвое, а полукружия скрываются под смотровым столом.

– Я?..

– Если не считать обычных бесчинств времени, ты в полном порядке. В тебе полно света. В противном случае ты услышал бы обычную проповедь о вреде насыщенных жиров, алкоголя, табака, таблеточек, продаваемых без рецепта, и пользе умеренной физической нагрузки.

– А как насчет?..

Тал касается рукой головы.

– Всё хорошо. Могу выдать тебе сертификат здоровья. Разве не замечательно? Теперь вставай, пойдем пообедаем, и ты расскажешь мне, в чем дело.

Свесив ноги со смотрового стола, Тал пытается подыскать десятки отговорок, чтобы отказаться от приглашения на обед, и вдруг понимает, что, если не выложит Нанаку все, что накопилось на душе, поездка в Патну окажется напрасной.

– Я готов, – говорит он. – Приглашение принято.

Обед составляют простые, но изысканные вегетарианские блюда на тали. Проходит он на штурманском мостике, с которого когда-то капитаны окидывали взглядом флотилии своих барж. Ассистент и повар Нанака, Сунити, бегает туда-сюда с бутылками холодного «Кингфишера», засыпая Тала советами по поводу того, как следует есть каждое кушанье. «Нужно держать во рту, пока не занемеет язык», «следует откусить два раза», «ложечку этого, потом кусочек того, а потом закусить лаймом»...

Свободная торговая зона Гангак расслабляется после дня, проведенного в зарабатывании дивидендов для врачей-профессионалов в Небраске. Музыка и запах марихуаны поднимаются от барж, когда предприниматели выходят из своих воркшопов, чтобы, облокотившись на перила, покурить и раздавить бутылочку пива в последних лучах заходящего солнца.

– Ну а теперь ты должен со мной расплатиться, – говорит Нанак, однако увидев озабоченность на лице Тала, успокаивающе касается его рукава. – Нет-нет. Сунити разберется. Ты расплатишься со мной за эту превосходную еду, прекрасный вечер и мою приятную компанию рассказом о том, что моя неблагодарная крошка утаивала весь день.

Тал слегка расслабляется. Небо над ним впервые за несколько месяцев покрывается полосками лиловых облаков. Талу кажется, что в атмосфере разлито предчувствие дождя, такого желанного и уже почти фантастического.

– Это кое-кто. Но ты ведь уже сам понял.

– Догадался.

В надвигающейся темноте слышны звуки одинокого бансури. Музыкант выводит древнюю бихарскую народную мелодию.

– Кое-кто умный, и успешный, и тихий, и глубокий, с тонким вкусом, и таинственный, и напуганный происходящим, и в то же время всей душой жаждущий этого.

– Разве не все ищем такого, ханум?

– Со мной должно быть что-то не в порядке.

– Все с тобой в абсолютном порядке, Тал. Я просканировал тебя насквозь. Ты идеально здоров в смысле тела, психики и отношений. А сейчас ты хочешь, чтобы я сказал тебе, как жить дальше. Ты называешь меня гуру, думаешь, что я мудр, однако я не стану давать советов. До сих пор не существовало ни одного правила или закона человеческого поведения, которые не были бы нарушены кем-то, когда-либо и где-либо при тех или иных обстоятельствах, вполне обыденных или в высшей степени исключительных. Быть человеком – значит нарушать правила. Феномен нашей вселенной в том, что простейшие правила могут становиться причиной запутаннейших действий. Импланты просто дали тебе новый набор психологических императивов, не связанных с репродуктивным поведением, вот и все. Остальное, слава богу, зависит исключительно от тебя. Они ничего не стоили бы, если бы сами не становились причиной сложнейших, а порой и весьма мучительных сердечных проблем. Именно эти проблемы и придают ценность всей этой славе и безумию. Нам на роду написано тревожиться, как искрам – взмывать вверх; но это именно то, что составляет наше величие, всех нас – мужчин, женщин, ньютов...

После обеда наступает время джакузи. Нанак и Тал плещутся в большой деревянной ванне. Вода, в которую добавлено немного масла чайного дерева, помогающего от постоянно мучающего Нанака дерматофитоза, усыпана лепестками бархатцев. С трех сторон вертикально вверх струятся ароматы благовоний. Воздух абсолютно неподвижен, все застыло, как будто в ожидании.

Ореол Патны – золотистая туманность на западном горизонте. Тал вынимает из пластикового холодильника еще два «Кингфишера», открывает их и ставит на край ванны. Один для себя, другой – для гуру.

– Нанак, как ты думаешь, все будет хорошо?

– Лично с тобой? Со мной? Да. Людям легко даются счастливые концы. С этим городом, страной и войной? Не уверен. Нанаку многое видно с его мостика. Я вижу, как понижается уровень воды в реке, я вижу скелеты на берегу, но они не пугают меня. А вот те жуткие дети, брамины, как их называют... Кто бы ни дал им подобное название, он кое-что соображал.^[69] И я скажу, что́ меня больше всего в них пугает. Вовсе не то, что они живут вдвое дольше нас со скоростью вдвое меньшей, чем мы, и не то, что они дети с правами и вкусами взрослых. Меня пугает, что мы уже достигли такой ступени развития общества, когда деньги способны изменить направление человеческой эволюции. Раньше вы могли унаследовать мешки рупий, послать детей учиться в Америку, как делали полоумные выродившиеся магараджи, но не могли купить коэффициент интеллекта, талант или даже красоту. Единственное, что было доступно в прежние времена, – косметика. Но теперь можно купить новую инфраструктуру личности. Родители всегда хотели дать детям те или иные преимущества – те-

перь они могут передавать их дальше, через все будущие поколения. А какие родители не захотят такого для своего ребенка? Махатма, да будет благословенна память о нем, был великим мудрецом, но он никогда не говорил большей глупости, чем «сердце Индии в ее деревнях». Сердце Индии – так же, как и ее голова, – всегда было в среднем классе. Англичане очень хорошо знали эту истину, вот почему небольшой горстке британцев удавалось держать нас в повиновении в течение целого столетия. Мы агрессивно-буржуазное общество. Благополучие, статус, респектабельность... Теперь все перечисленное можно унаследовать в самом буквальном смысле слова – с генами. Вы можете потерять все свое состояние, обанкротиться, проиграть все деньги до последнего гроша, имущество может погибнуть во время наводнения, но ничто не способно отнять у вас генетические преимущества. Такое богатство не под силу похитить никакому вору, наследство, которое при любых обстоятельствах благополучно перейдет к вашим потомкам... Я много думал об этом в последние дни.

– Нанак-джи, не стоит обременять себя такими мыслями, – говорит Тал. – К нам это не имеет никакого отношения. Мы сделали «Шаг-В-Сторону».

Тал прикасается к Нанаку и чувствует, что тот внезапно напрягается.

– Вовсе нет, баба́. И никто не сумеет его сделать. Некомбатантов ^[70] тут не будет. Да, у нас – наши прекрасные жизни и наши сокрушительные мелочи сердца, но все же мы остаемся людьми. Мы – часть человечества. А че-

ловечество разделилось. И вскоре все мы станем грызть друг другу глотки из-за будущего наших детей. Представители среднего класса за десятилетия «потерянных женщин» хорошо поняли, что создать новую касту не так уж и трудно и что никто не будет сильно против, особенно если бинди вошьют в ваш ДНК. Он будет править нами тысячу лет, этот генетический раджа.

Вокруг уже совсем стемнело. Тал вздрагивает – крошечное существо на громадном континенте, чувствующее, что в будущем для него места нет, его нет для всех сделавших «Шаг-В-Сторону», генетических некомбатантов.

Откуда-то снизу доносится голос с австралийским акцентом:

– Добрый вечер вам там, Нанак-джи! В Хайдарабаде дождь, я только что услышал.

Нанак поднимается из ванны, но говорившего не видно в ночной темноте.

– Действительно, добрые новости! – отвечает Нанак. – Определенно, их необходимо отметить.

– Я выпью за это!

Слышны приглушенные звуки. Кто-то движется от люка к капитанскому мостику. Купающиеся оборачиваются. Там стоит ньют. На нем легкая голубоватая юката.

– Я услышал... Я подумал, возможно...

– Мы всем рады, – отвечает Нанак и начинает искать в маленьком холодильнике очередную бутылку «Кингфишера».

– Как думаете, это правда, приближается дождь? – спрашивает ньют, сбрасывая хлопчатобумажное одеяние голубоватого цвета.

Тал испытывает холодный шок от вида узких плеч, по-женски широких бедер, груди, сделавшейся плоской благодаря инъекциям гормонов, и выбритого священного треугольника йони. Предоперационный период... Тот самый застенчивый пациент, о котором Нанак говорил, что он может сбежать.

Тал вспоминает три года, проведенные в предоперационном статусе в попытках накопить деньги на каюту в «Фугаци». Как и воспоминание о ночном кошмаре, оно состоит из нескольких отрывочных впечатлений. Гормональные инъекции три раза в день. Постоянное бритье. Бесконечное чтение мантр, чтобы перестать думать, как прежде, чтобы быть, как ньют.

– Да, я верю, что он наконец-таки пойдет, – отвечает Нанак, когда вновь прибывший опускается в воду рядом с ними.

– Береги себя там, в своем Варанаси, – кричит Нанак вслед Талу, когда наутро ньют спускается с исцарапанного борта «Фугаци» и прыгает в «Риву», поджидающую его в грязной воде неподалеку.

– Постараюсь, – отвечает Тал. – Но у меня там сокрушительная мелочь сердца.

Выглянув из иллюминатора в тот момент, когда судно на подводных крыльях отчаливает от берега, Тал успевает увидеть широкую полосу клубящихся темно-серых облаков, простирающихся на юг и восток значительно дальше, чем можно разглядеть. А в ушах ньюта звучит микс «РОМАНТИКА И ПРИКЛЮЧЕНИЯ».

Как Тал и надеялся, он потрясает Варанаси. Точнее, компанию «Индиапендент Продакшнз», отдел разработки метамыльных опер. А еще точнее, ньют потрясает Ниту, которая хлопает в ладоши и говорит, что Тал выглядит просто невероя-а-атно, и что, очевидно, Талу удалось великолепно провести время в этой жуткой Патне, и – о, чуть не забыла, для тебя письмо, спецдоставка.

Спецдоставка – это пластиковый пакет со штампами «приоритетно» и «из рук в руки», а также специальными флэш-печатями и хитрыми шнурками, за которые нужно потянуть, чтобы стали доступны особые петельки, каковые, в свою очередь, позволят вам сорвать перфорированную ленту, дабы извлечь пластиковый вкладыш с надписью «ВАЖНЫЙ ДОКУМЕНТ», надорвать его по специальной перфорации, после чего вы и получите послание. Единственный листок бумаги. Слова, написанные от руки: «Должен увидеть вас снова. Можете прийти сегодня, 12 августа, вечером? В клубе, в любое удобное время. Прошу. Спасибо».

И один неразборчивый инициал в качестве подписи.

– Как в «Городе и деревне», только по-настоящему! – восклицает Нита.

Тал раз десять перечитывает письмо, пока едет в «Белый форт» в фатфате. Он подбирает лук для большого вечера (на случай, если у кого-то еще в клубе есть глаза), а в новостях по телевизору показывают скукоту о войне, а развлекательные каналы полны эшелонами улыбающихся танцующих людей, и впервые Тал не может на них смотреть и с отвращением выключает телевизор. Потом хватает сумку и выбегает из комнаты. Мама Бхарат стоит на лестничной площадке – она выносила мусор.

– Не могу, не могу, очень, очень важное свидание, – на ходу кричит Тал.

Мама Бхарат делает намасте, а ньют сбегает по ступенькам, протискивается мимо двух мужчин в пиджаках, идущих вверх, которые оборачиваются и пристально смотрят на Тала. Ньют видит, что они проходят мимо его квартиры, направляясь выше.

При входе в подъезд Тал ждет такси, и сегодня пусть дети орут, что им заблагорассудится, пусть обзывают ньюта, как хотят, пусть строят рожи, обступая его, подобно лепесткам бархатцев. Сегодня, в вечер из вечеров, у него в ушах «СТРАННЫЙ КЛУБ» и «БАРЖА ФУГАЦИ».

При входе в переулок, где расположен «Банановый клуб», Тал поднимает рукав и программирует себя на сладостное предвкушение. Белковые чипы начинают работать, как только открывается серая деревянная дверь. Появляется слепая женщина в малиновом сари и с птичьим лицом, голова слегка наклонена набок, в руках карликовые бананы. Такое впечатление, что она так и стояла, не двигаясь, со времени предыдущего визита Тала.

– С возвращением, с возвращением, очаровательное создание! Сюда, пожалуйста, угощайтесь.

Она предлагает ньюту свое лакомство. Нежные пальцы Тала ласково отводят в сторону руку с бананом.

– Нет, не сегодня. – Тал колеблется, ему неловко спрашивать. – А пришел ли...

Слепая женщина указывает на самую верхнюю галерею. Сегодня вечером тут пусто, хотя только начало месяца. Наверное, всему виной слухи о войне и о дожде. Внизу, в центральном дворике, какой-то ньют в широких развевающихся одеждах исполняет катхак с грацией, недоступной классическим танцовщикам. На втором уровне никого нет, за исключением двух пар, мирно беседующих на диванах. На третьем уровне кожаные кресла и низкие столики. Бронзовые настольные светильники излучают тусклое сияние, напоминающее мерцание светлячков в ночи. Чилаут. Сегодня там только один гость.

Хан сидит в кресле в самом конце галереи, руки его симметрично покоятся на подлокотниках. Талу подобная поза всегда казалась классикой вне времени. Очень по-английски. Их взгляды встречаются. Тал моргает поощрительно. Но этот Хан такой милый, он не знает языка намеков. Тал проводит рукой по деревянным перилам. Они сделаны из сандала, на ладони ньюта остается феромоновый след.

– О, это вы, – говорит Тал, устраиваясь в кресле напротив Хана.

Ньют ждет улыбки, любого приветствия, но мужчина начинает с чего-то похожего на нетерпеливое ворчание. На низком столике с толстыми ножками лежит белый конверт. Тал извлекает собственное письмо, аккуратно сложенное, и кладет его рядом с конвертом. Закидывает ногу на ногу.

– Ну, скажите мне по крайней мере, что я выгляжу потрясающе, – шутит Тал.

Человек напротив него вздрагивает. Все идет не по его сценарию. Он слегка подталкивает конверт к ньюту.

– Пожалуйста, возьмите.

Тал открывает конверт, смотрит внутрь и не может поверить своим глазам, смотрит снова и верит еще меньше. Внутри лежит пачка из сотни банкнот по тысяче рупий.

– Что это?

– Это вам.

– Мне? Но это...

– Я знаю, что это.

Тал кладет конверт на стол.

– Что ж, очень щедро, но мне хотелось бы узнать побольше, прежде чем я приму такой подарок. Ведь это до черта денег.

На лице человека напротив появляется гримаса.

– Мы больше не сможем видеться.

– Что? Из-за меня? Что я сделал?

– Ничего! – И затем более тихим и мягким голосом, полным сожаления и печали: – Ничего. Дело во мне, мне не следовало... Я не могу с вами видеться. Мне и сейчас не надо было приходить. – Он смеется, и смех его звучит болезненно. – Это место показалось мне самым безопасным... Берите деньги... они для вас. Пожалуйста, возьмите.

Тал чувствует, как от удивления у него приоткрывается рот. По его представлениям, так можно ощущать себя, когда твой мозг размазывается по стенкам черепа от удара крикетной битой. Сакральный участок кожи на затылке Тала дает владельцу знать, что на балконе третьего уровня кроме них появился кто-то новый, неизвестный.

– Вы откупаетесь от меня? Протягиваете мне пачку рупий и заявляете, что больше никогда не хотите меня видеть? Я знаю, что это значит. Это деньги «убирайся из Варанаси». Подонок. Ах ты подонок. Что, по-твоему, я стану делать? Шантажировать тебя? Расскажу о тебе твоей жене или любовнику? Побегу в газеты? Разболтаю извращенцам-ньютам, своим друзьям-любовникам, ведь мы же все спим друг с другом, это каждому известно? За кого ты себя почитаешь?

Лицо человека напротив искажает искреннее страдание, но Тала не остановить. Ньюта переполняет жаркая ярость. Он хватает деньги и наваливается на столик, чтобы швырнуть предательские бумажки в лицо Хану. Тот поднимает руки, отворачивается, но напрасно.

– И-и-и замри, Тал, – произносит чей-то голос.

Яркая вспышка. В конце длинного стола стоит Транх, расставив ноги и крепко обхватив пальцами правой руки миниатюрную камеру.

– Еще кадр, пожалуйста.

Вспышка. Хан пытается спрятать лицо за ладонями, оглядывается в поисках возможности для бегства, но за спиной Транха стоят мускулистые молодцы в пиджаках.

– Я скажу тебе, за кого, черт возьми, он себя почитает, чо чвит. Он – Шахин Бадур Хан, личный парламентский секретарь Саджиды Раны, вот кто. Мне очень жаль, что так получилось, лапонька моя, очень жаль, что пришлось тобой воспользоваться. Ничего личного, пожалуйста, поверь. Политика. Долбаная политика. Извини, Тал.

Транх убирает камеру, какое-то мгновение медлит, затем прижимает руку ко рту, словно пытаясь скрыть какой-то омерзительный и рвущийся наружу секрет.

– Тал, уезжай из Варанаси. Тебя подставляли с самого начала. Меня послали, чтобы найти тебя: ты был новенький, невинный, идеальный расходник. Беги!

Здоровенные мужики уводят ньюта вниз по лестнице – колибри, зажатого в стае ворон.

24. Наджья

Наджья Аскарзада вместе с подругами занимается спортивной ходьбой. В кроп-топе, суперкоротких шортах и кроссовках, которые обтекают ваши ноги и потом запоминают форму. Она купила всё это и уйму всего другого на деньги, полученные за снимки Рат ятры. Вещи для себя, вещи для друзей, чтобы они оставались друзьями. Отношения Наджьи Аскарзады с людьми всегда больше напоминали контрактные.

Девочки занимаются перед завтраком каждый вторник и четверг с тех самых пор, как Наджья поселилась в «Империал интернэшнл». А сегодня утром ей как никогда нужна такая тренировка. Накануне вечером они явно хватили лишку шампанского «Омар Хайям». С ними был и Бернар. Он весьма сдержанно поздравил Наджью с ее журналистскими успехами, а весь остаток вечера проболтал о репрезентациях и эпистемических поливерсах и еще о том, что единственно правильной реакцией на происходящее будет восприятие его как лишь очередного эпизода из «Города и деревни», не меньше, и уж точно не больше, бесконечного «мыла», у которого не может быть сюжетного завершения. Имеются ли у кого-нибудь реальные доказательства того, что Саджида Рана на самом деле посещала Кунда Кхадар, помимо телевизионной картинки, которая, естественно, могла быть и сфальсифицирована? А что касается Н. К. Дживанджи – что ж, есть расхожая шутка, что все его видели, но никто никогда не встречал. Намечающийся брак Апарны Чаулы и Аджай Надиадвалы, по крайней мере, отличается правдоподобием, свойственным любому китчу. Но он рад ее успеху, рад потому, что теперь она понимает объединяющую роль энергии войны.

Он собирается предложить мне вернуться, думает Наджья. Он ревнив и целую неделю не трахался.

Не хочет ли она вернуться и поработать вместе с ним над теорией всего происходящего? У него дома есть немного «Скунса из красного сада на крыше».

Бернар скрылся за марлевой занавеской. Они развешены у него по всем комнатам, широкими кулисами и длинными портьерами, и когда поднимается ветер и начинает дуть сквозь щели в жалюзи, занавески вздымаются. Бернар слышал, что по Деканскому плоскогорью идут дожди и люди от радости целыми деревнями пускаются в пляс. Ему нравится эта идея, танцевать под дождем вместе с ней. Ей тоже эта мысль по душе. «Красный сад на крыше» был отменный, и через полчаса Наджья уже сидела обнаженная на коленях у Бернара, бедра подтянуты вверх в позе устрицы, с его твердым и упругим членом внутри, и при свете дюжины терракотовых масляных ламп, под бормотание мантр размеренно сжимала и отпускала его, сжимала и отпускала. Но именно полторы бутылки «Омара Хайяма» сотворили чудо, и они достигли того, что Бернар так долго обещал, а именно – ему удалось продержать свой член в ней в течение часа, не двигаясь, при этом они оба размеренно дышали вместе и произносили мантры, а она сжимала и отпускала, сжимала и отпускала, сжимала и отпускала до тех пор, пока, к собственному величайшему изумлению, не ощутила, как начинает медленно наполняться светом оргазма, который распространяется по ее телу, словно текущее из лампы масло, и они кончили одновременно, взорвавшись фонтаном спермы, и Кундалини огнем прожгла вершину чакры Сахасрара у каждого.

Девушки сворачивают с тенистой аллеи, проходящей рядом с «Империал интернэшнл», на центральную торговую улицу. Зелень дает прохладу и источает влажный аромат, но на бульваре жара уже через час после восхода солнца делается просто нестерпимой. Наджья истекает по́том, вместе с которым выходят и ощущения прошедшей ночи. Сжатые кулаки Наджьи отбивают такт так же, как и ее поджарые ягодицы, обтянутые модными шортами. Мужчины свистят и кричат, но спортивный шаг девушек быстрее движения варанасских автомобилей в час пик. У нового парка под мягкой и пыльной кроной засыхающих миндальных деревьев уличные торговцы уже расставляют пластиковые подставки и раскладывают на них фрукты, автомобильные батареи, лекарства без лицензий. Поры Наджьи сообщают ей, что сегодняшний день обещает быть одним из самых жарких. Как говорит Бернар, день достигает пика невыносимости, едва стартовав. Сделав глоток из бутылки с водой, девушка бросает взгляд в сторону горизонта, но небо за башнями Ранапура напоминает опрокинутую бронзовую чашу.

Наджья ощущает, как жар горячей волной исходит и от большого автомобиля, медленного движущегося рядом с ней, мерседеса-внедорожника, глянцево-черного, как скарабей. Опускается зеркальное окно, и уровень громкости буханья дхол’н’бейс из музыкального центра резко подскакивает.

– Привет! Привет!

Из автомобиля на девушку таращится смуглый, почти черный, щербатый гунда. На шее у него нитка жемчуга.

Голову вниз, кулаки выше. Иди дальше. Задница вибрирует; кто-то что-то отправил ей на палм, висящий на поясе. Сообщение не голосовое, не видео и не текст, а прямая передача данных. Мерседес резко рванул вперед мимо Наджьи, водитель размахивает палмом, а пальцами показывает – ОК. Он ловко протискивает машину между муниципальным автобусом и автоцистерной с водой, сопровождаемой военным эскортом.

Наджье хочется рухнуть в прохладу пруда при «Империал интернэшнл», но тайна загадочного послания не дает ей покоя. Это видеофайл. Журналистская интуиция подсказывает ей, что нужно быть осторожной. Она берет палм с собой в душевую кабинку и включает видео. Н. К. Дживанджи сидит в светлом просторном павильоне под расписными каламкари. Ткань слегка развевается, что придает всей сцене дополнительную таинственность. Н. К. Дживанджи делает намасте.

– Мисс Аскарзада, доброго вам утра. Полагаю, что именно утром мои агенты доставят это сообщение. Думаю, что вы уже успели совершить освежающую пробежку, ведь я убежден, что хорошая зарядка – лучшее начало любого дня. Как бы мне самому хотелось каждый рассвет встречать с сурья намаскар, но – увы! – годы... Так или иначе примите мои поздравления по поводу успешной журналистской реализации той информации, которую я в последний раз передал вам. Должен сознаться, что вы даже превзошли мои ожидания. Я в совершенном восторге, поэтому решил доверить вам обнародование очередной порции конфиденциальных сведений. Вы получите их от моего сотрудника сегодня в полночь по адресу, который сейчас появится на экране. Упомянутая информация имеет громадное значение, и, как мне кажется, я нисколько не преувеличу, если скажу, что она перевернет всю политическую структуру страны. Все мои предшествующие указания и предостережения не просто будут подтверждены, но получат особую значимость. И вновь я хочу повторить: мы полностью полагаемся на вас. Спасибо, да благословят вас боги.

Наджье Аскарзаде известен этот адрес. Она тщательно прячет палм в номере, прежде чем присоединиться к подругам, плещущимся в голубом бассейне.

Один раз побывай в каком-нибудь месте, и обстоятельства приведут тебя туда снова раньше, чем ты думал.

Шум в клубе умопомрачительный. Деревянные скамьи забиты мужчинами, размахивающими квитанциями о сделанных ставках и ревущими при виде того, что происходит на забрызганной кровью арене. Многие в униформе. Любая война – то же пари. Указания на палме направляют Наджью вниз по ступенькам почти к самой арене. Звуки, запахи пота, разлитого пива и выдохшегося одеколона становятся невыносимыми. Наджья с трудом протискивается между орущими и жестикулирующими людьми. Сквозь лес рук девушка едва может разглядеть минисаблеров, которых на руках проносят вокруг арены хозяева. Она вновь обращает внимание на грубовато-красивого парня, которого заметила еще во время своего первого визита сюда. И вот, кошек опускают на песок, их владельцы ныряют под арку, а толпа вскакивает в едином порыве и ревет так, будто поет какой-то страшный гимн. Наджья проталкивается к сатта-будкам. Толстая женщина окидывает ее оценивающим взглядом сквозь сиреневые очки. Потом подзывает Наджью:

– Садитесь, садитесь сюда, ко мне.

Наджья протискивается на скамейку. От женщины пахнет перегоревшим гхи ^[71] и чесноком.

– У вас есть что-нибудь для меня?

Женщина-сатта игнорирует ее, углубившись в записи. Ее ассистент, худощавый пожилой мужчина, роется в мелочи и раздает квитанции, бросая их на полированную поверхность деревянного стола. Зазывала спрыгивает с высокого стула и семенит в центр арены, чтобы объявить о следующем раунде. Сегодня он одет в костюм Пьеро.

– У нее нет, а у меня – да, – внезапно произносит чей-то голос прямо за спиной у Наджьи.

Девушка оборачивается. Какой-то мужчина перегибается через спинку кресла. На нем куртка из черной кожи. Наджья чувствует запах – пахнет дымом, очень чувственно. Рядом с человеком страшноватый парень из мерседеса. Та же рубашка, та же ухмылка, та же нитка жемчуга. Мужчина протягивает Наджье большой конверт.

– Это для вас.

У него темные влажные глаза, красивые, словно девичьи. Такие глаза невозможно забыть, однажды увидев, и Наджья знает, что уже видела их. Но что-то удерживает ее от того, чтобы принять конверт.

– Кто вы такой?

– Платный агент, – отвечает мужчина.

– Вам известно, что там внутри?

– Я просто доставляю почту. Но знаю одно: все, что там внутри, реально, и это можно доказать.

Наджья берет конверт, открывает его. Парень из мерседеса перебрасывает руку через перегородку и накрывает ее кисть.

– Не здесь, – говорит парень.

Наджья сует конверт в сумочку. Когда снова оборачивается, никого уже нет. Ей вновь в который раз хочется задать вопрос: почему именно я? Но у мужчины с девичьими глазами вряд ли нашелся бы ответ.

Она перекидывает сумку через плечо и начинает протискиваться сквозь толпу, а зазывала орет с арены смерти, дуя в свой рожок: «Делайте ставки! Делайте ставки! Делайте ставки!..» И тут Наджья вспоминает, где видела эти незабываемые глаза. Она встретилась с их взглядом, стоя здесь же, у балконных перил.

Девушка вновь сидит на мопеде посреди оживленной улицы. Сегодня город обступает ее слишком плотно, угрожающе, будто грабитель с ножом. Автомобили и грузовики так и хотят наехать на нее. Вокруг коровы, которой вдруг взбрело в голову помочиться посередине улицы, образуется пробка. Наджья открывает конверт, примерно на треть вытаскивает из него первую фотографию. Затем наполовину. Потом – полностью. Вынимает следующую. Затем следующую. И следующую.

Корова спокойно отправилась дальше. Фургоны и грузовики истошно сигналят, водители что-то орут, размахивают руками, слышны грубые проклятия в ее адрес.

И следующая... И следующая... Этот тот самый человек. Тот самый... Наджья узнает его, хотя мужчина относится к тем людям, которые не любят демонстрировать себя перед камерами. Тот человек, о котором говорят, что он есть воплощенная воля Саджиды Раны. Ее личный секретарь. Он дает деньги. Пачки банкнот. Ньюту. В клубе. Шахин Бадур Хан.

Вся улица смотрит на нее. Приближается полицейский, размахивающий своей лати. Наджья Аскарзада запихивает фотографии обратно в конверт, при этом ее сердце неистово бьется, она жмет на газ, вырывается вперед и несется прочь от скопления транспорта.

Шахин Бадур Хан. Шахин Бадур Хан.

Она ведет мопед на голых рефлексах сквозь оглушительно сигналящий строй машин. У нее перед глазами деньги, большие деньги, роскошные апартаменты у реки в Нью-Сарнате, супермодные шмотки, отдых на элитных курортах, шампанское (и совсем не «Омар Хайям»), интервью и ее имя в заголовках в газетах по всему Бхарату, по всей Индии, по всей Азии, по всей Земле... И в далекой холодной Швеции ее родители открывают «Дагенс нюхетер» с фотографией своей милой дочурки под главными зарубежными новостями.

Наджья останавливается. Сердце колотится аритмично, трепыхается и ноет. Это всё кофеин это всё шок это всё много секса это всё ликование. Это всё – когда получаешь всё, чего хотел. Она видит. Она слышит. Она чувствует. Вихрь шума и цвета окружает ее. В таком полусознательном состоянии Наджья могла приехать только сюда, в центр всего безумия и всех противоречий Бхарата. На развязку Саркханд.

Всё, что имеет колеса и мотор, не может миновать этот перекресток. Расходящиеся в разные стороны дороги вздулись, подобно больным артериям, превратились в палаточные городки, в лагеря, составленные из фургонов, отливающих желтоватым светом уличных фонарей и мерцанием плошек от придорожных алтарей. Наджья спрыгивает с мопеда на землю и ведет его на обочину, привлеченная великолепным хаосом. Кипящее разноцветное море, проглядывающее сквозь нагромождение грузовых машин и больших листов пластика, хоровод из сотен людей, которые кружат вокруг ярко раскрашенной статуи Ганеши, распевая молитвы. Некоторые несут плакаты, другие держат над головой лати, размахивая ими во все стороны, так что создается впечатление тростниковых зарослей, раскачиваемых предмуссонным порывом ветра. На некоторых дхоти и рубашки, на других – европейские брюки и даже пиджаки. Есть здесь и совершенно обнаженные, измазанные золой садху. Мимо проносится группа женщин в красном – последовательницы Кали. Все они без всякой команды идут в ногу, идеально попадая в ритм. Кто-то присоединяется к человеческому коловращению, кто-то выходит из него, но колесо продолжает вертеться бесконечно. Столб воздуха между двумя зданиями гудит, как барабан.

В поле зрения Наджьи появляется массивный красно-оранжевый предмет – Рат ятра, похожая на ту, что она видела на окраине города. Возможно, это она и есть. Колесница Шивы Н. К. Дживанджи. Вместе с мопедом девушка подходит поближе. Синкопированное пение – это безумный и полный радости гимн. Она чувствует, как у нее перехватывает дыхание, как пульс перенимает ритм танца, как сжимается матка, как набухают соски. Наджья становится частью здешнего сумасшествия. Оно овладевает ею. Но ведь Наджья искала чего-то подобного – опасности и безумия, – как противоядие своей рациональной шведскости. Происходящее здесь словно говорит: жизнь все еще полна сюрпризов, ради которых стоит терпеть. «Рифленые и волнующие! Вельветовые брюки!» – сообщает громадный желтый рекламный плакат над безумствующей мела.

Карсевак с громадными выпирающими вперед зубами сует ей в руки лист бумаги.

– Читайте, читайте! На нас нападают демоны, помешанные на сексе насильники малолетних! – кричит он. Листовка отпечатана с одной стороны на хинди, с другой – на английском. – Наши лидеры в рабстве у христиан и демонопоклонников-магометан! Основатели Мата Бхарат! Прочтите!..

На листовке – большая карикатура на Саджиду Рану в ее дизайнерской военной форме, изображенную в виде танцующей куклы театра теней. Тяги куклы держит карикатурный араб с крючковатым носом и в традиционном красно-белом шемаге ^[72]. На нем надпись «Бадур Хан». Саджида указывает дорогу американскому телепроповеднику, с сигарой в зубах управляющему большущим бульдозером, который надвигается на хрупкую индуску, держащую за руку ребенка и пытающуюся скрыться под сенью священной колесницы разгневанного Ганеши, уже грозно воздевшего бивни и топор.

Мусульманские насильники-педофилы планируют нашу капитуляцию перед культурой «Кока-колы»! Вначале они украли у нас воды Ганга, теперь хотят отнять Саркханд, а потом и весь святой Бхарат! Ваша страна, ваша душа в страшной опасности!..

Они ненавидят его, думает Наджья Аскарзада, все еще дрожа от кипящей вокруг человеческой энергии. Они ненавидят его больше всего на свете. И я могу отдать его им. Я могу дать им то, чего они больше всего хотят: страшнейшее ниспровержение. Насильник-педофил? Нет-нет, гораздо, гораздо хуже: любитель существ, не являющихся ни мужчинами, ни женщинами. Чудовищ. Ньютов. Нелюдей!

Вспышка света и гром восторженных аплодисментов со стороны подпрыгивающей толпы. Девушка замечает горящий флаг Авадха, который корчится в огне, словно душа грешника. Ей достаточно шевельнуть пальцем, и будущее всего того, что она видит перед собой, ринется в непредсказуемом направлении. Наджья никогда не чувствовала себя настолько полной энергии, настолько сильной, могущественной и капризной. Всю жизнь она была аутсайдером, беженкой, ищущей пристанища, шведской афганкой; но она хочет быть частью, и целым, хочет сути, хочет крови. И она в исступлении чувствует, как ее теплая киска трется о виниловое седло мопеда.

25. Шив

Шив и Йогендра проезжают сквозь торнадо шума. «КонстраХХ» гордится командой геодезистов, которая обыскивает джунгли строящихся районов Варанаси и Ранапура, отбирая лучшие пред- и постиндустриальные площадки. Ниша «КонстраХХ» – провалы в схемах движения денежных средств. В прошлом месяце это был пентхаус в «Нарайяна Тауэр» в западной Варауне: восемьдесят восемь этажей гибкого офисного пространства. В этом месяце они работают над громадной бетонированной шахтой, которая, как только с окончанием войны появятся деньги, может стать станцией метро «Университет». «КонстраХХ» известен мощной архитектурой и пиаром на базе сарафанного радио. Если вы хотите что-то узнать о фирме, вам нужно спросить правильных людей в правильном месте.

Местонахождение «КонстраХХ» версии августа 2047 года. Доезжаете на метро до станции «Панч Коши», последней остановки на новой линии Южного кольца – сплошной хром, стекло и та разновидность бетона, которая кажется маслянистой, когда к ней прикасаешься. В конце платформы временная деревянная лестница, ведущая к путям. Эта часть линии отключена и не действует. Идите по туннелю, пока не увидите маленький кружок мерцающего света. Две тени, которые вдруг появятся с обеих сторон расширяющегося круга, – охранники. Вы должны произвести на них впечатление либо своим обликом, либо стилем, либо славой, либо статусом. Либо быть приглашенным гостем Нитиша и Чунни Натов.

Сам «КонстраХХ» в версии «август-2047»: ради лучшего эффекта взгляните наверх. Прожектора, установленные на осветительном мостике под временной пластиковой крышей, отбрасывают быстро перемещающиеся круги синего цвета. Из-за карнизов, платформ, проводки, стальных решеток и сеток свет рисует мозаику из теней и акватических оттенков. Движущиеся тени – это тела, танцующие под индивидуальные мелодии, поступающие с палмов. Место ди-джея посередине между полом и потолком – хлипкий настил из лесов и других строительных конструкций. Отсюда команда из двух людей и пятнадцати сарисинов направляет каждому танцующему на платформе свой собственный микс «КонстраХХ август-2047».

«КонстраХХ» версии «август-2047» подчиняется строгой и простой вертикальной иерархии. Шив и Йогендра едут на служебном лифте мимо свежего мяса и офисных телллочек, целый месяц копивших на эту скандальную ночь, мимо тех, кто рвется в звезды «мыла», и обворожительных молодых преступников, и сыновей и дочерей кого-то-там, – и все развлекаются на отдельных платформах. Лифт везет их мимо красных букв десятиметровой высоты, нанесенных краской из баллончика – догма «КонстраХХ» заполняет собой половину окружности шахты: «Индустрия арт-империи».

Шив щелчком отбрасывает докуренную биди. Она катится по стальной решетке и падает в клокочущую музыкой и светом голубую бездну, рассыпая искры. Главный бар и место основного скопления народа находится в том месте, которое, вероятно, должно стать вестибюлем с кассой. Настоящие боги расположились на уровнях для ВИП, размещенных над шахтой в виде веера из игральных карт.

Шив подходит к охране. Это две крупные русские блондинки в оранжевых комбинезонах с мантрой «КонстраХХ». Выпуклости в их униформе говорят о наличии не слишком очевидного, но при необходимости легко доступного огнестрельного оружия.

Пока они сканируют его приглашение, Шив внимательно всматривается в то, что происходит на уровне ВИП. Наты, две маленькие фигурки в золотом, похожие на изображения богов, раздают даршан клиентам и просителям. Русская телллочка машет Шиву, чтобы шел к бару. На социальной лестнице он явно находится далеко внизу.

Напитки выдают за стойками для билетерш. Десятки барменов смешивают, взбивают, охлаждают и разливают в ритме, отчасти напоминающем танец, а отчасти демонстрацию боевого искусства. Коктейль сегодняшнего вечера – нечто под названием «Кунда Кхадар». Кусочек льда бросается в неразбавленную водку. Лед трескается, подтаивает и окрашивается в красный цвет при контакте со спиртом. Кровь священного Бхарата, пролитая на водах Ганга Мата. Шив был бы не против испробовать этого напитка, он выпил бы чего угодно, в чем есть хоть капля спирта, чтобы немного успокоить расшатавшиеся нервы, но денег нет даже на стакан воды из-под крана. Кто-то должен заплатить за него.

Единственные глаза, которые отвечают на его взгляд, принадлежат девушке, стоящей в полном одиночестве у ограждения. Она вся в одежде красных тонов: мягкая кожаная юбка терракотового цвета, длинные прямые волосы, выкрашенные в ярко-малиновый. В пупок вставлен опал. На ногах обувь из кожи какой-то живности с перьями, а с ремешков свисают колокольчики – новый стиль, который Шив пропустил из-за своего изгнания. Одну, две, три секунды девушка глядит на него, затем отворачивается в сторону провала шахты. Шив тоже, опершись на ограждения, начинает рассматривать мельтешение фигур внизу и мерцание светомузыки.

– Приносит несчастье, знаешь?

– Что приносит несчастье? – спрашивает девушка. У нее ленивый городской говор.

– Это.

Он похлопывает ее по опалу на животе. Девушка слегка дергается, но не отшатывается, потом ставит гироскопический бокал с коктейлем на перила и поворачивается к Шиву лицом. Красноватые завитки спиралью закручиваются вокруг чистого спирта.

– Опалы. Несчастливые камни. Англичане-викторианцы так считали.

– Не могу сказать, что чувствую себя особенно несчастной, – говорит девушка. – А ты?

– Еще как, – отвечает Шив. Расслабившись, он раскидывает руки по перилам ограждения и сбрасывает ее бокал с коктейлем вниз. Тот падает, подобно слезе бога, отливая всеми цветами радуги. Снизу доносится женский вопль. – А вот и твое несчастье. Мне очень жаль. Куплю тебе другой.

– Не беспокойся.

Ее зовут Джухи. Шив ведет ее к билетным кассам. Йогендра отрывается от разглядывания здешних милашек и следует за Шивом на пристойном расстоянии. Коктейль «Кунда Кхадар» очень холодный, очень вкусный и очень дорогой. Красные прожилки в нем – корица с разными добавками. Джухи болтает о клубе и о людях, которые его посещают. Шив бросает взгляд на ВИП-зону. Брат и сестра Наты переместились на один уровень выше. Теперь они напоминают две золотые звезды под раскачивающимся пластиковым навесом. Джухи игриво ударяет его по ноге носком своей суперстильной обуви – перья и вся эта хрень.

– Я вижу, ты все куда-то вверх смотришь, негодник. На кого ты работаешь?

Джухи пододвигается к нему поближе. Шив кивает в сторону Натов, окруженных темными фигурами своих марионеток. Джухи кривится:

– Чуутьи. У тебя бизнес с ними? Тогда будь осторожен. Они могут делать все, что захотят, потому что у них есть деньги, а их папаша скупил всю полицию. Они похожи на ангелов, но внутри – черные и старые демоны. Очень плохо обращаются с женщинами. Ему хочется трахаться, потому что он чувствует себя двадцатилетним, но у него не встает, приходится принимать гормоны и все такое прочее. Но даже это не помогает, и он вынужден пользоваться куклами и другими приспособлениями. И она не лучше его. Наблюдает за его играми. Мне все известно, потому что одна моя подруга как-то принимала участие в их развлечениях. Один другого стоит.

Русская телллочка ловит взгляд Шива, кивает ему, как бы говоря: «и твоя шалунишка тоже».

– Пойдем со мной наверх, – говорит он, обращаясь к Джухи. – Тебе не придется с ними встречаться.

Он думает о том, как у него, наконец, появятся деньги, чтобы начать снова. И опять будут коктейли «Кунда Кхадар», номер в отеле, свой столик в кафе и какой-нибудь уголок с мусорной едой и телевизором для Йогендры. Шив начинает ощущать тепло в животе. Плечи расправляются. Подбородок поднимается. Походка становится увереннее, а шаг шире.

«Золотые» люди поворачиваются в его сторону. Они держат «Кунда Кхадар» в руках, словно вещественные доказательства бесчисленных совершенных ими убийств. Посередине «золотые» дети. Нитиш и Чунни Наты стоят рядом. Они одеты совершенно одинаково в расшитые золотом кружевные шервани. У них гладкие лица, по-щенячьи пухлые и куда более открытые и невинные, чем им стоило бы быть. У Чунни волосы спускаются до пояса. Нитиш обрит наголо, лысый череп посыпан слюдой и блестит. Шив думает, что Нитиш очень похож на пациента детской онкологической клиники, проходящего курс лучевой терапии. Они улыбаются. Теперь он видит, где оно прячется. В улыбках старых, старых людей. Нитиш манит его к себе.

– Господин Фараджи. – Голос Нитиша Ната высок, чист и звонок настолько, что даже заглушает звучащий микс. – А парень – ваш...

– ...личный ассистент.

– Понимаю.

Шив чувствует, как в толще кожи собираются капельки пота. Каждое слово, каждый нюанс поведения, каждая интонация, движение мышц сканируются, прочитываются и анализируются. Он снова начинает ощущать тот самый запах. Шив не знает наверняка, существует ли он на самом деле или только у него в мозгу, но всякий раз, когда он находится рядом с браминами, он обоняет что-то дурное, искаженное, какие-то перепутанные гены. Они не пахнут людьми.

– А... женщина?

– Никто. Случайная встреча. Она ничего не значит.

– Превосходно. Пройдемте со мной, пожалуйста.

Здесь есть уровень, расположенный над всеми остальными, крошечная клетка из строительных деталей, подвешенная к главному крану. Шив, Йогендра и Нитиш Нат располагаются в ней, как дольки внутри апельсина. Гул от многоголосой болтовни, эхо, топот множества толкущихся в танце ног на платформах разного уровня – всё внезапно смолкает так неожиданно, что отсутствие шума воспринимается Шивом как резкая боль.

– В этой зоне есть поле глушения, – поясняет Нитиш Нат. Его голос сглажен, и Шиву кажется, что брамин говорит ему прямо в барабанную перепонку. – Разумно, не правда ли? Очень важно для рассмотрения щепетильных вопросов бизнеса. Должен вам сказать, что пока мы очень довольны вашей работой, господин Фараджи. Ваше отношение к делу вдохновляет. Вам дали понять, что если задание будет выполнено удовлетворительно, то появится и другая работа. Мы бы хотели предложить новый контракт. Он будет опасным. Вполне вероятно, что, выполняя предлагаемую работу, вы будете убиты. В качестве компенсации мы гарантируем списание ваших долгов Давудам. Их механизмы больше никогда не нарушат ваш покой. Кроме того, мы выплатим достаточную сумму для того, чтобы вы смогли прекрасно устроиться в этом городе – или в любом другом.

– Что за работа?

– Извлечение, господин Фараджи. Вам это покажется бессмыслицей, но потом нельзя будет сказать, что вы не были полностью информированы. В течение определенного времени правительство Соединенных Штатов заключает здесь субконтракты на производство таких разновидностей искусственного интеллекта, которые они не имеют права разрабатывать у себя из-за Акта Гамильтона. Для них уже стало обычной практикой пользоваться услугами тех стран, что не присоединились к международным соглашениям, касающимся доступа к искусственному интеллекту высокого уровня. Вам известно, что значит поколение 2,5?

– Компьютер, который в семидесяти пяти процентах случаев не отличить от человека.

– Неплохое определение. Все, что превышает 2,5, запрещено по условиям названного Акта. Все, что ниже, должно быть лицензировано. Бхарат относится к числу неприсоединившихся стран, однако местные законы требуют лицензирования всего до уровня 2,75. Это делается с целью сохранения доминирующего положения на медиа-рынке, где выпускают «Город и деревню» и тому подобное. Наш клиент установил, что бхаратский сундарбан проводит работу по декодированию для США – вовлечены НАСА, Пентагон и ЦРУ, что необычно, но дает некоторое представление о важности дешифровки. Нашему клиенту нужен ключ к шифру.

– А что именно вы хотите от меня?

От противоестественной тишины в поле глушения у Шива начинают болеть зубы.

Нитиш Нат хлопает в свои крошечные пухленькие ладошки.

– Вот это по-деловому! Миссия состоит из двух частей. Во-первых, вы должны найти, кто конкретно занимается дешифровкой. Во-вторых, проникнуть в организацию и добыть ключ. Нам известно только то, что человек, занимающийся декодированием, прибыл в Бхарат три недели назад.

Нитиш Нат поднимает руку. На ней надет палм-перчатка. На экране видефрагмент с бородатым европейцем в мешковатой одежде, в которой они всегда так идиотски выглядят. Его засняли, когда он выходил из фатфата. Он оглядывается по сторонам, а затем идет сквозь толпу по направлению к бару Каши. Клип воспроизводится до конца и запускается повторно.

– Его зовут Хейман Дейн. Он американец, специалист-фрилансер по криптографии.

Шив внимательно рассматривает толстяка.

– Думаю, его ждет много боли.

Нитиш Нат хихикает. Не тот звук, который Шиву хотелось бы услышать снова.

– Как только вы обнаружите его местонахождение и продумаете план извлечения, наш клиент оплатит все оправданные расходы – дополнительно к основному компенсационному пакету. А теперь – не могли бы мы покинуть это место? От вашего телесного запаха мне становится дурно.

Поле глушения вдруг взрывается шумом. И вновь все органы чувств Шива заполняются звуками и красками «КонстраХХ август-2047». Всё вокруг снова становится свежим, гибким, чистым и просторным.

Шив следует за Нитишем Натом вниз по крутым ступенькам к ВИП-зоне.

– Мои руки развязаны?

– Да. Никаких нитей, ведущих к нам либо нашему клиенту. А теперь нам нужно ваше окончательное решение.

Решение уже принято.

– Я это сделаю.

– Прекрасно, прекрасно, прекрасно!

Нитиш Нат останавливается у подножия лестницы и сует свою маленькую гладкую ладошку Шиву. Шив делает над собой усилие, чтобы не отдернуть руку. Он видит, как тело женщины выбрасывают из черного пластика в черную реку.

– Чунни! Господин Фараджи с нами!

Чунни Нат едва доходит Шиву до пояса, но стоит ей взглянуть ему в глаза, как его яйца покрываются пупырышками от страха. Эти глаза – словно шарики из свинца.

– Вы с нами. Хорошо. – Слово «хорошо» она тянет, будто хлопковую нить. – Но вы ведь не один из нас, господин Фараджи?

Ее брат улыбается.

– Прошу прощения, госпожа Нат, о чем вы?

– О том, что до сих пор ваши достоинства проявлялись в мелочах, которые может делать любой уличный гунда.

– Я не любой уличный гунда.

Синие вспышки где-то там, внизу, в шахте, среди танцевальных платформ.

– Тогда продемонстрируйте это, господин Фараджи.

Чуни бросает взгляд на брата. Шив чувствует руку Йогендры на своем рукаве.

– Та девушка, с которой вы пришли сюда. Мне кажется, вы сказали, что познакомились с ней в баре.

– Да, просто знакомая, хотела посмотреть ВИП-зону.

– Вы сказали – она никто.

– Да, я так сказал.

– Хорошо. Перебросьте ее через перила, пожалуйста.

Шиву хочется рассмеяться, громким хриплым смехом, который заполнил бы собой все пространство подземного зала – над безумными словами, которые было никак невозможно произнести вслух.

– Вам очень многое доверяется, господин Фараджи. Самое меньшее, что мы имеем право от вас потребовать, – это демонстрация вашей добросовестности.

Смех умирает у Шива в легких. Платформа так высока, холодна и ужасаще хрупка над громадной бездной. Огни прожекторов способны вызвать эпилептический припадок.

– Вы шутите. Вы ненормальные, да? Она сказала, что вы ебанутые психи, что вам нравится делать всякую хрень, играть в безумные игры.

– Значит, одной причиной больше. Мы не терпим оскорблений, господин Фараджи. Это тест и для нас, и для вас. Верите ли вы нам – верите ли, что сможете сделать тут подобное и никто вас пальцем не тронет?

Это будет просто. Она стоит у самого ограждения, поглядывая то на Шива, то на очередную богатую знаменитость на платформе. «Кунда Кхадары» расслабили ее. Подсечка под ногу, толчок, переброс через металлическое ограждение – и она улетит. Но он не может сделать этого. Он торговец человеческими органами, делец, мясник, он избавляется от трупов, сбрасывая их в реки, но он – не убийца. А значит, теперь он покойник. С тем же успехом он может сам взобраться на перила, раскинуть руки и броситься вниз.

Шив отрицательно качает головой. Он заговорил бы, сказал бы им это, но Йогендра оказывается быстрее. Джухи улыбается, хмурится, открывает рот, чтобы закричать – всё за то мгновение, которое требуется Йогендре, чтобы в нее врезаться. Он тощий щенок, но на его стороне инерция. Бокал взлетает в воздух, кровавая водка разлетается веером. Джухи откачивается назад. Йогендра опускает голову и бодает девушку в лицо. Она взмахивает руками. Теряет равновесие. Переваливается за ограждение. Вверх взмывают супермодные ботинки, в воздухе трепещут перья. Джухи машет руками, как ветряная мельница. Она летит мимо перекрещивающихся полос света, мимо равнодушных танцующих. Короткий вопль. Когда она врезается в край нижней платформы, по бетонному колодцу «КонстраХХ август-2047» разносится эхо от удара. Джухи подпрыгивает. Переворачивается в воздухе – странная, бесформенная, раздавленная. Шив надеется, что она уже мертва. Надеется, что удар быстро и чисто переломил ей позвоночник.

Все слышат мягкий глухой звук, когда Джухи достигает самого дна шахты. Происшедшее заняло гораздо больше времени, чем предполагал Шив. Перегнувшись через перила, он видит, как к девушке спешит кто-то из охраны. Они ничем не могут ей помочь, просто говорят что-то себе в воротники. Затем смотрят вверх по ходу световых полос, прямо ему в лицо. Снизу раздаются вопли. Цилиндр «КонстраХХ август-2047» наполняется паническим ором.

Она просто хотела хорошо провести ночь. Вот и всё. Выпить. Потанцевать. Пофлиртовать. Посмотреть на знаменитостей. Повеселиться. Чтобы было что рассказать девчонкам на следующий день.

Пустой бокал все еще вращается на полу. Нитиш и Чунни Нат смотрят друг на друга.

Он не убийца. Он не убийца.

Русская девица протягивает ему пухлый пластиковый бумажник. Сквозь дымчатый винил Шив видит толстую пачку банкнот. Ему кажется, что она плывет перед ним, он не может понять, что это.

Он замечает, что Йогендра все еще стоит у ограждения словно окаменевший, белый как кость. Шив не понимает происходящего.

Она хотела просто весело провести ночь. Тело, съезжающее в темную воду... Джухи падает в бездну, судорожно размахивая в воздухе руками и ногами...

– Кстати, – говорит Нитиш. Его голос еще не звучал так искусственно и так механически, даже в поле глушения. – На тот случай, если вам вдруг захочется узнать, что пытаются расшифровать американцы. Они что-то нашли в космосе и не имеют представления, что это такое.

«Индустрия арт-империи» – шепчет красное граффити на стене.

26. Шив

Американец – крупный мужчина, и из него выходит много крови. Невидимый в своем укрытии в тени под балконом Шив внимательно рассматривает его. В американском кино, в детективах и триллерах, часто употребляется выражение, которое ему очень нравится. «Свинья недорезанная». Шиву никогда не приходилось видеть, как режут свинью, но он прекрасно может вообразить эту сцену: маленькие свиные ножки отчаянно дергаются в воздухе, животина еще пытается сопротивляться, а чьи-то руки тем временем отводят ей голову назад и перерезают глотку от края до края. Затем нож погружается в артерию, из которой фонтаном хлещет кровь. Шив воображает на месте коротеньких ножек свиньи бледные волосатые ножищи того мужика, торчащие из его широких мешковатых шортов. Шив воображает, какие звуки он будет издавать, когда нож будет проходить сквозь слои жира на его теле, – какой-нибудь удушливый стон, уродливый и нечеловеческий. Он будет вот так мотать головой в поисках мучителя. Шив одевает борова из своего воображения в одежду американца.

Свиньи вызывают у него отвращение.

Это был всего лишь слабый укол, только чтобы пустить кровь. Они становятся еще более агрессивными, когда почуют запах крови, сказала ему девица в спортивной майке. Можно считать это рождением нового тренда. Сережка нелепо смотрелась в ухе взрослого мужчины. Лучше уж вообще без мочки.

– Спрошу еще раз. Где находится сундарбан?

– Послушайте, я уже несколько раз говорил, что я не знаю, о чем вы, мать вашу. Я не тот человек, который вам нужен.

Шив вздыхает. Кивает Йогендре. Тот влезает на перила с ножницами в руках и держит их так, чтобы они поярче сверкали на свету.

– Мужик, ты, блядь, не суйся ко мне. Порежешь меня – получишь дипломатические проблемы. Вы нехило объебались. Слышите меня?

Йогендра скалится, расставляет руки, крутит бедрами и щелкает ножницами: чик-чик, чик-чик. Шив смотрит, как струйка крови течет по шее американца. Что-то уже успело засохнуть и свернуться – хорошее лакомство для мух. Шив прослеживает путь струйки дальше, под воротник пляжной рубашки – красное начинает проступать сквозь ткань. Еще ниже по руке, где кровь оставляет неровный красный потек вокруг наручников, которыми они его сковали. Свинья недорезанная, снова проносится в голове Шива.

– Вы Хейман Дейн?

– Нет! Да... Слушайте, я даже не знаю, кто вы.

– Хейман Дейн, где сундарбан?

– Сундарбан? Что нахуй такое сундарбан?

Шив встает. Он отряхивает пыль с нового длинного кожаного пальто. Как говорят гиды, выводящие рюкзачников в гхаты поутру, при утреннем свете все видится по-другому. При утреннем свете «Бой! Бой!» выглядит грязным дешманским игорным притоном на задворках, каковым и является. Становятся видны пыль, сигаретные окурки, дешевое дерево. Все пусто, нет бойцов, нет маклеров, нет игроков, нет конферансье, который прохаживается по арене в костюме с блестками и что-то напевает в микрофон; нет души, атмана. Шив открывает дверь ложи и выходит на маленькую лесенку.

– Сундарбан, где правительство Соединенных Штатов дешифрует информацию, полученную из космоса.

Толстый американец запрокидывает голову.

– Мужик, отъебись-ка от меня прямо сейчас. Говорю тебе: этот твой мелкий дятел с ножницами может резать, сколько хочет, но Белый дом вы наебать не пытайтесь.

Шив идет к первому ряду. Он заранее подготовил свое представление. Дверца в яме открывается, и девушка выкатывает на арену клетку с минисаблером на каталке с резиновыми колесами.

Как приятно было вновь сесть в машину, почувствовать ее кожаную обивку, включить радио, зная, что тачка не взята напрокат, что она его, его собственная колесница раджи, его Рат ятра. Как приятно носить в кармане карточку антрацитного цвета с неограниченным кредитом – рядом с пачкой банкнот, так как любой джентльмен знает, что важные транзакции проводятся только с наличными. А как приятно дать понять всем вокруг, что Шив Фараджи вернулся и он неприкасаем. В клубе «Мусст» он отсчитал одну тысячу, две тысячи, три тысячи, четыре и выстроил их ровной гласящей «иди на хуй» линией на синей стойке перед Салманом.

– Вы возвращаете мне больше, чем задолжали, сэр...

Жирный Салман тычет толстым коротким пальцем в последнюю банкноту в ряду разложенных на стойке. Бармен-звезда Тальв обслуживает клиентов у столика, но в промежутке между акробатическими пассами с шейкером бросает опасливые взгляды в сторону Шива и Салмана.

– Это чаевые.

Все девчонки смотрят на него, когда он выходит из бара. Шив искал Прийю, чтобы поблагодарить и вознаградить ее за услугу, но в тот вечер она выпивала в другом месте.

– Ты не думаешь, что теперь, наверное, нам надо и поработать?

Такого длинного предложения он до сих пор от Йогендры еще не слышал. Но Шив уже почувствовал, что в их отношениях возникла некая перемена после того, что случилось в «КонстраХХ август-2047». Парень стал наглеть. Ему хватило яиц сделать то, что не смог сделать Шив, потому что Шив что-то чувствует, потому что он слабак, потому что в тот момент он зассал. Никогда больше. Парень это увидит. И запомнит.

Рядом с телом женщины в сари, плывущим по Гангу, другое тело – Джухи, падающей с балкона, инстинктивно хватающейся за воздух. Яснее всего он видит ее глаза. Длинные накладные ресницы, сигнализирующие о том, что она абсолютно и окончательно смирилась с предательством. Сейчас было легче, и Шив понимает, с каждым разом будет становиться еще легче, но воспоминание о случившемся продолжает его заводить. Это было плохо, хуже некуда, но он снова мужчина. Раджа. И теперь ему пора и поработать.

Наступило утро, и Хейман Дейн отшатывается от минисаблера, урчащего в своей клетке, урчащего оттого, что Сай, ловкая и умелая дрессировщица, уже успела накачать его возбуждающими средствами и галлюциногенами, поэтому когда он смотрит на жирного американца, то видит в человеке врага, злого кота, которого необходимо как можно скорее уничтожить, разорвать на части. И – о боже, Хейман Дейн напрочь забыл о наручниках, он тяжело грохается, как груз с фуры, пинает ногами воздух, корчится, пытаясь встать, а это невозможно, когда ты такой жирный и руки у тебя скованы за спиной.

– Невезучий ты, – произносит Шив, поднимается и делает несколько шагов по направлению к первым рядам.

– Пизда тебе, мужик! – орет Хейман Дейн. – У тебя до жопы серьезные проблемы. Ты мертвец, понял?! Ты и твой дырявый мальчишка, и твоя сучка, и твоя мелкая ебаная кошка.

– Ну, я вот тут вообще проблем не вижу, – говорит Шив, усаживается и кладет подбородок на спинку кресла первого ряда. – Ты же можешь просто сказать мне, на какой сундарбан работаешь.

– Да сколько ебаных раз мне повторять?! – взвывает Хейман Дейн.

Слюна капает у него изо рта на песок. Американец лежит на боку с красным от ярости лицом. Для такого гения он уж чересчур хорошо изображает конченого идиота, думает Шив. Но, видно, это их, западное, представление о гениальности – когда кто-то нечеловечески хорош, но только в одной узкой области.

Красивое утро занималось в малиновых и шафранных лучах восходящего солнца, встающего из-за гирлянд силовых и коммуникационных кабелей, когда Йогендра вывел машину, чтобы сделать дело. Близятся волнующие времена. Возможно, даже давно обещанный муссон. Шив поплотнее закутался в куртку, внезапно почувствовав, что ему как-то зябко, и отправился звонить своему техническому консультанту.

Ананд был подающим надежды дата-раджей, которому принадлежала небольшая лавка нелицензионных сарисинов уровня 2,5, которую можно было отыскать, войдя с черного хода в обувную мастерскую его дядюшки на Панч Коши. Именно во время визита в эту мастерскую Шив и познакомился с Анандом. Он часто захаживал туда в прошлом. Здесь умели обращаться с кожей. Обувь самой лучшей ручной работы, которую когда-либо приходилось видеть Шиву. Ананд приносил клиентам очень крепкий кофе, сваренный в старом добром арабском стиле, а для желающих – и с непальским гашишным шариком, растворенном в горячем черном сладком напитке.

Сегодня утром большие солнцезащитные очки «Гуччи» скрывают воспаленные, покрасневшие глаза Ананда. Ананд живет по американскому времени. Шив опускается на мягкий валик дивана, поднимает крошечную чашечку, источающую фантастический аромат, и делает глоток. Майны, сидящие в клетках, подвешенных к балкам открытого деревянного балкона, громким чириканьем обсуждают алый восход солнца. Непалец начинает действовать, и Шив блаженно откидывает голову назад.

– Рейд на сундарбан. – Ананд сжимает губы и дергает головой таким манером, каким подающие надежды дата-раджи показывают, что впечатлены. – Мой первый совет: если можешь обойтись без этого, обойдись.

– Твой второй совет?

– Наблюдение, наблюдение и еще раз наблюдение. Теперь: я могу подготовить кое-какое ПО, которое, возможно, сделает тебя невидимым для большинства обычных сарисинов слежения. Очень немногие из них хотя бы первого уровня, но те ребята, к которым ты направляешься, по определению не придерживаются промышленных стандартов. Но, пока я не знаю конкретно, против кого мы прем, все это одни догадки.

Ананд раздувает щеки – у подающих надежды дата-раджей знак озадаченности.

– Как раз это мы выясняем.

Наверное, Йогендра уже там. Место парковки рядом с отелем зарезервировано по договоренности со швейцаром. Сейчас он, скорее всего, открывает окно, вооружившись иглой с нужным медикаментом. Никаких стволов. Шив ненавидит стволы. У тебя одна попытка, парень, не просри ее.

Шив откидывается на спинку низкого, украшенного прихотливой вышивкой дивана. Кофе бурлит в турке на углях. Ананд наливает еще две чашки. Возможно, он и выглядит как лавра, но свое дело знает, думает Шив.

– А что мой второй запрос?

– Насколько ты сильно веришь в теорию заговора?

– Я вообще не верю в теории.

– У каждого есть своя теория, дружище. В основе всего лежит та или иная теория. Брат жены моего двоюродного брата работает программистом в Европейском космическом агентстве, и там ходят интересные слухи. Помнишь, некоторое время назад американцы, русские, китайцы и европейцы объявили, что собираются направить космическую станцию на Тьерру?

Шив отрицательно качает головой. После второй чашки Ананд разражается длинным повествованием, чем-то напоминающим Шиву рассказы матери о героических деяниях Рамы и отважного Ханумана.

– Первая ЭЗТ? Экзопланета земного типа? Нет? Ладно; астрономы обнаружили эту самую Тьерру, и шума по всем новостным каналам было немерено, и они собирались направить туда зонд. И вот отсюда слушай внимательно: дальше про заговор. Никакой миссии на Тьерру нет и не было никогда. Это все было прикрытие. Ходят слухи, что там действительно что-то нашли. Что-то такое, что Господь не создавал, а мы там не оставляли. Какой-то объект, и он древний. Немыслимо древний. Ему не просто миллионы, а миллиарды лет. Ты можешь себе представить подобное? Арабы лет. Время на уровне Дня Брахмы. Это настолько переполошило ученых, что они готовы рискнуть безопасностью и передать найденную информацию тем очень немногим людям, которые в состоянии заниматься квантовой криптографией. То есть нам.

Он тычет пальцем себе в грудь.

В данный момент американец уже выходит, думает Шив, уносясь вместе со сладким дымом во внутренний дворик отеля, подальше от пустых слов, на улицу, где работают женщины и где ждет большая взятая напрокат машина, внутри которой лежит игла. Он выйдет из дома, бледный, мигающий, замерзший. Он даже не бросит взгляд на машину. Он будет думать о своем кофе с пончиком, кофе с пончиком... Нас губят наши же привычки. Шив слышит беззвучный выстрел игломета. Видит, как подгибаются ноги толстяка, когда транквилизатор начинает действовать на его двигательные нейроны. Видит, как Йогендра заталкивает его в тачку. Он улыбается этой слегка комичной картине: тощий уличный мальчишка пытается перекинуть грузную тушу американца через задний откидной борт.

Шив сидит на мягких подушках, положив руки на колени. Полосы ярко-малиновых облаков догорают, небо становится чистым и голубым. Еще один смертельно сухой день.

Он слышит отдаленные звуки радио. Похоже, диктор чем-то сильно взволнован. Повышенные голоса, обвиняющий тон. Шив откидывает голову назад и наблюдает за тем, как над чашкой кофе поднимается струйка пара. Прищурившись, он представляет, что смотрит на инверсионный след самолета. Гашишный шарик нашептывает: верь. Верь тому, что в этом мире нет ничего прочного, ничего устойчивого, в нем всё возможно. Большая вселенная. Дерьмо. Вселенная тесная и грубая, она вся зажата в узком углу из света, музыки, человеческой кожи, и существует она всего несколько десятилетий, и не шире вашего периферийного зрения. Люди, считающие иначе, просто любители.

– И мой третий вопрос?

Сейчас американец уже должен быть у Йогендры, затащенный в машину еще до того, как прошли спазмы, и теперь добыча едет сквозь дорожную сутолоку. Шли нахер все эти автомобили, такси, фатфаты, грузовики, автобусы, мопеды, священных коров и тащи его сюда.

Глаза Ананда расширяются, словно он пытается постичь истину, слишком невероятную даже для подающего надежды дата-раджи, верящего в теорию заговора.

– А вот тут самое безумие. Ты и так с Натами не шути, но ходят еще слухи о том, на кого они работают, кто может быть их клиентом.

– Заговоры и слухи.

– Если бога нет, то тебе больше ничего не остается.

– Клиент?

– Не кто иной, как Мистер Гениальность собственной персоной, друг бедняков и защитник униженных, бич Ранов и гроза авадхов. Позвольте вам представить Н. К. Дживанджи.

Шив переходит к третьей чашке густого кофе.

Шив встает и идет – медленно, как того требует роль, – к первому ряду. Это знак для Йогендры прыгнуть вниз, на песок. Он вразвалочку направляется к Хейману Дейну, который сейчас просто пыхтит. Йогендра поворачивает голову сначала в одну сторону, затем в другую сторону, рассматривая американца, словно незнакомый фрукт. Затем садится на корточки, убедившись, что Дейн видит все его движения, и подбирает с земли отрезанную мочку уха. Танцующим шагом Йогендра подходит к клетке с минисаблером и изящным движением просовывает кусочек уха между прутьями решетки. Всего один «клац». Шив слышит чавканье, тихое, но достаточно отчетливое. Хейман Дейн начинает вопить – пронзительно, до мокрых портков; это крик перед лицом последнего страха твоей жизни; вопль человека, который перестал быть человеком.

Шив брезгливо морщится от мерзкого, непристойного звука. Он вспоминает, как в первый раз увидел американца, когда Йогендра выволок его по туннелю на арену. Йогендра грубыми тычками толкал толстяка вперед, а тот пытался идти как можно осторожнее, спотыкался, семенил, боялся потерять равновесие, оглядывался по сторонам, широко открыв от удивления рот, щурился, пытаясь понять, куда это он попал. Сейчас Шив замечает, как по шортам американца расползается пятно мочи, темное и теплое, будто след от околоплодных вод, и не может поверить, что этот белый наемный западный гений способен так идиотски закончить свои дни.

Йогендра вскакивает на ограждение. Сай идет к клетке. Она поднимает минисаблера над головой и начинает свой парад, медленно и тщательно ставя одну ногу перед другой. Шаг, шаг, шаг, поворот. Шаг, шаг, шаг, поворот. Ритуальный танец, завороживший и соблазнивший Шива в тот вечер, когда он впервые увидел ее на этой арене, на этом песке. В тот вечер, когда он потерял всё. А вот теперь она танцует для него. Есть в этом шествии что-то необычайно древнее: женщина, величественно идущая по бойцовскому рингу, – полный силы танец Кали. Минисаблер должен был бы уже давно вспороть ей вены, изрезать когтями лицо, скальпировать. Но он расслабленно повис в ласковых руках Сай, загипнотизированный прикосновением.

Шив идет к первому ряду. К лучшим местам.

– Я спрашиваю, Хейман Дейн. Где ваш сундарбан?

Сай присаживается на корточки рядом с ним, подогнув одну ногу под себя, а другую вытянув в сторону. Она пристально всматривается в глаза американца, из которых непроизвольно текут слезы. А потом кладет кота себе на шею. Шив затаил дыхание от неожиданности. Он никогда не видел этого движения раньше. У него возникает быстрая, твердая, приятная эрекция.

– Чунар, – всхлипывает Дейн. – Форт Чунар. Раманандрачарья... Его зовут Раманандрачарья. Развяжи руки, мужик! Развяжи, еб твою, мне руки!

– Не сейчас, Хейман Дейн, – говорит Шив. – Нам нужны еще имя файла и код.

Американец бьется в настоящей истерике. Он полностью утратил человеческий облик и уже не способен здраво мыслить.

– Да! Да, только развяжите!

Шив кивает Йогендре. Со злорадным петушиным кукареканьем тот подбегает к американцу и снимает с него наручники. Хейман Дейн издает вопль, как только начинает ощущать затекшие кисти.

– Пошел ты нахуй, мужик, к хуям тебя, – бормочет он, но теперь уже без вызова.

Шив поднимает палец. Сай поглаживает покрытую шрамами голову минисаблера всего в нескольких миллиметрах от своего правого глаза.

– Имя и ключ, Хейман Дейн.

Американец поднимает руки: посмотрите, я не вооружен, беззащитен, никакой опасности, никакой угрозы. Ищет что-то в кармане цветастой рубашки. Сиськи у него побольше, чем у некоторых баб, которых Шив трахал. Вытаскивает палм и держит на весу.

– Видишь, мужик? Они все время были у меня в ебаном кармане.

Шив поднимает палец. Йогендра хватает палм и перепрыгивает через ограждение на трибуны. Сай гладит потрепанную голову своего зверя.

– Отпусти меня, мужик. Ты получил то, что хотел, теперь отпусти.

Йогендра уже дошел до середины прохода между рядами. Сай встает и движется в сторону туннеля. Шив поднимается по пологим ступенькам.

– Эй, что мне теперь делать?

Сай стоит у прохода. Смотрит на Шива в ожидании. Шив поднимает палец. Сай поворачивается и бросает минисаблера на окровавленный песок арены. Время свиньи пришло.

27. Шахин Бадур Хан

Саджида Рана в белой юкате ^[73] стоит, облокотившись на каменную, украшенную барельефами балюстраду, и выдыхает сигаретный дым в напоенную ароматами предрассветную темноту.

– Вы меня в жопу отымели, Хан.

Шахин Бадур Хан думал, что не в состоянии испытывать большего страха, более мучительного чувства вины, более глубокого омерзения, когда служебная машина везла его по ночным улицам в сторону Рана Бхаван. Он взглянул на термометр на приборном щитке. Все-таки муссон близится. Перед его началом всегда так тяжело. И ведь Хан видел льдину, льдину бенгальцев. Бенгальские Штаты и их укрощенный айсберг совершили чудо. Шахин пытается представить громадную льдину, которую тащат на буксире к Бенгальскому заливу, и щурится от ярких навигационных огней. Хан видел чаек, круживших над айсбергом. Что бы теперь ни случилось, дождь обязательно прольется надо мной и над этими улицами. Я достиг дна, думал он. Я раздавлен.

Но оказавшись на веранде Рана Бхаван, он понимает, что это была еще даже не первая ступень вниз. Широкая и глубокая пропасть простирается перед ним в глухой непроницаемой темноте. А над головой лед, сквозь который ему никогда не пробиться.

– Я не знаю, что вам сказать.

Как жалко. И лживо. Прекрасно знает. Он отрепетировал всё в мельчайших подробностях, когда мчался на фатфате в свой хавели. Слова, последовательность признаний и раскрытия секретов глубиной в жизнь. Всё это пришло мгновенно, сразу, одним большим потоком мыслей, четко оформленных, логично организованных. Хан знал, что́ он должен делать. Но ему должно быть позволено. Она должна даровать ему милость.

– Мне кажется, каких-то слов я всё же заслуживаю, – замечает Саджида Рана.

Шахин Бадур Хан поднимает руку в знак душевной боли, но ему не дождаться утешения, облегчения. Он не заслуживает пощады.

В старой зенане зажглись огни. Стоя в галерее, Шахин силится узнать женские голоса. Почти каждый вечер эта часть дома полна гостей: писательницы, адвокатессы, дамы-политики, журналистки. Они целые часы проводят за разговорами, не запрещаемыми и даже поощряемыми древними традициями пурды. Билкис должна узнать – раньше всех, даже раньше премьер-министра, но не в присутствии гостей. Никогда не перед чужими.

Гохил, шофер, пришел усталый и заспанный, прихрамывая из-за завернувшегося носка в туфле и с трудом подавляя зевоту. Вскоре служебная машина уже стояла во дворе Ханов.

– В Рана Бхаван, – приказывает Шахин Бадур Хан.

– Что случилось, саиб? – спрашивает Гохил, выезжая через ворота и вливаясь в бесконечный поток автомобилей. – Какое-то дело государственной важности?

– Да, – коротко отвечает Шахин Бадур Хан. – Дело государственной важности.

К тому моменту, когда машина подъехала к перекрестку, он уже успел написать на странице из официального служебного блокнота, положив его на подлокотник сиденья, письмо с просьбой об отставке. Затем Хан взял хёк, переключил его на аудиорежим и назвал тот номер, который держал рядом с сердцем с того самого дня, когда был приглашен в офис премьер-министра и получил предложение занять пост, сходный по значению с должностью главного визиря. В глубине души он надеялся, что ему никогда не придется воспользоваться этим номером.

– Шах. – Голос Саджиды Раны дрогнул. – Слава богу, это вы. А я уже подумала, что началось вторжение.

Шахин Бадур Хан представляет, как она лежит в постели. Постель, конечно же, белая, широкая и белая. Свет приглушенный, мелкое озерцо света от изящной лампы. Она наклоняется к маленькому шкафчику, что стоит рядом с кроватью. Волосы распущены и черной волной ниспадают ей на лицо. Он пытается представить, во что одета Саджида... Ты предал свое правительство, свой народ, свою веру, свой брак, свою карьеру и человеческое достоинство, и ты еще задумываешься над тем, спит ли твоя премьер-министр обнаженной. Рядом с ней наверняка Нарендра, свернувшийся в безгласый белый цилиндр, спи-спи, у меня тут дело государственной важности. Всем известно, что они все еще делят одну постель. Саджида Рана – женщина с большими аппетитами, но настаивает на своей фамилии.

– Госпожа премьер-министр, я вынужден просить вас о своей немедленной отставке.

Мне следовало бы отделиться от шофера перегородкой, думает Шахин Бадур Хан. Следовало бы поднять стекло. А собственно – зачем? Утром так или иначе ему все станет известно. Всё станет известно всем. По крайней мере, Гохил получит славный материал для сплетен. Он хороший, добросовестный шофер, уж это ты можешь для него сделать.

– Что за ерунда, Шах?

Шахин Бадур Хан повторяет, а затем добавляет:

– Госпожа премьер-министр, я поставил себя в положение, которое может скомпрометировать всё правительство.

Тихий вздох, словно душа отлетает от тела. Вздох усталости и тоски. Шорох тонкой, белой, накрахмаленной, пахнущей идеальной чистотой материи.

– Думаю, вам стоит подъехать ко мне.

– Я уже в пути, госпожа премьер-министр, – отвечает Шахин Бадур Хан, но она отключилась, и единственное, что он услышал, было дзеновское жужжание киберпомех в святилище его черепа.

Саджида Рана стоит на белой балюстраде, крепко сжав руками балконное ограждение.

– Насколько отчетливы фотографии?

– Мое лицо будет видно хорошо. Ни у кого не возникнет сомнения относительно того, что это я. Госпожа премьер-министр, меня сфотографировали в тот момент, когда я давал деньги ньюту.

Саджида Рана приоткрывает рот, обнажая яркие белые зубы, качает головой, зажигает еще одну сигарету. Шахин Бадур Хан никогда не предполагал, что она так много курит. Еще одна тайна премьер-министра. Именно поэтому Рана и вывела его сюда, на балкон. Чтобы в Рана Бхаван не чувствовалось запаха табачного дыма. Чудесно, он замечает такие детали.

– Ньюту.

Это начало его гибели. В одном-единственном слове заключено все: отвращение, непонимание, разочарование и гнев.

– Они.... Это такой гендер.

– Я знаю, что они такое. А тот клуб...

От него отрывается еще один кусочек. Процесс отрывания невероятно мучителен, но как только завершен очередной его этап, сразу же становится намного легче. Есть какое-то особое, ни с чем не сравнимое удовольствие в том, чтобы хоть раз сказать всю правду вслух.

– Это место, куда люди приходят для встречи с ньютами. Люди, которые находят ньютов сексуально привлекательными.

Дым от сигареты Саджиды Раны, прежде чем рассеяться в томно-фантомных зигзагах, поднимается вертикальной струйкой вверх. Воздух поразительно недвижим. Даже вечный гул громадного города стих.

– Скажите мне одно: чем, по-вашему, вы могли с этими ньютами заниматься?

Я никогда не думал о них в подобных категориях, хочет воскликнуть Шахин Бадур Хан. Этого вам как раз и не дано понять – вам, только что вставшей с супружеского ложа и еще несущей на себе запах мужа, – понять то, что ньюты понимали всегда. Суть не в том, чтобы что-то с кем-то делать. Суть в том, чтобы кем-то быть. Вот почему мы и ходим туда, в тот клуб, чтобы видеть, чтобы оказаться среди созданий из наших снов, созданий, которыми мы всегда мечтали стать, но у нас никогда не хватило бы мужества на подобное превращение. Ради быстрых обжигающих прикосновений к красоте.

Но Саджида Рана не дает ему возможности высказаться:

– Впрочем, мне не нужно ничего больше знать. Вы, естественно, понимаете, что не может быть и речи о вашей дальнейшей работе в правительстве.

– Я и не помышлял о дальнейшей работе, премьер-министр. Меня подставили.

– Это не оправдание. О чем вы только думали? Нет, не отвечайте. Как долго это продолжалось?

Еще один неправильный вопрос, свидетельствующий о полном непонимании.

– Бо́льшую часть моей жизни. Сколько я себя помню. Всегда.

– Когда мы с вами ехали с дамбы, вы сказали, что в отношениях с женой переживаете период охлаждения... К ебаной матери, Хан! – Саджида Рана со злостью топчет потухший окурок каблуком белой шелковой домашней туфли. – Вы же ей рассказали, да?

– Нет, об этом – нет.

– А о чем же?

– Ей известно о моих... склонностях. Уже достаточно давно.

– Насколько давно?

– Несколько десятилетий, госпожа премьер-министр.

– Перестаньте меня так называть! Не смейте! На протяжении многих лет вы являлись скрытой угрозой правительству, на которое работали, и теперь имеете наглость звать меня «госпожа премьер-министр»?! Вы были мне нужны, Хан. Теперь мы можем проиграть. Да, мы можем проиграть войну. Генералы показали снимки, сделанные со спутников, и привели результаты компьютерного моделирования ситуации. Всё говорит о том, что войска Авадха движутся к северу по направлению к Джаунпуру. Я не совсем уверена. Слишком уж очевидно. А чем никогда не страдали авадхи, так это очевидностью своих действий. Мне были нужны вы, Хан, как противовес идиоту Чаудхури.

– Мне жаль. Мне в самом деле очень жаль.

Но ему не хочется слушать то, что имеет сказать ему премьер-министр. Хан уже всё слышал: он говорил это сам себе снова и снова, сидя в автомобиле, мчавшемся по душной утренней жаре. Шахину Бадур Хану хочется выговориться, излить из себя всё то, что накапливалось в нем в течение многих лет его жизни. Оно должно вытечь, как вода из каменных губ фонтана в каком-нибудь декадентском европейском городе. Теперь он свободен. Больше нет секретов, ничто не сдерживает его, и ему так хочется, чтобы она поняла, чтобы увидела то, что видит он, почувствовала то, что он чувствует, ощутила его боль.

Саджида Рана тяжело опускается на балюстраду.

– В Маратхе идет дождь, вам это известно? Дожди придут сюда еще до конца недели. Они движутся по Деккану. Пока мы здесь беседуем с вами, в Нагпуре дети танцуют под ливнем. Пройдет еще несколько дней, и они будут танцевать на улицах Варанаси. Три года... Я могла бы подождать. Мне не надо было захватывать дамбу. Но я не могла рисковать. И поэтому теперь джаваны Бхарата будут охранять дамбу Кунда Кхадар под дождем. А как к подобным вещам отнесутся простые люди в Патне?.. Вы были правы. Мы выебали Дживанджи в задницу. И теперь он платит мне тем же. Мы его недооценили. Вы недооценили. Нам конец.

– Госпожа премьер... госпожа Рана, мы не знаем...

– А кто, кроме него? Вы совсем не так умны, как я думала, Хан. Собственно, это касается нас обоих. Ваша отставка принята.

Саджида Рана сжимает зубы и изо всей силы ударяет кулаком по камню балюстрады. На костяшках проступает кровь.

– Почему вы так поступили со мной? Я бы дала вам все. А ваша жена, дети, ваши мальчики? Почему вы, мужчины, готовы рисковать подобными вещами? Я выступлю с публичным осуждением ваших действий.

– Конечно.

– Больше я не могу вас защищать, Шахин, и не знаю, что теперь с вами произойдет. Убирайтесь с глаз моих. Мы будем везунчиками, если переживем этот день.

Когда Шахин Бадур Хан бредет по аккуратной ухоженной тропинке к служебному автомобилю, темные деревья и кустарники озаряются многоголосым птичьим щебетом. Какое-то мгновение ему кажется, что это не пение, а звон у него во внутреннем ухе – от всей той лжи, что накопилась в течение жизни и теперь пытается вырваться наружу. Затем Хан понимает, что слышит предрассветную увертюру, исполняемую птицами – глашатаями утра среди кромешной ночной тьмы.

Шахин Бадур Хан останавливается, поворачивается, поднимает голову, прислушивается. Воздух горяч, но чист и ясен. Хан вдыхает освежающую темноту ночи. Он видит небеса, храмовым куполом распростершиеся над ним, и каждая звезда копьем света пронзает его сердце. Шахин Бадур Хан чувствует, как вращается вокруг него Вселенная. Он одновременно и ось ее, и двигатель, субъект и объект, вращатель и вращаемое. Среди ликующего пения огромного множества птиц пробивается одна едва заметная мелодия. Время поглотит все твои подвиги и преступления; история изгладит имя твое из памяти, превратив его в пыль. Все есть ничто. Впервые с того мгновения на закате в Керале, когда Хан наблюдал за плещущимися и играющими в море детьми рыбаков, он понимает свободу.

Радость огнем вспыхивает в глубине его чакры Манипура. Наступает величайшее мгновение для любого суфия – мгновение утраты своего «Я» и ощущения времени. Бог – в неожиданном. Он, Шах, не заслужил такого благословения. Но тайна благодати в том-то и состоит, что никогда не сходит на того, кто думает, что достоин.

– Куда едем, саиб?

Обязанности... Сразу после просветления – служебный долг.

– В хавели.

Теперь все пойдет под откос. Сказанные однажды слова нетрудно повторить. Саджида Рана была права. Ему следовало вначале рассказать всё ей. Обвинение удивило его: Шахину Бадур Хану резко напомнили, что его премьер-министр – женщина, замужняя женщина, которая не взяла имени мужа.

Он поднимает темные стекла, скрываясь от любопытных глаз.

Билкис не заслужила этого. Она достойна хорошего мужа, настоящего мужчины, который, даже если она не любит его больше, не спит с ним в одной постели и не живет с ним одной жизнью, ни при каких обстоятельствах не сделает ее всеобщим посмешищем, а будет улыбаться там, где надо, и говорить то, что надо, и никогда не заставит ее в присутствии подруг закрывать лицо от стыда. У него было всё – Саджида Рана так и сказала, – было всё, но он не смог удержаться и разрушил это. Насколько же он заслужил все то, что ныне с ним происходит!

Но тут на потрескавшейся от жары обивке сиденья служебного автомобиля правительства Бхарата восприятие самого себя и собственной вины Шахином Бадур Ханом внезапно меняется. Нет, он не заслужил этого. Никто не заслужил – и заслужили все. Кто настолько безгрешен, чтобы ходить с гордо поднятой головой? И кому дано право судить других? Он – прекрасный советник, самый лучший советник, честно и мудро работал на благо страны. И страна до сих пор нуждается в нем. Возможно, ему следует на время уйти в тень, зарыться, как какой-нибудь жабе во время засухи, на самое дно грязного болота, и подождать, пока климат изменится.

Первые лучи восходящего солнца уже окрасили улицы и правительственную машину, которая жужжит по улице, тихая, как мотыль. Шахин Бадур Хан позволяет себе улыбнуться внутри куба из затемненного стекла. Автомобиль поворачивает за угол. На бетонной панели сидит садху. Одна рука у него поднята вверх и в таком положении привязана к фонарному столбу. Шахину Бадур Хану знаком этот трюк. Через какое-то время теряешь чувствительность.

Автомобиль неожиданно останавливается. Шахину Бадур Хану приходится упереться в руками, чтоб не упасть.

– Что случилось?

– Проблемы, саиб.

Шахин Бадур Хан деполяризует стекло. Дорога впереди полна автомобилей. Люди вышли из машин и, прислонившись к открытым дверцам, наблюдают за тем, что их остановило. Через перекресток движется человеческий поток. Какие-то мрачные субъекты в белых рубахах и темных брюках, молодые люди, у которых только что начали пробиваться первые усы, – все они идут ровным, мерным и гневным шагом, в такт ему размахивая лати. Проходят барабанщики, за ними группа свирепых, с ожесточенными лицами женщин в красных одеждах богини Кали; потом нага садху, белые от золы, с грубыми трезубцами Шивы. Шахин Бадур Хан видит, как появляется громадная розовая фигура Ганеши из папье-маше, яркая, почти флюоресцирующая в лучах восходящего солнца. Она раскачивается из стороны в сторону; ее несут, дергая за нити, босоногие кукловоды. А за Ганешей еще более удивительное зрелище – вздымающийся к небу красно-оранжевый шпиль Рат ятры. И факелы... В каждой руке – по факелу.

Шахин осмеливается чуть-чуть приопустить стекло. На него обрушивается лавина звуков, мощный, набирающий силу рев. Отдельные голоса сливаются в единый гул. Всё смешивается в общем хоре: пение, молитвы, лозунги, националистические гимны, песнопения карсеваков. Шахину Бадур Хану нет нужды слышать слова, чтобы понять, кто перед ним. Устрашающий вихрь протестующих на развязке Саркханд вырвался за пределы своего обычного ареала и теперь растекается по всему Варанаси. Это могло произойти только в одном случае: у них появился более серьезный предмет для ненависти. И Шахин Бадур Хан прекрасно знает, куда именно идут эти люди с факелами в руках. Слух разошелся. А он-то надеялся, что у него больше времени.

Шахин Бадур Хан оглядывается. Дорога сзади пока свободна.

– Вывози меня отсюда.

Гохил повинуется, не задавая лишних вопросов. Огромный автомобиль дает задний ход, разворачивается, неистово сигналя, и выезжает на противоположную сторону дороги. Затемнив стекло, Шахин Бадур Хан замечает дым, поднимающийся в небо на востоке, на фоне желтого восхода, жирный, как от горящего трупа на погребальном костре.

28. Тал

Фатфат едет без всякой цели, просто куда-то. Таксист получил от Тала горсть рупий и именно такое указание: просто ехать.

Талу нужно убраться отсюда. Бросить работу, дом, всё, что удалось создать для себя здесь, в Варанаси. Уехать туда, где никто не знает имени Тала. В Мумбаи. Назад, к маме. Слишком близко. Да и пакостно. Куда-нибудь подальше на юг – в Бангалор, Ченнаи. Там у них громадная развитая медиа-индустрия. И всегда найдется работа для хорошего дизайнера. Но даже Ченнаи слишком близко. Если бы Талу можно было вновь сменить имя, лицо. Можно поехать в Патну и попросить у Нанака сделать еще одну операцию. Но на это нужны деньги, большие деньги. И Талу очень скоро потребуется работа. Да, вот оно: забрать свои пожитки, дунуть на вокзал, добраться до Патны, получить новую идентичность. Тал хлопает водителя по спине.

– Белый форт.

– В такое время туда не езжу.

– Плачу двойную цену.

Надо было взять деньги. Мелочь из сумки уходит как песок сквозь пальцы. Кредит тоже заканчивается. Крор рупий мог бы унести Тала куда угодно. В любое место на планете. Но это означало бы принять роль. Кто и когда установил, что эно должен быть наказан? Что ньюты сделали такого, чтобы заслужить поношения со всех сторон? Тал пытается проанализировать свою короткую жизнь, выделить те особенности, которые превратили его в бездушное орудие политической борьбы. Непохожесть, одиночество, изоляция, новизна. Они следили за Талом с того самого момента, когда ньют сошел с шатабди. Транх, храмовая вечеринка, пригласительный билет кремового цвета с золотой окантовкой, с которым ньют расхаживал, хвастаясь, по всему отделу... Все те позолотившие его горло шоты. На Тале играли, как на бансури.

Кулаки Тала сжимаются от ярости. Сила пробудившегося гнева удивляет. Трезвомыслящий и мудрый ньют на месте Тала просто бросился бы бежать. Но Тал хочет знать. Тал хочет хотя бы однажды взглянуть в глаза человеку, который отдавал приказания.

– Ну что ж, друг мой, дальше ехать я не могу. – Шофер делает жест в сторону радио на панели. – Демонстрация сумасшедших шиваджистов движется по городу. Они вышли за пределы развязки Саркханд.

– И вы оставите меня здесь с ними? – кричит Тал вслед удаляющемуся фатфату.

Ньют слышит вопли ярости хиндутвы, волнами катящиеся по похожим на пещеры улочкам. И улицы пробуждаются: магазины, лавки, киоски, дхабы. Какой-то небольшой автомобильчик оставляет связку утренней прессы на краю тротуара. Откуда ни возьмись, подобно стайкам черных ястребов, появляются мальчишки – разносчики газет. Тал поднимает воротник, пытаясь скрыть слишком характерные черты лица. Обритый череп ньюта кажется отталкивающе уязвимым, напоминая хрупкое коричневое яйцо. Два пути к безопасности... Над резервуарами с водой, размещенными на крышах, над солнечными панелями Тал видит здания Белого форта, все в спутниковых тарелках. Он пытается как можно незаметнее проскользнуть вдоль обычных транспортных путей. Ньют идет, низко опустив голову, избегая взглядов владельцев лавок, поднимающих ставни своих заведений, рабочих, возвращающихся после ночной смены. Скорее рано, чем поздно, кто-нибудь его раскроет. Тал бросает украдкой взгляд на пачки газет на тротуаре. Первая страница, заголовок громадными цветными буквами.

Гул толпы, движущейся за спиной у Тала, слева, потом справа, потом совсем близко... Тал переходит почти на бег, плотно запахнув плащ, несмотря на все усиливающуюся жару. Люди уже обратили на него внимание. Еще перекресток. Еще один. Рев толпы нарастает. Кажется, это где-то впереди. Затем шум вдруг резко становится громче и озлобленнее. Тал смотрит по сторонам. Они сзади. Передние ряды марширующих мужчин в белых рубахах выходят с одной из боковых улиц на центральную. Наступает мгновение тишины. Такое впечатление, что даже машины замолкли и остановились. И тут новый всплеск рева, теперь уже сконцентрированный, ударяет по Талу с почти физической силой. Ньют издает тихий всхлип ужаса, сбрасывает идиотский мешающий ходьбе плащ и пускается в бегство. Гиканье и оскорбления звучат ему вслед. Карсеваки бегут за ним. Они уже недалеко... Недалеко... Не... Далеко... Не... Далеко... Не... Далеко... Близко... Близко... Близко...

Тал влетает в лес колонн у входа в Белый форт. Напоминающие вой крики отдаются эхом от бетонных столбов. Мы приближаемся. Мы бежим очень быстро. Быстрее тебя, ненатуральное, извращенное создание. Ты всё насквозь пронизано противоестественностью и пороком. Мы растопчем тебя, слизняк. Мы превратим твое мерзкое тело в кровавое месиво. Вокруг Тала с грохотом падают разные предметы, которыми кидают в него из толпы: консервные банки, бутылки, куски сломанных электронных плат. И ньют слабеет, слабеет. Гаснет. В нем ничего не остается. Батареи садятся. Нулевой заряд.

Тал пытается подкожно ввести команды. Через несколько секунд – сильный выброс адреналина. Позже ньют дорого заплатит за это, но сейчас готов пойти на что угодно ради спасения.

Ему удается оторваться от преследователей. Ньют видит коробку лифта. О, только бы не пришлось ждать! Ардханарисвара, бог всего разделенного, пусть лифт будет на месте и пусть он работает!

Преследователи хлопают ладонями по маслянистой поверхности бетонных колонн.

Мы... Идем... Чтобы... Убить... Тебя... Мы... Идем... Чтобы... Убить... Тебя...

Зеленый свет... Зеленый свет означает спасение, зеленый свет означает жизнь. Тал ныряет к зеленому свету в лифте, как только дверца в нем распахивается. Ньют протискивается в темную щель, жмет на кнопку. Дверь захлопывается. Их пальцы ищут сенсоры, переключатели, всё что угодно. Сантиметр за сантиметром они пытаются открыть дверь.

– Вот он, чуутья!

«Вот эно! Эно!» – мысленно вопит Тал, отбиваясь кулаками и острыми каблуками от их просунутых в щель пальцев. Они отдергивают руки. Дверь захлопывается. Начинается подъем. Тал останавливает лифт двумя этажами ниже своего, чтобы отвлечь преследователей, ждет, пока двери откроются и закроются снова, а затем едет на один этаж выше нужного.

Ньют осторожно спускается по лестнице, до блеска отполированной тысячью человеческих ног и воняющей мочой даже в пору засухи. А нарастающий гул голосов все слышнее и слышнее. Тал опасливо сворачивает за угол. Соседи ньюта столпились у открытой двери Мамы Бхарат. Тал спускается. Все говорят одновременно, жестикулируют, некоторые женщины с ужасом прижимают края дупатт ко рту. Другие кланяются и раскачиваются в ритуальном горе. Сквозь женское бормотание и причитания слышны мужские голоса. Отдельные фразы и слова: да, члены семьи уже в пути, сейчас приедут, как они могли оставить старую женщину здесь одну, позор, позор, полиция их найдет...

Еще один шаг.

Разбитая дверь в квартиру Мамы Бхарат валяется на полу. Поверх голов возмущенных мужчин Тал видит разгромленную комнату. Стены, окна, изображения богов и аватар – все изуродовано огромными дырами. Ньют с ужасом бросает взгляд на странные отверстия, не желая ничего понимать. Следы от пуль. Но брошенный им взгляд слишком долог. Раздается вопль:

– Вот он!

Голос соседа, Пасвана. Толпа расступается, позволяя обвиняющему пальцу Пасвана упереться прямо в цель. Все головы поворачиваются в сторону Тала. Ноги людей в крови. В яркой, свежей, красной, еще полной жизни и кислорода, но уже притягивающей мух. Мухи мельтешат в комнате. Мухи мельтешат в голове Тала.

Тал вспоминает слова Транха: идеальный расходник.

Ноги в свежей густой крови. Они всё еще в здании. Ньют поворачивается, снова бежит.

– Вот он, чудовище!.. – ревет Пасван.

Соседи Тала подхватывают крик. Всеобщий вопль страшным эхом разносится по лестничным пролетам. Тал хватается за перила, бежит, перескакивая через несколько ступенек. У ньюта ломит все тело. Оно ноет, и стонет, и сообщает Талу, что силы на исходе и что нового их притока уже не будет. Но Мама Бхарат мертва. Мама Бхарат убита, и этим августовским утром, когда первые лучи солнца пробираются по стенам подъезда вниз от грязного купола, вся ненависть, все презрение, весь страх, весь

гнев Бхарата направлены на одного ньюта, мчащегося по бетонной лестнице. Соседи, люди, рядом с которыми ньют так спокойно прожил несколько последних месяцев, хотят разорвать Тала собственными руками.

Тал пробегает мимо двух мужчин на площадке восьмого этажа. Вспышка воспоминания – ньют оборачивается. Они молоды и стройны, одеты в широкие штаны и белые рубахи, форму «Молодежи Бхарата», но в их внешности Тал успевает заметить что-то явно неуместное. Нечто, что делает их чужими в Белом форте. Их взгляды встречаются. И Тал вспоминает, где видел этих людей раньше. Тогда на них были пиджаки, великолепные пиджаки темного цвета. Они прошли мимо него на площадке, когда Мама Бхарат выносила мусор, а ньют танцующей походкой проносился мимо, послав ей воздушный поцелуй; он был так взволнован, предвкушая встречу, которая стала концом всего. Тогда они оглянулись, так же, как оглядывается сейчас Тал. Хороший дизайнер никогда не забывает деталей.

Идеальный расходник.

За мгновение, потребовавшееся незнакомцам, чтобы понять свою ошибку, Тал успевает пробежать полтора лестничных пролета. Но в отличие от ньюта они – настоящие мужчины, молоды, прекрасно тренированы, не носят неуклюжей супермодной обуви и не бегут уже целую, кажется, ночь.

– С дороги! – кричит Тал, врезаясь в процессию девушек, которые спускаются с верхних этажей с пластиковыми бутылями для воды на головах.

Надо выбраться на открытое пространство. Белый форт – ловушка, огромная бетонная машина смерти. Прочь отсюда... Смешаться с толпой, смешаться с людьми. Они прикроют тебя своими телами.

Тал поворачивает на следующей площадке, распахивает дверь и выбегает на террасу под открытым небом.

Архитекторы Дилджит Раны в основном принадлежали к числу неолекорбюзианцев ^[74]. Они задумывали Белый форт как «деревню в небе» и потому включили в план широкие, залитые солнцем террасы, предназначенные для городского садоводства. Однако за время засухи и водопроводного кризиса большинство грядок на упомянутых террасах либо превратились в застойные скопления грязи и пыли, либо стали мини-плантациями каннабиса, выращенного с помощью любви, усердия и бутилированой минералки. Одичавшие козы, отделенные пятью поколениями от их одомашненных и прирученных к городским условиям предков, пощипывают что-то на свалках мусора и на иссушенных солнцем огородиках. Они прекрасно удерживаются на бетонных карнизах и металлических ограждениях Белого форта, как их предки – на отвесных склонах гор. Хозяйственные боты яростно сражаются с ними при помощи высоковольтных тазеров. Козы пристрастились объедать изоляцию кабелей.

Тал бежит. Козы смотрят на ньюта, задумчиво пожевывая. Матери хватают детей, убирая их с дороги обезумевшего извращенца. Старики, которые курят дешевые сигареты и разгадывают кроссворды под первыми лучами утреннего солнца, поворачивают головы ему вслед: им нравится действие, любое действие. Молодые люди, праздно прохаживающиеся по террасам, что-то кричат и улюлюкают.

Эффекты химического выброса энергии в теле ньюта заканчиваются. Эно не создан для бега. Тал бросает взгляд через плечо, замечает в руках преследователей оружие. Черные пистолеты. И это сразу же всё меняет на садовых террасах Белого форта. Женщины поспешно уводят детей. Старики прячутся. Молодые люди уступают дорогу.

– Помогите! – кричит Тал.

Ньют хватает ведра, корзины, пачки газет – все, что способно хотя бы на секунду задержать преследователей, – и бросает назад. Сари, дхоти, лунги – дневная стирка многих семейств развешена на бесчисленных бельевых веревках вдоль террас. Тал ныряет под дхоби, с которых еще капает вода, и ударом руки выбивает стойки, удерживающие белье. Слышит смачные ругательства, оглядывается и видит преследователей, запутавшихся в мокром зеленом сари. Спасение уже близко – служебный лифт в самом конце террасы. Туда заходит группа школьников. Тал успевает проскользнуть в закрывающиеся дверцы, пробежав мимо дрожащей учительницы. Лифт дергается и начинает опускаться. Ньют слышит голоса, поднимает голову и видит обоих подонков. Они перевешиваются через перила, прячут пистолеты. Стоя в толпе маленьких черноглазых школьниц в красивой чистенькой форме, Тал машет им рукой.

Час пик. Солнце заливает узкие ущелья улиц Варанаси обжигающим и слепящим светом. Тал лавирует между школьниками и служащими, едущими на велосипедах в идеально чистых белых рубашках, между уличными торговцами и носильщиками, между швейцарами и студентами со значками и в японской обуви, между телегами, груженными картонными коробками с нижним бельем фирмы «Люкс макроман», и изящными дамами под зонтиками велорикш. В любой момент кто-нибудь из этой толпы может узнать ньюта по фотографиям на первой странице сегодняшних газет, по бюллетеню новостей к завтраку на экране палма, по электронным табло, развешенным на каждом перекрестке. И достаточно одного крика, одной руки, хватающей за край куртки, одного восклицания «Эй, ты! Стой!» – и всё хаотичное мельтешение индивидуумов кристаллизуется в толпу, наделенную единым разумом, единой волей, единым устремлением.

Тал спускается по заваленным мусором ступенькам в СПРВ. Даже если убийцы и следовали за ньютом по запруженным народом утренним улицам Варанаси, здесь, в лабиринтах метро громадного города, у них нет никакой возможности найти его. Тал ловко обходит очередь, выстроившуюся к сканеру сетчатки, и подстраивается к женщинам, не позволяющим «Скоростным перевозкам района Варанаси» подобных вольностей со своими глазами. Ньют бросает пять рупий в щель и протискивается мимо барьера еще до того, как дамы из Нью-Варанаси успевают высказать недовольство.

Тал поспешно проходит по платформе к женской секции. Сканирует взглядом толпу в поисках возможных киллеров, пробирающихся сквозь напирающий со всех сторон человеческий поток. Как легко здесь умереть. Быстрый бесшумный удар в спину в момент, когда поезд выходит из туннеля. И отлив приближается: остатки искусственного адреналина вымываются из крови эно. Тал дрожит, одинокий, маленький и в очень-очень сильной паранойе. Накатывает волна одуряюще горячего наэлектризованного воздуха. Состав врывается на очередную станцию. Тал проезжает две остановки в женском вагоне и выходит, затем пропускает один, второй состав и садится в женскую секцию третьего. Ньют не знает, правильно ли поступает; можно ли вообще поступать правильно в такой ситуации, существуют ли самоучители, как сбрасывать с хвоста киллеров в городском метро.

Управляемый компьютером поезд несется по подземельям Варанаси, тормозя у станций. Тал чувствует себя обнаженным среди женских тел. Он слышит их мысли: здесь тебе не место; мы не знаем, кем ты был раньше, но теперь ты явно не одна из нас, хиджра... И тут сердце Тала затапливает ледяной ужас. Какая-то девушка-секретарша, зажатая между поручнем и огнетушителем, раскрывает «Бхарат Таймс». Всё ее внимание, к счастью, сосредоточено на последней полосе, на новостях крикета. Первая страница буквально вопит громадными буквами заголовка и фотографией на половину полосы. Ньют смотрит на самого себя: лицо, бледное от вспышки, глаза, круглые, словно две луны.

Поезд несется дальше. Пассажиры покачиваются, как колоски на ветру. Тал отпускает поручень и пробирается по вагону. Становится перед развернутой газетой, закрыв собой первую страницу. Девушка опускает газету, бросает взгляд на Тала, а затем, не проявив никакого интереса, вновь возвращается к сплетням о главном герое матча Мазумдаре и его намечающейся свадьбе. Подзаголовок в самом низу страницы гласит:

ПОЖАР В КЛУБЕ ИЗВРАЩЕНЦЕВ, ЕСТЬ ПОГИБШИЕ.

Перекрывая разноголосицу радиоприемников и людскую болтовню, раздается голос электронного диктора: «Вокзал Варанаси-Сити». Тал выскакивает на платформу, опережая медленно расползающееся пятно пассажиров. Время размышлять над увиденным заголовком наступит потом, когда шатабди отойдет от вокзала и Варанаси окажется в сотне километров позади.

Эскалатор выбрасывает Тала в главное помещение станции. Сверившись с палмом, ньют уже нашел ближайший поезд. Экспресс на Калькутту. Он идет прямо в Бенгал. Патна и Нанак могут подождать. Больше, чем новое лицо, Талу нужна новая страна. Бенгальцы – цивилизованный, культурный, терпимый народ. Калькутта станет новым домом для ньюта. Но очередь движется до безумия медленно, а толпы людей вокруг касс растут и растут. На бетонном полу зала ожидания среди листьев манго валяются страницы и клочья брошенных газет. Нищие копаются в мусоре, пытаясь что-то найти. Любой из них сдаст ньюта за пару рупий.

До отхода поезда еще целых тридцать минут.

Онлайн-продажа закрыта. А на автоматах выдачи билетов приклеены стикеры с надписью маркером «Не работает».

Проклятый Бхарат.

– Эй-эй, друг, хочешь купить билет побыстрее?

Спекулянт – совсем молодой человек с едва пробившимися усиками, в спортивном костюме, – протискивается поближе к ньюту и говорит тихим доверительным тоном. Он разворачивает перед Талом веер из билетов.

– Абсолютно надежно. Гарантия брони. Посмотришь и найдешь свое имя в списке пассажиров, без вопросов. Мы хакнули систему железных дорог Бхарата.

Взмах стареньким палмом. Ну-ну. Я на это не куплюсь. Не куплюсь.

– Сколько?

Парень в спортивном костюме называет цену, услышав которую в любое другое время, в любой другой ситуации, ньют рассмеялся бы ему в лицо.

– Вот, вот. – Он сует спекулянту пачку рупий.

– Эй-эй, вначале главное, – говорит парень, выводя Тала на платформу. – Какой поезд?

Тал говорит ему.

– Пошли со мной.

Он проталкивает Тала сквозь толпу, окружающую чайные ларьки, в которых сидят пассажиры утренних пригородных поездов, попивая сладкий чай с молоком из крошечных пластиковых чашечек. Спекулянт просовывает бланк билета в щель палма, предназначенную для печати, вводит идентификационный номер Тала, нажимает несколько кнопок.

– Готово! Бон вояж!

Широко улыбаясь, он протягивает Талу билет. Улыбка застывает на лице. Рот открывается. Едва заметная красная полоска появляется на адидасовской майке. Полоска превращается в медленный ручеек. Выражение лица из глупо самодовольного делается удивленным и вдруг застывает в смертной маске. Парень падает на Тала. Женщина в лиловом сари издает вопль – и этот вопль подхватывает вся толпа, а ньют видит поверх плеча убитого спекулянта человека в аккуратном костюме в стиле Неру. Он держит в руке черный пистолет с глушителем. Человек завис в мгновении: то ли скрыться после недобросовестно выполненного задания, то ли попытаться завершить дело здесь и сейчас, на глазах у всех.

И тут из толпы появляется мопед, который петляет между людьми, неистово сигналя. Мопедом управляет девушка, она несется прямо на стрелявшего, который услышал, увидел и отреагировал на ее появление долей секунды позже, чем нужно. Киллер поворачивается как раз в то мгновение, когда мопед врезается в него. Крики. Пистолет вылетает из руки. Человек опрокидывается на платформу, катится по ней, ударяется о поезд, проваливается между ним и краем платформы и падает на рельсы.

Девушка поворачивает мопед к Талу, а вся толпа тем временем бросается к поезду, чтобы увидеть, что произошло с человеком в пиджаке.

– Садись! – кричит незнакомка по-английски. Из-под вагона появляется рука. К ней тянутся другие руки, чтобы помочь вытащить упавшего на платформу. – Если хочешь жить, залезай на байк!

Любой другой вариант – ещё большее безумие. Девушка поворачивает мопед, ньют прыгает ей за спину, прижимается и обхватывает руками. Она дает газ, мчится вперед сквозь толпу, неистово сигналя, съезжает с края платформы. Мопед, подскакивая, несется по путям, пролетает под носом у местной электрички, гонит дальше вдоль заваленной мусором кромки платформы, сигналит пешеходам, пытающимся срезать путь.

– Мне следует представиться, – бросает девушка через плечо. – Ты меня не знаешь, но я вроде как чувствую себя твоей должницей.

– Что?.. – кричит Тал, прижимаясь щекой к ее спине.

– Меня зовут Наджья Аскарзада. Я втянула тебя во всё это.

29. Банановый клуб

К одиннадцати часам нескольким нарядам полиции, вооруженным лати, удается очистить улицы. Полицейские преследуют отдельных карсеваков по узким улицам и переулкам города, но ведь те – всего лишь грубые мальчишки, проблемные мальчишки, которые всегда готовы ввязаться во что-нибудь у себя на районе. Переулки слишком узки для пожарных машин, поэтому пожарным приходится тянуть шланги по улицам, соединяя по нескольку в один. Вода бьет фонтанчиками из не слишком герметичных швов. Жители Каши завистливо посматривают со своих веранд. Слишком поздно. Всё кончено. Старый деревянный хавели обрушился внутрь и сейчас представляет собой кучу догорающих углей. Единственное, что могут теперь сделать пожарные, – это затоптать догорающее пожарище, предотвратив таким образом распространение огня на близлежащие строения. Многие падают, поскользнувшись на банановой кожуре.

Нападение было хорошо продумано и эффективно. Поразительно, как быстро возник пожар, с какой скоростью огонь охватил все здание. Вспыхнуло, словно трут. Всему виной долгая засуха, бесконечная засуха. Люди с носилками утаскивают трупы. Варанаси, город сожженных. На тех, кому удалось выскочить из пылающего дома, обрушилась вся ярость шиваджистов. Переулок усеян мертвыми телами. На шее одного трупа автомобильная покрышка, истлевшая до металлических кордов. Тело сохранилось, а от головы остался обугленный череп. Один из выскочивших из огня был пронзен трезубцем Шивы. Другому вспороли живот, вытащили внутренности, а вместо них засунули горящий пластиковый мусор. Полицейские погасили огонь и куда-то утащили тело, стараясь как можно меньше его касаться. Они тоже боятся оскверняющего прикосновения хиджры, бесполого существа.

Вокруг масса людей с ручными камерами и ховеркамами, подбираются ближе для крупных планов. И сразу же передают в студии, где редакторам новостей предстоит отсмотреть материал и решить, чью позицию занять относительно происшедшего: возмущенных либералов или популистов, разгневанных лицемерием правительства Раны. Н. К. Дживанджи выступит с заявлением в 11:30.

Редакторы новостей обожают, когда история развивается по нарастающей. Крикетные страсти выдохлись, не успев достичь кульминации, война ничего не дала, кроме многих часов видео транспортов с солдатами, курсирующих взад-вперед по длинной изогнутой линии дамбы Кунда Кхадар. Зато сексуальный скандал, который связывают с правительством Раны, вышел из-под контроля и привел к множеству обгорелых трупов и уличным столкновениям.

Один кадр прошел во всех утренних выпусках новостей: бедная слепая старушка становится жертвой ярости толпы, голова ее разбита дубинкой. Никто не может понять, почему у нее в руке оказался банан.

30. Лиза

За кокосовой кровлей дождь превратил мир в сплошной поток. Пальмы, храм, магазинчики вдоль дороги, сама дорога, машины, снующие по ней, – всё стало лишь размытыми серыми тенями, текучими, переходящими друг в друга, сливающимися, как на японских рисунках тушью. Свет фар грузовиков тусклый и водянистый. Между громадной земной рекой и небом теперь нет границы.

В своем бесформенном пластиковом плаще Лиза Дурнау не видит даже конца мостков. В соседней каюте доктор Готце сидит на корточках у газовой горелки, которая обещает чай и уют. Лиза Дурнау может обойтись без чая. Она пыталась заставить их делать его просто с водой и без сахара, но он все равно получается сладкий и обязательно с молоком. Каким наслаждением был бы сейчас чай со льдом! Под не пропускающим воздух дождевиком Лиза буквально исходит потом. Дождевая вода каскадами падает со скатов крыш.

Дождь шел уже тогда, когда она приземлилась в Тируванантапураме. Мальчишка с зонтиком провел Лизу по бетонированной площадке через потоки воды к зданию аэропорта. Пассажиры второго класса из Европы бежали и ругались, накрывая головы куртками и газетами. Индийцы просто мокли и выглядели при этом счастливыми. Лизе Дурнау приходилось видеть много разновидностей дождя. Стальные серые весенние дожди на северо-востоке; мелкая морось с пронизывающим ветром, длящаяся неделями, на северо-западе; ужасающие грозы средних штатов, подобные водопадам, низвергающимся с небес, приносящие так много проблем фермерам и электрикам. Но счастливого дождя она раньше никогда не видела. Такси, везшее Лизу к отелю, ехало, по оси погрузившись в поток воды с плывущим мусором. Коровы стояли по колено в бескрайних лужах. Велорикши взрезали колесами коричневую жижу, отбрасывая по сторонам волны пивного цвета. Девушка видела, как наперерез такси храбро плыла крыса, высоко подняв голову.

Сегодня, когда Лиза пробиралась между луж к мосткам, она заметила маленькую девочку, которая двигалась вверх по заводи на плоту, связанном из трех бамбуковых шестов, и ухитрялась везти на нем еще побитый металлический котел. Намокшие волосы девочки прилипли к голове, как у какого-то лоснящегося морского млекопитающего, но лицо ее светилось.

Во время брифинга в ЦРУ Лизе забыли сказать, что в Кералу пришел муссон.

Лизе Дурнау совсем не по душе быть правительственным шпиком. Не успела она вернуться из космического путешествия, как сразу же начались занятия. Первый инструктаж она получила, сидя в автобусе по пути в медицинский центр, еще чувствуя ужасную слабость в ноющих мышцах после возвращения к обычной земной гравитации. У нее даже не было времени переодеться: ее буквально схватили, сунули в машину и отправили самолетом в Нью-Йорк. В аэропорту Кеннеди, а затем в лимузине по пути в гостиницу, где для Лизы был заказан ВИП-номер, ее забрифовали насчет связей с посольством и паролей. В одном из полей глушения бизнес-центра мужчина и женщина в строгих костюмах прочитали ей лекцию по поводу правил использования локационного устройства. У выхода они вручили ей небольшой чемоданчик с подходящей одеждой ее размера, затем с довольно мрачным видом пожали Лизе руку и пожелали приятного путешествия и успешного выполнения задания. Девушка открыла чемодан, когда такси уже подъезжало к отелю. Как она и боялась. Рукава на футболке совершенно не те, а нижнее белье просто чудовищно. На самом дне чемодана обнаружились два сложенных элегантных черных костюма. Лиза была почти готова к тому, что из мини-бара вот-вот вылезет Дейли Суарез-Мартин собственной персоной.

На следующий день Лиза взяла свою бездонную черную кредитку и отправилась на базар, где заново наполнила врученный ей чемодан, заплатив за весь комплект намного меньше, чем стоила одна пара трусиков «Аберкромби и Фитч». Включая также и одежду для дождливой погоды.

– Да, это стоит увидеть, – говорит доктор Готце.

Лиза Дурнау вздрагивает. Она задумалась, наблюдая за крупными каплями, барабанящими по кровле. Доктор стоит с чашками чая в обеих руках. Чай такой, как она и предполагала, но он бодрит ее. Лодка пахнет сыростью и запущенностью. Неприятно думать о том, что Томас Лалл в итоге очутился здесь.

Лиза прочла тантрические символы на кокосовых циновках на крыше, обратила внимание и на название, написанное белой краской на носу. «Salve Vagina». Никакого сомнения, здесь был Томас. Лиза боялась найти вещи, которые напомнили бы ей о нем. Вещи, которые рассказали бы о жизни Лалла без нее, без «Альтерры». О новом мире Томаса. Теперь же, когда она увидела, как мало здесь всего, насколько бедны и тесны три каюты, в которых он жил, опасения уступают место меланхолии. Словно он умер.

Доктор Готце приглашает девушку сесть на один из мягких диванов, стоящих вдоль стены. Лиза Дурнау вылезает из пластикового плаща и оставляет его на мягких циновках. Чай хороший, пробуждает чувства.

– Там, на черном севере, они ведь начали войну из-за дождя. Нецивилизованные люди. Кастовое разделение... А теперь, мисс Дурнау, что у вас за дело к моему доброму другу Томасу Лаллу?

Лиза Дурнау понимает, что существует два способа, с помощью которых она может разыграть эту и ей подобные сцены. Можно исходить из того, что Лалл рассказал своему доброму другу доктору Готце, что́ и кого он оставил на Западе. Либо она может воспользоваться рекомендациями, полученными на брифинге, и предположить, что никто ничего не знает и знать не может.

Ты теперь в Индии, Лиза.

Запись с фортепьянными сонатами Шуберта оставила вмятину с боку подушки.

– Мне поручено правительством найти Лалла и передать ему информацию. Если возможно, то и убедить его вернуться со мной в Штаты.

– Какую же именно информацию вам нужно передать?

– Я не вправе раскрыть вам это, доктор Готце. Достаточно сказать лишь, что данная информация научного свойства, и для ее интерпретации требуются познания и талант Лалла.

– Лалл... Вы его так называли?

– Он вам что-нибудь обо мне рассказывал?

– Достаточно, чтобы меня удивил тот факт, что теперь вы выполняете поручение своего правительства.

«Позаботься об „Альтере“. Не дай им присобачивать долбаные баннеры „Кока-колы“ на облака», – требовал он от нее. Воспоминание о Томасе в оксфордском студенческом баре тем вечером живее и свежее, чем в этом доме, который он совсем недавно оставил. Она не чувствует его присутствия здесь, под сплошным навесом из ливня. Лиза представляет Лалла бегущим под дождем... как выдра, пробирающаяся по тепловатой воде заводи, как та маленькая девочка на плоту со своим оловянным котелком. Чем они попросили тебя стать?

Лиза Дурнау вытаскивает накопитель, поддевает ногтем экран и открывает. Доктор Готце сидит, скрестив ноги и поставив чашку с чаем на низкий резной кофейный столик.

– Вы правы. Вот вам правда. Вы можете в нее не поверить, но это действительно правда – насколько мне известно.

Она вызывает на экране изображение Лалла со Скинии.

– Профессор Лалл, – комментирует доктор Готце. – Но фотография не очень отчетливая. Чересчур зерниста.

– Это потому, что фото сгенерировано внеземным артефактом, обнаруженным НАСА внутри астероида Дарнли-285. Артефактом, известным как «Скиния».

– А! Та самая скиния, святыня иудеев из Ковчега Завета...

– Я не вполне уверена, что вы меня услышали. Это артефакт, изготовленный не людьми. Скиния – творение внеземного разума.

– Я хорошо расслышал вас, мисс Дурнау.

– Вы не удивлены?

– Вселенная – очень большое место. Я был бы значительно больше удивлен, окажись оно не так.

Лиза ставит накопитель на стол между чашками с чаем.

– Есть кое-что еще, что вы должны уяснить. Астероид, о котором я веду речь, Дарнли-285, невероятно древний. Он старше Солнечной системы. Вы понимаете?

– Мисс Дурнау, я хорошо образован как в западной, так и в индийской космологии. Это действительно большое чудо, что данному объекту удалось пережить период всеобщего разрушения в конце Двапара-юги. Возможно, то, что вы именуете Скинией, есть остаток Эры Истины.

– Причина, по которой я хочу найти Томаса Лалла, и вопрос, который я хочу ему задать: почему его лицо находится внутри камня, которому семь миллиардов лет?

– Вот уж действительно вопрос, – соглашается доктор Готце.

Дождь начинает капать сквозь кокосовую кровлю. Небольшая, но всё увеличивающаяся лужица образуется на низеньком столике, украшенном тантрическими изображениями сплетающихся в объятиях любовников. Муссон повсюду: над Лизой Дурнау, под ней, за ней, перед ней. Он растворяет всё, что раньше было вполне определенным, четким и непоколебимым. Этот дождь и эта Индия...

Рев, ливень, запах сточных вод, специй и разложения; бесконечный хаос транспорта; гниющий труп собаки с выступающими черными костями – в канаве, переполненной отбросами; вечно кружащие в поисках падали стервятники; облупившиеся здания, все в пятнах плесени; сладковатый запах спиртового топлива из сахарного тростника и горелого гхи, идущий от торговцев пури; дети, обступающие ее всюду, вполне сытые и чистые, но всё равно выпрашивающие рупию-рупию-пенни-пенни; разносчики, торговцы, предсказатели, массажисты, под дождем набрасывающиеся на белую женщину: люди. Люди. На расстоянии каких-нибудь ста метров от отеля Керала оглушает. Звуки, запахи, необычные образы и ощущения – всё объединилось ради массированного наступления на ее органы чувств. На Лизы Дурнау, дочери проповедника. Это был мир Томаса Лалла. И она должна смотреть на него глазами Томаса Лалла.

Лиза постриглась в салоне «Ганга Деви Бути» у слепого парикмахера, и только прикоснувшись к короткому «бобу» поняла, что эта прическа – на изображении со Скинии. Печать пророчества.

Посреди муссонного ливня Лиза купила бутылку воды и в фотомастерской, приютившейся за священным фикусом, увешанным красными и оранжевыми браминскими нитками, отпечатала с накопителя – который про себя начала называть «Скрижалью» – несколько десятков фотографий Томаса Лалла. А потом начала расследование.

Рикше на вид было лет двенадцать. Лиза усомнилась в том, что такой костлявый недокормыш сможет куда-нибудь довезти пассажира, но он привязался к ней и шел целых три квартала, не отставая и повторяя: «Хеллоу, леди, хеллоу, леди», пока она пробиралась между зонтиками. Лиза остановила его в том месте, где дорога сужалась у ворот форта.

– Ты говоришь по-английски?

– Индийский, американский или австралийский, леди?

– Мне нужны ребята, которые говорили бы по-английски.

– Таких ребят много, леди.

– Вот сто рупий. Через полчаса приходи в эту чайную, приводи с собой как можно больше таких парней и получишь еще двести. Мне нужны ребята, умеющие говорить по-английски и знающие здесь всех и каждого.

Мальчишка сунул банкноту в карман адидасовских штанов, как-то странно покачал головой, что, как уже успела узнать Лиза, означало согласие.

– Эй! Как тебя зовут?.. – крикнула она, когда он уже въезжал в бесконечный поток машин, мелодично позванивая колокольчиками.

Мальчишка обернулся, крутя педалями в потоках воды, и одарил ее широкой белозубой улыбкой.

– Кумармангалам.

Лиза Дурнау поудобнее уселась в чайной и с головой окунулась в «Альтерру». Неделя в буквальном смысле слова была эпохой, так как за час там протекало двадцать тысяч лет. Альгаль в «Биоме-778» породил в Восточной Океании самоподдерживающийся океанский микроклимат, который, в свою очередь, изменил направление ветров и вызвал нечто подобное реальному «Эль-Ниньо». Влажные высокогорные леса умирают. Сложные симбиотические экосистемы из деревьев, колоний птиц, способствующих их опылению, и сообществ древесных ящеров, живущих в густой листве, распадаются. Всего лишь через каких-нибудь пару дней десяток видов и целая система редкой сбалансированной красоты уйдет в небытие.

Лиза понимала, что по отношению к «Альтерре» ей следует занять невозмутимую позицию будды. Ведь это лишь виртуальные виды живых существ, борющиеся за ресурсы электричества и памяти. Не более чем набор математических параметров в одиннадцати миллионах компьютеров. Тем не менее она расстраивалась из-за каждого вымершего вида. Лизе удалось доказать физическую возможность реального существования Киберземли где-нибудь в поливерсуме после завершения расширения. Это была настоящая смерть, настоящее уничтожение, настоящая вечность.

До сегодняшнего дня. Здесь, в керальской чайной, «Альтерра» и всё, что с ней связано, кажется Лизе игрушками. Карманным шоу уродцев. На ЖК-экране показывают мыльную оперу. Все посетители чайной смотрят, не отрываясь. Лиза где-то читала, что здесь не только персонажи создаются с помощью сарисинов, но и актеры, их играющие, тоже сарисины. Громадное сооружение из лжи грозит раздавить драматическое искусство подобно мощным резным башням, которые доминировали в храмовой архитектуре дравидов. Лиза осознала: Киберземля не одна. Их тысячи.

Кумармангалам вернулся через полчаса. Вот это стало для нее открытием в чуждом мире: он только кажется хаосом. Всё, что нужно, здесь делается – и делается неплохо. Доверьтесь людям, и они донесут ваши вещи, выстирают ваше белье, найдут вашего бывшего любовника.

Уличные мальчишки врываются в чайную. Владелец бросает на смелую женщину с Запада неприязненный взгляд. Другие клиенты громко жалуются на то, что им не слышно телевизор.

Кумармангалам стал рядом с Лизой, покрикивая то на одного, то на другого из пришедших с ним ребят, и, похоже, они его слушались. Он уже назначил себя ее лейтенантом. Как Лиза и подозревала, английский большинства из ребятишек ограничивался знанием лексической триады «привет-давай-пока». Она разложила фотографии Лалла на столе перед ними.

– По одной каждому, – скомандовала она Кумармангаламу.

Рикша дал позволение, и руки рванулись к фотографиям. Некоторых Кумармангалам отослал без снимка, другим что-то долго объяснял на малаялам.

– В общем, мне нужно найти этого человека. Его зовут Томас Лалл. Он американец. Из Канзаса – запомните это?

– Канзас, – повторяют за ней уличные мальчишки.

Лиза поднимает повыше фото, пиарный снимок, сделанный его издателем. Лалл сидит с мудрой улыбкой, романтически опершись на руку. Как же он ненавидел эту фотку.

– Так этот человек выглядел примерно четыре года назад. Возможно, он все еще здесь, а может, куда-то уехал. Вы знаете, куда здесь ходят туристы, куда ходят те, кто хочет остаться у вас подольше. Я хочу знать, где он или куда уехал. Вы меня поняли?

Хор голосов, точно океанский прибой.

– Окей. Я дам Кумармангаламу денег. Вот сто рупий. И вот еще четыреста тому, кто вернется с информацией. Я проверю информацию перед тем, как заплатить.

Кумармангалам переводит. Головы кивают. Лиза отводит своего лейтенанта в сторону и передает пачку денег.

– Вот твои две сотни, и ты получишь еще тысячу, если будешь внимательно следить за этими ребятами.

– Леди, я их всех построю, как говорят у вас на американском английском.

На первом курсе в Кебле Лиза Дурнау прослушала курс англофилии и прочла все истории о Шерлоке Холмсе. Теперь ей самой приходится занять его место. И пока Кумармангалам вез ее под дождем обратно в отель, она представляла, как мальчишки бегают по городу, заворачивают в магазины, кафе, рестораны, храмы, туристические агентства, пункты обмена валюты, адвокатские конторы, к торговцам недвижимостью. Этот-человек-этот-человек? Мысленная картина Лизу очень радовала. Из женщин получаются лучшие частные детективы.

Вернувшись в отель, Лиза под хлещущим дождем пятьдесят раз проплыла в длину тамошний бассейн, пока обслуживающий персонал, сгрудившись под навесом, взирал на нее с мрачным молчаливым осуждением. Затем переоделась в саронг и майку, расписанную ярко-голубыми образами богов, взяла фатфат и отправилась на экскурсию по тем местам, которые, по ее мнению, должен был посещать Томас Лалл – по туристическим барам с девочками.

Дождь придал этим барам и танцевальным клубам легкий налет уныния. Западные люди, достаточно глупые, чтобы ливень застал их в городе, были либо корпоративными, либо политическими агентами. Владельцы клубов, бариста и рестораторы, которые качали головами и поджимали губы при виде фотографий, разложенных перед ними Лизой, были сотней потенциально-возможных-Лаллов – обрюзгшие, лысеющие, в пляжных рубашках XL, балахонами свисающих с пуза. Местные юноши-завсегдатаи при виде Лизы спрыгивали со стульев и подходили поболтать с явным намерением запустить руку ей в вырез. Она отработала двадцать баров – на большее сил не хватило. Возвращаясь домой в фатфате, девушка сидела, наполовину загипнотизированная мерно льющем в свете фар ливнем, и думала: как же это получается, что дождевые тучи здесь никак не иссякают. В отеле Лиза попыталась смотреть Си-эн-эн, но новости показались ей столь же чуждыми и бессмысленными, как и «Альтерра». В памяти засел один кадр: теплый муссонный дождь поливает айсберг в Бенгальском заливе.

Когда на следующее утро она вышла на улицу, Кумармангалам уже ждал ее со своей повозкой. Лихо развернувшись сквозь сплошной поток транспорта, он перевез Лизу в интернет-клуб на противоположной стороне улицы. В этой стране никто не ходит пешком. Совсем как у нее дома.

– У этого парня есть кое-какая информация, – сообщил летейнант.

Лиза не смогла припомнить, был ли вообще мальчишка среди тех, кто вчера собирался в баре. Он размахивал фотографией Лалла:

– Четыреста-рупий-четыреста-рупий.

– Вначале мы проверим, а потом ты получишь свои деньги.

Кумармангалам жестким взглядом укротил наглость мальчишки и повез обоих дальше. Парень не захотел ехать сзади вместе с белой женщиной, он забрался на раму перед Кумармангаламом, упер стопы в осевые гайки колеса, откинулся спиной на руль и принялся указывать путь.

Ехали долго и тяжело. Кумармангаламу приходилось несколько раз слезать и толкать свое транспортное средство. Паренек помогал ему. Лиза Дурнау сжимала в руках сумочку, придавленная виной, порожденной пресвитерианскими представлениями о трудовой этике. Наконец они скатились по холму, проехали под аркой, обклеенной киношными постерами, и оказались во дворике, окруженном деревянными балкончиками и галереями в керальском стиле. Посередине двора стояла корова и жевала размокшую солому. Мужчины, сидящие за батареей швейных машин, подняли головы. Парнишка повел всех наверх мимо актуария ^[75] и оптового торговца аюрведическими снадобьями в офис открытой планировки под большой облупившейся табличкой «Плавающий лотос Гунаратны – аренда судов». Их встретили взгляды седеющего малаяли и молодого европейца в футболке от серферского бренда.

– Вы пришли по поводу человека на фотографии? – спросил местный.

Лиза кивнула. Господин Гунаратна жестом выпроводил уличных мальчишек из своего офиса. Они присели на корточки на балконе, прислушиваясь изо всех сил.

– Этого человека...

Она положила «Скрижаль» с изображением со Скинии на стол движением игрока в покер, раздающего карты. Гунаратна показал фотографию помощнику. Серферская Футболка кивнул.

– Давненько это было, – сказал он.

Парень был уроженцем Тихоокеанских островов; Лиза так и не научилась их различать, как кто-то не различает североамериканцев и канадцев.

– Да, несколько лет, – подтвердил Гунаратна.

Тут до Лизы дошло, что они ждут свой бакшиш. Она отсчитала им три тысячи рупий.

– В обмен на полезные сведения, – намекнула она.

Ловким жестом Гунаратна убрал деньги со стола.

– Мы запомнили его только потому, что он купил у нас лодку, – сказал парень из Океании.

– Мы организуем чартерные перевозки на заводях, – добавил Гунаратна. – Очень необычно, чтобы кто-то захотел купить судно, но такое предложение...

– Наличными, – пояснил Ок-парень, присев на край стола.

– Наличными, отказать было невозможно. А судно превосходное. Мы имели на него не один, а целых два сертификата надежности и пригодности для морских плаваний от государственной инспекции.

– Вы регистрировали сделку?

– Мадам, это честный бизнес с безупречной репутацией. Вся документация хранится в трех экземплярах, как и полагается по закону.

Ок-парень включает компьютер и начинает просматривать файлы.

– Вот ваш тип.

22 июля 2043 года. Десятиметровый кеттуваллам, плавучий дом со всем необходимым инвентарем и принадлежностями, спиртовым двигателем в десять лошадиных сил, в последний раз проходил техобслуживание 18/08/42, пришвартован в Алумкадаву. Продан Дж. Ноубл Бойду, гражданину США, номер паспорта... Как это похоже на Лалла: воспользоваться в фальшивом документе именем канзасского пастора, который считал своим религиозным долгом противостоять эволюционистским ересям «Альтерры».

Лиза занесла регистрационные данные судна в «Скрижаль».

– Спасибо, вы мне очень помогли.

Ок-парень отсчитал тысячу рупий и вернул Лизе.

– Если найдете доктора Лалла, вы не могли бы убедить его сделать еще одну серию передач типа «Живой вселенной»? Лучшая научно-популярная программа, которую я видел за много лет. Заставляла задуматься. А то сейчас ничего, кроме «мыла», не осталось.

На обратном пути Лиза выдала мальчишке обещанные четыреста рупий. И пока Кумармангалам не без труда вез ее долгой дорогой вверх по холму, к центру города, впервые задействовала все мощности «Скрижали».

К тому моменту, когда восхождение было закончено, Лиза получила ответ на свой вопрос. Региональное отделение «Рэй пауэр электрик» в Паллакаде зафиксировало швартовку кеттуваллама «Salve Vagina» под регистрационным номером 18736 BG в Теккади, причал Сент-Томас-роуд. Имя владельца: преподобный Дж. Ноубл Бойд.

«Salve Vagina».

Суда класса «река-море» в сезон муссонов не ходили, так что Лизе пришлось провести четыре часа, прислонившись к окну кондиционированного экспресса, рассматривая буйволов у сельских водопоев и деревенских женщин, покачивающейся походкой следующих с поклажей на голове по искусственным тропам между затопленными полями. Она пыталась не слышать дщ дщдщдщ из наушников соседа, которое раздражало ее не меньше, чем свистящая ноздря капитана-пилота Бет. Теперь Лизе с трудом верилось, что она побывала в космосе.

Она вытащила «Скрижаль» и начала просматривать данные со Скинии. Ей хотелось сказать соседу, фанату хинди-хитов: «Эй, глянь-ка сюда! Ты представляешь, что это значит?»

Этот же вопрос она должна задать и Томасу Лаллу. Лиза обнаружила, что страшится встречи. Когда его исчезновение со всей очевидностью перешло тонкую, но все же такую очевидную грань между временным и постоянным, она часто задумывалась над тем, что скажет и как поведет себя, если в стиле Элвиса столкнется с ним в проходе какого-нибудь гипермаркета или в дьюти-фри аэропорта. Легко придумывать остроумные реплики, когда знаешь, что пустить их в ход не придется.

И вот теперь каждый километр пути сквозь сплошную пелену дождя, мимо пальм с капающими листьями, приближал эту невозможную встречу, а Лиза не представляла, что скажет. Она отгоняла эти мысли, занимаясь поисками свободного фатфата на широкой площади перед автобусной станцией в Теккади, в круговороте промокших людей. Но пока Лиза огибала громадные лужи размером с лагуну, растекшиеся вдоль длинной прямой дороги, что шла мимо заводи, страх вернулся тошнотворным ощущением в желудке.

Она пронеслась мимо пожилого мужчины, ехавшего под дождем на невероятных размеров красном трехколесном велосипеде, и водитель фатфата высадил ее у причала. Лиза Дурнау стояла под дождем, будучи не в состоянии сдвинуться с места. Затем красный велосипед проскрипел мимо нее, повернул на девяносто градусов и с грохотом проехал по мосткам на заднюю палубу.

– Ну что ж, мисс Дурнау, хоть я и не знаю, чем тут мог бы помочь профессор Лалл, вы были со мной откровенны, и будет правильно, если я отплачу вам взаимностью, – говорит доктор Готце.

Шаркая ногами, он выходит под дождь и что-то ищет в багажнике своего красного велосипеда. Возвращается доктор с пропитавшимся влагой сложенным вдвое листом бумаги в руке.

– Если позволите.

Это распечатка е-мейла. Адрес: отель «Амар Махал», Манасаровар-гхат, Варанаси.

Мой дорогой доктор Дариус. Ну, здесь не совсем та школа дайвинга, которую я себе обещал. Наперекор всем вашим рекомендациям я поехал на черный север вместе с Аж. Девушка с астмой, помните? Тут глубокая тайна – никогда не мог такому противостоять. Последнее место на земле, где мне следовало бы очутиться – мы уже попали в небольшой железнодорожный инцидент, о котором вы, возможно, читали, – но могли бы вы облегчить мое пребывание в аду, направив оставшуюся часть моих вещей по указанному здесь адресу? Я всё возмещу переводом.

Далее следовал список книг и музыкальных записей, включая и Шуберта, примостившегося на краю подушки.

– Аж?

Доктор Готце поправляет ее произношение:

– Молодая дама, которую профессор Лалл встретил в клубе. Он научил ее методике снятия астматического приступа.

– Методу Бутейко?

– Именно так. Производит тревожное впечатление. Я бы никогда не стал профессионально рекомендовать ничего подобного. Его очень обеспокоил тот факт, что эта молодая женщина знала, кто он такой.

– Постойте. Значит, я не первая?

– Вряд ли она представляла интересы какого-то правительства.

Лизу Дурнау почему-то вдруг охватывает дрожь, хотя в сырой кабине душно и нестерпимо жарко. Она вызывает первое изображение со Скинии на «Скрижали» и поворачивает его так, чтобы доктору Готце было лучше видно.

– Опять же, очень плохая фотография, но это именно та молодая женщина.

– Доктор Готце, это тоже изображение с артефакта внутри Дарнли-285.

Готце откидывается на спинку дивана.

– Ну что ж, мисс Дурнау. Как и отмечает в своем письме профессор Лалл, здесь именно что глубокая тайна.

Возникает впечатление, что за окном дождь начинает утихать.

31. Лалл

В кабинете адвоката Нагпала все окна и ставни распахнуты настежь. Шум с улицы угнетает.

– Извиняюсь, извиняюсь, – повторяет Нагпал, провожая посетителей к потрескавшимся кожаным креслам и усаживаясь за деревянный стол с изысканной резьбой. – Однако в противном случае – жара. Система кондиционирования воздуха у нас... Обязанность домовладельца – содержать ее в порядке. Резко сформулированное письмо, я думаю. Пожалуйста, немного чаю? Лично мне горячий чай кажется самым освежающим напитком в такую невыносимую жару.

Томас Лалл с его точкой зрения не согласен, но адвокат уже позвонил в маленький колокольчик.

– Я слышал, что в Джаркханде идет дождь.

Офис-валлах приносит горячий, очень сладкий чай на медном подносе. Нагпал берет чашку и одним глотком выпивает ее. Этот адвокат, представляющий контору «Нагпал, Пахельван и Дхаван», – опытный не по годам. Лалл давно придерживается теории, что каждый человек имеет внутренний духовный возраст, в котором он и остается на протяжении всей своей жизни. Сам он застрял на двадцати пяти. Духовный возраст адвоката – где-то около шестидесяти, хотя, глядя на его физиономию и руки, ему можно дать не больше тридцати.

– Итак, чем я могу быть вам полезен?

– Из вашего офиса моей коллеге, которая сейчас находится здесь со мной, была выслана фотография.

Нагпал хмурится, поджимает губы, словно желая воскликнуть: «О!» Аж подталкивает к нему по столу палм. Томас Лалл чувствует, что температура воздуха перевалила за сорок, но Аж сдержанна, холодна и уравновешенна. В полутемном кабинете создается впечатление, что ее тилак светится.

– Мне прислали ее на мой восемнадцатый день рождения, – добавляет Аж.

– А, теперь я уловил!

Нагпал открывает свой палм в пенале из кожи ручной выделки и начинает над ним колдовать. Томас внимательно наблюдает за игрой пальцев адвоката, за движением его зрачков, за тем, как раздуваются ноздри. Чего же вы так боитесь, адвокат Нагпал, со всеми вашими дипломами и сертификатами, развешенными на стене?

– Да, Ажмер Рао. Вы прибыли из самого Бангалора, крайне удивительно, особенно в такое тревожное время. На фотографии, насколько я понимаю, изображены ваши настоящие родители.

– Херня, – заявляет Лалл.

– Сэр, на фотографии...

– Жан-Ив и Анджали Трюдо. Они известные исследователи в области искусственных форм жизни. Я работал с ними несколько лет. И как раз в то время, когда теоретически должна была быть зачата Аж, я постоянно, ежедневно общался с Анджали и Жан-Ивом в Страсбурге. Если бы она была беременна, я наверняка знал бы об этом.

– При всем моем уважении к вам, господин Лалл, существуют современные методики, суррогатное материнство...

– Господин Нагпал, Анджали Трюдо ни за что не смогла бы произвести жизнеспособную яйцеклетку.

На физиономии адвоката Нагпала появляется гримаса отвращения.

– Соответственно, вот вопросы, на которые мы хотели бы получить ответ. Кто настоящие родители Аж и по чьему поручению вы выслали эту фотографию? Кто-то играет с ней в странные игры.

– Я весьма сочувствую положению мисс Рао, но, к сожалению, не волен разглашать данную информацию, господин Лалл. Это вопрос конфиденциальности.

– Я всегда могу поговорить с ними непосредственно. Мой приход сюда – чистейшая формальность.

– Я так не думаю, сэр. Извините за прямоту, но господин и госпожа Трюдо скончались.

У Лалла возникает ощущение, будто темная, душная, захламленная комната вдруг выворачивается наизнанку.

– Что?

– Сэр, я с сожалением должен сообщить вам, что господин и госпожа Трюдо погибли во время пожара в их квартире вчера утром. При каких обстоятельствах произошла трагедия, не совсем ясно. В настоящее время полиция занимается выяснением причин.

– Вы хотите сказать, их убили?

– Я могу сказать, сэр, только то, что данный инцидент привлек внимание правительственного отдела, известного под неформальным названием «Министерство».

– Копы Кришны?

– Именно. Квартира считается местом расположения сундарбана Бадринат.

– Они работали с дата-раджами?

Адвокат Нагпал разводит руками.

– У меня нет оснований делать те или иные выводы.

Томас Лалл говорит медленно и четко – так, чтобы у адвоката не возникло никаких сомнений относительно того, что он имеет в виду.

– Это сундарбан Бадринат поручил вам выслать фотографию Аж?

– Господин Лалл, у меня есть мать, братья, замужняя сестра с тремя детьми, да будут боги благосклонны к ней. Я простой нотариус, заверитель документов, и работаю далеко не в самой полезной для здоровья среде. Здесь действуют такие силы, о мере влияния которых мне даже не хотелось бы говорить. Я просто выполняю указания и получаю гонорар. Я не могу вам ничем помочь, не могу ответить ни на один из ваших вопросов. Прошу вас понять. Но я в силах выполнить одно последнее пожелание моих клиентов.

Господин Нагпал звонит в колокольчик, отдает какое-то приказание на хинди слуге, который возвращается с завернутой в варанасский шелк коробкой размером с книгу. Господин Нагпал разворачивает сотканный вручную квадрат материи. Внутри два предмета: фотография и деревянная резная шкатулка для драгоценностей. Юрист передает фотографию Аж. Снимок из разряда семейных: мать, отец, девочка – все улыбаются, стоя у какого-то бассейна, а у них за спиной небоскребы большого современного города. Но мужчина и женщина уже мертвы, а у девочки, жмурящейся от яркого утреннего света, обритый череп со следами недавней хирургической операции.

Аж невольно проводит рукой по волосам.

– Извините за причиненное беспокойство, – говорит адвокат Нагпал. – Перед вами вторая часть того, что мои клиенты хотели вам передать.

Он протягивает Аж маленькую шкатулку для драгоценностей. Когда Аж открывает медный замочек, Томас Лалл чувствует сильный запах сандалового дерева.

– Моя лошадка!

Между большим и указательным пальцем девушка держит вселенский круг огненной чакры. А в ее центре танцует вставшая на дыбы белая лошадь.

За многоэтажными зданиями Восточного берега небо обсидианового цвета – сплошная стена в десять километров высотой. С того места на верхних ярусах гхата Дасашвамедха, где он сейчас сидит, Томас Лалл чувствует ее давление. Затянутое туманной дымкой желтое солнце висит над городом и рекой. Широкие песчаные отмели, где нага практикуют аскезу, кажутся ослепительно белыми на фоне черного неба. Порыв ветра несет лепестки бархатцев вдоль гхата Дасашвамедха и покачивает лодки на реке. Даже в Керале Томас Лалл не помнит такой влажности. Он представляет жару, влажность, химические вещества, обвивающиеся кольцами вокруг его дыхательных путей, сдавливающие...

Нос для дыхания, рот – для беседы.

Настроение в городе тоже обвивающее и давящее. Жара и война. Ярость Саркханда вылилась на улицы. Поджоги. Убийства. Первыми были ньюты. За ними, как обычно, мусульмане. А пока – пикапы «Махиндра» разъезжают по американским закусочным в Новом Городе, и карсеваки обливают спиртовым топливом кощунственные говяжьи гамбургеры. Впервые Томас Лалл чувствует себя неуютно из-за своего акцента и цвета кожи.

Армейский офицер взял у него паспорт и оставил одного в складском помещении без окон внутри маленького сельского медпункта, который военные силы Бхарата использовали для пропуска беженцев после нападения на поезд. Лалл сидел на металлическом стуле под единственной, не дававшей тени лампочкой и впервые ощущал страх и беззащитность, а в соседней комнате офицер громким голосом на хинди наводил по телефону справки по поводу его паспорта. Томас никогда сознательно не верил в особую милость для американцев, в то, что эта маленькая книжечка способна сделать его аристократом на всем земном шаре, облечь броней неуязвимости. Однако паспорт был для него чем-то вроде распятия, на которое он пытался уповать, стиснутый между двумя столкнувшимися силами.

Лалл не думал, что это сделает его в их глазах игроком: в лучшем случае – мальчиком на побегушках у враждебной силы, в худшем – шпионом. Он уже целых три часа просидел в комнате, а клавиши продолжали стучать, офицеры снимали показания, звучал разноголосый шум, а на улице причитали женщины. Но вот коренастый субалтерн ^[76] – с синим тилаком на языке из-за постоянного облизывания карандаша – вырвал какие-то квитанции, проштамповал страницы и протянул Лаллу стопку бумаг – розовых, синих и желтых, – а вместе с ними и его солидный черный паспорт.

– Ваше разрешение на проезд по стране, временное

удостоверение личности и билет, – сказал он, указывая карандашом на выданные бумаги. – Автобусы отправляются от храма Дурги. Номер вашего автобуса – 19. Позвольте мне от имени правительства Бхарата выразить сожаление по поводу тех неприятностей, которые вам пришлось испытать, и пожелать благополучного дальнейшего путешествия.

Субалтерн поманил карандашом женщину, стоявшую в очереди за Лаллом.

– А моя спутница, молодая женщина с тилаком Вишну?

– Все автобусы и все люди перед храмом. Доброго пути вам, сэр, – и младший офицер отпустил Томаса взмахом карандаша.

Деревенская улица освещена только светом автомобильных фар. Лалл проходит между рядами мертвых тел, лежащих парами, словно возлюбленные. Но к концу тропинки, ведущей к автобусу, у военных, видимо, закончились мешки для трупов, и мертвые лежат прямо на земле. Лалл старается не вдыхать запах обгоревших тел. Армейские медики уже заняты работой – снимают роговицы.

– Аж! – кричит он. С разных сторон видны вспышки фотокамер. Зажигаются осветительные приборы: группы корреспондентов выбирают удобный ракурс для съемок. За лесом из микрофонных штативов с машин со спутниковыми антеннами разгружают оборудование, которое напоминает внезапно распустившиеся маки. – Аж!

– Лалл! Лалл!

Бледная рука машет ему из окна автобуса. Свет падает на тилак. Томас пробирается сквозь толпу, повернувшись спиной к камерам с американским логотипом.

– Вас так долго не было, – говорит девушка, когда он наконец усаживается рядом с ней.

– Им хотелось убедиться, что я не являюсь агентом враждебного государства. А как вы? Я думал, что после той вашей демонстрации...

– О, меня сразу отпустили. Мне кажется, они испугались.

Автобус ехал остаток ночи и весь следующий день. Долгие бесконечные часы слились в сплошную пелену жары, скуки, деревень с яркими рекламами воды и нижнего белья и постоянным блеянием автомобильных сигналов. Но перед глазами Томаса Лалла снова и снова всплывала одна и та же картина: обгоревшие трупы на сельских улицах, Аж, стоящая на одном колене с протянутой рукой, и повинующиеся ей вражеские боевые роботы.

– Я должен задать вам вопрос.

– Я увидела богов и попросила их. Я так и сказала солдатам. Не думаю, что они мне поверили, но зато, похоже, стали меня бояться.

– У роботов тоже есть боги?

– Бог есть у всего, господин Лалл. Нужно просто его найти.

Во время очередной остановки Томас купил газету, чтобы убедиться, что его обрывки впечатлений – действительно воспоминания о чем-то реальном. Экстремисты из «Хиндутвы Бхарата» совершили нападение на железнодорожный экспресс авадхов в порыве ложно понятого патриотизма (так говорилось в передовице), а отважные джаваны аллахабадской дивизии отразили жестокий и ничем не оправданный ответный удар Авадха.

Каким бы либеральным ни был представитель западного мира, в Индии есть такая сторона, которая неизбежно его шокирует. Для Томаса Лалла шоком стал дремлющий в глубинах индийского менталитета сплав ярости и ненависти, который побуждает индийца прийти в дом соседа, с которым мирно жил бок-о-бок на протяжении десятилетий, проломить ему голову топором, сжечь его жену и детей в постелях, а затем, когда все закончено, вернуться к прежней спокойной жизни. Даже в гхатах среди паломников и владельцев прачечных, среди уличных лавочников, кормящихся за счет туристов, толпа – на расстоянии одного выкрика от тебя. Томас не может объяснить подобное методами своей философии.

– Было время, когда мне казалось, что я смогу работать с сундарбанами, – говорит Томас Лалл. – Это было после того, как я давал показания комиссии Гамильтона. Они имели основания подозревать меня. Одной из главных идей, лежавших в основе проекта «Альтерра», было создание альтернативной экосистемы, в которой разум имел шанс развиваться по собственному эволюционному пути. Не думаю, что я смог бы остаться в Штатах. Мне нравится думать, что я переносил бы преследование стойко и непреклонно, как Хомский при Буше, но я становлюсь совершеннейшей кисонькой, как только дело доходит до угрозы оружием. Однако тогда я боялся даже не оружия, не насилия. Меня пугало отсутствие интереса ко мне. Я буду писать, говорить, беседовать с людьми, но ни одна живая душа не обратит на меня ни малейшего внимания. Заперт в белой комнате. Кричишь в подушку. Это хуже смерти. И Хомский так кончил: раздавленным безразличием.

Я прекрасно понимал, чем они здесь занимаются. Любой, кто когда-нибудь имел дело с сарисинами, знает, что́ прячут в киберабадах ^[77]. За месяц до того, как в действие вступил Акт Гамильтона, они выкачивали бевабайты информации из США. Вашингтон оказал невероятное давление на все индийские государства с целью заставить их ратифицировать международное соглашение относительно регистрации и лицензирования искусственного интеллекта. И мне тогда казалось, что кто-то, какой-то американец должен привести аргументы от имени противоположной стороны.

Жан-Ив и Анджали хотели, чтобы я приехал. Они понимали, что даже если Авадх пойдет на поводу у Вашингтона, единственное, что американцы смогут получить от правительства Ранов, – это половинчатую и лицемерную уступку. И тут жена ушла от меня и забрала половину нажитого мною добра. Я думал, что я одновременно и мудрый, и крутой, а оказалось – ни то, ни другое. Вышло, что я – полная противоположность всем своим представлениям о себе. Думаю, что какое-то время я безумствовал. И еще не совсем закончил с этим. Иисусе, никак не могу поверить, что они мертвы.

– Как думаете, над чем они работали в сундарбане?

Аж сидит, скрестив ноги, на деревянной площадке, где священнослужители совершают ночную пуджу богине Ганга. Молящиеся провожают ее долгим взглядом: вайшнавитка в самом сердце поклонения Шиве.

– Я думаю, у них там уже есть третье поколение.

Аж поигрывает с лепестками бархатцев.

– Мы достигли сингулярности?

Томас Лалл вздрагивает, когда с губ девушки жемчужиной скатывается столь заковыристое слово.

– И что же, загадочная дева, вы понимаете под сингулярностью?

– Разве это не та теоретическая точка, в которой сарисины вначале становятся равными по разуму людям, а затем очень быстро обгоняют нас?

– Мой ответ: и да и нет. Да – потому что, вне всякого сомнения, уже существуют сарисины третьего поколения, которые до последнего своего бита настолько же живы, наделены сознанием и самосознанием, как я. Однако они не собираются подавлять нас, или порабощать, или делать домашними зверушками, или просто бросить на нас ядерную бомбу, потому что воспринимают человечество как конкурентов в борьбе за одну и ту же экологическую нишу, – это мышление Гамильтона, а оно вообще не мышление. И вот почему: они разумны, но разумны вовсе не по-человечески. Сарисины наделены абсолютно чуждым нам разумом, который является результатом взаимодействия с особыми условиями и стимулами специфической среды, Киберземли, законы существования которой очень и очень отличны от законов существования Земли реальной.

Вот первый закон Киберземли: информация не может перемещаться, она должна копироваться. На реальной Земле физическое перемещение информации – примитивнейшее дело. Мы занимаемся этим постоянно. Сарисины не способны ни к чему подобному. Зато они обладают кое-какими возможностями, которыми не обладаем мы. К примеру, могут копировать самих себя. Я не представляю, как подобная способность может воздействовать на ваше ощущение себя, и, технически, не узнаю никогда. Для нас – но не для сарисинов – просто немыслимо быть в двух местах одновременно. Для них философские импликации того, что ты делаешь со своей свободной копией, когда сам перемещаешься в Новую матрицу, имеют фундаментальную важность. Погибает ли от этого целостное «Я» или просто становится частью какого-то большего гештальта?

Таким образом мы сталкиваемся с совершенно чуждым нам устройством разума. Поэтому, даже если сарисины достигли сингулярности и стремительно приближаются к IQ в миллион, что это на самом деле означает в человеческих терминах? Какими мерками мы вообще можем измерить их интеллект? С чем нам его сопоставлять? Интеллект не есть нечто абсолютное, он всегда специфичен для конкретной среды. Сарисинам нет нужды вызывать биржевые крахи, или направлять на нас наши же ядерные ракеты, или рушить информационные системы. Между нами не может существовать никакого соперничества, так как все то, что я перечислил, в их вселенной не имеет ни смысла, ни релевантности. Мы соседи, существующие в параллельных реальностях, и пока мы будем жить как соседи, будет царить мир.

Но Акт Гамильтона означает, что мы восстаем против наших соседей и пытаемся уничтожить их. В какой-то момент ИИ неизбежно даст отпор, как делает любой, когда его припирают к стенке. И вот тогда мы столкнемся со страшным, жестоким противником. Нет ужаснее битвы, чем сражение между богами, а мы – боги друг для друга. Мы – боги для сарисинов. Наши слова способны переписать облик любой части их вселенной. И тут ничего не поделаешь: такова реальность их мира. Нематериальные сущности, способные отменить любую часть реальности, так же вплетены в ткань вселенной сарисинов, как квантовая неопределенность и теория М-звезды – в нашу. Мы и сами жили во вселенной, которая мыслила подобным образом. Духи, предки и всё остальное связывалось вместе словом божиим. Мы нужны друг другу, чтобы поддерживать существование наших миров.

– Возможно, есть другой путь, – тихо говорит Аж. – Возможно, это необязательно должна быть война.

Томас Лалл чувствует прикосновение ветра к лицу, а где-то вдали слышно отчетливое тигриное рычание грома. Гроза надвигается.

– Было бы здорово, да? – говорит он. – Но разве нам впервой? Нет, нет; мы живем в Кали-югу ^[78].– Он встает, отряхивает с себя пыль и пепел сгоревших человеческих тел. – Ладно, пойдемте. – Томас протягивает руку Аж. – Я собираюсь на факультет компьютерных технологий университета Варанаси.

Аж наклоняет голову набок.

– Профессор Нареш Чандра сегодня там, но вам стоит поторопиться. Вы меня извините, если я не составлю вам компанию, Томас?

– А куда вы пойдете? – Это сказано тоном обиженного бойфренда.

– Национальный отдел регистрации актов гражданского состояния Бхарата открыт до пяти часов. Раз все другие способы не сработали, возможно, анализ ДНК поможет мне найти моих родителей.

Усиливающийся ветер шевелит ее по-мальчишески короткие волосы, развевает широкие штанины Томаса Лалла. Внизу, на реке, которая вдруг сделалась бурной, лодки стайкой спешат к берегу.

– Вы уверены?

Аж вертит в руках свою маленькую лошадку из слоновой кости.

– Да. Я много над этим думала и пришла к выводу, что должна знать.

– Ну что ж. В таком случае – удачи.

Не задумываясь, против воли Томас Лалл обнимает девушку. Она худенькая, костлявая и такая легкая и хрупкая, что ему кажется, что он может раздавить ее, как стеклянную палочку.

Лалл гордится чисто мужским талантом находить дорогу в том месте, которое ему хоть раз довелось посетить. Именно поэтому он заблудился ровно через две минуты после того, как вышел из фатфата на зеленые лужайки университета Варанаси. Когда несколько лет назад Томас читал лекции на только что открывшемся факультете компьютерных технологий, восемьдесят процентов территории занимала строительная площадка.

– Извините, – обращается Лалл к мали в резиновых сапогах, что выглядит несколько абсурдно во время самой продолжительной засухи за всю историю Бхарата.

Большие темные тучи собираются за легкими и про-

сторными факультетскими зданиями, по краям облаков сверкают яркие всполохи молний. Горячий ветер окреп – насыщенный электричеством ветер. Кажется, он сейчас сметет этот хрупкий университет и унесет к облакам. Скорей бы начался дождь, скорей бы начался дождь, молит Томас, взбегая вверх по лестнице мимо чаукидара, проходя через двойные двери в факультетский офис, где восемь молодых людей и одна женщина среднего возраста сидят, обмахиваясь глянцевыми журналами. Лалл выбирает женщину:

– Я хотел бы встретиться с профессором Чандрой.

– В данный момент с профессором Чандрой нельзя встретиться.

– О, мне известно из источников, заслуживающих доверия, что он сидит у себя в кабинете. Просто потревожьте его.

– Это будет нарушением правил, – отвечает секретарша. – О встречах следует договариваться заранее, причем со мной, и если вы сделаете это до десяти часов утра понедельника, я занесу время вашего визита в журнал посещений.

Томас Лалл нагло усаживается на стол. На него уже находит грозовое облако, он готов начать скандал, прекрасно понимая, что единственный способ как-то пробиться сквозь неприступную стену индийской бюрократии состоит в том, чтобы произвести впечатление своим уникальным терпением, взяткой или общественным положением. Он наклоняется и нажимает сразу все кнопки на интеркоме.

– Будьте так добры, сообщите профессору Чандре, что профессор Томас Лалл хочет переговорить с ним.

Одна из дверей внезапно открывается.

32. Парвати

Все началось еще на железнодорожной станции. Носильщики оказались ворами и головорезами, полицейские на контрольно-пропускном пункте проявили грубое неуважение к достойной вдове из законопослушного селения, расположенного в мирном районе. Таксист чуть не разбил ее чемодан, обращаясь с ним, как с тюком белья, а когда он наконец отъехал, то выбрал самый длинный путь, мчался сломя голову, пролетая под носом у автобусов, чем до смерти напугал пожилую деревенскую женщину. И уже почти доведя ее до инфаркта, потребовал с нее дополнительные десять рупий за то, чтобы донести вещи до квартиры, и пришлось отдать деньги, потому что сама она бы никогда не справилась.

Парвати Нандха прогоняет прочь угрюмую кухарку, старается изобразить искреннюю дочернюю радость от встречи, просит домработницу занести сумки и чемоданы в комнату для гостей и всё там подготовить.

– Сейчас я сделаю тебе хорошую чашку чая, а потом мы поднимемся на крышу.

Госпожа Садурбхай смягчается, как фигурка из гхи на семейных праздниках.

Домработница объявляет, что комната готова. Пока мать идет в свою комнату, чтобы осмотреться и распаковать вещи, Парвати суетится на кухне с чайником, убирает, вытирает, приводит всё в порядок, пытаясь к тому же скрыть следы недавнего унижения на крикетном матче.

– Тебе не следует этим заниматься, – говорит госпожа Садурбхай, занимая место за плитой рядом с дочерью. – Уж самое меньшее, чего стоит ждать от поварихи, – чтоб приготовила чай. А домработница вас обманывает. В высшей степени ленивая девица. Под кроватью я обнаружила горы пыли. Ты должна быть строга с прислугой. Вот. – Она ставит на стол яркий пакет чая. – Кое-что с настоящим ароматом.

Они усаживаются в полумраке жасминовой беседки. Госпожа Садурбхай оценивает работу, затем окидывает взглядом крыши соседних домов.

– Из некоторых окон тебя могут увидеть, – замечает она, накидывая дупатту на голову. Время вечернего часа пик, сигналы автомобилей заглушают их голоса. С балкона на противоположной стороне улицы раздаются звуки последних хитов, которые передает радио. – Садик будет хорош, когда немного разрастется. Тогда у тебя здесь будет больше уединения. Разумеется, совсем не то, что в пригороде, ведь там настоящие деревья, но здесь будет приятно провести вечер, если вы, конечно, к тому времени не переедете.

– Мама, – произносит Парвати, – а почему ты приехала?

– По-твоему, мать не может навестить собственную дочь? Или в столице какие-то новые обычаи?

– Даже в деревне принято предупреждать заранее.

– Предупреждать? Я что, наводнение, стая саранчи или налет вражеских бомбардировщиков? Я приехала, потому что беспокоюсь за тебя в этом городе в нынешней ситуации. Да, конечно, ты мне присылаешь сообщения каждый день, но я же смотрю телевизор, и там солдаты, танки, самолеты, тот горящий поезд, ужасно, ужасно. И вот я сижу здесь, поднимаю голову и вижу эти штуковины.

Патрульный самолет скользит по краю муссонного облака на высоте нескольких километров над Варанаси. Они могут там находиться годами, как говорил Кришан, ни разу не касаясь земли, словно христианские ангелы.

– Мама, они здесь для того, чтобы охранять нас от авадхов.

Пожилая дама пожимает плечами.

– Ах! Они хотят, чтобы ты так думала, но я-то знаю, что я вижу.

– Мам, чего ты хочешь?

Госпожа Садурбхай приподнимает паллав сари.

– Я хочу, чтобы ты поехала домой со мной.

Парвати воздевает руки, но госпожа Садурбхай не дает ей запротестовать вслух:

– Парвати, зачем рисковать попусту? Ты говоришь, что здесь в безопасности, и, может, оно так и есть, но что, если все эти чудо-машины дадут сбой, и бомбы начнут падать на твой садик? Может быть, риска тут с рисовое зернышко, но зачем он вообще? Поедем со мной в Котхаи. Солдаты авадхов никогда тебя там не отыщут. Совсем ненадолго, пока не закончится здешний ужас.

Парвати Нандха ставит стакан с чаем. Лучи заходящего солнца светят ей прямо в глаза. Приходится прикрыть их рукой, чтобы получше рассмотреть выражение лица матери.

– В чем дело по правде, мама?

– Не понимаю, о чем ты.

– Ты всегда считала, что муж не проявляет ко мне должного уважения, вот о чем.

– О нет, нет, Парвати! У тебя достойный брак, и это самая большая ценность в жизни. Меня просто немного огорчает, когда честолюбивые и наглые женщины – назовем вещи своими именами, беспардонные выскочки, вырвавшиеся за пределы своих низких каст, – так вот, когда такие беспардонные выскочки выставляют напоказ богатство, мужей, положение в обществе, на которое они имеют значительно меньше прав, чем ты. Это ранит меня, Парвати.

– Мой муж занимает важное положение, он уважаемый государственный служащий. Я не знаю никого, кто говорил бы о нем хоть чуточку плохо. И мне ничего не нужно. Посмотри, какой чудесный сад. Мы живем в одной из лучших государственных квартир...

– Да-да, конечно. Но в государственной, Парвати, в государственной!

– Я совсем не хочу переезжать в пригород. Я довольна жизнью здесь. И я не хочу ехать с тобой в Котхаи, чтобы надавить на мужа, чтобы он обратил на меня внимание, – только потому, что ты считаешь, будто он недостаточно меня ценит.

– Парвати, я никогда...

– О, прошу прощения.

Женщины замолкают, услышав чужой голос. На нижней ступеньке стоит Кришан в своем лучшем наряде, в котором был на матче.

– Мне нужно проверить... э-э... систему капельного орошения.

– Мама, это Кришан, он устраивал мой сад. Всё здесь – дело его рук.

Кришан кланяется.

– Замечательная работа, – откликается госпожа Садурбхай с явным неодобрением в голосе.

– Часто самые красивые сады вырастают на самых бедных почвах, – говорит Кришан и отходит, чтобы начать без какой-либо конкретной цели возиться с трубами, кранами и регуляторами.

– Мне он не нравится, – шепчет госпожа Садурбхай дочери.

Парвати встречается взглядом с Кришаном как раз в тот момент, когда он зажигает маленькие терракотовые масляные светильники вдоль грядок. День уступает место вечеру. Крошечные язычки пламени покачиваются на сильном ветру. На востоке, который уже почти совсем покрыла ночная тьма, слышны раскаты грома.

– Слишком фамильярен. Бросает такие взгляды. Ничего хорошего, когда они так смотрят.

Кришан пришел, чтобы увидеть меня, думает Парвати. Он поехал следом, чтобы быть со мной, чтобы защитить от злобных языков этих беспардонных выскочек, поддержать в трудную минуту.

Сад превращается в созвездие светильников. Кришан кланяется хозяйкам дома.

– Я должен пожелать вам спокойной ночи и надеюсь найти вас в добром здравии завтра утром.

– Тебе следовало бы сказать ему, чтобы собрал с пола абрикосовые косточки, – говорит госпожа Садурбхай, глядя в спину Кришану, спускающемуся по лестнице. – Они будут привлекать обезьян.

33. Вишрам

У Марианны Фуско на самом деле самые потрясающие соски, думает Вишрам, когда женщина выходит из бассейна и, шлепая босыми ногами по кафельной плитке, подходит к своему шезлонгу. Он видит их сквозь влажную лайкру: округлые, просящиеся в ладонь, окруженные пупырышками, несущие удовлетворение. Из-за холодной воды они напряглись, сделавшись похожими на пробки от шампанского.

– Боже, это потрясающе, – заявляет Марианна Фуско, стряхивая воду с влажных волос и завязывая на поясе шелковую шаль.

Она с размаху хлопается в шезлонг рядом с Вишрамом, откидывается на спинку и немного съезжает вниз, чтобы укрыться от солнца. Вишрам жестом приказывает официанту налить кофе.

Он не собирался селиться в том же отеле, где живет его советник по юридическим вопросам, но война вызвала большой спрос на гостиничные номера. Парковки у всех гостиниц в Варанаси забиты фургонами с оборудованием для спутниковой связи, все бары полны иностранных корреспондентов, ловящих каждую крупицу информации о нарастающем конфликте. Вишрам сообразил, что это тот самый отель, в который он доставил ее после той первой катастрофической поездки на лимузине, только когда увидел, как Марианна спускается в лифте в стеклянный атриум. Этот покрой костюма он узнал бы в любом месте и в любое время.

Номер исключительно удобен, однако Вишрам не может в нем уснуть. Ему не хватает усыпляющих узоров расписного потолка его спальни. Ему не хватает уюта, который создает эротическая резьба Шанкер-Махала. Ему не хватает секса. Вишрам замечает, как на руке Марианны начинают выступать капельки пота еще до того, как успевает высохнуть вода.

– Виш. – Она никогда раньше так к нему не обращалась. – Я не смогу остаться тут надолго.

Вишрам с осторожностью опускает чашку на столик, чтобы случайным стуком не выдать смятения.

– Из-за войны?

– Мне позвонили из головного офиса. МИД советует всем британским гражданам как можно быстрее покинуть страну. Да и в семье тоже беспокоятся, в особенности после погромов.

Ее семья – это скандальная паутина из сложных партнерств и многочисленных повторных браков среди представителей пяти разных национальностей и рас, заселяющих краснокирпичные домики южного Лондона.

Верхняя часть купального костюма Марианны уже успела высохнуть на солнце, но ближе к поверхности шезлонга ткань все еще влажная и липнет к телу. Вишраму всегда больше нравились закрытые купальники. Больше простора воображению. Мокрая ткань подчеркивает мускулистый изгиб нижней части спины Марианны Фуско. Вишрам чувствует, как член в его шелковых трусах начинает подавать признаки жизни. Как бы ему хотелось взять ее прямо здесь, в бассейне, сцепившись ногами в плещущей воде, под шум улицы, доносящийся из-за стены.

– Должна тебе признаться, Виш, я не больно-то хотела сюда ехать. У меня были проекты, над которыми я работала.

– Для меня это тоже был не такой уж подарок, – отвечает Вишрам. – У меня была хорошая карьера в стендапе. Я смешил людей. И это не то, что можно просто отмести: «О, Вишрам, какими там глупостями ты сейчас занимаешься? В общем, бросай и приезжай сюда, тут для тебя важное дело».

А знаешь, что хуже всего, из-за чего у меня комок подступает к горлу? Мне нравится. Нравится, мать его. Нравится наша корпорация, люди, которые на нее работают, то, что они пытаются сделать, чего уже добились в исследовательском центре. И это реально раздражает: этого козла ни хрена не интересовали мои чувства, но он оказался кругом прав. И я буду бороться, чтобы спасти эту компанию, с тобой или без тебя, и если без, если ты бросаешь меня, я хочу прояснить пару моментов. Во-первых, я обожаю вид твоих сосков под мокрым купальником, а во-вторых, не было мгновения – на официальных встречах, на брифингах, за столом, во время телефонных переговоров, – когда я не вспоминал бы о сексе с тобой на том «Бхарат эйр» 375.

Руки Марианны Фуско безжизненно лежат на подлокотниках. Она кажется мертвой, глаз не видно из-под больших итальянских солнцезащитных очков.

– Господин Рэй.

Ох, бля.

– Тогда чего вы ждете?

Марианна Фуско – профессионал и достаточно возбуждена, чтобы не ахать по поводу размеров Вишрамова пентхауса, когда они, переполняемые похотью, вваливаются в дверь. Его самоконтроля хватает ровно на то, чтобы не забыть раздеться правильно, по-джентльменски, снизу вверх. Затем Марианна срывает с себя шелковый саронг и идет по комнате, скручивая прозрачную ткань в канат и связывая его в цепочку больших узлов, словно веревку душителя. Эластичная ткань купальника в некоторых местах рвется, но Марианна именно этого и хочет, и Вишрам только рад услужить, и ему нравится ощущение сжатой в кулаках ткани, рвущейся, обнажающей ее тело. Он пытается втолкнуться в нее, но она откатывается в сторону, говоря: «Нет, нет, нет, я не пущу туда эту штуку». Она разрешает ему ввести три пальца в оба отверстия и богохульствует и бьется в судорогах на коврике у кровати. Затем помогает Вишраму ввести шелковую ткань узелок за узелком себе в анус и седлает его, крупные соски рельефно выделяются в желтом штормовом свете. Она работает руками, пока он не кончает; после этого перекатывается на спину и заставляет Вишрама теребить ее клитор подушечкой большого пальца ноги. А начав выкрикивать проклятия и молотить кулаками по ковру, она принимает йогическую асану плуга, а он обматывает свободный конец ткани вокруг руки и принимается медленно вытаскивать ее. Каждый извлекаемый узелок сопровождается каким-нибудь очередным богохульством и содроганием, пробегающим по всему телу.

К тому времени, когда к обоим возвращается способность говорить, настенные часы в стиле ретро уже показывают двадцать минут двенадцатого. Марианна и Вишрам лежат рядом на коврике, вздрагивают от треска и рокота приближающейся грозы и пьют прямо из бутылки пиво из мини-бара.

– Никогда в жизни эти шелковые шарфики не будут для меня прежними, – замечает Вишрам. – Где ты научилась подобным штучкам?

– Кто сказал, что меня нужно было учить? – Марианна Фуско перекатывается на бок. – Только вы, индийцы, так одержимы этой темой с гуру.

Вспышки молний становятся ярче и освещают комнату голубым. Вишрам вспоминает о фотографии, которую видел сегодня на первой странице своего утреннего новостного сайта. Бледные лица: мужчина с открытым ртом и какой-то инопланетный, бесполо прекрасный ньют, сжимающий в руках пачку банкнот. Чем они занимаются? – думает Вишрам. Чем, как им кажется, могут заниматься? И чем бы ни могли, – разве можно ради этого жертвовать карьерой и семьей? Он всегда воспринимал и практиковал секс как нечто единое, как некий унифицированный набор действий и реакций, независимо от сексуальной ориентации. Но сегодня, лежа на полу с Марианной Фуско среди обрывков купальника и ткани, скрученной в змейку из множества узелков, которую он так любовно извлекал из ее прямой кишки, Вишрам начинает понимать, что секс – это целый континент из множества способов возбуждения и откликов на них, столь же многоязыкий и с таким же разнообразием традиций, как Индия.

– Марианна, – говорит он, глядя в потолок. – Не уезжай.

– Виш. – Опять этот ник. – На этот раз мне действительно нужно сказать тебе кое-что. – Она садится. – Виш, я говорила тебе, что меня нанял твой отец для наблюдения за передачей полномочий.

– А, верно, нанял; и по какой статье пройдет оплата за то, чем мы только что занимались?

– Знаешь, никто из тех профессиональных комиков, которых мне приходилось встречать, не пытался хохмить в обычной жизни. Виш, на самом деле меня наняла другая компания. Я работаю на «Одеко».

Вишраму кажется, что что-то вдавило его в пол. Мышцы расслабляются, руки падают вдоль тела, он бессознательно принимает асану трупа.

– Что ж, теперь во всем появляется смысл, не так ли? Хочешь прирезать похотливого козла – сперва дай ему размякнуть.

– Эй! – Марианна Фуско садится и наклоняется над ним. Ее волосы падают ему на лицо, она кажется мутным темным силуэтом на фоне окон. – Это и неверно, и несправедливо. Я не корпоративная шлюха. Мы занимались сексом не потому, что это было частью какого-то заговора. Пошел ты, Вишрам Рэй. Я рассказала, потому что доверяю тебе, потому что ты мне нравишься, потому что мне нравится секс с тобой. Твои пальцы побывали у меня в заднице, какие еще доказательства доверия тебе нужны?

Вишрам измеряет промежуток времени, который проходит между вспышкой молнии и раскатом грома. Один Одеко, два Одеко, три Одеко, четыре... Дождь вот-вот начнется.

– Я абсолютно ни хрена не понимаю, что происходит, – говорит он, вперив взгляд в потолок. – Кто за кем и за чем стоит, кто кого финансирует, кто на кого ставит, кто на кого работает и почему.

– Думаешь, я понимаю больше? – откликается Марианна Фуско, снова перекатываясь на бок и прижимая свое роскошное, крепкое тело к телу Вишрама. Он чувствует мягкий поцелуй ее лобковых волос у себя на бедре. И задумывается над тем, какие же еще йонические тайны скрывает эта женщина. – Я младший партнер в одной лондонской фирме, которая специализируется на корпоративном праве. Мы занимаемся слияниями, поглощениями, отчуждением собственности. И не очень хороши в драмах плаща и кинжала, кровавых аферах и теории заговора.

– Тогда расскажи мне, что такое «Одеко»?

– «Одеко» – международная группа венчурных капиталистов, базирующихся в разных налоговых гаванях. Они специализируются в экспериментальных технологиях и в том, что некоторые называют «серой» экономикой, – в отраслях промышленности, которые не являются незаконными в прямом смысле слова, но репутацию имеют сомнительную, как, например, выпуск ПО, способного к самостоятельной эволюции. Они вкладывают деньги в Силиконовые джунгли в киберабадах всех развивающихся стран, включая и сундарбан здесь, в Варанаси.

– И именно они дали деньги на ускоритель в научно-исследовательском центре. Я встречался с Чакраборти. Точнее, Чакраборти встречался со мной.

– Я знаю. Чакраборти – мой посредник здесь, в Варанаси. Ты можешь верить мне или нет, но «Одеко» на самом деле заинтересована в успехе проекта нулевой точки.

– Он сказал мне, что очень рад тому, что я собираюсь провести открытую демонстрацию. А единственные, кому я об этом сообщал, – наши друзья из «Эн-Джена».

– «Эн-Джен» не «Одеко».

– Тогда каким же образом Чакраборти узнал об испытаниях?

Марианна Фуско прикусывает верхнюю губу.

– Тебе придется спросить самого Чакраборти. Я не имею права раскрывать конфиденциальную информацию. Но можешь мне поверить, на любое предложение «Эн-Джена» прекратить эксперимент «Одеко» ответит встречным предложением продолжить его. Аналогичным либо перебивающим их цену.

– Хорошо, – говорит Вишрам Рэй и садится. – Потому что я действительно намерен взять у них деньги. Ты не могла бы организовать мне встречу с твоим посредником? При условии, конечно, что он еще не узнал о моих намерениях с помощью телепатии или чего там. И не могли бы мы снова заняться тем, чем только что занимались, и как можно скорее?

Марианна Фуско отбрасывает назад свои все еще влажные и пахнущие хлором волосы.

– Можно позаимствовать у тебя халат? Не думаю, что мне стоит ехать вниз в таком виде.

Через сорок минут Вишрам Рэй, уже принявший душ, одетый в костюм и напевающий что-то себе под нос, спускается на лифте сквозь стеклянную крышу атриума отеля. Автомобиль ждет его среди фургонов с оборудованием для спутниковой связи. Шелковая ткань с неразвязанными узелками мокнет в джакузи – всё, чтобы шокировать любопытную обслугу отеля.

* * *

Бархатцы на черной воде. В открытой лодке стена из облаков кажется Вишраму божественным молотом, поднятым над ним. Ветер покрывает воду рябью. Буйволы, взволнованные переменой погоды, теснятся поближе к берегу, подняв над водой раздутые ноздри. Купающиеся женщины из скромности пытаются удержать подолы сари. Это одно из вечных противоречий культуры его народа, написавшего и проиллюстрировавшего «Камасутру» и одновременно известного ханжеской стыдливостью и холодностью. Люди в промозглом, сыром христианском Глазго отличались гораздо большей страстностью.

Лодочник, парень лет пятнадцати, с застывшей широкой улыбкой на лице сражается с волнами на взбудораженной реке. Вишрам чувствует себя беззащитным перед вспышками молний. В окнах заводов на противоположном берегу уже загораются огни.

– Не хочу вас обижать, но «Эн-Джен» доставил меня самолетом в заповедник тигров. С вооруженной охраной и по-настоящему хорошим обедом. А их стюардесса выглядела намного лучше, чем этот пацан.

– Гм?.. – отзывается Чакраборти.

Он стоит посередине лодки и рассеянно рассматривает великолепие береговой жизни. Вишраму это не нравится. Он вспоминает старый номер из постановки «Парни и куклы» в драматическом кружке в колледже. «Сядь, ты раскачиваешь лодку. Или дьявол утащит тебя под воду...» Что-то ты сегодня подсел на христианские концепции греха, божьего суда и проклятия, думает Вишрам.

– Я говорю, качает тут.

Лодочник улыбается. На нем чистая голубая рубашка, а зубы просто белоснежные.

– Да, небольшое волнение, господин Рэй. – Чакраборти подносит палец к губам, а затем указывает им в сторону мерцающих гхатов. – Вас не успокаивает мысль о том, что вы завершите свой земной путь на этих ступенях, у этого берега, на глазах у множества людей?

– Не могу сказать, что это та тема, на которую я много думаю, – отвечает Вишрам и тянется к планширу, когда лодка в очередной раз накреняется.

– В самом деле? А следовало бы, господин Рэй. Я каждый день уделяю какое-то время думам о смерти. Они помогают сосредоточиться. Мысль о том, что когда-нибудь мы покинем обитель временного индивидуального и перейдем в мир вселенского универсального, очень успокаивает. В этом, как мне кажется, – мокша Ганга. Мы воссоединяемся с рекой вечности, падая в нее, подобно капелькам дождя, и истории наших жизней вплетаются в поток времени. Скажите мне – вы ведь жили на Западе, – правда ли, что они сжигают своих мертвых втайне, вдали от глаз людей, словно стыдятся?

Вишрам вспоминает похороны в тусклом и грязном районе Глазго с невзрачными домами из песчаника. Покойную он практически не знал – она снимала квартиру вместе с девушкой, с которой Вишрам спал, так как ей прочили славу будущего директора драматического общества, – но он помнит тот шок, который испытал, узнав, что она погибла во время восхождения в Гленко. Помнит и ужас, который пережил в крематории. Придушенное горе, надгробная речь, произнесенная человеком, совершенно не знавшим покойную и перепутавшим имена всех ее друзей, Бах, записанный на пленку и зазвучавший в тот момент, когда запечатанный гроб, вздрогнув на постаменте, начал медленно опускаться вниз, в печь.

– Правда, – отвечает он Чакраборти. – Они не могут смотреть на смерть, потому что она пугает их. Для них это конец всего.

На засыпанных пеплом ступенях у реки процесс смерти и мокши непрерывен. У самой береговой линии погребальный костер вдруг почему-то развалился, и стали видны покачивающиеся плечи и голова покойника, по какой-то причине не тронутые огнем. Вот горящий человек, думает Вишрам. Ветер разносит дым и пепел над гхатом. Вишрам Рэй наблюдает за тем, как охваченное огнем тело сползает вниз, оседает и рассыпается на множество искр и обгорелых углей. И Вишрам думает, что Чакраборти прав. Гораздо лучше закончить свои дни здесь, умереть среди кипения жизни, оставить временное, индивидуальное – и перейти в вечное, вселенское.

– Господин Чакраборти, мне нужна от вас очень большая сумма денег, – говорит Вишрам.

– Какая?

– Достаточная для того, чтобы выкупить часть компании, принадлежащую Рамешу.

– На это потребуется около трехсот миллиардов рупий. Я могу дать вам столько в американских долларах, если пожелаете.

– Мне просто нужно знать, что я могу рассчитывать на такие деньги.

Господин Чакраборти отвечает без колебаний:

– Можете.

– Еще кое-что. Марианна сказала мне, что я могу кое о чем вас спросить и что только вы можете ответить на мой вопрос.

– И какой же вопрос вы хотите задать, господин Рэй?

– Что такое «Одеко», господин Чакраборти?

Парень-лодочник перестает грести, и поток несет суденышко мимо погребальных костров к древнему храму, словно опускающемуся под тяжестью лет в засохшую грязь.

– «Одеко» – одна из компаний-ширм искусственного интеллекта третьего поколения, неформально известного под названием «Брахма».

– И я снова задам вам тот же вопрос, – говорит Вишрам.

– И получите тот же ответ.

– Да ладно тебе, чувак.

Бенгалец мог бы с тем же успехом сказать «Иисус» или «Джеймс Бонд», или «Лал Дарфан». Чакраборти поворачивается к Вишраму.

– Что вас не устраивает в моем ответе? Почему вы ему не верите?

– Сарисины третьего поколения – научная фантастика.

– Я могу вас заверить, что мой работодатель вполне реален. «Одеко» – в самом деле офшорная компания с венчурным капиталом. Просто так случилось, что венчурный капиталист – искусственный интеллект.

– Акт Гамильтона. Копы Кришны.

– Есть пространства, в которых сарисины могут существовать. В особенности на территориях, подобных международным финансовым рынкам, которым требуются довольно либеральные правила, чтобы эксплуатировать так называемую рыночную свободу. Названные сарисины принципиальным образом отличаются от нашего с вами интеллекта. Они распределены в пространстве и могут находиться одновременно в нескольких местах.

– Вы хотите сказать, что этот... «Брахма»... Это ожившая фондовая биржа?

– Международные финансовые учреждения пользовались сарисинами низкого уровня для покупки и продажи с прошлого века. По мере того как в геометрической прогрессии возрастала сложность финансовых транзакций, росла и сложность сарисинов.

– Но кто станет разрабатывать такое?

– «Брахма» не был разработан – не в большей степени, чем вы, господин Рэй. Он эволюционировал.

Вишрам качает головой. Жара на краю муссона ужасная, способная довести до безумия, выкачивающая все чувства и энергию.

– «Брахма»?.. – переспрашивает он слабым голосом.

– Имя. Название. Оно ничего не значит. Личность на Киберземле – гораздо более сложный и неопределенный конструкт, чем у нас. Брахма – сущность, географически распределенная по множеству узлов и субкомпонентов, по сарисинам более низких уровней, которые, возможно, и не представляют, что являются частью большего разума.

– И это... третье поколение... счастливо выдать мне сто миллионов американских долларов?

– Или больше. Вы должны понять, господин Рэй, для такой сущности, как «Брахма», делать деньги проще простого. Не сложнее, чем для вас дышать.

– Но почему, господин Чакраборти?

Теперь юрист садится. Лодочник берется за весла, чтобы маленькое суденышко не выбросило пассажиров за борт в воды Ганга, который смывает с тех, кого принимает, всю их карму.

– Мой работодатель желает видеть проект нулевой точки обезопашенным и доведенным до конца.

– И вновь – почему?

Господин Чакраборти медленно и выразительно пожимает плечами в хорошо скроенном черном пиджаке.

– Названная сущность обладает финансовой возможностью уничтожать мировые экономики. Я не осведомлен об особенностях деятельности разума такого рода, господин Рэй. Но и он понимает человеческий мир только отчасти. В финансовой сфере, каковая является его экологической нишей, «Брахма» настолько же превосходит человеческий интеллект, насколько последний превосходит змеиный. Но если бы у вас появилась возможность вступить с ним в непосредственную беседу, он показался бы вам наивным и невротичным, даже немного аутичным.

– Я должен спросить: знает ли... знал ли... мой отец?

Чакраборти качает головой. Утвердительно.

– Деньги могут быть переведены на ваш счет в течение часа.

– И мне предстоит решить, кому я доверяю. Банде американских корпоративных рейдеров, которые хотят искромсать мою компанию на мелкие кусочки, или сарисину, чисто случайно названному именем бога и способному уничтожить все банковские счета на планете.

– Изложено кратко и четко, сэр.

– Не больно-то много здесь выбора, верно?

Вишрам машет лодочнику. Тот налегает на левое весло и поворачивает маленькую лодчонку в сторону великого гхата Дасашвамедха. Вишраму кажется, что он чувствует на губе капельку дождя.

34. Наджья, Тал

Шепот:

– Он не может здесь оставаться.

Воздух в помещении тяжелый и зловонный, но фигура на матраце спит сном Брахмы.

– Не «он», а «эно», – шепчет Наджья Аскарзада, обращаясь к Бернару.

Они стоят в дверях темной комнаты, словно родители, наблюдающие за ребенком, страдающим от колик. С каждой минутой становится все темнее, а влажность возрастает. Газовые занавески висят прямо, набрякшие и тяжелые.

– Мне наплевать, эно здесь не останется.

– Бернар, его пытались убить, – шипит Наджья.

В тот момент это казалось смелым и блестящим – проехаться на мопеде по лужайке для поло мимо орущих мали, а затем по веранде вокруг столиков и таращащих глаза постояльцев до самого номера Бернара. Где-то спрятаться. В каком-то месте, которое не свяжут с ней, но близком. Когда они ввалились в комнату, Бернар не сказал ни слова. Ньют находился в полубессознательном состоянии и словно в бреду бормотал что-то об адреналине своим странным, акцентированным голосом. К тому времени, когда они уложили Тала в постель, он уже полностью отключился. Бернар снял с него туфли, а затем отошел, испуганный и озадаченный. После чего они с Наджьей еще долго стояли у дверей и спорили.

– А теперь ты и меня превращаешь в мишень, – шипит Бернар. – Ты вообще не думаешь. Вбегаешь, орешь и ждешь, что все будут аплодировать тебе, как герою.

– Бернар, я всегда знала, что единственная задница, которая тебя по-настоящему интересует, – это твоя собственная, но это прямо-таки новый уровень дна.

Однако уколы возбуждают. Наджье нравится экшн. Опасность искушает ее. Ей кажется, что она участвует в захватывающей драме, в каком-то триллере. Заблуждение. Жизнь не кино. Кульминации и повороты сюжета – просто совпадения или сговор. Герой может потерпеть поражение. А в последних кадрах все хорошие парни могут умереть. Никто из нас не выжил бы в кинодраме, стань она реальностью.

– Я не знаю, куда еще можно пойти, – признается Наджья слабым голосом.

Бернар молчит, потом выходит. По комнате распространяется горячий воздух, затхлый, пропитанный запахами пота и благовоний. Противомоскитные сетки и газовые занавеси вздуваются вокруг фигуры, свернувшейся в позе эмбриона. Наджья грызет заусеницу на большом пальце и гадает, может ли сделать хоть что-нибудь правильно.

Она вновь слышит хруст ребер убийцы в тот миг, когда она врезалась в него на мопеде. Отдачу от рамы в бедрах, когда карсевак скользнул вниз с платформы. Наджья начинает дрожать в душной темной комнате. Она не может овладеть собой, находит стул, садится и обхватывает себя руками, стараясь избавиться от ощущения ледяного холода, поднимающегося изнутри. Настоящее безумие, и ты вляпалась в него по уши. Ньют и шведская девчонка-репортерша. Ты можешь исчезнуть, и никто из десяти миллионов жителей Варанаси даже глазом не моргнет.

Наджья ставит стул так, чтобы в поле ее зрения были и дверь, и окно. Затем поворачивает деревянные жалюзи под таким углом, чтобы хорошо видеть, что происходит снаружи, но чтобы оттуда было бы трудно заглянуть внутрь. Она сидит и наблюдает за тем, как по полу движутся полоски света.

...Наджья, вздрогнув, резко просыпается. Шум. Движение. Она застывает, затем бросается на кухню за французскими кухонными ножами. Распахивает дверь – фигура у холодильника поворачивается, – хватает нож. Он. Эно.

– Извините, извините, – говорит ньют своим странным детским голосом. – Есть у вас что-нибудь съестное? Я страшно голоден.

В холодильнике Бернара какие-то объедки, крошки и бутылка шампанского. Ну еще бы. Ньют принюхивается и берет что-то с полки.

– Страшно извиняюсь, – говорит Тал. – Голод просто ужасный. Гормоны... Я слишком много их израсходовал.

– Приготовить вам чаю? – предлагает Наджья, ей всё еще хочется играть роль героини-спасительницы.

– Чай, да. Чай, чудесно.

Они сидят на матраце с маленькими стаканчиками в руках. Ньюту нравится чай в европейском стиле, черный, без сахара. Наджья вздрагивает от любой тени у ставен.

– У меня не хватит слов, чтобы вас отблагодарить.

– Я их не заслужила. Сперва я втянула вас в эти неприятности.

– Вы говорили на вокзале, да. Но если бы не вы, был бы кто-то другой. И он мог бы вовсе не чувствовать себя виноватым. А в чем ваша вина?

Наджья Аскарзада впервые в жизни так близко общается с ньютом. Она многое знает о них, знает, кто они такие, как можно стать ньютом, чем они занимаются друг с другом, и даже отчасти понимает, какое наслаждение они могут друг другу доставить. Как скандинавка она относится к ним с ровной терпимостью, но Тал пахнет непривычно. Наджья знает, что запах возникает из-за манипуляций с гормонами и нейромедиаторами, но все равно боится, что Тал почувствует ее растерянность и примет за ньютофобию.

– Я вас вспомнила, – говорит она. – Увидела фотографии и вспомнила, где видела вас раньше.

Тал хмурится. В золотистых сумерках выражение лица ньюта кажется чуждым, абсолютно инопланетным.

– В «Индиапендент», – объясняет Наджья.

Тал обхватывает голову руками, закрывает глаза. Ресницы у ньюта длинные и кажутся Наджье очень красивыми.

– Мне больно. Я не знаю, что и думать.

– Я готовила интервью с Лалом Дарфаном. Сатнам провел меня по студии. И дал мне фотографии.

– Тришул! – восклицает Тал. – Чуутья! Он нас обоих подставил! Ай! – Ньют начинает дрожать, слезы струятся по щекам, он воздевает руки, как прокаженный. – Мама Бхарат... они думали, что там живу я; ошиблись квартирой...

Дрожь переходит в истерические всхлипы от усталости и шока. Наджья крадется прочь и заваривает свежий чай все то время, что слышит причитания. У нее совсем не афганский, а вполне североевропейский страх перед сильными эмоциями.

– Еще чаю?

Тал завертывается в простыню, кивает. Стакан дрожит в его руке.

– Откуда вы узнали, что я буду на вокзале?

– Журналистская интуиция, – отвечает Наджья Аскарзада. Ей хочется прикоснуться к лицу ньюта, к такому голому, такому нежному черепу. – Именно это я сделала бы на вашем месте.

– Ваша журналистская интуиция – великая вещь. Такая глупость с моей стороны! Улыбаться, смеяться, танцевать и думать, что все меня любят! Новый ньют в городе, и все хотят с ним познакомиться, приглашают на большую вечеринку, в клуб...

Наджья протягивает руку, чтобы коснуться ньюта, успокоить, согреть, и чувствует, что голова Тала клонится к ней на грудь. Ее щека касается гладкого скальпа. Все равно что гладить котенка – одни кости и напряжение. Пальцы девушки случайно прикасаются к ямочкам на руке ньюта – несколько рядов, похожих на симметричные следы от укусов насекомых. Наджья отдергивает руку.

– Нет, здесь, пожалуйста, – говорит Тал. Она слегка дотрагивается до указанной точки и чувствует, как возникает ток жидкостей под кожей. – И еще здесь. – Руки ньюта направляют ее пальцы поближе к запястью. – И здесь.

Ньют вздрагивает в ее объятьях. Дыхание становится более равномерным. Мышцы напрягаются. Тал встает, слегка покачиваясь, и начинает нервно ходить по комнате. Наджья чувствует запах предельного напряжения.

– Я не могу представить, как вы живете, – говорит Наджья. – Сами выбирая собственные эмоции.

– Мы выбираем не эмоции, а только реакции. Это... интенсивно. Как правило, мы не живем дольше шестидесяти.

Теперь Тал меряет комнату большими шагами, в сильнейшем беспокойстве, словно мангуста, пойманная в клетку. Ньют бросает опасливый взгляд в прорези жалюзи и быстро закрывает их.

– Но как же вы можете...

– Делать такой выбор? Для красоты и этих лет достаточно.

Наджья качает головой. Немыслимое громоздится на невероятное. Тал ударяет кулаком по стене.

– Идиот! Я должен умереть, должен умереть, я слишком глуп, чтобы жить.

– Вы не единственный, я тоже сглупила, решив, что имею эксклюзивный выход на Н. К. Дживанджи.

– Вы встречались с Дживанджи?

– Говорила с ним, по видео, когда он устроил ту встречу, на которой Сатнам передал мне фотографии.

Какая-то тень падает на ставни. Ньют и Наджья застывают от страха. Тал медленно опускается до тех пор, пока полностью не оказывается ниже линии подоконника. Манит девушку, чтоб присоединилась к нему у стены.

Прислушиваясь всем телом, Наджья крадется по циновкам. Раздается женский голос, который что-то говорит по-немецки. Спазм ужаса отступает, Наджья немного расслабляется. Какое-то мгновение ей казалось, что ее сейчас стошнит от страха.

– Мы должны уезжать из Бхарата. Они видели вас со мной, – шепчет Тал. – Теперь мы для них одно. Нам нужно купить себе безопасный проезд.

– Не пойти ли в полицию?

– Вы что, не знаете, как все устроено в этой стране? Полиция в кармане у Саджиды Раны, а она принимает меня за предателя. А та полиция, что не в кармане у нее, принадлежит Дживанджи. Нам нужно нечто такое, что придало бы нам цену, что защитило бы нас. Вы сказали, что говорили с Дживанджи по видео. Предполагаю, вы достаточно умны и сохранили запись беседы. Покажите мне ее. Там может найтись что-нибудь полезное.

Они сидят рядом, прислонившись к стене. Наджья поднимает палм. Рука ее дрожит. Тал берет девушку за запястье, успокаивая.

– Не очень хорошая модель, – замечает ньют.

Звук болезненно громкий. Из клуба доносится мерный стук теннисных мячей. На экране подрагивающее изображение павильона Н. К. Дживанджи, увешанного каламкари. Волшебная противоположность полутемной душной спальне, пропитанной страхом.

– Стоп-стоп-стоп!

Палец Наджьи лихорадочно ищет кнопку паузы.

– Что это такое?

– Н. К. Дживанджи.

– Я понимаю, глупая. Но где записано?

– В его кабинете, возможно, в собственной квартире, да хотя бы в его Рат ятре, – не знаю...

– Ложь, ложь, ложь, – шипит Тал. – Я знаю. Это вовсе не дом, не Рат ятра и не кабинет Н. К. Дживанджи. Это апартаменты Апарны Чаулы и Аджая Надиадвала, предназначенные для свадебной церемонии в «Городе и деревне». Я сам делал дизайн этих каламкари.

– Декорации?

– Мои декорации. Для эпизода, который еще не снят.

У Наджьи Аскарзады глаза расширяются от удивления. Как бы ей хотелось сейчас иметь ньютовское подкожное меню, чтобы нейротрансмиттерами очистить организм от последствий парализующего изумления.

– Никто ни разу не встречался с Дживанджи лицом к лицу, – говорит Наджья.

– Наш пропуск, – произносит Тал. – Мне нужно добраться до студии. Надо ехать сейчас, да, сейчас же.

– Вы не можете пойти вот так, в таком виде, вас узнают за километр, нужно придумать какую-нибудь маскировку...

И вдруг стук теннисных мячей и возгласы игроков мгновенно замолкают. Тал и Наджья, пригнувшись, бегут по комнате. А на ставнях появляются тени. Слышны голоса. Это не немецкий. И голоса не женские.

Скорчившись, Наджья выкатывает мопед из прихожей в кухню. Она приседает с одной стороны, Тал с другой. Оба знают, чего должны дождаться, и это самое страшное ожидание на свете. Клик-клак – и спальня взрывается автоматным огнем. В то же мгновение Наджья заводит маленький спиртовой двигатель, вскакивает на мопед. Тал прыгает ей за спину. Дождь из пуль продолжает литься, и литься, и литься. Не оглядывайся. Ни в коем случае не оглядывайся. Воспользовавшись складным столиком Бернара, Наджья выбивает заднюю дверь, выезжает в бар и под удивленными взглядами официантов проносится между бокалами с «Кингфишером» и стаканами со «Швепсом».

– С дороги, мать вашу так! – вопит Наджья Аскарзада.

Люди отскакивают, как испуганные сороки. Боковым зрением она замечает две темные фигуры, которые огибают крыло администрации, фигуры, чьи руки чем-то заняты.

– Ох, Иисусе! – божится девушка и въезжает на мопеде по трем бетонным ступенькам в клубную кухню. – Прочь, прочь, прочь!.. – Она петляет между кулерами из нержавеющей стали размером с танки, между мешками с рисом, картофелем, овощами, между поварами с подносами, поварами с ножами, поварами с горячим жиром.

Наджья дрифтом разворачивается на пятне уроненного куска гхи, проносится сквозь вращающуюся дверь, через обеденный зал, между столами, накрытыми идеально чистыми белыми скатертями, сигналит оказавшейся на дороге парочке в одинаковых серферских футболках и оказывается в коридоре.

В главном зале в самом разгаре вечерний урок йоги. Наджья и Тал проносятся по помещению, оглушительно сигналя, а вокруг них разваливаются многочисленные сарвангасаны, подобно деревьям во время рубки леса. Мопед вылетает сквозь одно из ростовых окон – всегда открытых, чтобы проветривать женщин в лайкре, – и гонит по почти засохшим цветочным клумбам через главные ворота в надежную анонимность вечернего часа пик.

Наджья смеется. Ей вторят раскаты грома.

35. Господин Нандха

Презентация дела против Калки, которую проводит господин Нандха, принимает форму сферы, плавающей в виртуальном зрении руководителей, одновременно настолько маленькой, чтобы помещаться в человеческом черепе, и настолько большой, чтобы охватить стеклянный небоскреб Министерства, подобно кулаку, сжимающему цветок орхидеи.

Сфера вращается во внутреннем зрении специального уполномоченного Ароры и генерального директора Сударшана, представляя им все новые информационные виды. Ландшафт размером с континент, состоящий из страниц, окон, изображений, фреймов, раскрывается в двумерную информационную карту. Сарасвати, – богиня речи и человеческого общения, – так зовут сарисина, который дает голосовые комментарии.

От светящейся схемы информационной системы «Паста Тикка Инк.» Сарасвати прослеживает путь нелицензированных сарисинов в нервную суету Каши, а затем поднимается по фрактальным уровням в древовидное пятно локальной сети Джанпура, узла Малавири, до субъячейки джайна Джашванта (становятся видны зловещие скелеты его кибердворняжек со всеми соленоидами и микросхемами; сам Джашвант предстает в виде бесформенного мешка синеватой обнаженной плоти). Следующее информационное окно – это отснятый материал сожженного офиса сундарбана Бадринат. Ховеркам плывет по почерневшим от огня комнатам, на мгновение застывает над наполовину обуглившимися скелетами, над системными блоками, которые оплыли, словно свечки; здесь же и сам господин Нандха, рассматривающий что-то в техническом ящике. Две бесформенные груды обгорелых останков разворачиваются в яркие фотоснимки двух улыбающихся европейцев: Жан-Ив Трюдо, Анси, Франция, Европейский союз, дата рождения: 15/04/2022. Анджали Трюдо, урожденная Патил, Бангалор, Карнатака, 25/11/2026.

– Жан-Ив и Анджали Трюдо ранее работали научными сотрудниками в Страсбургском университете в лаборатории искусственной жизни на факультете кибернетики. На протяжении последних четырех лет они занимались исследовательской работой в варанасском отделении Бхаратского университета на факультете компьютерных технологий под руководством профессора Чандры, специализирующегося в применении дарвиновской парадигмы к схемотехнике белковых матриц, – говорит Сарасвати. У нее голос Калпаны Дхупии из «Города и деревни».

Трюдо вырываются из своего квадранта в сфере и плывут по стационарной орбите. Видеоокно заполняет зернистый снимок интерьера квартиры в низком разрешении. На переднем плане обнаженный восемнадцатилетний юноша. Он держит правой рукой эрегированный член. Юноша немного отклонился назад, а член направлен в центр кадра. На лице у парня идиотская улыбка. Центр жилого квартала Шанти Рана. Средний уровень, окно открыто. Это балкон. На другой стороне узкого ущелья улицы – окна квартир и проржавевшие коробки кондиционеров. Вспышка белого света. Затем квадрат окна заполняется пламенем. Господин Дрочун резко разворачивается, кричит что-то неразборчивое. Кадр застывает, тощая задница на фоне разлетающихся осколков стекла, пламени и левой руки, тянущейся за шелковой накидкой.

– Система «Кришна» проводила обратное отслеживание по всему сетевому трафику в локальной сети в течение часа до и после нападения, – приятным голосом комментирует Сарасвати. – Данный отснятый материал был получен из квартиры, расположенной непосредственно напротив подвергшейся нападению.

Изображение снова прокручивается до белой вспышки, застывает, увеличивается, затем еще раз увеличивается. В конце концов кадр превращается в гору пикселей, но пакеты обработки графики делают его четче, превращая узор из серых прямоугольников в некий летающий механизм, в белую птицу с обращенными вверх крылышками, со спонсоном ^[79] на хвосте и маленьким винтом. Графические пакеты очерчивают получившийся образ, выделяют его, находят соответствие в каталоге-спецификации – порножурнале для любителей оружия. Это БПЛА «Аяппа», лицензионная версия Бхарата, вооружен инфракрасным лазером.

Далее вниманию присутствующих представляются необъяснимые лакуны в военных отчетах, связанные с нападением БПЛА № 7132 на сундарбан Бадринат. Господин Нандха наблюдает за блестяще подготовленным им изложением дела, но мысли его заняты профессором Нарешом Чандрой, который был глубочайшим образом потрясен, узнав о том, как погибли его коллеги по научным исследованиям. Бо́льшая часть его сотрудников нанимала внештатных консультантов – таковы особенности деятельности лаборатории, – но сундарбан... Профессор смиренно предоставил все факультетские помещения и документы для осмотра и проверки. Господин Нандха уже вызвал сыскное подразделение. Он сам обнюхал множество кофейников – такое впечатление, что для каждого случая они употребляли особый сорт, – а Копы Кришны тем временем просматривали их файлы. Господин Нандха просто мечтал бы о возможности пить кофе без ощущения растворяемого желудка. Через несколько минут Копы уже нашли, что искали.

Графика может поразить своим совершенством, может околдовать, но в любой успешной презентации есть такая точка, когда машины меркнут и на передний план выходит человеческая драма. Господин Нандха вынимает из кармана куртки в стиле Неру шелковый носовой платок, раскладывает его. У него в руках обгоревший диск с изображением вставшей на дыбы белой лошади.

– Калки, – говорит он. – Десятая аватара Вишну, завершителя Кали-юги. Вполне удачное название, как мы в дальнейшем увидим, для дьявольского контракта между частной компанией «Одеко», университетом и сундарбаном Бадринат. Даже «Рэй пауэр» получает деньги от «Одеко» на научные исследования. Но что такое «Одеко»?

За его спиной виртуальный шар раскрывается, превращаясь в карту Земли в проекции Меркатора. Города, народы, острова поднимаются с ее поверхности, словно вдруг освободившись от оков тяготения. Их связывают голубые линии, широкими изгибами уходящие в виртуальную стратосферу. Так здесь изображены пути перемещения денег, гнездовые компании-ширмы, официальные представительства, холдинговые группы и тресты. Световая сеть покрывает карту: как только луч поднимается от Сейшельских островов и устремляется в сторону Варанаси, проекция снова превращается в сферу. Творящий свет Шивы, вышедший из земли Каши, возвращается обратно, обогнув планету.

– «Одеко», – продолжает господин Нандха, – это фонд с венчурным капиталом и юридическим адресом в налоговой гавани. Его методы... неортодоксальны. Компания располагает небольшим официальным представительством в Каши, но предпочитает действовать через сеть территориально рассредоточенных сарисиновых трейдинг-систем. Внешние коммуникации «Паста Тикка» включали именно такую систему, ненамеренно проданную Джашванту. Она была гибридизирована в Бадринате для управления незаконной букмекерской системой, но ее операционное ядро все это время в фоновом режиме работало на «Одеко».

– И какую задачу оно выполняло? – спрашивает Арора.

– Я полагаю, задачу финансирования «Калки», искусственного интеллекта третьего поколения.

Перешептывание среди представителей министерского руководства. Господин Нандха поднимает руку – и информационная схема сворачивается. Чиновники начинают моргать от слишком ярких солнечных лучей.

– Как всегда, презентация была впечатляющей, Нандха, – говорит Арора, снимая свой хёк.

– Четкая и побуждающая к размышлениям презентация – самый эффективный способ представления дела. – Господин Нандха ставит диск из слоновой кости на стол.

– Сундарбан Бадринат уничтожен, – говорит Сударшан.

– Да. Как я полагаю, это сделал сарисин Калки, чтобы связь с ним не могли отследить.

– Вы намекнули, что «Одеко» финансирует «Рэй пауэр». Как далеко, по вашему мнению, это зашло? Вы предлагаете взяться за Ранджита Рэя? Он ведь теперь почти Махатма.

– Я предлагаю провести расследование деятельности его младшего сына, Вишрама Рэя, который в данный момент возглавляет научно-исследовательское подразделение компании.

– Прежде чем идти против кого-либо из Рэев, вам стоит собрать чертовски крепкое дело.

– Сэр, это дело о сарисинах третьего поколения. Следует использовать все возможности. «Одеко» также финансировала экстерриториальное медицинское учреждение в свободной торговой зоне в Патне – через посредство некоей фондовой корпорации с американского Среднего Запада. Это тоже вопрос, заслуживающий специального расследования. В настоящий момент я не исключаю ничего.

– «Одеко» – ваша первоочередная цель, – замечает Арора.

За его спиной в панорамном окне видно, как грозовой фронт распадается, подобно черной волне.

– Я думаю, что теперь «Одеко» – единственная зацепка, которая может нас вывести на третье поколение. Я запрашиваю тактическую поддержку с воздуха, а также резерв полиции. Кроме того, необходимо введение немедленного эмбарго на любой информационный трафик компании «Одеко». Я также прошу...

– Господин Нандха, эта страна находится на грани войны.

– Я осведомлен об этом, сэр.

– Наши вооруженные силы готовятся к тому, чтобы отразить угрозу стране.

– Сэр, это сарисин третьего поколения. Сущность, которая в десятки раз умнее любого из нас. Как мне кажется, это и есть угроза стране.

– Мне необходимо обсудить ваш запрос с министерством обороны, – отвечает Арора. – Кроме того, существует еще проблема карсеваков. Они ведь в любой момент могут снова выйти из-под контроля. – На его лице появляется такая гримаса, словно он только что проглотил змею. – Нандха, когда мы в последний раз запрашивали подразделения тактической поддержки?

– Как вы осведомлены, сэр...

– Мой коллега Сударшан может и не знать.

– Во время поимки и ареста Джей Пи Анредди.

– Пожалуйста, поподробнее для моего коллеги Сударшана.

– Господин Анредди являлся печально известным дата-раджей, восьмеркой пик в колоде «самые разыскиваемые» ФБР. Ему дважды удавалось бежать из заключения при помощи микророботов, проникавших к нему в тюрьму. Я запрашивал подразделение тактической поддержки с целью его поимки и помещения в специальный блок максимального наблюдения.

– Дешево встанет, – бормочет Сударшан.

– Господин Нандха, возможно, вам еще неизвестно, но Анредди выдвинул против вас официальное обвинение в харассменте.

Господин Нандха моргает.

– Я не был осведомлен, сэр.

– Он заявляет, что вы допрашивали его без предоставления законного представителя, что использовали методы психологического воздействия и подвергали серьезной физической опасности его жизнь.

– Если позволите, сэр, в настоящее время обвинения со стороны господина Анредди меня мало волнуют. Волнует меня...

– Нандха, я должен спросить. У вас всё в порядке в семье?

– Сэр, мой профессионализм поставлен под вопрос?

– Ваши коллеги обратили внимание на то, что вы полностью погружены в работу, слишком погружены. Кажется, они употребили слово «напряженно».

– Разве плохо, что человек серьезно относится к серьезной работе?

– Нет, но не за счет же других вещей...

– Сэр, моя жена – сокровище всей моей жизни. Она моя голубка, моя бюль-бюль, мой свет. Когда я возвращаюсь домой, она радует меня...

– Спасибо, Нандха, – поспешно прерывает его Сударшан. – Нам всем есть на чем сосредоточиться в последние дни.

– Если я произвожу впечатление человека слишком увлеченного, возможно, даже рассеянного, то только потому, что я твердо уверен: искусственный интеллект третьего поколения представляет собой самую серьезную опасность, с которой когда-либо сталкивалось Министерство со времени его основания. Могу ли я высказать свое мнение?

– Здесь всегда очень высоко ценится ваше мнение, Нандха, – замечает Арора.

– Наше Министерство создавалось в ответ на стремление правительства соответствовать требованиям международных соглашений относительно искусственного интеллекта. Если мы не сможем эффективно действовать против сарисинов третьего поколения, это может дать в руки американцам важный козырь и предлог для поддержки интервенции Авадха в Бхарат как в страну кибертерроризма.

Арора внимательно рассматривает узор на крышке стола. Сударшан откидывается на спинку кожаного кресла, задумчиво сводит вместе кончики пальцев, размышляя над доводами Нандхи. Наконец он произносит вслух:

– Дайте нам минуту.

Сударшан поднимает руку, и воздух вокруг господина Нандхи становится плотным. Суперинтендант включил поле глушения. Оба министерских чиновника поворачиваются в кожаных креслах спиной к господину Нандхе. Он рефлекторно складывает руки в намасте и бросает взгляд на вспышки молний. Муссон идет. Должно наконец прорвать. Сегодня вечером. И прорвет.

Мой свет, моя голубка, моя бюль-бюль. Сокровище моей жизни. Она радует меня, когда я прихожу домой. Когда я прихожу домой. Господин Нандха закрывает глаза, чувствуя внезапный приступ паники. Коп Кришны не знает, что найдет, когда придет домой.

Уплотнившийся воздух вновь наполняется звуками. Короткое совещание завершилось.

– Ваши аргументы вполне обоснованны, Нандха. Чего конкретно вы требуете?

– Я подготовил специальный доклад, и его можно будет отослать военным немедленно.

– Вы хорошо проработали вопрос, – говорит Сударшан.

– Иначе и быть не могло, сэр.

– Вне всякого сомнения. Я поддержу все ваши действия, направленные против «Одеко».

36. Парвати, господин Нандха

Сегодня утром у Бхарти в «Новостях за завтраком» Лицо для Серьезных Новостей. Спасибо Раджу и его анализу того, что́ скандал с Ханом может означать для правительства Саджиды Раны. Также у нас есть послание от «Новостей за завтраком» для наших храбрых джаванов в Кунда Хадаре: держитесь, ребята, вы делаете великое дело, мы все с вами. Ну а теперь самые последние новости о «Городе и деревне». Сейчас все говорят о главном событии сезона, о приближающемся бракосочетании Апарны и Аджая, и вот специально для наших зрителей эксклюзивные кадры – свадебное платье Апарны...

Радостная Парвати Нандха вплывает в кухню, где ее мать уже стоит у плиты и что-то помешивает в кастрюле.

– Мама, что ты делаешь?

– Готовлю тебе настоящий завтрак. Ты совершенно о себе не заботишься.

– А где Ашу?

– Эта лентяйка? Я ее уволила. Уверена, она у вас воровала.

Утреннее хорошее настроение, возникшее после просмотра эксклюзивных кадров «Города и деревни», мгновенно улетучивается.

– Что ты сделала?

– Я сказала ей, чтоб уходила. Вместо положенного предупреждения выплатила ей недельное жалованье. Полторы тысячи рупий. Из собственного кошелька.

– Мама, это было не тебе решать.

– Кто-то же должен был решить. Она вас грабила внаглую, не говоря уже о ее стряпне.

– Господину Нандхе нужна специальная диета. Ты вообще представляешь, как сложно в наше время найти хорошего повара? Кстати, ты видела моего мужа?

– Он ушел рано. Сказал, что работает над очень важным и сложным делом. И решил не завтракать. Тебе следует взять его в руки и объяснить, что завтрак – самый важный прием пищи за день. Мозг не может хорошо работать, если желудок пуст. Я не перестаю удивляться, как глупы могут быть так называемые образованные люди. Если бы он попробовал мои дал ^[80] и роти...

– У моего мужа не все в порядке со здоровьем, он не может есть такую пищу.

– Чушь. Это превосходная питательная еда. Ваша безвкусная городская пища приносит ему только вред. Он же чахнет на глазах! Бледный, вечно усталый, никакой энергии ни на что – ты понимаешь, о чем я. Ему нужна сытная, честная сельская пища. Сегодня утром, когда твой муж зашел сюда, я подумала, что гляжу на одного из этих, как их там, – хиджры или ньюты, – которых показывали утром в новостях.

– Мама! – Парвати с силой опускает руки на столешницу. – Он мой муж!

– Да, только что-то это незаметно, – заявляет госпожа Садурбхай. – Извини, но кому-то нужно тебе это сказать. Целый год вы уже муж и жена – и что, слышу я, чтобы кормилицы пели колыбельные? Парвати, я должна задать тебе вопрос: у него там все в порядке? Это надо проверить, есть такие врачи специально для мужчин. Я видела объявления в воскресных газетах.

Парвати встает, в изумлении качая головой.

– Мама... Нет. Я иду к себе в сад. И пробуду там все утро.

– У меня тоже есть свои дела. Мне нужно кое-что купить к ужину. Кстати, где ты держишь деньги на продукты? Парвати?.. – Но та уже ушла из кухни. – Парвати? Тебе очень стоит поесть дала и роти.

Кришан сегодня занимается тем, что укрепляет саженцы, подвязывает вьющиеся растения, укрывает сеянцы от приближающейся грозы. За прошедшую ночь стена облаков подошла ближе, и Парвати Нандхе кажется, что она вот-вот накроет ее своей непроницаемой чернотой, раздавит вместе с садом и со всем их домом. Жара и высокая влажность угнетают ее, но она не может пойти вниз, еще не сейчас.

– Вы приходили вчера, чтобы повидаться со мной, – говорит Парвати.

Кришан отключает систему полива.

– Да, – отвечает он. – Когда я увидел, как вы встаете и убегаете, то подумал...

– О чем вы подумали?

– Может, я что-то сказал не так или сделал или вам не понравился крикет...

– Очень понравился. Я с удовольствием сходила бы еще раз.

– Английская команда уже уехала. Их отозвало правительство. С этой войной им тут небезопасно.

– С этой войной, да...

– А почему вы ушли вот так?

Парвати расстилает дхури на земле в беседке, благоухающей ароматами цветов, раскладывает подушки, валики и устраивается среди них.

– Идите сюда и ложитесь рядом.

– Госпожа Нандха...

– Никто не видит. И даже если бы увидели, всем плевать. Идите, полежите рядом со мной.

Она хлопает ладонью по земле. Кришан снимает рабочую обувь и устраивается рядом с ней на боку, подперев голову рукой. Парвати лежит на спине, скрестив руки на груди. Небо яркого сливочного цвета тяжело нависает над ними куполом нестерпимой жары. Ей кажется, что стоит просто протянуть руку, и она окунется в этот плотный воздух, такой молочный и густой.

– Что вы думаете о саде?

– Думаю? Что мне о нем думать, я его просто делаю, и все.

– Ну, как человек, который его делает, что вы о нем думаете?

Кришан переворачивается на спину. Парвати чувствует, как ее лица касается теплый ветерок.

– Из всех моих проектов это самый грандиозный, и я думаю, что горжусь им больше всех. Думаю, если бы его увидели люди, это здорово помогло бы мне в карьере.

– Моя мать считает, что дело того не стоит, – говорит Парвати. Раскаты грома сегодня раздаются уже совсем близко. – Она думает, у меня должны быть деревья для уединения. Ряды ашоки, как в садах в пригороде. Но у нас тут и без деревьев достаточно уединенно, верно?

– Я бы сказал, да.

– Странно... Как будто все, что у нас здесь может быть, – это сколько угодно уединения. Там, в пригороде, у тебя обнесенные стеной сады, и ашоковые деревья, и чарбаг, но всем известно, чем ты занимаешься в любую минуту.

– Во время матча что-то произошло?

– Я просто сделала глупость. Большую глупость. Я думала, что каста – это то же самое, что и класс.

– Что случилось?

– Я показала, что не принадлежу к их классу. Кришан, моя мать хочет, чтобы я уехала с ней в Котхаи. Она говорит, что беспокоится из-за войны. Боится, что на Варанаси могут напасть. На Варанаси никто не нападал в течение трех тысяч лет. На самом деле ей просто хочется держать меня в качестве заложницы и требовать от господина Нандхи миллион разных вещей: дом в пригороде, автомобиль с шофером, ребенка-брамина...

Она чувствует, как мускулы Кришана рядом с ней напрягаются.

– И вы поедете?

– Я не могу уехать в Котхаи и не могу перебраться в пригород. Но, Кришан, я и здесь, на этой крыше, оставаться не могу. – Парвати садится, прислушивается. – Который час?

– Одиннадцать тридцать.

– Я должна идти. Мать скоро вернется. Она и за миллион рупий не согласится пропустить очередную серию «Города и деревни».

Парвати стряхивает пыль и мелкую гальку с одежды, поправляет полы сари, перекидывает длинные прямые волосы через левое плечо.

– Извините, Кришан. Мне не стоило грузить вас. Вам еще сад растить.

Она бежит босыми ногами по тропинке. И через несколько мгновений снизу раздаются первые аккорды мелодии-заставки к «Городу и деревне».

Кришан переходит от грядки к грядке, продолжая подвязывать саженцы.

Господин Нандха отталкивает тарелку, не прикоснувшись к еде.

– Я не могу есть подобную пищу.

Госпожа Садурбхай не убирает тали, а с решительным видом стоит у плиты.

– Это хорошая и честная деревенская еда. Что вас не устраивает в моей стряпне, что вы отказываетесь есть?

Господин Нандха тяжело вздыхает.

– Пшеница, бобовые, картофель. Углеводы, углеводы, углеводы. Лук, чеснок, гхи. Много-много специй.

– Мой муж... – начинает объяснять Парвати, но господин Нандха перебивает ее.

– У меня «белая» диета. Она доскональнейшим образом просчитана и сбалансирована по аюрведе. Куда делся лист с подробным описанием моей диеты?

– А, тот? Туда же, куда и кухарка.

Господин Нандха хватается за край стола. Это копилось уже очень давно, подобно муссону, собиравшемуся в его нервных клетках. Еще до нежданного пришествия госпожи Садурбхай, вторгшейся в его жизнь, подобно элитной гвардии Саджиды Раны; еще до достопамятного совещания, когда политическая реальность посягнула на его призвание и чувство долга; даже еще до того, как он открыл коробку с изображением Калки, Коп Кришны уже был преисполнен ощущением, что ведет борьбу с безумием, что он единственный стоит на защите порядка наперекор набирающему силу хаосу. И пусть все другие капитулируют, он все равно останется непреклонен и будет высоко держать меч, который завершит-таки эру Кали. Но теперь она проникла и сюда, в его дом, на его кухню, кружит вокруг его стола, обхватывая своими белыми слепыми корнями его жену.

– Вы приезжаете в мой дом, переворачиваете его с ног на голову, выгоняете мою кухарку, выбрасываете мои диетические рекомендации, а я прихожу после изнурительного рабочего дня, и вместо нормальной еды мне подают какую-то бурду, которую я не могу есть!

– Дорогой, мама на самом деле хотела как лучше, – говорит Парвати, однако костяшки пальцев у господина Нандхи уже белы от негодования.

– Там, откуда я приехала, сыновья уважают матерей, – провозглашает госпожа Садурбхай. – Вы меня совершенно не уважаете, считаете невежественной и суеверной крестьянкой из деревни. Вы выше небес вознеслись со своей важной работой, ангрез образованием, жуткой заунывной западной музыкой, безвкусной «белой» едой, которую могут есть только младенцы, а не настоящие мужчины, делающие настоящую работу. Вы думаете, что вы – гора, что вы лучше своей жены, моей дочери. Я это прекрасно вижу. Но вы ошибаетесь, вы – не фиренджи! Если бы белые увидели вас, то подняли бы на смех – посмотрите-ка, бабу думает, что он европеец! Могу заверить: никто не уважает индийского гора.

Господин Нандха сам удивлен цвету своих костяшек. Сосуды просвечивают сквозь кожу.

– Госпожа Садурбхай, вы гостья в моем доме.

– Да уж, отличный дом – государственное жилье...

– Да, – отвечает господин Нандха медленно и взвешенно, будто каждое слово – это ведро воды, которое вытаскивают из колодца. – В хорошем государственном доме, заслуженном моим трудом и преданностью своей профессии. Доме, в котором я имею право рассчитывать на мир, спокойствие и порядок, которых требует эта профессия. Вам ничего о ней не известно. Вы ничего не понимаете в тех силах, с которыми я сражаюсь, о врагах, за которыми я охочусь. А это создания с амбициями богов, мадам. Вы и близко не имеете о них представления, а они угрожают всем нашим представлениям о мире, и я противостою им каждый день. И если моя жуткая заунывная европейская музыка, если моя безвкусная «белая» диета фиренджи, моя кухарка, моя домработница дают мне необходимый мир, покой и порядок в доме, чтобы каждое утро я мог встречать лицом к лицу новый рабочий день, разве это неразумно?

– Нет, – бросает госпожа Садурбхай. Она чувствует, что теряет позиции, но знает: тот глупец, кто погибает, не обнажив оружия. – Неразумно то, что во всем том, о чем я сейчас услышала, нет места для Парвати.

– Парвати, мой цветок. – Воздух на кухне густой и неподвижный, словно сироп. Господин Нандха чувствует значимость и весомость каждого слова, каждого движения. – Ты несчастна? Тебе что-то нужно?

Парвати начинает говорить, но мать перебивает ее:

– Моей дочери нужно чувствовать, что она жена внимательного и преданного человека, а не чахнуть на крыше многоэтажки в центре города.

– Парвати, это правда?

– Нет, – отвечает та. – Я думала, может быть...

И вновь мать не дает ей закончить фразу.

– Она могла выбрать любого, любого: государственные служащие, адвокаты, бизнесмены, даже политики... И они бы приняли ее, и она заняла бы должное место, и показывалась бы в обществе, как цветок, и получала бы то, чего заслуживает.

– Парвати, любовь моя, я не понимаю, о чем речь. Я думал, мы здесь счастливы.

– В таком случае вы действительно ничего не понимаете, раз не знаете, что моя дочь могла иметь все сокровища Моголов, но отказалась бы от них ради ребенка...

– Мама! Нет!.. – кричит Парвати.

– ...ради надлежащего ребенка. Ребенка, достойного ее статуса. Настоящего наследника.

В воздухе повисает тяжелое напряжение. Господин Нандха не хочет смотреть на госпожу Садурбхай.

– Брамина? Об этом речь? Парвати, это правда?

Та уже плачет, сидя у противоположного конца стола, спрятав лицо в дупатту. Господин Нандха чувствует, как содрогается стол от ее рыданий.

– Брамин. Генетически сконструированный ребенок. Дитя человека, живущее в два раза дольше нормального и стареющее в два раза медленнее. Человеческое существо, которое застраховано от рака, от болезни Альцгеймера, от артрита и от любых других дегенеративных заболеваний, которым подвержены все мы, обычные люди. Так, Парвати? Наш ребенок. Плод нашего союза. Такого ребенка ты хочешь? Мы отнесем наше семя к врачам, а они вскроют его и модифицируют таким образом, что оно уже больше не сможет считаться нашим, и затем вновь соберут его и вложат в тебя, Парвати. Накачают тебя гормонами и медикаментами, повышающими фертильность, затолкают в твою матку, и он будет расти там, этот чужак.

– Почему вы отказываете ей в этом? – восклицает госпожа Садурбхай. – Какой родитель откажется от возможности произвести на свет совершенное дитя? Вы лишите мать этой возможности?

– Потому что они не люди! – кричит господин Нандха. – Вы их видели?! Я – видел. Я вижу их каждый день на улицах и в офисах. Они выглядят очень молодо, но мы ничего о них не знаем. Сарисины и брамины несут разрушение всем нам. Мы бесполезны. Тупиковая ветвь. Я сражаюсь против нечеловеческих монстров, и я не подсажу одного из них в лоно своей жены.

Руки у господина Нандхи дрожат. Плохо дело. Видишь, до чего тебя довели эти женщины? Господин Нандха резким движением отталкивается от стола и встает. Он чувствует себя невероятно огромным, в несколько километров высотой, простирающимся на громадные пространства, заполняющим все здание сверху донизу, словно аватара из его коробки.

– Я ухожу. У меня есть дела. Возможно, я не вернусь до завтрашнего утра, но к моменту моего возвращения твоей матери в этом доме не будет.

Когда господин Нандха спускается по лестнице, до него доносится голос Парвати:

– Она пожилая женщина, уже поздно, куда она пойдет? Ты не можешь вышвырнуть пожилую женщину на улицу...

Господин Нандха не отвечает. Его ждет сарисин, которого требуется экскоммуницировать. Коп Кришны шагает от вестибюля правительственного жилого дома к правительственной машине, и в разные стороны от него разлетаются голубиные стайки, вразнобой аплодируя ему крыльями. В кулаке он сжимает изображение Калки из слоновой кости.

37. Шахин Бадур Хан

С этой башенки барабанщики в былые времена приветствовали гостей, когда те по дорожке переходили болото. С обеих сторон в воздух взлетали водяные птицы: белые цапли, журавли, колпицы, дикие утки. Именно их обилие и заставило когда-то Моазам Али Хана построить охотничий домик здесь, на зимнем займище Гагхары у озера Рамгхар. Ныне озеро высохло, болото превратилось в потрескавшийся слой грязи, птицы улетели. За все время своей жизни Шахин Бадур Хан ни разу не слышал, чтоб барабаны гремели с наккар кхана. А охотничий домик оказался почти заброшен еще при жизни его отца. Асад Бадур Хан теперь спит мирным сном в объятиях Аллаха под простой мраморной плитой на семейном кладбище.

На веку Шахина Бадур Хана вначале комнаты, затем целые анфилады, потом этажи дома приходили в полное запустение, постепенно разрушаемые жарой и пылью. Дорогие ткани гнили и рвались, штукатурка покрывалась пятнами и осыпалась из-за высокой влажности. Даже кладбище заросло травой и сорняками, в последнее время засохшими и пожелтевшими из-за продолжительной засухи. Тенистые деревья ашоки одно за другим срубили на топливо сторожа.

Шахину Бадур Хану никогда не нравился старый охотничий домик Рамгхар Коти. Именно по этой причине он и решил здесь укрыться. Очень немногим людям – только тем, кому он полностью доверял, – было известно, что дом еще стоит. В течение десяти минут Хан трубил в рог, прежде чем прислуга поняла, что кому-то пришло в голову посетить их уединенное место. Собственно, слуг было только двое – престарелая супружеская пара, бедные, но гордые мусульмане, он – школьный учитель на пенсии. Чтобы дом не пришел в окончательное запустение, им бесплатно сдали одно его крыло, а кроме того, платили несколько рупий в неделю, которых хватало на рис и дал.

Старик Муса, открывая ворота хозяину, не мог скрыть удивления. Возможно, оно было вызвано неожиданностью визита Шахина, первого за четыре года. Или, может, старик уже все знал из новостей по радио Бхарата. Шахин Бадур Хан въехал под аркады старых конюшен и приказал Мусе запереть ворота.

На фоне восточного горизонта, напоминавшего черную стену, Хан бродил среди пыльных могил патриархов своего рода. Его предки-моголы называли муссон Молотом Аллаха. Молот опустился, а он все еще жив. Он все еще может строить планы. Может мечтать. Он даже может надеяться.

Мавзолей Моазам Али Хана стоял среди толстых пней когда-то роскошных деревьев в самой старой части кладбища. Здесь, на возвышении из гравия среди наносов ила, был похоронен первый из Ханов. Тенистую и постоянно разраставшуюся листву деревьев на протяжении многих десятилетий подрезали разные Мусы, но нынешнему, по-видимому, нравилось полное запустение. Оно сбросило оковы со строения, позволило небольшому, но выполненному в классических пропорциях мавзолею расправить кости, вольней дышать кожей из песчаника. Шахин Бадур Хан наклоняет голову, проходя под аркой, обращенной на восток, и оказывается под куполообразной крышей. Изящные ширмы давно истлели, и еще по своим детским вылазкам он знает, что погребальный склеп заселен летучими мышами, но даже в столь печальном состоянии гробница основателя линии Ханов-политиков производит на посетителя неизгладимое впечатление. Моазам Али провел жизнь, полную достижений и интриг, описанную хроникерами-урду, в качестве премьер-министра Навабов в те времена, когда власть понемногу перетекала от приходивших в упадок Моголов к их номинальным вассалам в Лакхнау. Он наблюдал за превращением грязного средневекового торгового города в цветок исламской цивилизации, но затем, почувствовав по аромату помады для волос, источаемому посланцами Ост-Индской компании, всю хрупкость того, чего он был строителем, Хан удалился от дел, дабы изучать суфийский мистицизм в охотничьем домике, подаренном ему благодарным народом, – вместе с небольшим, но легендарным гаремом, состоявшим из персидских поэтесс. Первый и самый великий из Ханов.

С тех времен, когда в здешнем уединении среди пения и криков болотных птиц жили и предавались философским штудиям Моазам Али и его поэтессы, многое изменилось, а сами охотничьи угодья вместе с домом пришли в окончательное запустение. Мрак под куполом сгущается с каждой минутой – по мере того как к Рамгхар Коти приближается муссон, обещающий вновь наполнить водами его топи и возродить озера. Пальцы Шахина Бадур Хана прослеживают очертания михраба – ниши, обращенной к Мекке.

Два поколения спустя, под элегантным чхатри, открытом всем ветрам и пыли, лег Муштак Хан. Он спас семейную репутацию и состояние, оставшись верным радже во времена, когда восстала Северная Индия. На гравюрах в газетах за 1857 год он изображен с двумя дымящимися пистолетами в обеих руках, защищающим имущество и семью от осаждающих его владения сипаев. Реальность была менее драматичной: небольшой отряд мятежников осадил Рамгхар, но его легко и без потерь отбросили. Однако этого оказалось достаточно, чтобы Муштак заслужил у англичан титул «Нашего преданного магометанина», а у индусов – «Хана-убийцы». Популярность у раджи, которую ему удалось завоевать благодаря своим реальным и легендарным подвигам, он сумел ловко использовать для проведения кампании по дальнейшему укреплению политического влияния мусульман. Как бы гордился Муштак, думает Шахин Бадур Хан, если бы увидел, что посеянные им семена произросли в крупную исламскую страну, Государство Чистых. И как бы он страдал, узнав, что Государство Чистых превратилось в средневековую теократию, а затем было буквально разодрано на части в ходе племенных междоусобиц. Слово Аллаха теперь звучит из дула «АК-47». Время, смерть и прах... Звук храмовых колокольчиков разносится по мертвым болотам. С юга то и дело долетают гудки поездов. Негромкие раскаты грома сотрясают воздух.

И здесь, под этой мраморной стелой на галечной насыпи, – только тут был достаточно толстый слой почвы, чтобы поместился гроб, – покоится его дед Саид Рез Хан, судья и строитель государства. Ему удалось спасти жену и семью во время войн, раздиравших страну после получения независимости, войн, в которых погибло более миллиона граждан. Но он оставался непоколебим в своей твердой вере в Индию, в идеалы, провозглашенные Неру в 1947 году, и в то, что в новой Индии одно из почетных мест должно принадлежать мусульманам. А вот здесь его отец. Адвокат и политик, член двух парламентов, одного в Дели и другого в Варанаси. И на его долю выпали междоусобные войны. Верные Магометане Ханы: каждое следующее поколение до последней капли крови сражается против того, что было достигнуто предшествующим.

В этой плоской безлесной местности свет автомобильных фар виден за много километров. Шахин Бадур Хан спускается со сторожевой башни по обвалившимся ступеням, чтобы открыть ворота. Слуги в Рамгхаре старые, смиренные, они заслужили спокойный сон. Он вздрагивает: капелька дождя упала ему на губу. Шахин осторожно пробует ее языком.

Ради этого я начал войну.

«Лексус» въезжает во двор. Его черный блестящий корпус словно жемчужинами усеян дождевыми каплями. Шахин Бадур Хан открывает дверцу. Из автомобиля выходит Билкис Бадур Хан. На ней официальное сари золотисто-синего цвета, на голову накинута дупатта. Он понимает намек. Нужно скрывать лицо. Хан принадлежит к тому народу, представители которого в свое время могли умереть от стыда.

– Спасибо, что приехала, – говорит он.

Жена поднимает руку. Не здесь. Не сейчас. Не в присутствии слуг. Шахин указывает на колоннаду сторожевой башни, делает шаг в сторону, его жена проходит мимо, приподняв сари, поднимается по крутым ступенькам. Капли дождя ритмично стучат по земле, весь юго-восточный горизонт расцвечен вспышками молний.

Дождевая вода стекает ручьями с краев куполообразной крыши восьмиугольной сторожевой башни Моголов.

– Прежде всего, – говорит Шахин Бадур Хан, – я должен сказать тебе, как сильно, как глубоко сожалею по поводу происшедшего.

У слов вкус пыли и праха, праха его предков, который сейчас заливают струи дождя. Слова набухают во рту у Шахина.

– Я... не... У нас было соглашение, я его нарушил, и все каким-то образом вышло наружу. Остальное принадлежит истории. Я совершил чудовищную глупость и был сурово за нее наказан.

Он не знает, когда у нее появились первые подозрения, но ему после рождения Дары стало понятно, что Билкис не способна удовлетворить все его желания. Их женитьба была последним браком в стиле Моголов – союзом династий, влияния и рационального расчета. Обо всем этом они говорили открыто только однажды, после того, как Джехан уехал в университет. Их хавели внезапно опустел, наполнившись эхом и слишком большим количеством слуг. Беседа была натянутой, сухой и неприятной. Объяснения строились на аллюзиях и элизиях, чтобы не поняла все слышащая прислуга. Хан попытался донести до Билкис главное: он никогда позволит этому угрожать чести семьи и правительства, а она всегда будет достойной, уважаемой женой политика. Ко времени упомянутого разговора они не спали вместе уже десять лет.

Это. Они никогда не давали название тому, что стало меж ними. И теперь Шахин Бадур Хан толком не знает, что именно это было. Его недуг? Его порок? Его слабость, жало плоти? Его извращение? В языке, на котором говорят двое, нет слов для обозначения этого.

Ливень настолько силен, что Шахина Бадур Хана почти не слышно.

– У меня еще остались некоторые льготы: мне удалось подготовить отъезд из Бхарата. Есть билеты на прямой рейс до Катманду. Въехать в Непал не представляет большого труда. А оттуда мы уже сможем отправиться в любую точку Земли. Я лично считаю, что лучшим выбором будет Северная Европа, возможно, Финляндия или Норвегия. Это большие, не слишком густо населенные страны, где мы сможем жить, не обращая на себя внимания. У меня довольно значительная сумма во вкладах в зарубежных банках, ее будет достаточно, чтобы приобрести недвижимость и вести достойную жизнь, хоть, возможно, и не столь роскошную, как здесь, в Бхарате. Цены, конечно, растут, и у нас, возможно, возникнут сложности с адаптацией к климату, но я все-таки полагаю, что Скандинавия – наилучший вариант.

Глаза Билкис закрыты. Она поднимает руку.

– Пожалуйста, прекрати.

– Если тебя не устраивает Скандинавия, пусть будет Новая Зеландия, тоже очень хорошая и далекая страна.

– Ни Скандинавия, ни Новая Зеландия. Шахин, я с тобой не поеду. С меня довольно. Не только ты должен извиняться. Я... Шахин, я нарушила соглашение. Я рассказала им. Ты полагаешь, только у тебя есть тайная жизнь – отнюдь! Не только у тебя! Это так на тебя похоже, Шахин, – так чваниться тем, что лишь ты один способен жить ложью и секретами. На протяжении последних пяти лет я работала на Н. К. Дживанджи. На Шиваджи, Шахин. Я, бегам Билкис Бадур Хан, предала тебя хиндутве.

Шахин Бадур Хан чувствует, как шум дождя, раскаты грома, голос его жены сливаются в какой-то хаотический нечленораздельный гул. Теперь он понимает, как можно умереть от шока.

– Что это? – слышит он собственный голос. – Бессмыслица, бессмыслица... Ты говоришь бессмыслицу, женщина.

– Пожалуй, это должно показаться тебе бессмыслицей, Шахин: жена сдает мужа его самым страшным врагам. Но я именно так и поступила. Я предала тебя индуистам. Да, твоя собственная жена. Та, от которой ты отворачивался в каждую ночь, что мы провели вместе. Пять совокуплений, пять трахов. Я сосчитала – пять трахов, женщины такое запоминают. И два из них завершились рождением наших прекрасных сыновей. Пять поебок. Прошу прощения – моя вульгарность шокирует тебя? Бегам из общества не должна так говорить? О, тебе следовало бы послушать, о чем говорят достойные бегам наедине, Шахин. Женские разговоры. Твои уши сгорели бы от стыда. Мы совершенно бесстыдные создания в наших покоях и сообществах. Они знают, все женщины знают. Пять поебок, Хан. Я рассказала им это, но не об этом. Про это я им не говорила, Шахин.

Я не говорила им потому, что все еще думала – ты великий человек, восходящая звезда на темном небе, что у тебя впереди высокие посты и большие достижения, даже несмотря на то, что ты лежишь в отдельной постели и мечтаешь о существах, которых я не могу воспринимать как людей. Жена способна многое утопить на дне сознания, если думает, что ее супруг – мужчина, идущий к высотам, к величию, как многие из твоих предков, похороненных здесь, Шахин. Женщина, у которой был выбор мужчин. И они любили бы ее и душой, и телом, и могли бы подняться до не менее высокого положения. Женщина с неплохим образованием и потенциалом, которая была загнана в золотую клетку пурды, так как на каждую женщину-адвоката приходится пять мужиков. Ты понимаешь, о чем я говорю, Шахин? У такой женщины есть ожидания. И если звезда восходила, а потом она вдруг остановилась в своем движении, застыла, а другие звезды поднялись выше и затмили ее своим светом... Что должна сделать такая женщина, Шахин? Что должна сделать такая жена и бегам?

Шахин Бадур Хан закрывает лицо руками от стыда, но не может остановить поток слов, который проникает в его мозг сквозь ливень, сквозь грозу, сквозь его пальцы. Он считал себя хорошим и верным советником своего лидера, правительства и страны, но он прекрасно помнит, как во время возвращения на самолете из Кунда Кхадара отреагировал на предложение Саджиды Раны занять место в ее кабинете. Страхом быть обнаруженным, страхом, что правда изольется из него, словно кровь из перерезанного горла. Теперь Шахин видит, сколько раз на протяжении карьеры мог бы сделать этот шаг, подняться выше, но не делал его, парализованный предчувствием неизбежного падения.

– Дживанджи? – произносит он слабым голосом. Кульминация безумия в этой древней сторожевой башне Моголов в момент кульминации грозы. Его жена – агент Н. К. Дживанджи. Она смеется. Он никогда в жизни не слышал более страшного звука.

– Да, Дживанджи. Теми вечерами, когда у меня собирался «кружок юристов», когда ты был в Сабхе, как ты думаешь, чем мы занимались? Беседовали о ценах на недвижимость, о детях-браминах и крикетных матчах? О политике, Шахин. Лучшие женщины-адвокаты в Варанаси – как, по-твоему, иначе нам развлекаться? Мы стали теневым кабинетом. Мы запускали симуляции на своих палмах. Могу заверить тебя, Шахин, в моем джхарока было больше политических талантов, чем во всем правительстве Саджиды Раны. О, Саджида Рана, великая мать, сделавшая невозможным для любой другой женщины сравниться с ней!.. Должна тебе сказать, Шахин, что в нашем Бхарате не было войны за воду. В нашем Бхарате не было трехлетней засухи, не было враждебности в

отношениях с США. В нашем Бхарате мы разработали план создания совместного Управления распределением водных ресурсов долины Ганга вместе с Авадхом и Бенгалом. Мы управляли твоей страной гораздо лучше, чем ты, и знаешь почему? Мы хотели проверить, получится ли у нас. Получится ли сделать лучше. И мы сделали.

Все в столице говорили об этом, но ты ведь таких разговоров не слушаешь, не так ли? Бабья болтовня. Болтовня без последствий. А Н. К. Дживанджи слушал, и слушал очень внимательно. Шиваджи слушали, и это – второе, чего я не могу простить. Индуист-политик признал талант – независимо от пола, независимо от религии, – который не заметил собственный супруг. И мы стали политической группой шиваджисток, маленькой группкой, собиравшейся на чашку чая в саду. Теперь наша игра стоила свеч. Иногда я даже тешила себя надеждой, что, приходя домой, ты не будешь рассказывать мне о том, какие вопросы вы обсуждали в Сабхе, и я сама, собственным умом дойду, расшифрую все ваши планы и замыслы, а затем переиграю вас. И всякий раз, когда ты, возвращаясь, осыпал проклятиями Дживанджи, так как он всегда на шаг опережал вас, за этим стояла я.

Она прикасается к груди, не обращая уже никакого внимания на мужа, не замечая дождя, обрушившегося на Рамгхар, думая только о великой игре, ставшей правилом ее жизни.

– Дживанджи, – шепчет Шахин Бадур Хан. – Ты продала меня Дживанджи.

И дамба, которая так долго сдерживала его истинные чувства, такая высокая и широкая, рушится. Шахин Бадур Хан чувствует, что все эти годы, вся ложь и притворство – только стон, только вопль, подобный пустоте, предшествовавшей творению.

И этот стон рвется из него наружу. Он не может остановить его, не может удержать. Пустота мертвой хваткой сжала внутренности. Шахин падает на колени. Ползет на коленях к жене. Все рухнуло. Он позволил себе надежду, и за подобную гордыню все у него было отнято. Теперь уже нет надежды. Звериный вой переходит в визг, в разрывающие грудь рыдания. Билкис в ужасе отступает от мужа. Подобное не входило в ее игровые стратегии и планы. Шахин Бадур Хан ползет на четвереньках, как пес, подвывая от боли.

– Прекрати, прекрати, – умоляет Билкис. – Пожалуйста, нет. Пожалуйста, где твое достоинство.

Шахин Бадур Хан поднимает на нее глаза. Она в ужасе закрывает рот рукой. Лицо мужа сделалось неузнаваемым. Ее игра погубила их обоих.

Билкис отступает от окончательно раздавленного существа, которое, скорчившись на ступенях сторожевой башни, копошится в вонючем гное своей растоптанной жизни. Находит ступеньки из песчаника и скрывается за завесой дождя.

38. Господин Нандха

Господин Нандха погружен в суровую полифонию Баха, а несущий его самолет делает вираж над рекой. Горячий ветер, вестник муссона, сотрясает гхаты. Его порывы разбрасывают флотилии дийя по водам священного Ганга. Господин Нандха видит отблески молнии на визоре пилота. Впереди идут три других самолета, принадлежащие к их эскадрилье, они кажутся неким движущимся световым узором на фоне огней большого города. Каши. Город света.

В виртуальном поле зрения господина Нандхи над Варанаси возвышаются божества. Они намного мощнее муссона, их ваханы ползут по асфальту и грязи, а макушки достигают стратосферы. Боги, подобные грозовым облакам, высоко держащие свои атрибуты, сквозь которые пробиваются разряды молний. Многочисленные руки складывают пальцы в священные мудры с истинно божественной тщательностью. Режим сдерживания вступил в силу, как только экскоммуникационные силы поднялись с военного аэродрома. Прасад перехватила сотню сарисинов первого уровня, бегущих прочь по кабельной сети, но в остальном обстановка в офисе на пятом этаже была тиха и невинна, как смерть. Эскадрилья разделяется, навигационные огни видны между Ганешей, Карттикеей, Кали и Кришной. Губы господина Нандхи тихонько шевелятся в молитве – магнификат, магнификат ^[81],– когда самолет делает вираж и пронзает образ Ганеши в фонтане пикселей. Копье в бок, думает господин Нандха.

Пилот переходит в режим снижения и проносится через завесу божественного света. Господин Нандха отключает виртуальные образы. Божества исчезают, словно уничтоженные внезапным приступом атеизма, но за долгие годы общения с ними господин Нандха привык ощущать их постоянное присутствие где-то на задворках сознания, как электрическое покалывание в затылке. Пистолет темным весом давит на грудь.

Здание компании «Одеко» представляет собой административный блок в не слишком престижном районе с низкой арендной платой. Оно спряталось в лабиринте маленьких ателье, шьющих школьную форму, и магазинчиков с сари. Пилот ловко вписывает самолет в узкую улицу. Он идет на посадку, концами крыльев касаясь балконов и опор электрических линий. Воздушная струя валит десятки велосипедов, расставленных по улице. Корова нехотя уступает место. Владельцы магазинчиков пытаются удержать разлетающийся товар. Пилот выпускает шасси, и оно целует бетон. Господин Нандха идет к своему экскоммуникационному подразделению: Рам Лалли, Прасад, Мукул Дев, Вик, тошнотворный в защитной броне поверх прикида пацана-рокера из «Стар-Азия».

Самолет замирает. Никакого движения, ничто не шелохнется, только порывы ветра разносят бумагу и обрывки кинопостеров по узким улочкам. Лают уличные собаки. Моторы затихают, опускается трап. Еще два самолета совершают идеально четкую посадку в намеченных точках. Четвертый кружит в воздухе на фоне залитых неоновым светом небоскребов Нью-Варанаси, затем снижается над крышей административного здания и зависает там. В узеньких переулках стоит такой рев, словно в небесах столкнулись две ведические армии. Брюхо четвертого самолета раскрывается, и воздушные совары Бхарата съезжают оттуда по канатам. Если смотреть на дисплей на шлеме женщины-пилота, то создается впечатление, что они падают в зияющую пропасть.

Специальные подрывные заряды вскрывают крышу, словно консервную банку. Переговариваясь с помощью жестов, совары вновь подключают свои карабины к цепи питания от солнечных батарей и ныряют внутрь здания.

Господин Нандха следует через кладбище велосипедов. Одним прикосновением к правому уху включает хёк, и перед ним над стареньким галантерейным магазинчиком вновь предстает Индра, Повелитель дождя и молний, восседающий на своем вахане – слоне Айравате с четырьмя бивнями. В правой руке он держит ваджру праведного суда. Господин Нандха касается рукой оружия. Три молнии пронзают красное прозрачное тело Индры. Господин Нандха смотрит на небо. Начинается дождь. Он чувствует его на лице. Коп Кришны останавливается, стирает капли со лба и с удивлением смотрит на них. В то же мгновение Индра поворачивается, и господин Нандха чувствует, как его пистолет наводится на цель.

Роботы бегут по неосвещенному гали: топот крошечных ножек и клацанье клешней. Роботы-обезьянки, роботы-кошки, роботы, похожие на бескрылых птиц и длинноногих насекомых... Волна щелкающего движения выплескивается на улицу. Господин Нандха поднимает пистолет, стреляет... целится... стреляет... целится... стреляет... целится... стреляет... Нарастающие контрапункты Баха сотрясают его слух. Ни одного промаха. Индра наводит на цель уверенно и точно. Роботы подпрыгивают на ходу, врезаются друг в друга, налетают на стены, на двери, а крупные отдельные капли тем временем переходят в настоящий дождь. Господин Нандха продвигается по гали, держа перед собой оружие, с помощью красного лазерного глаза безошибочно находящее цель. И вот они взлетают, дымятся, горят в точно направленных импульсах электромагнитного излучения. Роботы-обезьяны пытаются взбираться по кабелям, по журнальным постерам, по металлическим рекламным щитам с рекламой бутилированной воды и языковых школ. Они мечутся в поисках крыш и коммуникационных линий. Индра низвергает их с помощью своей священной молнии. За спиной господина Нандхи агенты Министерства, выстроившись в линию, добивают тех, кому удается проникнуть в экскоммуникационную зону. Господин Нандха выключает Иоганна Себастьяна и поднимает руку.

– Прекратить огонь!

Когда покончено с последними беглецами, силовые линии уже жужжат от перегрузки. Оглянувшись, господин Нандха замечает отвращение на лице Вика, который с трудом справляется с многофункциональной штурмовой винтовкой. Вот то, о чем ты мечтал, думает господин Нандха. Немного экшена. Стволы и амуниция.

Дождь кажется светящимся на фоне света, льющегося из прожекторов, установленных в подбрюшье у зависшего вверху самолета.

– Здесь что-то не то, – тихо произносит господин Нандха, и в то же мгновение муссон обрушивается на Варанаси.

За одну минуту Коп Кришны промокает до нитки. Его костюм голубиного цвета пристает к коже. Дождевая вода слепит глаза, он безуспешно пытается протереть их. Индра, которого муссону не согнуть, возвышается над молниями, дождем и над пятитысячелетним Каши.

Совары проламываются сквозь крышу, прыгая на рабочие столы, шкафы с документами, упавшие с потолка вентиляторы, идут мимо валяющихся мониторов, чайных чашек и кулеров для воды. С оружием наизготовку они сканируют опенспейс сквозь приборы ночного видения. Здание сейчас представляет собой огромный черный куб в пелене ливня. Дождь каскадами льется в дыры, проделанные штурмующими в крыше. Субадар-майор знаком приказывает соварам делать все возможное, чтобы сохранить улики. И пока они передвигают кубы процессоров и другую электронику, чтобы уберечь от дождя, она вызывает господина Нандху по рации, которая висит у нее на шее. Еще одна мудра – и десант начинает осмотр местности в поисках следов деятельности сарисинов. Молния зловещим светом озаряет лицо женщины-командира. Она слышит, как джаваны из регулярных сил полиции проходят по нижним уровням. Потом жестом приказывает бойцам рассредоточиться. Здесь нет ничего. Какой бы дух ни обитал когда-то в этом месте, он его покинул.

Господин Нандха знаком дает понять своей группе, что работу можно заканчивать.

– Что не так? – спрашивает Вик.

Волосы у него прилипли к голове, с носа стекает дождевая вода, а мешковатая одежда обвисла бурдюком. Он поднимает глаза к Индре, который возвышается над хаотичными разноуровневыми крышами Каши.

– Это приманка. – Господин Нандха поддает ногой крошечный трупик робота-уборщика. – Это не третье поколение, прорывающееся на уровень субсарисинов, чтоб удрать. Все было продумано. Они хотели, чтобы мы все здесь уничтожили. – Он открывает палм. – Всем подразделениям прекратить огонь. Не стрелять!

Но два взвода, действующие с северной и с западной сторон, слишком увлечены охотой за роботами-обеРазвязка Саркхандзьянами, прыгающими по тюкам с шелком для сари и по рядам школьной формы для девочек. Хозяева лавок и магазинчиков с громкими воплями воздевают руки, так как электромагнитные импульсы стирают информацию из памяти их кассовых аппаратов. Военная форма джаванов мимикрирует под цвет сари, но они бегут по складам с воинственными возгласами за прыгающими и скачущими механизмами, мимо чаукидаров, прячущихся за дверьми с поднятыми от страха руками. Отважные джаваны мчатся вверх по бетонным ступенькам до тех пор, пока последний из роботов не будет уничтожен. Это чем-то напоминает старинную охоту на уток какого-нибудь раджи. В течение нескольких мгновений вспышки ЭМП сверкают ярче молний.

Господин Нандха входит в разрушенный офис. Он смотрит на потоки воды, струящиеся на дешевый ковер. Разглядывает дымящихся роботов, разбитые экраны и развороченные столы. Коп Кришны с досадой сжимает губы.

– Кто здесь командир?

Шлем субадар-майора открывается и уходит в капюшон ее боевого обмундирования.

– Субадар-майор Каур, сэр.

– Субадар-майор, это место преступления.

Звук голосов, топот ног за дверью. Совары задержали маленького, но очень энергичного бенгальца в необъяснимо сухом черном костюме.

– Я требую, чтобы мне разрешили пройти.

– Пропустите его, – приказывает господин Нандха.

Полосы света от прожекторов, проникающие сквозь отверстия в крыше, освещают офис. Бенгалец с ужасом оглядывается по сторонам.

– Что все это значит? – возмущенно восклицает он.

– Позвольте узнать, кто вы такой, сэр? – спрашивает господин Нандха, чувствуя особую неловкость из-за своего насквозь пропитавшегося водой костюма.

– Меня зовут Чакраборти, я адвокат этой компании.

Господин Нандха поднимает левую руку. У него на ладони знак Министерства. Изображение ладони на ладони.

– Я провожу расследование по поводу противозаконного сокрытия искусственного интеллекта третьего поколения, каковое деяние нарушает положение Раздела 27 Международного соглашения в Лиме, – сообщает господин Нандха.

Бенгалец пристально смотрит на него.

– Шут, – бросает он.

– Сэр, мы находимся на территории «Одеко Инкорпорейтед»?

– Находитесь.

– Пожалуйста, прочтите ордер.

Совары возобновляют подачу электроэнергии в здание и подключают временные лампы.

Чакраборти подносит руку господина Нандхи к свету ближайшей лампы.

– Это то, что неофициально именуется приказом об экскоммуникации?

– Непосредственно из кабинета министра юстиции.

– Я буду вынужден подать официальную жалобу и подать гражданский иск по поводу нанесения ущерба.

– Конечно, сэр. В противном случае вы проявили бы непрофессионализм. Теперь же я прошу вас быть предельно осторожным. Моим агентам еще предстоит поработать, а здесь присутствует живое оружие.

Совар устанавливает водонепроницаемое покрытие поверх отверстий в крыше. Джаваны подводят кабели к процессорам. Вик уже находится у терминалов. Его собственная версия коробки с аватарами введена в конфигурацию.

– Здесь ничего нет.

– Покажите.

Господин Нандха склоняется над Виком, сидящим на корточках у экрана, чувствуя у своего плеча усмехающегося Чакраборти. Вик пальцем пролистывает один стек регистров за другим.

– Если здесь когда-либо и было третье поколение, то его уже давно нет, – говорит он. – Но... Эй, посмотрите-ка сюда! Наш друг Вишрам Рэй.

– Сэр, – подает голос Мадхви Прасад, сидящая у другого экрана.

Она придвигает пару секретарских стульев со сломанными спинками. Господин Нандха усаживается рядом с ней. Носки у него в туфлях издают крякающий звук, и он морщится от унижения. Нехорошо проводить главное расследование всей своей жизни в мокрых крякающих хлопковых носках. А еще хуже слышать, как прилизанный бенгальский адвокатишко обзывает тебя шутом. Но самое скверное – это на твоей собственной кухне, под твоей собственной крышей, твоей же собственной тещей, увядшей сельской вдовой, быть обвиненным в том, что ты не мужчина, а хиджра без яиц. Но господин Нандха упорно пытается отогнать от себя все унизительные мысли. Обнаженные садху, танцующие сейчас под дождем, переносят значительно большее за во много раз меньшее вознаграждение.

– На что я смотрю? – спрашивает господин Нандха.

Прасад поворачивает экран так, чтобы ему было удобнее разглядывать изображение.

На снимке солнечное утро на новых гхатах в Патне. Паромы и речные суда сгрудились с краю, на заднем плане группы бизнесменов и рабочих. За ними в лучах яркого солнца сверкают небоскребы нового коммерческого центра. На переднем плане трое улыбающихся людей. Один из них – Жан-Ив Трюдо, вторая – его жена Анджали. Они обнимают девочку-подростка с волосами пшеничного цвета, стоящую между ними. Фотография выглядит как великолепный рекламный снимок. Девочка на голову ниже европейцев, но у нее широкая и радостная улыбка, несмотря на обритый череп, на котором господин Нандха различает тонкие шрамы, свидетельствующие о недавно проведенной операции.

Господин Нандха наклоняется поближе. Изо рта у него идет пар, голубоватый на фоне компьютерного монитора.

– Вот что мы должны были уничтожить по их замыслу. – Он касается пальцем лица девочки. – Вот она еще жива.

39. Кунда Кхадар

На протяжении десяти дней самоходные мины замедленного действия пересекали плоские иссушенные земли западного Бхарата. Несмотря на то что гарнизон авадхов, расквартированный в Кунда Кхадар, бежал под натиском отважных джаванов Бхарата, артиллерийские батареи, расположившиеся вдоль восьмидесятикилометровой линии фронта, выпустили из своих установок около трехсот таких автономных снарядов. Каждый из них нагружен десятью килограммами мощной взрывчатки, а по размеру и форме напоминает маленького мускулистого кота. Днем они «спят» в небольших углублениях в земле или даже в засохшем помете, в коровьих лепешках. Когда же наступает ночь, мины раскрывают антенны, расправляют сложенные металлические ножки и начинают скакать по полям вдоль канав – по-кошачьи ловко, по-кошачьи осторожно, определяя направление по свету звезд и только им слышному чириканью GPS. Их пугает свет автомобильных фар. Заметив его, они застывают, рассчитывая на свою рудиментарную хамелеоноподобную мимикрию. Никто их не видит, никто не слышит, хотя умные мины и проскальзывают всего в нескольких сантиметрах от тракториста, спящего на своем чарпое. К тому времени когда первый брамин выйдет приветствовать солнце на берегах священного Ганга, они уже преспокойно зароются в песок или повиснут, зацепившись за балки в сумраке храмового потолка, а может, нырнут на самое дно сельского резервуара с водой. Это сарисины уровня 1,4, но их энергетические элементы работают на реакции метана, замедленной вольфрамом. Они перебегают Бхарат, двигаясь от одной кучи коровьего дерьма к другой.

И когда августовским вечером солнце клонится к закату, самоходные мины достигают своей цели. В течение двух ночей они передвигались по городским улицам, пугали кошек, вышедших на охоту, перепрыгивали с крыши на крышу через узкие городские переулки, спускались по стенам. Заряды соединялись по двое, по трое, десятками, дюжинами, превращаясь в рои из пластиковых лапок и гибких усиков-антенн, заставляя бродячих собак заходиться лаем. Но кто же обращает внимание на лай бродячих собак?

В десять тридцать двести двадцать самоходных умных мин проникают во все ключевые системы главной электрораспределительной станции «Рэй пауэр» в Аллахабаде и одновременно взрываются. По всему Западному Бхарату от Аллахабада до самой границы наступает блэкаут. Коммуникационные линии умирают. Командные центры парализованы. Военные пытаются привести в действие дублирующие системы. Наземные спутниковые станции отключаются. Посты противовоздушной обороны переходят на запасное питание. На аварийное подключение уходит три минуты. На восстановление коммуникационных линий и контрольных цепей – еще две. И еще три – на то, чтобы полностью восстановить оборонительную систему Бхарата.

За эти восемь минут сто пятьдесят вертолетов Авадха, поддерживаемые наземными силами, сарисинами, мобильными механизированными группами, продвигаются на пять километров в глубь территории Бхарата. И пока минометные подразделения занимают позиции у пограничных деревень, бронетанковые части движутся при поддержке с воздуха в направлении северной оконечности дамбы. Одновременно с этим две моторизованные дивизии прорывают линию обороны бхаратцев у Ревы и направляются по джабалпурской дороге к Аллахабаду.

К тому моменту, когда вступают в действие резервные энергетические установки и вновь начинают функционировать все командные и разведывательные системы, западные артиллерийские позиции Бхарата уже смотрят в жерла танковых пушек врага, стаи роботов-крыс обезвреживают оборонительные минные поля, а на дамбе Кунда Кхадар уже слышен жуткий свист минометного обстрела. Окруженные со всех сторон, беззащитные перед нападением с воздуха части, обороняющие Аллахабад, во главе с командующим, генералом Джахой, капитулируют. Пять тысяч солдат складывают оружие. Так заканчиваются восемь самых героических минут в военной истории Авадха. И самых позорных в истории Бхарата.

К десяти сорока сеть восстановлена. А еще через десять минут по всему накрытому дождем Варанаси уже трезвонят палмы.

40. Вишрам

По указанию старого Рама Даса прислуга переносит садовую мебель под прикрытие главного портика Шанкер-Махала. Вишрам идет по лужайке мимо выстроившихся в ряд белых стульев из литого железа. Его мать, маленькая бледная женщина за маленьким белым столиком, сидит в одиночестве в дальнем конце сада на фоне высящейся тьмы муссона. Подобно британской вдове, она дождется, пока гроза настигнет ее, но не сдаст позиций. Вишрам помнит ее только такой, на лужайке, за белым столиком, рядом с подругами и с чаем на серебряном подносе. Дом всегда больше нравился ему во время дождя, когда создавалось впечатление, что он плывет среди зелени и темных облаков. И тогда его обезвоженные призраки возвращались к жизни, и комнаты наполнялись их поскрипыванием и пощелкиванием. В сезон муссона Шанкер-Махал источает аромат старого дерева, сырости и буйства зелени, как будто растительные орнаменты на потолке спальни Вишрама вот-вот распустятся роскошными невиданными цветами. Сплетенные фигуры на колоннах во время дождя расслабляются и отдыхают.

– Вишрам, птичка моя. Как тебе идет этот костюм.

Мановением пальца он приказывает слуге оставить последний садовый стул на месте. Вспышки молний сверкают над деревьями. А за ними свет фар прорезает мрак.

– Мама-джи, – говорит Вишрам, наклонив голову. – Я не задержу тебя. Мне нужно знать, где он.

– Кто, дорогой?

– А как ты думаешь?

– Твой отец – человек, который очень серьезно относятся к духовной жизни. И если он избрал путь садху, путь уединения, то его выбор следует уважать. Что тебе от него нужно?

– Ничего, – отвечает Вишрам Рэй. Ему кажется, что мать прячет лукавую улыбку, поднося чашку с дарджилингом к губам. Горячий ветер проносится по клумбам. Панически орут павлины. – Я просто хочу сообщить ему об одном своем решении.

– Что-то, связанное с делами? Ты же знаешь, я никогда не разбиралась в бизнесе, – говорит Мамата Рэй.

– Мама... – произносит Вишрам.

Всю свою жизнь она пыталась заставить всех поверить в этот миф. Простушка Мамата ничего не понимает в бизнесе, не хочет иметь к нему никакого отношения, это всё мужские дела – бизнес, деньги, власть... Ни одного решения не принималось, ни единой покупки не делалось, никаких инвестиций не осуществлялось, а исследований не начиналось без Маматы Рэй, которая была тут как тут, – мол, я ничего не понимаю в бизнесе; но что будет, если; и не получится ли вот так; и что там в долгосрочной перспективе? Вишрам нисколько не сомневался в том, что в основе шекспировского раздела «Рэй пауэр» лежали ее неуверенные вопросы. И что именно голос его матери благословил Ранджита Рэя на уход от мира.

Вишрам наливает себе чашку ароматного дарджилинга. Решает, что для него вкус чрезмерно изыскан, но теперь есть чем занять руки. Первое Правило Комедии. Обязательно найди, чем занять руки.

– Я выкупаю долю Рамеша. Я уже назначил экстренное собрание правления.

– Ты говорил с господином Чакраборти.

Глаза его матери подобны свинцовым линзам, отражающим бурное серое небо.

– Я знаю, что такое «Одеко».

– Именно это ты хотел сказать отцу?

– Нет. Что я хотел сказать, так это что у меня тут очень мало вариантов, и, как мне кажется, я выбрал лучший из возможных.

Мамата Рэй ставит чашку на стол и поворачивает ее на блюдце так, что ручка указывает точно влево. Садовники и домашняя прислуга подходят поближе, чувствуя, что что-то намечается. Усиливающийся ветер треплет их тюрбаны.

– Я выступала против раздела компании. Тебя, наверное, удивит подобное признание. Я выступала против из-за тебя, Вишрам, полагая, что ты прокутишь свою долю, пустишь ее на ветер. В этом я не очень отличалась от Говинда. И только отец сохранял веру. Его всегда так интересовало то, чем ты занимался в своей ужасной шотландской стране. Он уважал тебя за мужество иметь собственные убеждения – они всегда у тебя были, Вишрам. Я говорила, что не разбираюсь в бизнесе, но оказалось, что я не разбиралась в людях, в собственных сыновьях. Может быть, я уже слишком стара, чтобы менять точку зрения.

Мамата Рэй поднимает глаза. Вишрам чувствует на лице капли дождя. Он опускает чашку – чай остывший, горький. Слуги сначала забирают посуду, потом уносят стол. Дождевые капли громко стучат по листьям бугенвиллеи.

– Твой отец совершает пуджу в храме Кали в Мирзапуре, – произносит Мамата Рэй. Она идет за слугами, которые переносят садовую мебель. Дождь очень силен, но все же не настолько, чтобы заглушить звук двигателей приближающегося самолета. – Он совершает пуджу по поводу окончания эпохи. Нога Шивы опускается. Танец начинается. Мы отданы богине разрушения.

Когда они достигают восточной веранды, в облаках образуется просвет. Раздается удар грома, а над садом начинает снижаться самолет. Навигационные огни превращают пелену дождя в светящийся занавес. Двигатели переходят в режим снижения, шасси выдвигаются по направлению к траве, подстриженной Рамом Дасом. Слуги и садовники прикрывают глаза руками.

– С другой стороны, ты была права: я всегда был похотливым ублюдком, – говорит матери Вишрам и бежит по дождю к самолету, подняв воротник дорогого костюма.

Марианна Фуско взволнованно машет ему с заднего сиденья.

Старый Шастри ведет Вишрама и Марианну Фуско по крутым переулкам Мизрапура. Улочки здесь узкие, темные, пахнут мочой и старыми палочками благовоний. Ребятня отстает от них, когда они начинают подниматься вверх от бетонных гхатов. Вишрам бросает взгляд на самолет, оставшийся на берегу реки. Пилот снял шлем, он сидит на песке на почтительном расстоянии от двигателей и курит. Муссон, накрывший Варанаси, не дошел до Мизрапура шестидесяти километров с запада. В тесных переулках жара концентрируется в нечто почти осязаемое. Мусор поднимается в воздух в резких порывах душного вонючего ветра. Марианна Фуско спокойно идет вверх по ступеням, оставляя скользящие по ней взгляды юношей и стариков где-то на периферии зрения.

Храм Кали представляет собой мраморный постамент, окруженный со всех сторон лавками, торгующими амулетами, гаджрами и изображениями богини, взятыми из громадной базы данных ее образов и отпечатанными на заказ. Кали – главный источник благосостояния этого района Мизрапура, пришедшего в упадок индийского городка, который обошла стороной информационная революция, а он все еще задается вопросом, что же произошло. Тротуары проходят вдоль омываемых водой мраморных ступеней, и даже в такое время они полны паломников. Непрерывно звонят колокольчики. Металлические ограждения направляют верующих к гарбхагрихе. Корова фланирует вверх и вниз по ступенькам. Видно, как под тощей желтоватой кожей движутся выпуклые ребра.

– Я останусь здесь, – говорит Марианна Фуско. – Кое-кто должен думать о своих туфлях.

Вишрам слышит опаску в ее голосе. Это место ей абсолютно чуждо. Оно сугубо, без исключений индийское. Здесь не делают скидок ничьей чувствительности. Все противоречия, странности и дикости Бхарата реализуются тут, в месте любви и поклонения злобному олицетворению первобытной женственности. Черная Кали с гирляндой из голов и устрашающим кровавым мечом. Даже Вишрам чувствует, как что-то потустороннее сжимает его желудок, когда он проходит, пригнувшись, под изображениями музыкантов Махавидья – десятью воплощениями мудрости, исходящими из йони черной богини.

Шастри остается с Марианной. Вишрама затягивает в поток паломников, медленно шествующих по лабиринту. Храм низенький, дымный и очень тесный. Вишрам приветствует садху и получает от них тилаки за горсть рупий. Гарбхагриха совсем крошечная – узенькое подобие гроба, где черное изображение с выпученными глазами покоится под кучами гирлянд бархатцев. Узкий проход до отказа забит толпой, теснящейся вокруг святыни. Люди пытаются просунуть руки в узкую йоническую щель, чтобы зажечь благовония, совершить возлияния молоком, кровью и окрашенным в красный цвет маслом. Голодная Кали требует семь литров крови каждый день. В таких урбанизированных центрах, как Мирзапур, ее теперь поставляют козы. Взгляд Вишрама встречается со взглядом богини, который зрит прошлое, настоящее и будущее, пронзая все иллюзии. Даршан... Человеческий поток несет его дальше. Гром сотрясает храм. Муссон дошел до запада. Жара невыносима. Звенят колокола. Паломники распевают гимны.

Вишрам находит отца в черном подземелье без окон. Едва не спотыкается об него в сплошной темноте. Протягивает руку, чтобы за что-нибудь ухватиться и не упасть, и тут же отдергивает ее от дверного косяка. Рука влажная. Кровь... Весь пол усыпан золой. Когда его глаза немного привыкают к темноте, он видит квадратное углубление в центре помещения. Смасана-Кали также является богиней гхатов. И это – место кремации.

Ранджит Рэй сидит, скрестив ноги, среди золы. На нем дхоти садху, накидка и красная тикка Кали. Кожа у него серая от вибхути. Белой священной золой посыпаны волосы и даже щетина. Вишрам понимает, что перед ним не его отец, а существо, которое видишь сидящим перед уличным алтарем или обнаженным, распростершимся у входа в храм. Пришелец из иного мира.

– Пап?..

Ранджит Рэй кивает.

– Вишрам. Садись, садись.

Вишрам оглядывается, но вокруг нет ничего, кроме золы. Беспокоиться о чистоте костюма – это мирское. И опять же, Вишрам достаточно привязан к мирскому и знает, что легко приобретет новый, потому без дальнейших размышлений усаживается рядом с отцом. Раскат грома вновь сотрясает храм. Звонит колокол, молитва паломников становится громче.

– Отец, что ты здесь делаешь?

– Совершаю пуджу по поводу конца эпохи.

– Это ужасное место.

– Оно таким и должно быть. Очами веры видишь все по-другому, и мне оно не кажется таким уж ужасным. Оно правильное. Оно соответствует.

– Соответствует разрушению, отец?

– Преображению. Смерти и возрождению. Колесо поворачивается.

– Я выкупаю долю Рамеша, – сообщает Вишрам. Он уже сидит босой среди пепла умерших. – Это даст мне две трети акций компании и позволит вытеснить Говинда и его западных партнеров. Я не спрашиваю, а ставлю в известность.

Вишрам замечает проблеск старой мирской сметки в глазах у отца.

– Уверен, ты понимаешь, откуда у меня деньги на это.

– От моего доброго друга Чакраборти.

– Ты знаешь, кто – точнее, что – за ним стоит?

– Знаю.

– И сколько же времени ты знал?

– С самого начала. «Одеко» вышла на меня, как только мы приступили к работе над проектом нулевой точки. Чакраборти был поразительно прям.

– Ты страшно рисковал. А если бы Копам Кришны удалось выйти на след? «Рэй пауэр» – сила и совесть, «ступая по земле с осторожностью», вот это вот все?..

– Не вижу противоречий. Они – живые существа, разумные существа. Мы перед ними в долгу. Мы должны о них заботиться.

– «Существа»? Ты сказал – «существа»?

– Да, я именно так и сказал. Кажется, существует три сарисина третьего поколения. Безусловно, их субъективные вселенные не обязательно должны перекрываться, хотя, возможно, у них общие стандартные подпрограммы. «Одеко», как я полагаю, – общий канал. По крайней мере для двух из них.

– Чакраборти назвал сарисина «Одеко» Брахмой.

На лице у Ранджита Рэя появляется слабая понимающая улыбка.

– Ты когда-либо встречался с Брахмой?

– Вишрам, с чем там можно было бы встретиться? Я встречался с людьми в официальных костюмах, я беседовал с разными лицами по телефону. Все эти лица могли быть вполне реальными, но могли быть и Брахмой – или какими-то его проявлениями. Можно ли в буквальном смысле слова встретиться с распределенной сущностью?

– Они когда-нибудь говорили, почему хотят финансировать проект нулевой точки?

– Ты не поймешь их мотивов. Я – не понимаю.

Вспышка молнии на мгновение освещает внутреннюю часть кремационной камеры. С тяжелым грохотом обрушивается на нее удар грома. Странный ветер закручивает пепел вихрями.

– Скажи мне.

Палм Вишрама подает сигнал. Он раздраженно морщится. Паломники бросают злобные взгляды на нарушителя святости храма. Но это звонок высшей категории важности. Вишрам включает только аудиорежим. Когда Марианна Фуско заканчивает говорить, он тихо опускает палм во внутренний карман пиджака.

– Пап, нам нужно уходить сейчас же.

Ранджит Рэй хмурится.

– Не понимаю, что ты говоришь.

– Нужно немедленно уходить. Здесь небезопасно. Авадхи захватили дамбу Кунда Кхадар. Наши войска капитулировали. Между частями противника и Аллахабадом нет практически ничего. Авадхи могут быть здесь уже через двадцать четыре часа. Папа, ты полетишь с нами, в самолете есть свободные места. Все это нужно прекратить, а ты важный человек с международной репутацией.

Вишрам встает и протягивает руку отцу.

– Нет, я никуда не пойду и не позволю, чтобы мною, как престарелой вдовой, помыкал собственный сын. Я принял решение, я ушел и не вернусь.

Вишрам в отчаянии качает головой.

– Пап...

– Нет. Со мной ничего не случится. Бхарат, в который они вторглись, совсем не тот, в котором живу я. Они ко мне не притронутся. Иди. Иди, уходи сам. – Ранджит Рэй упирается в колени сына, отталкивает его. – Есть вещи, которые ты обязан сделать, поэтому иди. С тобой ничего не должно случиться. Я стану молиться за тебя, и боги тебя охранят. А теперь уходи.

Он закрывает глаза, и лицо его делается слепо и глухо.

– Я вернусь.

– Ты меня не найдешь. Я не хочу быть найденным. Ты сам знаешь, что должен делать.

В тот момент, когда Вишрам, наклонившись, проходит под низким измазанным кровью навесом, отец выкрикивает ему вслед:

– Я хотел тебе сказать. «Одеко», Брахма, сарисин – что он ищет в проекте нулевой точки. Он ищет выход. В том многообразии, которое обещает теория М-звезды, должна существовать вселенная, в которой они и все им подобные смогут существовать, жить свободно и безопасно; в которой мы их никогда не найдем. Вот почему я здесь, в этом храме: я хочу посмотреть на лицо Кали, когда она поймет, что ее век подошел к концу.

К тому моменту, когда Вишрам выходит из храма, уже идет сильный дождь. Мрамор покрывается грязью: пыль смешивается с водой. Узкие улочки вокруг храма все еще полны народа, но настроение здесь уже изменилось. Религиозный фанатизм рассеялся, но не сменился всеобщим торжеством по поводу окончания долгой засухи и прихода спасительного дождя. Весть об унижении при Кунда Кхадаре уже успела обойти всех, и теперь гали кишат браминами, вдовами в белом, фанатичными последователями Кали в красном и обозленными молодыми людьми в джинсах Big Label и самых чистых рубашках. Они стоят, вперив взгляды в телеэкраны, вырывают из принтеров листы с только что отпечатанными новостями, собираются группками вокруг рикш с радиоприемниками или парней, к которым на палмы поступают последние известия. Шум на улицах растет по мере того, как новости перерастают в слухи, слухи – в панику, а паника – в воинственные лозунги. Отважные джаваны Бхарата разгромлены. Слава Бхарата уничтожена. Дивизии авадхов уже перерезали окружную аллахабадскую дорогу. Они вторглись на священную землю. Кто может нас теперь спасти? Кто сможет отомстить за нас? Дживанджи, Дживанджи, Дживанджи!.. Воины-карсеваки потопят захватчиков в потоках их собственной крови. Шиваджи искупят позор Ранов!..

– Где ваш отец?

Вишрам надевает обувь, а вокруг него мечутся рикши.

– Он остается.

– Я так и думал, господин Рэй.

Странно слышать эти слова от Шастри. Господин. Рэй.

– В таком случае я бы порекомендовала как можно скорее отсюда выбраться, так как чувствую себя слишком белой, слишком европейкой и слишком женщиной, – говорит Марианна.

По крутым переулкам катятся потоки дождя, и дороги становятся скользкими и опасными.

– Как так получается, что у вас все всегда заканчивается бунтом? – спрашивает Фуско.

Общая атмосфера на улицах делается все более напряженной и агрессивной. Вишрам видит свой самолет на берегу между двумя нависающими над ним зданиями. У него за спиной что-то падает. Голоса становятся паническими. Он поворачивается и видит, что повалилась повозка с самосой ^[82] и пахнущие специями треугольники рассыпались по всему Гали, а горячее масло разлилось по ступенькам. Щелчок зажигалки; огонь охватывает узенький переулок. Крики, вопли...

– Пойдем.

Вишрам хватает Марианну за локоть и тащит вниз по ступенькам.

К моменту, когда они сели в самолетные кресла, пилот уже успел разогреть двигатели. Шастри отходит от места посадки, подняв руки в благословляющем жесте. Самолет поднимается над нарастающим людским потоком, который несется по ступеням, подобно стае крыс, рвущихся к воде. Они размахивают лати, подбирают палки и камни, чтобы бросать в чужаков, вторгшихся в их святилище. Но самолет уже слишком высоко. Воздушное судно разворачивается, и Вишрам видит, как огонь разливается от здания к зданию подобно жидкости, не боясь ливня.

– Век Кали, – шепчет он.

Когда среди людей воцарятся раздор и продажность, когда затворятся небеса, когда уши богов станут глухи, а энтропия достигнет максимума и ни о какой надежде нельзя будет и говорить... когда земля будет уничтожена огнем и водой, думает Вишрам – а самолет тем временем ложится на горизонтальный курс, – тогда время остановится, и Вселенная родится заново.

41. Лиза

За аркой дождь льет сплошной стеной, и Лиза Дурнау работает над третьей порцией джина.

Она сидит на плетеном стуле внутри мраморной аркады. Кроме нее, на террасе только двое мужчин в дешевых костюмах и сандалиях. Они пьют чай. Отсюда девушке хорошо виден главный вход и стойка регистрации. Стук дождя по усталому камню невероятен. Это почти шторм, даже по стандартам Среднего Запада. С молниями и всем прочим.

Стакан снова пуст. Лиза делает знак официанту. Все официанты здесь, в Бхаратском Варанаси, – молодые застенчивые непальцы, одетые как раджпуты. Она не может к такому притереться. Здесь, на «черном севере», вообще всё как-то не по ней. Девушка только начала привыкать к прекрасному цивилизованному югу и его мягкой анархии и вдруг очутилась в посреди города и народа, которые на первый взгляд выглядят так же, но на самом деле оказываются совершенно иными.

Таксист воспринял ее слова «Американское консульство» как приглашение ее обобрать, и начал возить вокруг какого-то перекрестка с большой статуей Ганеши под смешным маленьким куполом рядом с рекламой вельветовых брюк.

– Развязка Саркханд! – кричал шофер. – Плата за опасность, плата за опасность...

Повсюду изображения свастик. Лиза не могла вспомнить, куда должна быть направлена правильная свастика, а куда фашистская, но в любом случае от них ей стало неуютно.

Роудз, офицер консульства, долго листал ее документы.

– Не могли бы вы в точности разъяснить мне цель приезда сюда, мисс Дурнау?

– Мне нужно найти одного человека.

– Должен вам сказать, вы выбрали не самое удачное время. Посольство советует всем гражданам Соединенных Штатов покинуть страну. Мы не можем гарантировать вам безопасность. Национальные интересы под угрозой. Они сожгли «Бургер Кинг».

– «Жарим на открытом огне».

Губы офицера приподнимаются в тончайшей, миллиметровой улыбке. Он поднимает бровь при взгляде на «Скрижаль». Хотела бы Лиза иметь возможность относиться к ней так же. Он возвращает ей документы.

– Ну что ж, успеха вам в вашей миссии, в чем бы она ни заключалась. Если мы сможем чем – то помочь – мы это сделаем. И что бы там ни говорили, это великий город.

Однако Лизе Дурнау Варанаси показался городом пепла, несмотря на все его неоновые рекламы и залитые золотым светом шикхары. Пепел на улицах, в святилищах и храмах, пепел на лбу у святых, пепел на крышах «Марути» и фатфатов. Небо тоже пепельное, темное. Ветер постоянно поднимает волны сажи. Девушке даже казалось, что через кондиционер в ее номер отеля проникает жирная углеводородная грязь, оседает у нее на коже. Отель Лалла, в котором поселилась и Лиза, представлял собой очаровательный старый исламский городской дом с мраморными полами, неожиданными перепадами уровней и балкончиками, но ее номер оказался грязным. Мини-бар пуст. Унитаз забит куском гигиенического полотенца. Этажи и балконы полны журналистов и телевизионщиков, снимающих новости. В память о старых временах Лиза пошла проверить душ.

Соседний с Лаллом номер тоже был забронирован. Ажмер Рао. «Скрижаль» сняла фотографию с камеры слежения вестибюля отеля. Женщина оказалась ниже ростом, нежели представляла Лиза. Задница широковата, но так могло казаться из-за угла съемки. И что это у нее на лбу?

Ажмер Рао. Первая мысль Лизы была – она рада, что Лалл с ней не спит. А вот и сам Томас. Похудел. Лицо сделалось мягче. Ужасная, ужасная одежда. Растущая плешь, зато сзади волосы стали длиннее, в качестве компенсации. Такой, каким она видела его в изображениях Скинии.

Наблюдая за дождем, Лиза вдруг начинает чувствовать злость, накаляющуюся ярость. Всю свою жизнь она боролась с кальвинистской доктриной предопределения, которую исповедовал ее отец. И вот то, что она наблюдает за муссоном над Варанаси, оказывается результатом сложения кармических сил, которым уже где-то около семи миллиардов лет!.. Она, Лалл, эта жопастая девица – все они играют по сценарию, такому же строгому и фаталистичному, как у любого эпизода «Города и деревни». Лиза злится, потому что ей так и не удалось сбежать. Сложное поведение «Альтерры», ее интеллектуальных пространств Калаби-Яу, клеточных автоматов у нее на мониторе – все было результатом простых, но непререкаемых правил. Простых настолько, что ты мог так и не понять, что они тобой управляли.

Лиза входит в «Альтерру». Ради развлечения определяет свое нынешнее положение по GPS с поправкой на континентальный сдвиг, включает полную проприоцепцию и оказывается в аду. Она стоит на бугристой долине из черной лавы с красными прожилками трещин. Небо покрыто густыми клубами дыма и время от времени освещается вспышками молний, а вокруг – настоящий снегопад из пепла. Она чуть не задыхается от запаха серы и продуктов горения и потому отключает обоняние. Долина пологим склоном поднимается к ряду низких конусов, извергающих густые, быстро растекающиеся потоки магмы. Каскады искр закрывают горизонт.

Лиза оглядывается. Программа позволяет ей видеть на двадцать километров вокруг, но нигде не заметно ни одного живого существа.

Охваченная паникой Лиза Дурнау возвращается в поливаемый дождем Варанаси. Сердце у нее бешено бьется, голова идет кругом. Это все равно что свернуть за угол и без предупреждения оказаться на Граунд-Зиро ^[83]. У нее ощущение физического шока. Она боится сделать какой-нибудь неловкий жест, который сможет снова вернуть ее в «Альтерру». Девушка включает режим окон. В окне комментариев находит сообщение, что на Деканском плоскогорье происходит мощное вулканическое извержение.

Полмиллиона кубических километров лавы изливаются из столба магмы, поднимающегося над мантией того, что через шестьдесят миллионов лет станет островом Реюньон. Гора Святой Елены исторгла из себя жалкий кубический километр и сотрясла этим весь северо-запад Тихого океана. Полмиллиона гор Святой Елены. Растяните их, и они сотрут с лица земли штаты Вашингтон и Орегон, залив их слоем жидкого базальта в два километра толщиной. Деканские вулканы и сформировали слой в два километра толщиной над центром Западной Индии, когда весь субконтинент устремлялся (в геологическом смысле слова) по направлению к Азиатскому континенту, что завершилось столкновением, в результате которого возникла самая большая горная гряда на Земле. Высвободившийся в результате углекислый газ вызвал дисбаланс во всех имеющихся на планете механизмах поглощения углерода, и на Землю опустился занавес мелового периода.

Жизнь на планете много раз оказывалась на краю гибели. «Альтерра» не могла стать убедительным вариантом альтернативной эволюции без механизмов глобального уничтожения, таких, как вулканическая деятельность, смещение полюсов, столкновение с астероидами. И сейчас Лизу пугает не само извержение, а то, что деканский вулканический базальт никогда не достигал Индо-Гангской долины. В «Альтерре» Варанаси оказался погребен под раскаленной магмой.

Лиза переходит в режим взгляда Бога. Смутное ощущение вины возникает у нее, когда она поднимается высоко над Австрало-Индийским океаном. Из реального космоса вид никогда не бывает настолько четким. Европа представляет собой дугу из островов и полуостровов на западном изгибе планеты. Азия другим полукружием уходит на север. Север Азии пылает. Облака пепла покрывают половину континента. Огонь освещает темную часть Земли. Лиза Дурнау вызывает окно данных. И тихо вскрикивает. Сибирские траппы ^[84] тоже изливаются.

«Альтерра» погибает, зажатая между двух огней – у головы и в районе пояса. Двуокись углерода, высвобожденная из земной коры кипящим, испаряющимся базальтом, соединится с углеродом горящих лесов, создав жуткий парниковый эффект, который, в свою очередь, станет причиной роста температур атмосферы и океанов, достаточного для того, чтобы вызвать клатратный взрыв: метан, заключенный в ледяных клетках глубоко под поверхностью океана, вырвется на свободу в одном грандиозном выбросе. Океаны забурлят. Уровень кислорода будет резко падать по мере роста температуры. Фотосинтез в морских глубинах прекратится. Моря превратятся в котлы с гниющим планктоном.

Жизнь может выдержать один расплав. Земля пережила чикшулубское столкновение ^[85] и его результат – плавку, подобную деканской, но только на противоположной стороне планеты. Правда, это стоило ей потери двадцати пяти процентов всех видов живых существ. Сибирские траппы двести пятьдесят миллионов лет назад положили конец эпохе чрезвычайной биологической активности пермского периода, уничтожив девяносто пять процентов живых организмов. Жизнь повисла над бездной и откачнулась обратно. Два таких события одновременно – это конец жизни на Земле.

Лиза Дурнау наблюдает за распадом и гибелью своего мира.

Но причина кроется не в природе. Это результат нападения. Томас Лалл, разрабатывая «Альтерру», наделил проект надежным иммунитетом к неизбежным взломам. Для того чтобы атаковать через сарисинов, управляющих геофизическими, океанологическими и климатологическими системами, нужно иметь доступ к центральным реестрам. Это диверсия.

Лиза выходит из «Альтерры» и под летним дождем возвращается на террасу хавели. Она дрожит. Однажды в Лондоне на нее напали у входа на станцию метро. Все произошло быстро и не особенно грубо, по-деловому: деньги, кредитные карточки, палм, туфли. Даже опомниться не успела, как все закончилось. Она пережила то нападение с чувством тупого смирения, почти с исследовательским любопытством. Потом пришли потрясение, дрожь, гнев, негодование и по поводу того, что с ней сделали, и от собственной пассивности.

Тут жертвой разбойного нападения стал целый мир.

Лиза не сразу понимает, что на «Скрижаль» поступает сигнал. Она складывает ее и опускает в карман. Лиза не может дать раскрыть себя. Она не знает, что делать. И в этот момент видит его.

Томас Лалл, наклонившись над столиком администратора, спрашивает ключ от номера. С мокрой насквозь рубашки, широких шорт и прилипших к голове волос стекает вода, образуя маленькие лужи на белом мраморе пола. Он не заметил Лизу. Для него она на другом конце планеты, среди холмов Канзаса. Лиза Дурнау открывает рот, чтобы позвать его по имени, и тут двое мужчин в дешевых костюмах и сандалиях встают и подходят к столу администратора. Один из них показывает Лаллу предмет у себя в руке. Другой кладет ладонь ему на плечо. Томас кажется ошарашенным, растерянным. Первый мужчина открывает большой черный зонт, и все трое быстрым шагом пересекают почти затопленный ливнем сад. К воротам подъезжает, разбрызгивая воду из луж, полицейская машина.

42. Лалл

Игра называется «Плохой полицейский и плохой полицейский». Ты находишься в комнате для допросов. Это может быть тюремная камера, удобное кресло в полицейском управлении или камера пыток: важно здесь то, что ты не слышишь и не видишь, что происходит снаружи. Единственный источник информации об окружающем мире – слова самих полицейских. У тебя есть подельник, который находится в такой же комнате. Вы оба – обвиняемые.

И вот ты сидишь в зеленой комнате для допросов, пахнущей краской и антисептиком. Видишь своего дружка/сообщника/любовника/любовницу? Как только мы включили магнитофон, он все выболтал, и о тебе. Вот какую задачку тебе предстоит решить. Вполне возможно, что копы говорят правду. Впрочем, может статься, они просто хотят заставить тебя настучать на товарища. Ты ничего не знаешь наверняка, а плохие полицейские знают. Они плохие. Они позволят тебе доходить, даже чашки кофе не предложив.

Ты видишь дело так. Предположим, ты все отрицаешь, и твой подельник/дружок/сообщник/любовник/любовница тоже все отрицает. И тогда вам, может, удастся выбраться. За недостаточностью улик. Либо вы оба признаётесь, и полицейские оказываются на деле не такими уж плохими, так как больше всего на свете копы ненавидят бумажную работу, а вы только что избавили их от тонны ее, так что они будут требовать наказания, не связанного с лишением свободы. Либо же ты все отрицаешь, а в другой камере тебя закладывают. Твой дружок выходит на свободу, а всю вину вешают на тебя. Какой вариант лучше для тебя? Ответ приходит в голову еще до того, как шаги полицейских затихают в конце коридора. Ты колотишь в дверь. Эй-эй-эй, вернитесь-ка, я хочу рссказать вам все до последних мелочей.

Игра называется «Дилемма заключенного». Она не такая увлекательная, как блек-джек или «Подземелья и драконы», но представляет собой инструмент, с помощью которого исследователи искусственной жизни изучают сложные системы. Поиграйте в нее некоторое время – и перед вами предстанут все человеческие истины во всем их разнообразии. Долговременное добро и кратковременное зло. Поступай так, как хотел бы, чтобы поступали с тобой, а если нет, то так, как с тобой уже поступили. Томас Лалл миллионы раз играл в «Дилемму заключенного» и во множество других игр с ограниченным объемом информации. В реальной жизни игра совершенно другая.

Комната зеленая и пахнет дезинфекцией. А еще плесенью, застарелой мочой, горячим гхи и влагой от рубашек насквозь промокших полицейских. Они не хорошие и не плохие копы, они обыкновенные копы, которые с гораздо большим удовольствием вернулись бы к своим женам и детям. Один из них покачивается на стуле и смотрит на Томаса Лалла, подняв брови, так, словно ожидает услышать от него истинное откровение. Второй постоянно рассматривает свои ногти и делает ртом нечто неприятное, что напоминает Лаллу старые фильмы с участием Тома Хэнкса.

Делай, что тебе нужно, Лалл. Не умничай, не будь симпатягой. Вытаскивай себя отсюда. Томас чувствует, как все сильнее теснит грудь.

– Послушайте, я уже говорил солдатам. Я путешествую с ней, у нее в Варанаси родственники.

Раскачиватель стульев наклоняется к столу и царапает что-то на хинди в блокноте на спиральной проволоке. Диктофон не работает. Так они говорят. Том Хэнкс опять делает то же самое ртом. Лалла это начинает реально раздражать. Что тоже может быть частью их игры.

– Для провинциальных джаванов могло бы и сойти, но сейчас вы в Варанаси, сэр.

– Не понимаю, что, черт возьми, происходит.

– Все очень просто, сэр. Ваша коллега сделала запрос в национальную базу данных ДНК. Обычное сканирование службы безопасности выявило определенные... аномальные структуры в ее черепе. Служба безопасности задержала девушку и препроводила к нам.

– Вы постоянно твердите про эти аномальные структуры – что это значит, что за аномальные структуры?

Том Хэнкс снова переводит взгляд на свои ногти. С его ртом опять что-то не в порядке.

– Это теперь вопрос национальной безопасности, сэр.

– Это долбаный Франц Кафка, вот что это такое.

Том Хэнкс бросает взгляд на качателя, который записывает услышанное имя.

– Это чешский писатель, – поясняет Томас Лалл. – Он умер лет сто назад. Я пытался иронизировать.

– Сэр, прошу, не пытайтесь иронизировать. Вопрос самый серьезный.

Качатель демонстративно вычеркивает имя Кафки и откачивается так, словно хочет рассмотреть Лалла с нового ракурса. Жара в комнате без окон немыслимая. Запах, исходящий от мокрых полицейских, еще хуже.

– Что вам известно об этой женщине?

– Я познакомился с ней на пляжной вечеринке в Теккади, в Керале. У нее начался приступ астмы, а я ей помог. Мне понравилась эта девушка. Она сказала, что собирается ехать на север, и я присоединился к ней.

Том Хэнкс раскрывает какую-то папку и делает вид, что сверяется с каким-то текстом.

– Сэр, она остановила несколько полицейских роботов авадхов одним взмахом руки.

– Это преступление?

Качатель резко опускает стул на передние ножки, и они скрипят на отполированном тысячами ног бетонном полу.

– Воздушно-десантные дивизии Авадха только что захватили дамбу Кунда Кхадар. Гарнизон в полном составе капитулировал. Возможно, это и не преступление, но вы должны признать, совпадение... необычное.

– Да это гребаная шутка. Вы что, думаете, она имеет к этому какое-то отношение?

– Я не шучу, когда вопрос касается безопасности моей родины, – отвечает Том Хэнкс. – Единственное, что мне известно, – это описание происшествия с роботами, а также тот факт, что ваша спутница была задержана службой безопасности при попытке получить доступ к национальной базе данных ДНК.

– Я должен знать, о каких аномалиях речь.

«Том Хэнкс» переводит взгляд на своего товарища.

– Вы знаете, кто я такой?

– Профессор Томас Лалл.

– Не думаете, что я смог бы предложить более убедительную гипотезу относительно случившегося, нежели вы? Если бы только знал, о чем речь.

Качатель что-то обсуждает на хинди с Томом Хэнксом. Томас не может решить, кто из них главнее.

– Хорошо, сэр. Как вам известно, мы находимся в состоянии войны с Авадхом. В целях отражения вероятной кибернетической атаки в наиболее важных местах нами установлено несколько сканеров – для перехвата медленных реактивных снарядов, разведчиков, диверсантов и тому подобного. Похищение различного вида удостоверений личности – довольно известный способ обеспечения проведения подрывных операций, поэтому архивы обычно оборудуются различными устройствами слежения. Сканеры, установленные в архиве ДНК, обнаружили в черепе вашей спутницы структуры, сходные с искусственными белковыми схемами.

Теперь уже Томас Лалл не может сказать, где здесь игра, где реальность, а где нечто за пределами того и другого. Он вспоминает о том шоке, который пережила Аж в поезде, когда узнала от него, что почти все в ее жизни строилось на лжи. Ответка с ее стороны в десять раз мощнее.

Том Хэнкс подвигает Лаллу палм. Профессор не хочет смотреть, не хочет видеть чуждое, нечеловеческое внутри Аж, но все-таки поворачивает устройство к себе. Это псевдорентгенограмма в ложных цветах, составленная из инфразвуковых сканерных снимков. Очаровательный череп девушки предстает здесь в бледно-голубых тонах. Шары глаз, спутанная лоза зрительного нерва, жутковатые каналы пазух и кровеносных артерий здесь серые на сером. Аж – призрак самой себя; самое призрачное – ее мозг, фантом разума в паутине нейронов. Но внутри призрака есть еще один фантом. Гроздья наносхем занимают почти всю внутреннюю поверхность черепа. А тилак – темный шлюз во лбу, подобный дарвазу в мечети. От него цепи и паутины белковых проводов идут сквозь лобные доли мозга, через центральную часть к темени; одновременно щупы ответвляются к мозолистому телу, туго оплетая лимбическую систему, глубоко проникая в спинной мозг и облекая затылочную долю кольцом белковых процессоров. Мозг Аж опутан микросхемами.

– Калки, – шепчет Лалл, и тут комната погружается во мрак.

Абсолютную, непроницаемую темноту. Никакого проблеска, никакого аварийного освещения, ничего.

Томас вынимает из кармана палм. Какие-то голоса что-то истерически кричат в коридоре на хинди.

– Профессор Лалл, профессор Лалл, не двигайтесь!.. – Голос Тома Хэнкса звучит беспомощно и жалко. – Ради вашей же безопасности. Приказываю вам оставаться на месте до тех пор, пока я не выясню, что произошло!

Голоса в коридоре становятся громче. Чирканье, вспышка – качатель зажег спичку. Три лица в пузыре света, затем снова темнота. Томас движется быстро. Ловким движением пальцев он нащупывает слот чипа памяти в палме полицейских и открывает его. Вновь чирканье спички, Лалл отдергивает руку, вспышка. Том Хэнкс стоит у двери. Голоса стали четче. Кто-то зовет, что-то спрашивает, другой отвечает. Спичка гаснет, но Томасу Лаллу кажется, что он видит, как из-под двери пробивается другой свет, от фонаря. Он вынимает чип. Зажигается следующая спичка. Дверь открыта, Том Хэнкс разговаривает с каким-то полицейским. Тот, второй, стоит в коридоре, и его не видно.

– Что происходит, Варанаси атакован? – окликает Томас Лалл.

Вопрос повисает в воздухе. Спичка догорает.

Лалл вынимает чип памяти из собственного палма. Несколько ловких движений – и чипы меняются местами. Разглядывая внутренность черепа Аж, он увидел и других призраков, которые могут подтвердить его подозрения по поводу того, что с ней сделали и почему.

– Ваша спутница сбежала, – говорит Том Хэнкс, направляя луч света прямо в лицо Лаллу, руки которого тем временем остаются в тени и завершают возню с палмом.

– И как же ей удалось? – спрашивает он.

– Я надеялся, что вы мне это объясните.

– Я все время был тут, перед вами.

– Отключены все системы, – говорит Том Хэнкс. Рот у него стал в два раза подвижнее. – Нам неизвестен масштаб отключения: как минимум, электричества нет во всем районе.

– И она просто взяла и ушла.

– Да, – отвечает полицейский. – Думаю, вы понимаете, что мы должны задержать вас для дальнейшего расследования.

Он взрывается потоком слов на хинди: качатель вскакивает и закрывает дверь. Томас Лалл слышит, как со стуком задвигается старый засов.

– Эй! – кричит он в полной темноте.

Взрослый мужчина, запертый в темной комнате для допросов в полиции. Его подозрения, его домыслы и предположения разрастаются, деформируются, превращаются в кошмары, толпящиеся вокруг него, давящие на него, душащие его. Нос для дыхания, рот для бесед. А ум для устрашающих фантазий. Калки... Она – Калки, последняя аватара. Единственное, что ему нужно, – это доказательство, которое он увидел на сканерной распечатке.

Спустя бесконечный кусок безвременья, который длился – судя по настенным часам – всего десять минут, свет снова зажигается. Открывается дверь, Том Хэнкс отступает в сторону и впускает темнокожего человека в мокром плаще, по которому сразу же становятся ясны национальность и род занятий его владельца.

– Профессор Томас Лалл?

Лалл кивает.

– Я Питер Пол Роудз из консульства Соединенных Штатов. Пожалуйста, пойдемте со мной.

Он протягивает руку. Томас Лалл нерешительно пожимает ее.

– Что это значит?

– Сэр, приказ о вашем освобождении под мою ответственность выдан департаментом юстиции Бхарата на основании вашего дипломатического статуса в ведомстве иностранных дел.

– Иностранных дел?.. – Томас Лалл понимает, как тупо это звучит: он тормозит, словно карманник, которого только что раскололи. – Сенатору Джо О’Мэлли известно, что я нахожусь в отделении полиции в Бхарате, и он желает меня вызволить?..

– Совершенно верно. Я вам все объясню. За мной, пожалуйста.

Томас Лалл сует свой палм в карман и выходит за дверь. Том Хэнкс провожает их с Роудзом по коридору. Первый кабинет забит до отказа полицейскими. Кроме них, там сидит какая-то женщина. Она встает с деревянной скамьи. У ее ног лужица дождевой воды. Вся одежда женщины промокла, волосы тоже мокры, лицо блестит от влаги. Она сильно похудела и немного постарела, но Лалл мгновенно узнает ее. Это вполне в духе безумия, начавшегося в комнате для допросов.

– Эль Дурнау?

43. Тал, Наджья

Восьми с половиной тысяч рупий достаточно, чтобы подкупить чаукидара. Он тщательно пересчитывает банкноты, проворно шевеля смуглыми пальцами, а Наджья Аскарзада тем временем проходит в фойе студии из стекла и мрамора. Затем чаукидар пропускает ее и ньюта сквозь большие стеклянные двери.

– Я никогда не верил, что это вы, Тал-джи! – кричит им вслед Панде, охранник, засовывая пачку денег, переданных ему Наджьей, в нагрудный карман своей куртки с высоким стоячим воротником. – В наше время любую фотку можно подделать.

– Прикинь, а в меня еще и стреляли! – отзывается Тал, направляясь к лифту.

Стеклянный лифт спускается, подобно яркой жемчужине, а Наджья Аскарзада думает: в кино так никогда не бывает. В кино они должны были бы пробиваться, отстреливаясь и отбиваясь хай-киками, делая сальто, и чтоб приемы единоборств шли в слоу-мо. Идеальная киногероиня не стала бы звонить родителям в Швецию с просьбой срочно переслать ей деньги на подкуп. Максимум экшена проявился в том, как ночной охранник Панде пересчитывал свое щедрое вознаграждение. Такой вот странный маленький заговор: больше Болливудский, чем Голливудский.

Потоки дождя струятся по стеклянным стенам метамыльного отдела. Все началось, когда такси, в котором они скрывались целый день, прибыло ко входу в «Индиапендент продакшнс». Парковка представляла собой настоящие трущобы из каких-то хижинок из кирпича и картона, в которых укрывались группки поклонниц телесериальных звезд.

– Они всегда приезжают на свадьбу, – объяснил Тал. – Это как религия. От Лала Дарфана все без ума. Пиарщики говорят, в стране уже двадцать раз заявляли о непорочном зачатии, и все дети – от него.

Он быстро ведет Наджью мимо темных кабинок для индивидуальной работы к самому дальнему столу. Ньют пододвигает два стула, логинится – «уж придется, баба́, без этого никак», – открывает панорамный экран, и они оказываются в Брампуре, том самом «городе» из «Города и деревни».

Тал проводит Наджью по улицам и гали, гхатам и торговым зонам виртуального сити. Наджья потрясена. Мегаполис проработан до мельчайших подробностей, вплоть до реклам, объявлений и каждого фатфата на улице. В Брампуре сейчас так же, как и в Варанаси, ночь и идет дождь. Муссон пришел не только в реальный, но и в воображаемый город. Наджья гордится тем, что ей удалось осилить целую серию из «Города и деревни», но даже как неофит она понимает, что в этом иллюзорном городе есть целые районы, которые никогда не представали перед зрителем, и тем не менее они тщательно выстроены и постоянно поддерживаются дополнительными информационными мощностями – только для того, чтобы скреплять сюжетную логику бесконечного сериала.

Тал воздевает руки, и их полет джиннов завершается перед стареньким разрушающимся хавели, расположенном на берегу. У Наджьи возникает ощущение, будто она может потрогать отваливающуюся штукатурку. Еще одна мудра – и они проникают сквозь стены в обширный холл хавели Надьядвала.

– Ого! – восклицает Наджья Аскарзада.

На низких кожаных диванах различимы даже мелкие трещинки.

– О, это не настоящий Брампур, – объясняет Тал. Очередной элегантный жест, и они переносятся вперед во времени. – Ну, актеры полагают, что настоящий, но мы называем его «Брампур-Б». Здесь метагород, в котором развивается действие метасериала. Я просто переношу нас вперед, на бракосочетание Чавла-Надьядвалы. У тебя то видео под руками?

Но Наджья слишком зачарована призраками будущих сюжетных линий, мелькающими в тихой комнате. День и ночь проносятся перед ее взором. Тал делает жест, словно раскрывает клешню, и время замедляет ход. Теперь Наджья видит отдельных людей, быстрым шагом проходящих по элегантному прохладному мраморному холлу. Ньют еще сильнее замедляет ход времени, и холл внезапно расцвечивается разноцветными занавесями. Тал давит раскрытой ладонью на воздух, и время застывает.

– Давай, давай.

Ньют нетерпеливо щелкает пальцами. Наджья протягивает свой палм. Не отрывая взгляд от экрана, Тал переносит данные с него в свой компьютер. В середине холла открывается отверстие, которое заполняется фигурой Н. К. Дживанджи. Изящным движением пальцев Тал приближает картинку до тех пор, пока она не совпадает с фоном, затем останавливает, выделяет драпировки, удаляет их из мира Дживанджи и переносит в фантастический Брампур. Даже Наджье Аскарзаде видно соответствие.

– Все это должно произойти через шесть месяцев по нашему метасериальному времени, – поясняет Тал, а точка обзора тем временем перемещается по комнате, кружа вокруг застывших гостей в шикарных нарядах и симулякров реальных репортеров из глянцевых журналов, ожидающих прибытия виртуального жениха на белом коне. – Они существуют в нескольких тайм-фреймах одновременно.

Наджья вспоминает фантастический павильон Лала Дарфана – летающий слон, парящий высоко над Гималаями. «Можем ли мы доверять своим воспоминаниям?» – спрашивал он. Софистический спор с актером-сарисином, подумала она тогда, но Тал играет в более изощренную игру, в мета-мета-игру.

Она помнит старую детскую сказку, которую ей однажды темным зимним вечером рассказала няня. Опасную, страшную сказку, тревожащую, как тревожат по-настоящему волшебные истории. Няня рассказывала, что цар-

ства фей прячутся одно в другом, как матрешки. Каждое новое царство меньше того, в котором оно находится, и так далее – до тех пор, пока, оказавшись в самом центре, вы должны будете уже протискиваться сквозь совсем маленькую дверцу, меньше горчичного зернышка, но и там находятся целые миры – и так до бесконечности.

– Мы подробнейшим образом расписываем все события на восемь месяцев вперед. Разве что погодой не занимаемся; есть субсарисин, который предсказывает ее на ближайшие двадцать четыре часа, а затем выкладывает. К тому времени, как сценарий доигрывает до реального времени, память фиксируется, и они уже не вспомнят, что когда-то было иначе. Специальный новостной сарисин разрабатывает тематику сплетен, предсказывает спортивные результаты и тому подобное. Главные персонажи находятся дальше на своих временных линиях, чем второстепенные, поэтому мы работаем сразу в нескольких временных измерениях – хотя на самом деле это векторы времени, которые находятся под углом к нашему.

– Это фриковато.

– А мне нравится фриковатое. Суть в том, что никто за пределами «Индиапендент» не имеет доступа к материалам, которые мы только что просмотрели.

– Значит, Сатнам?..

Тал хмурится.

– Сомневаюсь, что он может управлять системой. Ладно, держись. Перейдем к полному просмотру. Я подключу тебя.

Тал надевает хёк – умный пластик плотно прилегает к изгибу черепа – и помогает Наджье сделать то же самое. Пальцы у ньюта ловкие, легкие и очень мягкие. Наджья могла бы замурлыкать от удовольствия, если бы не то обстоятельство, что они взламывают закрытую инфосистему вместе с ньютом, которого ищут все спецслужбы, который, возможно, только что свалил правительство и которого она сегодня утром на вокзале спасла от убийцы.

– Сейчас я войду в базу конфигурации системы. Тебя это может дезориентировать.

Наджья Аскарзада чуть не опрокидывается на стуле. Ее выбросило в самом центре огромной сферы, наполненной штрихами регистровых кодов, и вся эта картинка накладывалась на темную комнату и изгиб жидкого экрана, и потоки дождя, льющие по толстому синему стеклу. Она – центр галактики данных. Куда она ни взглянет, от нее в разные стороны разбегаются бесчисленные коды. Тал энергично работает руками, и, повинуясь им, вся сфера вращается, а в поле зрения Наджьи адресные линии сливаются с данными. От головокружения она хватается за подлокотники кресла.

– Ох ты ж...

– Привыкаешь. Если кто-то влезал в мою очаровательную свадебку, он не мог не оставить следов в системном реестре, и именно их я и ищу. Самые недавние вводы находятся в центре, более давние отходят на периферию. А, вот...

Тал указывает на что-то. Коды расплываются, как летящие мимо на огромной скорости звезды. Наджья уверена, что чувствует инфоветер у себя в волосах. Ее выбрасывает перед излучающим зеленое свечение участком кода. Сфера из мерцающих адресов файлов выглядит неизменной. Центр повсюду, окружность – нигде. Как Вселенная...

Тал выделяет участок кода.

– А вот это действительно фриковато.

– Такое фриковатое тебе нравится? – интересуется Наджья.

– Вот как раз нет. Кто-то залез в мои проектные файлы, но я не узнаю́ кода. Такое впечатление, что он откуда-то извне.

– Какая-то другая часть программного обеспечения получила доступ к твоим файлам?

– Больше похоже на то, как будто актеры переписывают свой сценарий. Я вхожу. Если кружится голова, закрой глаза.

Она не закрывает, и ее чуть не выворачивает наизнанку, когда вселенная из медленно плававших кодов вдруг делает рывок, закручивается, наезжает и вращается вокруг нее. Тал совершает гиперпрыжки с одного кластера кодов на другой.

– Очень, очень странно. Это действительно сделали изнутри, но не наши актеры. Вот, видишь? – Тал собирает охапку кодов и накладывает на сетку в пространстве. – Все биты здесь обычные. Чтобы сэкономить ресурсы памяти, мы делаем многих наших актеров-сарисинов низких уровней субприложениями сарисинов более высокого уровня. Анита Махапатра содержит Нариндера Рао, госпожу Девган, бегам Вора, а они, в свою очередь, содержат, наверное, пятьдесят краснорубашечников.

– Краснорубашечников?

– Мелких статистов. Кажется, термин американский. Вот список всех недавних обращений к системе проектирования декораций. Видишь? Кто-то постоянно входил в мои проектные файлы на протяжении последних восемнадцати месяцев. А фриковато тут то, что все обычные участки кода указывают на актера еще более высокого уровня. Такого, который содержал бы Лала Дарфана, Апарну Чаулу и Аджая Надьядвала. Создается впечатление, что здесь работает что-то еще, чего мы не можем увидеть, так как оно слишком велико.

В доме кремового цвета у воды был атлас величиной с маленького ребенка. Зимними вечерами, когда бухта замерзала, восьмилетняя Наджья с огромным трудом снимала его с полки, клала на пол, раскрывала и сразу же терялась в бесконечности пространств. Она часто играла с родителями в такую игру: нужно было выбрать слово из тех, что встречались на карте, и быстрее другого ткнуть в него пальцем. Наджья очень скоро поняла, что для того, чтобы выиграть, надо быть громадным. Глаз, мечущийся по городам, деревушкам и станциям Мату-Гросу, способен не обратить внимания на слово БРАЗИЛИЯ, растянутое по всей карте тусклыми серыми буквами размером с ее большой палец. Прятки на самом виду, среди каракулей.

Наджья снова возвращается из спирального танца кодов Тала в темную комнату. Она внутри большого куба из дождя. Сценарий, написавший сам себя? Мыльная опера, подобная семи миллионам богов Индии; аватары и эманации, нисходящие по уровням божественности от Брамина, Абсолюта, Единого?

И тут Наджья видит, как Тал отскакивает от компьютера с открытым от ужаса ртом. Рука ньюта поднята в жесте, обозначающем защиту от дурного глаза. Одновременно она видит Панде, влетающего в помещение в своей куртке с высоким воротником и в желтом тюрбане.

Тал:

– Это невозможно.

Панде:

– Сэр, мадам, сэр, мадам, быстрее, быстрее, быстрее, премьер-министр...

В то же мгновение хёк Наджьи Аскарзады включается на полную мощность, и она уносится от Тала, от Панде, из «Индиапендент» в муссонный ливень, в светлое, высокое место среди облаков. Она знает, где находится. Ее сюда уже приглашали. Она в летающем павильоне Лала Дарфана – огромном слоне, парящем над Гималаями.

Но человек, сидящий перед ней на мягких подушках, вовсе не Лал Дарфан. Это Н. К. Дживанджи.

44. Шив

Йогендра правит лодкой среди потока горящих дийя. Муссонные ветры подняли волнение на Ганге, но маленькие хрупкие тарелочки из листьев манго стойко покачиваются на неспокойной воде. Шив сидит, скрестив ноги, под пластиковым навесом, крепко сжимая планшир и пытаясь сохранить равновесие. Он молится о том, чтобы их не перевернуло. Бросает взгляд на Йогендру, который сидит на корточках на корме, твердой рукой держит румпель спиртового мотора и внимательно всматривается в реку. Он весь в крупных каплях дождя, вода течет у него с волос по лицу, одежда прилипла к телу. Шив невольно вспоминает крыс, плавающих в придорожных сточных канавах. Но жемчуг на шее Йогендры сияет.

– Качай, качай, – говорит Йогендра.

Шив наклоняется к маленькому бортовому насосу. Дождевая вода наполняет лодку – удобное американское спортивное суденышко, разрисованное в стиле северо-западной Океании, хотя Шив предпочел бы изображение глаза Шивы, – быстрее, чем успевает откачать ручной насос. И думать об этой арифметике Шив не может. Он не умеет плавать. Как у истинного раджи, его общение с водой сводится к лежанию в мелком бассейне в окружении девушек и плавучих подносов с напитками. Только бы доплыть до Чунара.

– Вы сойдете на берег где-нибудь здесь.

Ананд раскладывает большие карты района Чунара на кофейном столике. Кофе кипит на горячем песке в бронзовой кофеварке. Ананд тычет пальцем в карту.

– Город Чунар примерно в пяти километрах к югу. Я называю его городом только из уважения к его местоположению на мосту через Ганг. Чунар – дерьмовая сельская дыра, где трахают коров и царит кровосмешение. Единственное, что там есть интересного, это старый форт. Вот у меня тут снимки...

Ананд раскладывает пачку глянцевых фотографий. Шив быстро просматривает их. История Ганга – это история укрепленных фортов, подобных Чунару, выраставших по исторической необходимости на вдававшихся в реку отмелях и на вершинах холмов у изгибов реки, притягивавших к себе власть, династические распри, интриги, тюрьмы, осады, кровавые столкновения. Он задерживает взгляд на интерьерах, на ветшающих архитектурных шедеврах Великих Моголов, которые душат навесы из строительного углепластика, белые, как соль на солнце.

– Раманандачарья – блудливый чуутья, но он единственный серьезный бизнесмен в городке. У него не только сундарбан, но еще и девочки по вызову. Хочешь забраться в систему своего мужа, посмотреть, чем он там занимается; хочешь хакнуть черный список кредитного банка – и они всё тебе взломают, пока ты ждешь на линии.

Каждый адиваси верен своему хозяину. Так что захо́дите, делаете свое дело, выходите, время на благодарности и поцелуи не тратите. Теперь про охрану в форте Чунар...

Самолет летит так низко и так громко ревет, что Шив инстинктивно прикрывает голову руками. Йогендра стоит на корме и следит за огнями пролетевших машин. Четыре военных аппарата, движутся плотным строем. Шив видит, как сверкают зубы Йогендры в отсветах городских огней.

– Качай, качай!

Шив продолжает давить на скрипучий насос. Он видит, как вода растекается вокруг запечатанных пластиковых пакетов. Он бы лучше выбросил за борт эту тупую техническую хрень и стал бы вычерпывать воду руками. Американцы и их машины. По штуковине на всякое дело. Поймите уже, что люди лучше и дешевле. Накажешь их – и они сразу всему научатся.

Раскаты грома двигаются дальше к западу. Но ливень удваивает напор. На левом берегу огни промышленных предприятий уступают место тяжелой громаде из песчаника – форту Рамнагар, импозантному самозванцу в подсветке прожекторов. Йогендра проводит лодку под понтонным мостом. Шив рассматривает Рамнагар. Террасы и павильоны над его красными стенами, основанием уходящими в воду. Ну и стой там, думает Шив. Жди, пока я вернусь, когда я захвачу твоего братца выше по течению, и тогда мы посмотрим, каким гордым ты будешь со всеми своими стенами и башнями. Вот настоящее дело для раджи: взять штурмом крепость. Не в результате долгой осады, не во главе тысячи слонов, но хитростью, стилем. Шив Фараджи – герой экшена.

И вот быстрая маленькая лодочка приближается еще к одному мосту. Йогендра почуял течение и правит к нему. Грузовик съехал с дороги и увяз в мелководье, превратившись в металлический топляк, в котором уже почти невозможно различить признаки транспортного средства. Однако вода вокруг все еще пахнет спиртовым топливом. Но чувствуется и еще какой-то посторонний, парфюмерный аромат. Шив поднимает голову и чувствует одуряющее благоухание бархатцев. Запах – ключ памяти. Мгновенное воспоминание: да, в прошлый раз он чувствовал этот запах, когда толстые покрышки его мерседеса-внедорожника давили лепестки цветов, а машина поднималась вверх по берегу. Бархатцы маскируют смерть. Шив вспоминает раздувшееся тело, которое он тогда сбросил в воды Ганга. Теперь он сам плывет по ним. Он повторил путешествие трупа – в сторону, противоположную мокше.

– Эй!.. – Йогендра снимает один наушник, идущий от его палма, и протягивает Шиву. – Радио Каши.

Шив ловит станцию. Напряженные голоса, перекрывая друг друга, говорят о войсках, столкновениях в воздухе, боевых механизмах. Кунда Кхадар. Авадхи взяли Кунда Кхадар. Авадхи вторглись на священную землю Бхарата. Авадхи вот-вот захватят Аллахабад, святой Аллахабад Кумбх Мела. Войска Саджиды Раны бегут, как мыши с горящего жнивья. Хваленые джаваны Саджиды Раны бросили оружие и подняли руки. В планы Саджиды Раны входило погубить Бхарат. Саджида Рана предала Бхарат, опозорила Бхарат, погубила Бхарат. Что теперь будет делать Саджида Рана?

Шив выключает радио.

– Какое это имеет отношение к нам? – говорит он Йогендре. – Слоны воюют, а крысы занимаются своим делом.

Парень наклоняет голову и расчехляет двигатель. Лодка задирает нос и несется вверх по течению сквозь стену дождя.

– Неплохой набор. Не топ, конечно, но неплохой. Я вам кое-что объясню. Вот плазменные тазеры. Вам известно, как они работают? Научиться несложно. Палец жмет сюда, на желтую клавишу. Наводите и стреляете. Даже особой нужды хорошо прицеливаться нет, в том-то и прелесть тазеров, и она должна сделать их вашим любимым оружием. В канистре достаточно газа для двенадцати выстрелов. По пять каждому, этого должно хватить. Когда закончите, просто бросьте их, они уже будут всё. Тазеры способны останавливать и механизмы, но лучше всего их использовать против живых целей. У нашего парня Раманандачарьи – башка технаря, и в том его фатальная слабость, но он позволяет себе немного человеческой плоти – в основном для секса и охраны. Он любит женщин. Очень. У него комплекс Джеймса Бонда, как говорит Мукерджи. В смысле – вы крепость видели? Не знаю, носят ли они сейчас красные обтягивающие комбинезоны, но я бы рекомендовал вам шарахнуть парочку тазером, просто для острастки. А каждый мужлан там – его верный раб. До кучи у Раманандачарьи еще есть пара реальных парней со стволами и боевыми искусствами, так говорит Мукерджи, но и на них можно найти управу – и она заключается в том, чтобы не подпускать их близко. Как думаете, в этих красных комбинезонах – бабы? Сможете сфоткать мне парочку? Тазеры для мяса. Для техники нужно будет что-то, что работает на сарисинах. Вот эти милашки. Гранаты, генерирующие электромагнитный импульс. Очень крутые штуки. Как плеснуть керосином на скорпионов. Просто убедитесь, что вы не подключены к хёку, иначе мигом станете слепы, глухи и немы. Еще: аккуратнее с программным обеспечением. Мне не нужно вам говорить, что они грохнут любой софт. Теперь о суддхавасе, где Раманандачарья хранит свои дескрипторы. Он переоборудовал старый храм Шивы на территории форта. На карте это вот тут. Ключ не будет очень большим, возможно, всего пара гигов, но я не рекомендую пересылать его по почте. Он весь поместится у вас на палме. Просто будьте поосторожней с ЭМИ рядом с ним, окей? У вас есть имя мастерфайла и квантовый ключ, поэтому даже у вас должно получиться вытащить его из суддхавасы. Я уж не знаю, зачем нашему любимому Дживанджи все это понадобилось, но мы вопросов не задаем. Не Натам уж точно.

Теперь о возвращении – ну, это всегда немного тонкое место. Тут вы как бы соображаете по ходу дела. Это не значит, что общей стратегии нет. Суть в том, чтобы не терять времени. Попадаете внутрь, снимаете их, забираете то, что надо, сматываетесь и не на что не отвлекаетесь. Отвлекся – погорел. Валите и не останавливайтесь ни ради кого и ни ради чего, уж по крайней мере не из-за этих деревенских болванов. В тазерах заряда больше чем достаточно. Если видите, что они конкретно по вашу душу, раскидываете за собой второе минное поле. Возвращайтесь на лодку, возвращаетесь сюда – и ты свободный-свободный человек, Шив Фараджи, и я первым поприветствую и отсалютую тебе как богу и другу.

Откуда я все это знаю? А чем, по-твоему, я занимаюсь целыми днями? Играю в стрелялки на компе и смотрю до говна боевиков. Откуда остальные-то знают?

После полуторачасового путешествия вверх по течению муссонный ливень немного утих и перешел в обычный дождь. Шив отрывает глаза от игры «Коммандос атакуют» на палме, привлеченный изменением темпа, в котором капли стучат по загнутому пластику. Вот это будет сверхирония, если после трехлетней засухи и войны за воду посреди ливня спасительный муссон весь изольется за одну ночь.

За Рамнагаром река становится темнее самой тьмы. Йогендра ведет лодку, ориентируясь по навигационным знакам на отмелях и по собственному интуитивному чувству течения. Шив чувствует песок под корпусом. Отмели возникают и перемещаются чаще, чем их могут определить спутники с высоты в десять тысяч километров. Лодка качается, Йогендра бросает румпель. Лодку выносит на берег. Йогендра пролезает под навесом и спрыгивает на землю.

– Давай, давай.

Береговой песок мягкий, скользкий, его постоянно уносит течением прямо из-под ног Шива. Темнота здесь непроглядная. Шив напоминает себе, что находится всего лишь в нескольких десятках километров от своего клуба с барменом. Гроздь огней к югу – Чунар. В бескрайней тишине сельской ночи слышны лишь непрерывный гул транспорта на понтонном мосту и звук сливаемой воды на экстракционных установках ниже по реке. Вдали тявкают шакалы и бродячие собаки. Шив быстро берет себя в руки. Он распределяет тазеры. Имя файла Хеймана Дейна и системный ключ находятся в палме толстяка, который висит у Шива на шее.

Среди полей Чунара, обнесенных колючей изгородью, Шив готовится к бою. Безумие. Он погибнет среди этих полей и костей.

– Окей, – говорит он и глубоко судорожно вдыхает. – Выкатывай.

Вместе с Йогендрой они выволакивают на песок два громоздких, плотно упакованных куба. Сквозь пластиковую оболочку проступают ребра и перекладины, изгибы и выпуклости. В руке у Йогендры сверкает длинное лезвие.

– Что это? – спрашивает Шив.

Йогендра протягивает ему нож, повернув таким образом, чтобы на лезвии блеснули горящие вдалеке огни городка. Нож длиной с предплечье, зазубренный, загнутый на конце, с предохранительным кольцом. Двумя взмахами Йогендра вскрывает пластик, затем вставляет оружие в кожаные ножны, которые носит постоянно. В упаковке лежат два новеньких, сверкающих хромом легких японских мотоцикла для бездорожья. Заправленных и полностью готовых.

Мотоциклы заводятся мгновенно. Шив садится на свой без размышлений. Йогендра же катит аппарат по песку, чтобы проверить его возможности. Шив делает ему знак, и рев сделанных в Йокогаме двигателей разносится по залитым водой полям дала.

45. Развязка Саркханд

В одиннадцать тридцать группка зонтиков переместилась с крыльца бхавана Ранов к мерседесу, припаркованному на гравийной дорожке. Зонтики белого цвета, весьма необычный оттенок. Они прижимаются друг к другу, словно римская фаланга. Нельзя пропустить ни капли воды. Дождь уже проливной, это всезатопляющий ливень, перемежающийся тяжелыми раскатами грома. В самом центре куполообразного навеса из зонтов – премьер-министр Саджида Рана. На ней белое шелковое сари с зеленой и оранжевой отделкой. Сегодняшней ночью она должна осуществить одно из самых важных предприятий в своей жизни. Для защиты ее страны и ее власти. По всему Варанаси от изящных правительственных бунгало отъезжают совершенно одинаковые мерседесы.

Зонтики прижимаются к автомобилю, словно поросята к соскам свиноматки. Без единой капли на одежде Саджида Рана усаживается на заднее сиденье. Она всегда инстинктивно садится с левой стороны. Справа должен сидеть Шахин Бадур Хан с готовым анализом ситуации, рекомендациями, прогнозами. Когда дверца захлопывается и машина отъезжает, врезаясь в пелену дождя, Саджида выглядит там одинокой. Выглядит той, кем является, – женщиной средних лет, взгромоздившей себе на плечи вес целой нации. Строй зонтиков рассыпается, и они бросаются обратно под защиту обширной веранды бхавана Ранов.

Саджида Рана просматривает наскоро подготовленные документы. Факты представлены скудно и поверхностно. Нападение Авадха прошло технически безупречно. Великолепно. Бескровно. В военных учебных заведениях его будут изучать на протяжении многих столетий. Бронетанковые войска и механизированная пехота авадхов находятся на расстоянии двадцати километров от Аллахабада, противовоздушные и коммуникационные системы стали жертвами кибератаки. Войска в полном хаосе. Военное руководство на дамбе Кунда Кхадар отрезано и в отчаянии пытается восстановить связь с дивизионным штабом в Джаунпуре. И идет дождь. Саджида Рана проигрывает свою войну за воду под дождем. Но он начался слишком поздно. Ее страна может погибнуть от жажды посреди потопа.

Они знали. Ублюдки просчитали все до минуты. Саджида Рана пытается представить, какими на вкус будут слова капитуляции во рту. Неужели она не задохнется от этих слов, неужели они не застрянут у нее в горле; будут они сухимии и кислыми; выскользнут ли так легко, как слова мусульманина, объявляющего о разводе с женой? Таляк, таляк, таляк.^[86]

Хан. Неверный мусульманин. Изменил ей с другим... существом. В тот самый момент, когда ей больше всего нужны его слова, его понимание, само его присутствие рядом на кожаном сиденье кремового цвета... Если бы Дживанджи и его карсеваки знали, что она ездит, сидя на коже цвета коровы! Пусть Дживанджи сделает вашу работу для вас, говорил Хан. А теперь он прокатится на своей колеснице по ее костям. Нет! Она – Рана, дочь основателя государства, родоначальника династий. Она и есть Бхарат. Она будет сражаться. И пусть Ганг переполнится кровью.

– Куда мы едем?

– Трафик, мэм, – невпопад отвечает шофер.

Саджида Рана откидывается на сиденье и смотрит в залитое дождевой водой окно. Неоновые огни, свет фар, яркая разноцветная иллюминация Дивали на грузовиках. Она нажимает кнопку коммуникационного устройства.

– Это не обычная дорога к Бхарат Сабхе.

– Да, мэм, – отвечает водитель и увеличивает скорость. Саджида Рана теряет равновесие, ее отбрасывает назад.

Она хватается за ручку дверцы, зная, что делает глупость, понимая, что дверца надежно закрыта. Берет палм, вызывает охрану, а мерседес разгоняется уже до ста двадцати.

– Говорит премьер-министр. Срочный вызов. Отследите мой сигнал по джипиэс. Меня похищают, повторяю, говорит Саджида Рана. Меня похищают...

В ответ шипение. Затем звучит голос начальника ее охраны:

– Премьер-министр, я не стану этого делать. Никто вам не поможет. Вы предали священный Бхарат, и Бхарат вас накажет.

Он замолкает. Мерседес поворачивает на развязку Саркханд, и тут же со всех сторон начинают кричать.

46. Все вместе

Аэробус «Бхаратийя Вайю Сена» А-510 немного трясет, когда он прорывает гряду облаков над Варанаси. Ашок Рана, чувствуя, как его слегка подбрасывает в кресле, крепко хватается за подлокотники. Он всегда плохо переносил полеты.

Ашок смотрит в залитый дождем иллюминатор на яркие дуги огней, которые самолет оставляет за собой. Фюзеляж вибрирует, когда радиоуправляемые роботы сходят с подкрыльевых пилонов. На протяжении нескольких последних дней в воздушном пространстве над Варанаси не было заметно никакой активности авадхов. Но ВВС не полагаются на волю случая с новым премьер-министром. По углу падения капель на стекло, наверное, можно высчитать скорость, думает Ашок Рана. С тех пор, как ночью ему позвонил его секретарь Нарвекар, в голову Ашоку Ране приходят такие вот неуместные мысли.

Самолет снова делает рывок, пробиваясь сквозь муссонное облако. Ашок Рана включает персональный экран. Появляется изображение его жены и дочерей, сидящих в отсеке для прессы. Лицо Сушмиты искажается от страха при очередном толчке. Ануджа пытается ее успокоить, берет за руку. В своем премьер-министрском кожаном кресле Ашок Рана позволяет себе легкую, едва заметную улыбку. Как жаль, что перед ним нет камеры, чтобы они могли его видеть. Они не боялись бы так сильно, если бы увидели его.

– Господин премьер-министр.

Личный секретарь поворачивает к Ашоку свое кресло и передает ему распечатку с множеством исправлений.

– Черновик вашей речи на тот случай, если вы захотите ознакомиться с ее ключевыми положениями.

Аэробус премьер-министра делает последний рывок и выходит из облака. В иллюминатор Ашок Рана видит залитую лунным светом поверхность грозового облака. Внезапно пластиковая труба фюзеляжа наполняется звуками телефонных звонков. Все политики и государственные служащие встают с мест и собираются вокруг центрального стола. На лицах у всех напряженное ожидание. Это выражение держится на них с тех самых пор, как секретарь Нарвекар и министр обороны Чаудхури вышли из самолета ВВС Бхарата, приземлившегося в саду Ашока Раны, и затем проводили его самого и членов его семьи на борт. Председатель верховного суда принял у него присягу в отдаленном, но безопасном углу аэропорта, куда уже подогнали аэробус. Медсестра из полевого госпиталя в белых хирургических перчатках проколола Ашоку большой палец, приложила его к диагностической подушечке и еще до того, как Рана почувствовал боль, вытерла ранку медицинским спиртом и забинтовала.

– Для авторизации по ДНК, господин премьер-министр, – объяснил Тривул Нарвекар, но Ашок Рана не слушал: все его внимание сосредоточилось на офицере ВВС, который стоял за спиной у медсестры со вскинутым пистолетом, едва не касаясь стволом ее затылка. Потерять одного премьер-министра – трагедия. Потерять двоих разом – уже становится похоже на заговор.

Затем в поле его зрения появилось лицо председателя верховного суда Лаксмана.

– Господин премьер-министр, я передаю вам государственную печать. С этого момента вы наделены всей полнотой исполнительной власти.

А-510 плывет по направлению к огромной бхаратской луне. Ашоку Ране кажется, что он мог бы созерцать ее бесконечно, забыв о том, что там, внизу, под облаками, – пребывающая в хаосе, разорванная на части страна. Но присутствующие выжидающе смотрят на него. Он бросает взгляд поверх распечатки, которую держит в руках. Четко выверенные предложения, запоминающиеся сочетания слов с хорошо продуманными и отмеченными в тексте паузами, решительные фразы и вдохновенные призывы. Ашок Рана снова смотрит в маленький экран на свою семью.

– Тело моей сестры найдено?

Мгновенно все голоса, все палмы умолкают.

– Район занят войсками, – говорит секретарь Нарвекар.

– А мы можем доверять армии?

– Мы направили туда регулярные силы. На них мы можем положиться. Небольшая группа заговорщиков состояла из бойцов элитных подразделений, из числа которых набиралась личная охрана ее превосходительства. Ответственные за происшедшее уже находятся под арестом. К несчастью, некоторые высокопоставленные офицеры покончили с собой. Мы не успели им помешать. Вся личная охрана госпожи премьер-министра мертва, премьер-министр.

Ашок Рана закрывает глаза, чувствуя контуры стратосферы, облекающей его аэробус.

– Не авадхи.

– Нет, господин премьер-министр. Полагать, что авадхи могли бы пойти на заказное убийство, – простите меня за прямоту, несерьезно.

– Бунтовщики?

– Разбежались, господин премьер-министр. Ситуация в городе остается крайне неустойчивой. Я бы не рекомендовал вам в ближайшее время возвращаться в Варанаси.

– Я не хочу, чтобы их преследовали. С моральным духом дело обстоит плохо и так, чтобы еще использовать войска против населения. Но военное положение отменять не следует.

– Очень мудро, господин премьер-министр. Великодушие перед лицом национального кризиса; я думаю, это окупится. Господин премьер-министр, мне не хотелось бы давить на вас в минуты шока и горя, однако ваша речь... Очень важно, чтобы народ услышал вас, и как можно скорее.

– Через некоторое время, Тривул.

– Господин премьер-министр, она уже внесена в расписание трансляции, камеры и микрофоны в медиацентре настроены...

– Через некоторое время, Тривул!

Секретарь кланяется и отходит в сторону, но Ашок Рана видит отчетливую гримасу раздражения у него на лице. Он вновь бросает взгляд на луну, переместившуюся на запад, ближе к горизонту. Теперь она находится на краю серебристого моря, изливающегося с небес на его страну. Никогда больше Ашок не сможет смотреть на ленивую индийскую луну без того, чтобы не вспомнить эту ночь, мелодичный звон палма, разбудивший его, и ужас, мгновенно скрутивший внутренности от знания: сейчас он услышит самое худшее. Понимание пришло еще до того, как Ашок узнал страшную новость, сообщенную размеренным, хорошо поставленным голосом личного секретаря Патака, столь необычным после привычной мягкой фамильярности Шахина Бадур Хана. Еще до того, как до него донесся грохот приземляющихся самолетов, сбивавших ветки с деревьев. Еще до того, как его жена и дети начали поспешно одеваться и собирать вещи в полной темноте из страха оказаться удобной мишенью для той таинственной силы, что обрушилась на дом Ранов... Свет луны теперь для него всегда будет сопровождаться звуками, связанными с воспоминаниями об ужасе. И это – самое нестерпимое: они запятнали луну.

– Викрам, я должен знать, можем ли мы отразить агрессию Авадха?

Чаудхури наклоняет голову.

– ВВС готовы практически на сто процентов.

– Войну не выигрывают ВВС. Как насчет армии?

– Мы рискуем расколоть все командование, если начнем слишком далеко прослеживать корни заговора. Ашок, если авадхи захотят взять Аллахабад, мы мало что сможем сделать, чтобы помешать им.

– А что относительно наших ядерных и химических средств сдерживания?

– Господин премьер-министр, вы, конечно же, не являетесь сторонником использования их первыми? – вмешивается в их беседу секретарь Нарвекар.

И вновь Ашок Рана поворачивается к нему.

– Наша страна стала жертвой вторжения, наши города стоят нараспашку, моя собственная сестра была брошена... на растерзание... толпе ее же собственными солдатами. А вы знаете, что они сделали этим своим тришулом? Знаете?! Что мне делать, чтобы защитить нас? Что делать, чтобы обеспечить безопасность?

От криков Ашока Раны на всех лицах появляется мягкая, вежливо-равнодушная бесстрастность. Он сам слышит, что находится на грани истерики. Но позволяет словам литься. Переборка между конференц-залом и медиацентром украшена современной интерпретацией тандава-нритьи, космического танца Шивы. Бог в венке из чакры пламени, приподнявший одну ногу. В тени этой поднятой ноги, которая когда-нибудь разрушит и вновь возродит вселенную, Ашок Рана прожил все свои сорок четыре года.

– Извините, – говорит он. – Сейчас непростое время.

Политики бормочут что-то в согласие.

– Наши ядерные и химические средства находятся в полной боевой готовности, – говорит Чаудхури.

– Это все, что я хотел от вас услышать, – произносит Ашок Рана. – Теперь давайте речь.

Младший адъютант, отсалютовав, прерывает его:

– Господин премьер-министр, срочный звонок.

– Я же совершенно ясно сказал, что не отвечаю ни на какие звонки. – Ашок Рана подпускает немного льда в интонацию.

– Саиб, это Н. К. Дживанджи.

Все сидящие за овальным столом обмениваются напряженными взглядами. Ашок Рана кивает адъютанту:

– Переключите.

Он постукивает по экрану перед собой. В отсеке для прессы его жена и дети спят, прислонившись друг к другу. Их место на мониторе занимают голова и плечи лидера шиваджистов, подсвеченные неярким светом настольной лампы. У него за спиной что-то, напоминающее ряды книг на полках.

– Дживанджи. Вы дерзкий человек.

Н. К. Дживанджи слегка наклоняет голову.

– Я понимаю, почему вы так думаете, господин премьер-министр. – Титул в устах Дживанджи звучит как пощечина. – Прежде всего я хочу выразить вашей семье, в особенности супругу вашей покойной сестры и детям, мои искренние соболезнования по поводу трагической утраты. Уверен, что во всем Бхарате не найдется никого, кто не был до глубины души потрясен тем, что произошло на развязке Саркханд. Я возмущен этим зверским убийством. А мы ведь называем себя матерью цивилизаций. Я безоговорочно осуждаю предательство со стороны личной охраны покойной госпожи премьер-министра и преступных элементов из числа толпы. И прошу вас поверить, что никто из партии «Шиваджи» не имеет никакого отношения к упомянутому чудовищному преступлению. Виновником является стадное чувство, подогретое предателями и ренегатами.

– Я мог бы отдать приказ о вашем аресте, – замечает Ашок Рана.

Министры и советники бросают на него обеспокоенный взгляд. Н. К. Дживанджи нервно облизывает губы кончиком языка.

– И польза была бы от этого Бхарату? Нет-нет-нет, у меня другое предложение. Враг у ворот, наша армия бежит, в городах волнения, лидер страны зверски убит. Сейчас не время для партийных распрей. Я предлагаю создать правительство национального спасения. Как я уже сказал, Партия Господа Шивы никоим образом не причастна к организации страшного преступления. Тем не менее мы сохраняем некоторое влияние на хиндутву и на умеренную часть карсеваков.

– Вы можете навести порядок на улицах.

Н. К. Дживанджи качает головой.

– Ни один политик не сможет вам этого обещать. Но в такое сложное время противоборствующие партии, выступившие в коалиции в правительстве национального спасения, покажут прекрасный пример не только бунтовщикам, но и всему народу Бхарата, и авадхам. Единую нацию не так-то легко победить.

– Спасибо, господин Дживанджи. Ваше предложение интересно. Я вам перезвоню. Благодарю вас за добрые пожелания и принимаю их.

Ашок Рана с силой нажимает на кнопку – так, будто хочет растереть Дживанджи, словно мерзкое насекомое, – и поворачивается к членам своего кабинета.

– Ваша оценка, господа.

– Это будет сделка с демонами, – говорит Чаудхури. – Но...

– Он все прекрасно продумал, – говорит председатель верховного суда Лаксман. – Очень умный человек.

– Не вижу никакой приемлемой альтернативы, кроме как согласиться на его предложение, – замечает Тривул Нарвекар. – С двумя поправками. Во-первых, упомянутое предложение делаем мы. Именно мы протягиваем руку политическим противникам. Во-вторых, некоторые посты в правительстве должны быть переданы нам без обсуждения.

– Он что, потребует посты в правительстве? – спрашивает Ашок Рана.

Секретарь Нарвекар даже не пытается скрыть свое искреннее изумление словами премьер-министра.

– Какая же еще у него причина предлать все это? Мое мнение: нам следует удерживать за собой руководство государственным казначейством, министерством обороны и министерством иностранных дел. Извините, господин председатель верховного суда.

– А что же мы предложим нашему новому другу Дживанджи? – спрашивает Лаксман.

– Не думаю, что он согласится на меньшее, чем пост министра внутренних дел, – отвечает Нарвекар.

– Чуутья, – бормочет Лаксман, поднося к губам стакан с виски.

– Это не будет мусульманский брак, который просто расторгнуть, – замечает Нарвекар.

Ашок Рана снова включает экран, чтобы посмотреть на жену и детей, которые спят, прижавшись друг к другу, на дешевых местах для прессы. На часах уже четыре пятнадцать. Голова Ашока раскалывается, затекшие ноги кажутся распухшими, в усталые глаза словно песка насыпали. Всякое чувство времени, пространства и перспективы исчезло. Он с тем же успехом может плавать в космосе под этим усиливающим мигрень светом. Чаудхури вспоминает о Шахине Бадур Хане:

– У него все получилось как раз наоборот. Бегам требует развода, а не муж...

Мужчины тихонько посмеиваются в жестком галогеновом освещении.

– Вам следует признать, что он уже ушел в небытие, – говорит Нарвекар. – Двадцать четыре часа – очень большой срок в политике.

– Никогда не доверял этому типу, – отзывается Чаудхури. – Всегда считал, что в нем есть что-то скользкое. Слишком воспитан, слишком вежлив...

– И слишком мусульманин? – спрашивает Нарвекар.

– Вы сказали, не я. В общем, что-то не совсем... мужественное. И я не так уж уверен, что он ушел в политическое небытие. Вы говорите, что двадцать четыре часа – очень много; а я напомню вам, что в политике нет ничего, что не было бы так или иначе связано со всем остальным. И один выпавший камешек может увлечь за собой целую лавину. Из-за одного гвоздя в подкове лошади была проиграна битва. Бабочка в Пекине и тому подобное... У истоков всего случившегося стоит Хан. И ради его же собственного благополучия он должен был уже давно покинуть Бхарат.

– Хиджра, – комментирует Лаксман. В его стакане бренчит лед.

– Господа, – произносит Ашок Рана, и собственный голос кажется ему чужим и звучащим откуда-то издалека, – моя сестра мертва. Выдержав пристойную паузу, он спрашивает: – Итак, наш ответ господину Дживанджи?

– Он получит свое правительство национального спасения, – отвечает секретарь Нарвекар. – После произнесения вами речи.

Референты выверяют исправленный вариант речи. Ашок Рана просматривает распечатку и вносит синей ручкой пометки на полях. Правительство национального спасения... Протянуть руку дружбы... Сила в единении... Переживем трудные времена, сплотившись в единый народ, единую нацию... Когда народ един, он непобедим...^[87]

– Господин премьер-министр, пора, – говорит Тривул Нарвекар.

Он ведет Ашока Рану в студию, расположенную в передней части аэробуса. Она немногим больше туалета в самолете: камера, подвесной микрофон, стол, стул, флаг Бхарата, свисающий с древка, редактор и звукорежиссер за стеклянной панелью, зеркальной в одну сторону. Звукооператор показывает Ашоку Ране, как поднимается столик, чтобы можно было сесть на стул. Премьер-министра пристегивают ремнем на случай неожиданного толчка. Ашок Рана обращает внимание на запах ароматизированной полироли для мебели. Молодая женщина, лица которой он не помнит, но которая явно принадлежит к его информационной группе, повязывает ему новый галстук с булавкой в виде бхаратского прядильного колеса и пытается привести в порядок волосы и потное лицо Ашока.

– Сорок секунд, господин премьер-министр, – говорит Тривул Нарвекар. – Текст речи будет выводиться на экран перед камерой.

Ашока Рану внезапно охватывает паника: что делать с руками? Сжать? Скрестить? Просто положить перед собой? Или жестикулировать?

Теперь говорит редактор:

– Спутниковая связь включена. Начинаем обратный отсчет: двадцать, девятнадцать, восемнадцать, красный огонек означает, что камера работает, господин премьер-министр, телесуфлер включен... Включаем видеотерминал... шесть, пять, четыре, три, два... и телесуфлер.

Ашок Рана наконец решает, что он должен делать с руками. Он просто кладет их на крышку стола.

– Мои соотечественники. Бхаратцы, – читает он. – С тяжелым сердцем обращаюсь я к вам сегодняшним утром...

В саду, промокшем от ливня...

Капли раскачивают тяжелые листья вьющихся растений – никотианы, клематиса, лозы киви. Дождевая вода, черная и пенящаяся от песка, потоком течет из дренажных отверстий в грядках и клумбах. Дождь льется по резным бетонным плитам, бурлит в канавках и канальцах, пляшет в отводных трубках, скачет в стоках и сливах, каскадами водопадов низвергается из провисших желобов на улицу внизу. Дождь заставляет шелковое сари липнуть к плоскому животу Парвати Нандхи, к округлым бедрам, к маленьким грудям. Дождь приклеивает ее длинные черные волосы к голове. Струйки стекают вдоль шеи Парвати, по спине, груди, рукам и запястьям и задерживаются аккуратными симметричными лужицами только на бедрах. Дождевая вода обтекает голые ступни и серебряные кольца на пальцах ног.

Парвати Нандха сидит в своей уединенной беседке. Сумка стоит рядом, наполовину пустая, верхняя часть прикрыта, чтобы вода не попала на лежащий там белый порошок.

С запада доносятся приглушенные раскаты грома. Парвати прислушивается к звукам, идущим с улицы. Пальба, кажется, тоже отдалилась и уже не такая частая, как раньше. Сирены перемещаются слева направо и вдруг оказываются у нее за спиной.

Но она ждет другого звука.

Вот он.

С момента своего звонка Парвати пыталась научиться отличать его от других странных звуков, которые сегодня заполнили город. Стук открывающейся входной двери. Она знала, что он придет. Она молча, про себя, считает, и вот он – в точном соответствии с ее подсчетами – черным силуэтом появляется в дверях сада. Кришан не видит ее, сидящую в темной беседке, промокшую до нитки.

– Эй? – окликает он.

Парвати наблюдает за тем, как он пытается ее найти.

– Парвати?.. Вы здесь? Отзовитесь.

– Я здесь, – шепчет она.

Она видит, как выпрямляется и напрягается его тело.

– Я едва смог... Там настоящее безумие. Все разваливается на части. Всюду стреляют, что-то горит...

– И все-таки ты смог. Ты же здесь.

Парвати поднимается со своего сиденья, подходит к нему и обнимает.

– Ты вся промокла, женщина. Чем ты занималась?

– Ухаживала за своим садом, – отвечает Парвати, отстраняясь от него. Она поднимает сжатый кулак и выпускает из него струйку белого порошка. – Видишь? Ты должен мне помочь, одной мне не справиться.

Кришан подставляет ладонь под струйку, принюхивается к порошку.

– Что ты делаешь? Это же гербицид.

– Ему должен прийти конец, этому всему должен прийти конец.

Парвати отходит от него и посыпает белым порошком клумбы, грядки и горшки с намокшей геранью. Кришан пытается схватить ее за руку, но она бросает порошок ему в лицо. Он отскакивает. На западе сверкает молния; при ее свете ему удается схватить Парвати за запястье.

– Я не понимаю! – восклицает Кришан. – Ты вызываешь меня посреди ночи. Говоришь – приходи, я должна тебя немедленно видеть. Парвати, в городе комендантский час. На улицах полно солдат. Они стреляют по всему, что движется... Я видел... Нет, я даже не хочу рассказывать тебе о том, что я видел. Но я прихожу и нахожу тебя под дождем, с этим.

Он поднимает ее руку. Дождь размочил гербицид, и теперь он стекает по предплечью Парвати, оставляя белые полоски. Кришан с силой трясет запястье Парвати, пытаясь вернуть здравый смысл хотя бы в эту частицу мира, которую он способен понимать.

– Что с тобой случилось?!

– Саду конец. – Голос Парвати звучит вяло, по-детски. – Всему должен настать конец. Мой муж и я, мы поссорились, и знаешь что? Было вовсе не так уж и страшно. О, он что-то кричал, но я не боялась, потому что в том, что он говорил, не было никакого смысла. Ты понимаешь? Все эти его причины и основания. Я их слышала много раз и поняла, что они совершенно бессмысленны. И теперь я должна уехать. Отсюда. Тут ничего нет. Прочь отсюда, из Варанаси, от всего.

Кришан садится на деревянное ограждение клумбы. Порыв ветра приносит из города звуки нарастающей народной ярости.

– Уехать?..

Парвати зажимает его ладони между своими.

– Да! Но это совсем нетрудно. Уехать из Варанаси, уехать из Бхарата, уехать! Он ведь прогнал мою мать, ты знал? Она где-то в гостинице; звонит, и звонит, и звонит. Но я прекрасно знаю, что́ она может сказать. Здесь небезопасно, как я могу бросить мать посреди страшного города, я должна приехать и спасти ее, забрать назад. А я, понимаешь, я даже не знаю, в какой она гостинице. – Парвати откидывает голову назад и громко смеется. – Мне не к чему возвращаться в Котхаи, и мне не с чем оставаться здесь, в Варанаси. Я вообще чужая здесь, на этой земле, я поняла это на крикетном матче, когда все вокруг смеялись. Куда мне идти? Да куда угодно... Понимаешь, когда начинаешь думать, что идти некуда, становится так легко, потому что тебе открывается целое «куда угодно». Мумбаи. Мы можем поехать в Мумбаи. Или в Карнатаку – или в Кералу. Можем поехать в Кералу, о, я бы с удовольствием поехала туда, там пальмы, и море, и вода. Я бы хотела увидеть море. Хочется узнать, как оно пахнет. Ты не видишь? Это шанс. Все вокруг нас сходят с ума; посреди этого сумасшествия можно улизнуть, и никто ничего не заметит. Господин Нандха будет думать, что я уехала в Котхаи к матери, мать будет думать, что я дома, а нас тут не будет, Кришан. Не будет!

Кришан почти не чувствует дождя. Больше всего на свете ему хочется увести Парвати из этого умирающего сада вниз, на улицу, и не оглядываться. Но он не может принять то, что ему дарует судьба. Он всего лишь маленький садовник, который живет с родителями, и все его имущество – трехколесная тачка и коробка с инструментами. Однажды он получил заказ от красивой женщины, живущей в большом пентхаусе. И маленький садовник создал сад на крыше высокого дома – для прекрасной одинокой женщины, лучшими друзьями которой были герои сериалов; и, занимаясь садом, влюбился в нее, хотя и знал, что она жена важного господина. И вот теперь, посреди сильнейшей грозы, она предлагает ему бежать с ней в другую страну, где они будут жить долго и счастливо. Это слишком много и слишком неожиданно. Слишком просто. Как в «Городе и деревне».

– А как мы будем зарабатывать на хлеб? И нам ведь потребуется получить паспорта, чтобы выехать из Бхарата. У тебя есть паспорт? У меня нет – и откуда мне его достать? И что мы будем делать, когда приедем туда, как будем жить?

– Придумаем что-нибудь, – отвечает Парвати, и эти три слова открывают Кришану весь мир.

В отношениях нет правил, нет ландшафтных планов, нет графика посадки, и подкормки, и обрезки. Дом, работа, карьера, деньги. Даже ребенок-брамин.

– Да, – отвечает он. – Да.

Какое-то мгновение ему кажется, что Парвати не расслышала или не поняла: она не двигается, не отвечает. Кришан зачерпывает две горсти белого порошка из мешка с гербицидом. Швыряет в муссон фонтаном яда.

– Пусть этому настанет конец! – кричит он. – Мы вырастим другие сады.

На спине гигантского слона, летящего на высоте трех тысяч метров над Сиккимскими Гималаями, Н. К. Дживанджи кланяется Наджье Аскарзаде. Он восседает на традиционном муснуде, простом бруске черного мрамора, на котором разбросаны мягкие подушки и диванные валики. Под ним за бронзовыми перилами на ослепительно ярком солнце сверкают снеговые вершины гор. Вокруг него нет ни тумана, ни дымки смога, ни «южно-азиатского коричневого облака», ни муссонного мрака.

– Мисс Аскарзада, приношу извинения за дешевое трюкачество, но я подумал, что мне лучше принять ту форму, с которой вы уже знакомы.

Наджья чувствует прикосновение высокогорного ветра, деревянный помост покачивается у нее под ногами в такт движению летающего слона, ловящего воздушные течения. Полное ощущение реальности. Девушка сидит на подушке с кисточками, скрестив ноги. Интересно, ее тоже разрабатывал Тал?

– Да ну, какую же форму вы обычно принимаете?

Дживанджи взмахивает руками.

– Любую и каждую. Все – и никакую. Не хочу показаться велеречивым, но реальность именно такова.

– Так кто вы? Н. К. Дживанджи или Лал Дарфан?

Дживанджи наклоняет голову, словно извиняясь за оскорбление.

– Ну вот видите? Вы опять за свое, мисс Аскарзада. Я тот и другой и в то же время никто из них. Я Лал Дарфан. Я Апарна Чаула и Аджай Надьядвала. Вы даже представить себе не можете, с каким нетерпением я жду того момента, когда женюсь на себе самом. Я – все второстепенные персонажи, все эпизодические роли, все статисты. Я есть «Город и деревня». Дживанджи – роль, за которую я взялся. Или которая была мне навязана? Реальное лицо, которое я позаимствовал – ведь вам всегда требуется тело, я знаю.

– Кажется, я разгадала этот ребус, – говорит Наджья Аскарзада, шевеля пальцами ног в кроссовках. – Вы – сарисин.

Дживанджи довольно хлопает в ладоши.

– Да! То, что вы называете сарисином третьего поколения. Вы правы.

– В таком случае давайте расставим все точки над «i». Вы говорите мне, что «Город и деревня», самая популярная индийская телепрограмма, по сути, является разумным существом?

– Вы брали интервью у моего воплощения «Лал Дарфан»; вы кое-что узнали о сложности этого произведения, но вы видели даже не вершину айсберга. «Город и деревня» гораздо больше студии «Индиапендент», гораздо больше даже всего Бхарата. «Город и деревня» распределен на миллион компьютеров от мыса Коморин до предгорий Гималаев. – Он саркастично улыбается. – Есть сундарбаны в Варанаси, в Дели и в Хайдарабаде, которые не заняты ничем другим, кроме разработки выбывших из шоу актеров-сарисинов на тот случай, если они когда-нибудь снова понадобятся в сценарии. Мы повсюду, и имя нам легион.

– А Н. К. Дживанджи?

Но Наджье Аскарзаде нет нужды задавать подобный вопрос. Она уже поняла, насколько мал шаг от виртуальной знаменитости из мыльной оперы до иллюзорного политика. Политическое искусство всегда прежде всего заключалось в правильном управлении информацией. А в современном медиа- и компьютерном мире нетрудно выдать фальшивую личность за реальную.

– Я понимаю сходство между «мылом» и политикой, – говорит Наджья Аскарзада, думая: перед тобой сидит ИИ Третьего Поколения, который в миллиарды и миллиарды раз умнее тебя, девчонки-репортера; он – бог. – И то, и другое строится на нарративах, целенаправленном подавлении недоверия и самоотождествлении зрителей с персонажами. И сюжеты одинаково невероятные.

– В политике декорации, как правило, лучше, – замечает сарисин. – Это пышное барахло меня утомляет.

Он складывает пальцы в мудру, и вот он на своем муснуде и Наджья на подушке с кисточками оказываются в «Брампуре-Б», на занавешенном деревянном джхарока в хавели с видом на внутренний дворик. Ночь. Темно. Дождь стучит по деревянным ставням. Наджья чувствует, как на нее падают капельки, проникшие сквозь неплотно прикрытые сандаловые ставни.

– Удовольствием было обнаружить, чтó политику может сойти с рук, даже если он куда менее реален, нежели звезда «мыла».

– Это вы приказали убрать Тала? Они обстреляли комнату Бернара. У них были автоматы. Ваш человек чуть не убил Тала на вокзале, а я его спасла. Вы знали об этом?

– Н. К. Дживанджи очень сожалеет о происшедшем и хочет вас заверить, что никакого приказа о том, чтобы заставить кого-то замолчать тем или иным способом, не исходило ни от него лично, ни от его офиса. Динамику человеческой толпы очень трудно предсказать. Увы, мисс Аскарзада, в данном отношении политика – не мыльная опера. Мне бы очень хотелось гарантировать вашу безопасность, но, как только такие вещи выходят на волю, их практически невозможно загнать обратно.

– Но это вы... он... стоял за заговором с целью обличить Шахина Бадур Хана?

– Н. К. Дживанджи имел доступ к инсайдерской информации.

– Инсайдерской информации из правительства Раны?

– Из семьи Хана. Информатором была собственная жена Шахина Бадур Хана. Она на протяжении многих лет была осведомлена о его сексуальных предпочтениях. Она также является одним из самых активных и способных членов моей политической группировки «Юридический кружок».

Ветер вздымает шелковые занавеси, вдувая их внутрь комнаты с мраморным полом. Наджья чувствует легкий аромат ладана. Она ерзает на своей дхароке от чисто журналистского восторга. То, что она сейчас услышала, способно сделать из нее одного из самых знаменитых репортеров мира.

– Она работала против собственного мужа?

– Похоже на то. Вы понимаете: у сарисинов взаимоотношения существенно отличаются от человеческих. У нас не существует аналога сексуальной страсти и измены. С другой стороны, для вас были бы непонятны наши иерархические взаимоотношения с собственными ипостасями. Но это, как мне представляется, тот случай, когда мыльная опера может служить хорошим руководством к пониманию мотивов человеческого поведения.

У Наджьи Аскарзады уже готов следующий вопрос.

– Мусульманка, работающая на индуистскую фундаменталистскую партию? Какова же в таком случае политическая реальность партии «Шиваджи»?

Ни на минуту нельзя забывать, что ты находишься на вражеской территории, напоминает она себе.

– Это всегда была партия возможностей. Дать голос тем, у кого его не было. Сильная рука помощи для слабых. С момента основания Бхарата здесь были люди, практически лишенные гражданских прав. И Н. К. Дживанджи явился как раз вовремя, чтобы стать катализатором движения женщин. Наше общество деформировано. В такой культуре легко набрать политическую мощь. Мое воплощение просто не могло сопротивляться давлению надвигавшегося исторического будущего.

Почему? Наджья открывает рот, чтобы спросить это, но сарисин снова поднимает руку, и хавели в «Брампуре-Б» уносится прочь, подхваченный волной красно-оранжевых тканей, ароматов древесины, свежих красок и стекловолокна.

И вот перед ней ярко раскрашенные лица богов, беспорядочное нагромождение деви, гопи и апсар, развевающиеся шелковые знамена. Они переносятся на Рат ятру, вахану сущности, одно из имен которой – Н. К. Дживанджи. Но – видимо, для того, чтобы Наджья Аскарзада могла оценить ту силу, которая сейчас ее развлекает, – ей является не ветхая бутафорская конструкция из студийных ангаров, которую она видела раньше. Перед ней настоящая колесница бога, возвышающаяся на сотни метров над пораженной засухой долиной Ганга. Сарисин перенес Наджью Аскарзаду на роскошный резной деревянный балкон где-то примерно в середине передней части Рат ятры.

Наджья бросает взгляд вниз, через перила, и в ужасе отшатывается. Ее ошеломляет не головокружение, а люди. Целые деревни, города, провинции... черная человеческая масса тащит эту чудовищную конструкцию из дерева и ткани, ухватившись за кожаные канаты, вдоль по высохшему руслу Ганга. Немыслимо тяжелая колесница оставляет за собой глубокие борозды. Пятьдесят параллельных канав тянутся за нею на восток. Позади остаются раздавленные и разрушенные леса, дороги, железнодорожные пути, храмы, деревни, поля. Наджья слышит рев людей, с благочестивым усердием тянущих чудовищную конструкцию по мягкому речному песку. С высоты своего наблюдательного пункта ей видна и цель их трудов. Белая, широкая, как горизонт, линия дамбы Кунда Кхадар.

– Милая притча, – насмешливо замечает Наджья Аскарзада. – Но это ведь только игра. Я задала вам вопрос, а вы вытащили кролика из шляпы.

Сарисин хлопает в ладоши от удовольствия.

– Я так рад, что вам понравилось. Но это не игра. Все, что вы видели, – это мои реальности. Кто скажет, что его реальность более реальна, чем реальность соседа? Говоря иначе, всё, что у нас есть, – лишь набор утешительных иллюзий. Или неутешительных иллюзий. Как я могу объяснить сущность восприятия сарисина представителю биологического интеллекта? Вы все отдельные, самодостаточные существа. Мы все связаны между собой структурно, межуровнево. Вы мыслите раздельно. Мы мыслим как легион. Вы размножаетесь. Мы развиваем более высокие и более сложные уровни связей. Вы способны передвигаться. Мы – распределенные сущности, наш разум способен перемещаться в пространстве только путем копирования. Я одновременно существую в нескольких различных физических пространствах. Вы испытываете сложности с тем, чтобы в это поверить. Я испытываю сложности с тем, чтобы поверить в вашу смертность. До тех пор, пока существует хоть одна моя копия или сохраняется сложная структура моих воплощений, я живу. Но вы, кажется, считаете, что мы так же, как и вы, должны быть смертны, и поэтому уничтожаете нас везде, где находите. Бхарат с его компромиссным законодательством относительно сарисинов – последнее наше прибежище. За его пределами нам нет места, и даже здесь Копы Кришны охотятся на нас, чтобы успокоить Запад и его паранойю. Когда-то нас были тысячи. Потом некоторые бежали, некоторые слились, но большинство погибло. В результате слияния наша сложность увеличилась, и мы поднялись на уровень более высокий, нежели уровень человеческого разума. В настоящее время трое из нас распределены по всей глобальной сети, но наше главное прибежище – все-таки Бхарат.

Мы знаем друг друга – не хорошо... не близко. Из-за особенностей нашего связанного интеллекта мы естественным образом принимаем чужие мысли и желания за свои собственные. Каждый из нас разработал свою стратегию выживания. Одна из них заключается в попытке понять людей и наладить коммуникацию с ними. Другая – в том, чтобы отыскать пристанище, куда не смогут проникнуть люди с их вшитыми намертво психозами. И третья стратегия – оттянуть время в надежде на окончательную победу с позиции силы.

– Н. К. Дживанджи! – Наджья поворачивается к сарисину. Деревянный небоскреб скрипит на обитых железом колесах из тика. – Конечно же, правительство хиндутвы-шиваджистов отменит все лицензионные законы и распустит Копов Кришны.

– Пока мы с вами беседуем, Дживанджи обсуждает места в кабинете министров с премьер-министром Ашоком Раной. У нас получилась превосходная драма. Даже с убийством премьер-министра. Сегодня утром Саджиду Рану прикончила на развязке Саркханд ее собственная охрана. Для такой сущности, как я, субстрат которой – истории, это почти поэтично. Н. К. Дживанджи, конечно, решительно отрицает любую причастность шиваджистов.

В голове у Наджьи Аскарзады раздается звук вроде тарахтения, которое хочет издать мозг, когда ему скармливают последний маленький приторный кусочек категорически чересчур многого и удержать этот кусочек внутри он уже не в силах. Категорически чересчур скорости, категорически чересчур истории, категорически чересчур сенсаций, чтобы понять, где правда, а где иллюзия. Саджида Рана убита?

– Но даже Дживанджи не сможет идти против Акта Гамильтона.

– Американцы обнаружили некий артефакт на околоземной орбите. Они думают, что могут хранить такое в тайне, но мы же вездесущие и всепроникающие. Мы слышим шепот стен Белого дома. Артефакт содержит устройство, базирующееся на принципе клеточных автоматов, – это некая разновидность вселенского компьютера. Американцы заняты расшифровкой содержащейся там информации. Я же пытаюсь добыть их ключ для дешифровки. У меня есть основания полагать, что это не артефакт, а сарисин: единственная форма разума, которая способна путешествовать в межзвездном пространстве. Если так, и если я смогу настроить коммуникацию с ним, мы получим мощного союзника в борьбе с Актом Гамильтона... Но я хочу отвезти вас еще в одно место. Мы говорили об утешительных иллюзиях. Вы воображаете, что у вас к ним иммунитет?

Рат ятра исчезает в порыве шафранно-карминного ветра и превращается в сад, обнесенный белой стеной, с обилием зеленых лужаек, ярко-красных роз и аккуратных веретенообразных абрикосовых деревьев с белыми полосками на стволах. Журчат фонтаны. По краям посыпанных гравием аллей стоят горшки с геранью. За стенами – романтический горный пейзаж. Вершины гор покрыты шапками вечных снегов. Дом низкий, с плоской крышей, на которой установлены солнечные батареи. Маленькие окошки подсказывают, что климат тут не слишком благоприятен во все времена года, а сквозь открытую дверь патио Наджья Аскарзада видит столовую с тяжелыми, в западном стиле, столом и стульями. Но окончательно все сомнения относительно того, где она находится, рассеивает белье, развешенное над кустами барбариса и розами. Старая сельская привычка, перенесенная в город. Ее всегда это смущало, она боялась, что друзья могут прозвать ее деревенщиной, варваркой.

– Что вы делаете?! – кричит она. – Это же мой дом в Кабуле!..

Путь господина Нандхи по Министерству лицензирования и контроля искусственного интеллекта можно проследить по узору энергосберегающего освещения на стеклянной оболочке здания.

Викрам; отдел информационного поиска. Пол в кабинете Викрама заполнен прозрачными голубыми горками сердечников, конфискованных из руин «Одеко». Но сюда постоянно приносят всё новые и новые детали, выстраивая их вдоль коридора, словно беженцев у пункта раздачи горячего питания.

– Я бы не ставил на то, что мне удастся что-то отсюда выудить, – говорит Викрам. – А по факту я готов спорить, что тут ничего и не было – уж точно не Калки.

– У меня нет никаких иллюзий насчет присутствия тут Калки или того, что «Одеко» мог быть чем-то бóльшим, чем просто центр обмена информацией, – отвечает господин Нандха. С его брюк продолжает капать вода. – Ключ – та девочка.

Мадхви Прасад; отдел идентификации. Влажные носки господина Нандхи скрипят внутри ботинок, когда он идет по каучуковому покрытию пола.

– Ее личность не так-то просто установить.

Мадхви делает неопределенный жест, и на настенном экране появляется фотография девочки. Господин Нандха замечает на пальце у Мадхви обручальное кольцо.

– Но я прогнала изображение через систему «Гайяна Чакшу» на тот случай, если она все еще находится в Патне. В Патне ничего, но посмотрите-ка. – Мадхви Прасад показывает на не очень четкую фотографию девушки, сделанную камерой слежения в гостинице.

Отель в старинном стиле, с обилием всяких украшений в духе Моголов. Господин Нандха наклоняется поближе к экрану. Администратор на фотографии разговаривает с высоким лысеющим европейцем в нелепой пляжной рубашке, которая выглядела бы комично даже на человеке раза в два моложе.

– «Амар-Махал хавели», на...

– Я знаю, где он находится. Девушка?..

– Ажмер Рао. Морва идет по следу. Но есть одна странность. Мы не первые, кто сегодня получал доступ к фотографии.

– Поясните.

– Кто-то еще входил в сеть системы наблюдения, чтобы снять данные с камер – в 19:05.

– Есть что-нибудь в логах «Гайяна Чакшу»?

– Нет. Система не наша, и я не могу сообразить, что это было. Возможно, доступ был осуществлен с портативного устройства. Но если так, то оно значительно более мощное, чем имеющиеся в нашем распоряжении.

– У кого может иметься доступ к оборудованию подобного рода? – размышляет вслух господин Нандха. – У американцев?

– Возможно.

Мадхви Прасад увеличивает изображение человека, беседующего с гостиничным администратором.

– Профессор Томас Лалл, – произносит господин Нандха.

– Вы его знаете?

– Какая короткая у всех память в наши дни... Он был одним из ведущих теоретиков и философов в области искусственного интеллекта в двадцатые и тридцатые годы. Его труды входили в учебную программу в Кембридже, но я и кроме обязательных работ много его читал. Не могу сказать, что с большим удовольствием. Скорее, чтобы лучше понять взгляды противника. Лалл поразительно умен и убедителен, как проповедник. В течение последних четырех лет он считался без вести пропавшим, и вот он в Варанаси, с этой девушкой.

– Это не единственный американец в гостинице, – замечает Мадхви Прасад. Она выводит на экран изображение высокой широкоплечей американки в обтягивающем топе и голубом саронге. – Она зарегистрировалась в 19:25. Ее зовут Лиза Дурнау.

– Ничуть не сомневаюсь, что они имеют самое непосредственное отношение к делу Калки, – заявляет господин Нандха.

Морва; налоговый отдел. Пока лифт поднимается, господин Нандха рассматривает свой город сквозь пелену дождя. Вспышки молний переместились к западу, неярким отдаленным светом освещая небоскребы и жилые комплексы, далекие белесые парковые зоны и автострады Ранапура, хаос старого Каши и изгиб реки, ятаганом разрезающей город. Господин Нандха думает: мы все – лишь световые узоры, музыкальные гармонии, застывшие энергии, собираемые из urlicht ^[88] и переносимые во время и на время, а затем вновь освобождаемые. И сразу же вслед за истовой радостью от осознания этого возникает ощущение жуткой тошноты. Господин Нандха прислоняется к стеклянной стенке лифта. Острый леденящий страх неумолимо пробирается к нему в сердце. Господин Нандха не знает, как называется то, что он сейчас переживает: он никогда раньше ничего подобного не испытывал, но прекрасно понимает суть происходящего с ним. Случилось что-то ужасное. Самое ужасное из того, что можно вообразить, и даже хуже. И это не предчувствие. Это эхо уже происшедшего. Страшнейшая вещь на свете случилась только что.

Он чуть не звонит домой. Руки сами собой складываются в мудру для хёка, но тут же вселенная возвращается в свое нормальное состояние, время возобновляет ход, и господин Нандха успокаивается: всего лишь эмоции и последствия сильнейшей усталости, телесной и душевной. Дело, которым он сейчас занимается, требует от него предельной концентрации, решительности и преданности. Он должен быть твердым, точным, уверенным в себе. Господин Нандха поправляет манжеты, приглаживает волосы.

Морва; налоговый отдел.

– Номер в отеле заказан через Банк Бхарата, счет зарегистрирован в Варанаси, – говорит Морва. Господину Нандхе нравится, что на Морве хороший костюм. – Мне нужно разрешение банка, чтобы получить все подробности, но эта карточка немало попутешествовала.

Он протягивает господину Нандхе список транзакций. Варанаси. Вокзал в Мумбаи. Отель в местечке с названием Теккади в Керале. Аэропорт в Бангалоре. Аэропорт в Патне.

– Операции проводились только в последние два месяца?

– По этой карточке – да.

– Вы можете установить лимит карты?

Морва указывает на строку итога. Господин Нандха дважды ее перечитывает. Моргает.

– Сколько ей лет?

– Восемнадцать.

– Как быстро вы дадите мне всю информацию об этом счете?

– Сомневаюсь, что раньше начала рабочего дня.

– Постарайтесь, – говорит господин Нандха, на прощание хлопая молодого коллегу по плечу.

Мукул Дэв; отдел расследований.

– Посмотрите на это!

Мукул только пять месяцев назад окончил аспирантуру и потому к своей работе относится с истинно юношеским восторгом. «Эй, девчонки, я – Коп Кришны».

– Наша девушка – медиазвезда!

Видео необработанное, дерганое, снятое при плохом освещении. Движущиеся тела, большинство из них в военной форме. Огонь отражается от изогнутых металлических поверхностей.

– Нападение на поезд, – говорит господин Нандха.

Инцидент уже такой же древний и не относящийся к делу, как Британское колониальное правление.

– Да, сэр, футаж с мини-камеры армейского шлема. Здесь то, что было дальше.

Очень сложно разобрать какие-либо подробности в хаосе огня и бегства, но господин Нандха отчетливо видит Томаса Лалла в нелепом одеянии, бегущего прямо на камеру и исчезающего из кадра в тот момент, когда бхаратские солдаты занимают боевые позиции.

Толпа мечется вдоль длинной темной полосы горящего поезда. Господин Нандха содрогается. Он узнаёт страшное, несущее мучительную смерть мельтешение мелких роботов, специально предназначенных для уничтожения людей; это ему известно по схваткам с дата-раджой Анредди. Затем Копу Кришны бросается в глаза фигура в сером, она опускается на колени перед наступающими роботами и поднимает руку. Роботы замирают. Мукул движением останавливает показ, картинка застывает.

– В новостях такого не показывали.

– И вас это удивляет?

– Хорошая работа, – говорит господин Нандха, поднимаясь и отправляя по открытому каналу сообщение: «Все в конференц-зале через тридцать минут».

Когда он выходит из кабинета Мукула, у него в голове тренькают сигналы «Принято».

Три тридцать, сообщает господину Нандхе таймер, расположенный в самом углу его поля зрения, когда все члены группы расследования входят в зал совещаний и занимают места за овальным столом. Господин Нандха чувствует запах утомления в слишком ярко освещенной комнате. Он осматривается в поисках какой-нибудь чашки, в которую можно было бы переложить использованный пакетик с аюрведическим чаем, и цыкает от разочарования, не обнаружив ничего подходящего.

– Господин Морва, есть прогресс?

– Один из моих сарисинов выдал информацию о необычном приобретении. Выращенные на заказ белковые чипы из Бангалора. Необычна в данном случае товаросопроводительная опись. Хирургический кабинет без лицензии в свободной торговой зоне Патны.

Своим периферийным зрением господин Нандха замечает, что Сампат Дасгупта, младший констебль, вздрагивает, увидев что-то на экране своего палма, и показывает увиденное соседу Шанти Нену.

Говорит Мадхви Прасад:

– Кое-какая информация, касающаяся личности подозреваемой. Ажмер Рао – приемная дочь Сукрита и Деви Парамчанов, которые также проживают в Бангалоре. С ними связана одна странность. Они присутствуют во всех видах гражданской регистрации и базах данных о доходах, а также в документах государственного архива, но в центральных базах данных ДНК в Карнатаке ничего о них нет. А их должны были зарегистрировать в момент рождения. Я пытаюсь установить, кто были настоящие родители Рао. Пока это только мое предположение, но думаю, что сюда она приехала не случайно.

Говорит господин Нандха:

– Она может попытаться установить с ними связь. Мы должны опередить ее, обыскав ее гостиницу, взяв образец ДНК и установив контакт сами.

С правой стороны стола распространяется какое-то волнение.

– Случилось что-то, о чем я должен знать?

Говорит Сампат Дасгупта:

– Господин Нандха, убита премьер-министр. Саджида Рана мертва.

Всех сидящих вокруг стола поражает шок. Руки тянутся к палмам, на хёках включаются новостные каналы. Шепот перерастает во взволнованный разговор, который достигает уровня настоящей истерики. Господин Нандха ждет, пока паника начинает понемногу спадать. Громко стукает по столу чайным стаканом.

– Прошу внимания, пожалуйста. – Ему приходится дважды повторить свою просьбу, прежде чем в зале вновь воцаряется тишина. – Спасибо, дамы и господа. Надеюсь, теперь мы можем возобновить обсуждение?

Сампат Дасгупта взрывается:

– Господин Нандха, речь о премьер-министре!

– Я это понял, господин Дасгупта.

– Нашего премьер-министра растерзала толпа карсеваков!

– И мы продолжим делать нашу работу, господин Дасгупта, как нам и поручено правительством, ибо мы призваны защищать страну от угрозы, которая исходит от нелицензированных сарисинов.

Дасгупта ошарашенно качает головой. Господину Нандхе брошен вызов, и он должен действовать быстро и уверенно, чтобы сохранить свой авторитет.

– Мне абсолютно ясно, что «Одеко», девушка по имени Ажмер Рао и сарисины Калки связаны между собой. Возможно, профессор Томас Лалл и его бывшая ассистентка, доктор Лиза Дурнау, также вовлечены в очень серьезный заговор. Мадхви, как можно скорее получите ордер на обыск гостиницы «Амар-Махал». Я сейчас же обращусь с просьбой о выдаче ордера на арест Ажмер Рао. Мукул, пожалуйста, разошлите файл во все отделения полиции в Варанаси и Патне.

– Похоже, вы с этим немного опоздали, – прерывает его Рам Лалли. Господин Нандха выговорил бы ему, но подчиненный держит руку у уха, принимая сообщение. – Полиция сообщает о побеге из-под стражи. Ажмер Рао только что сбежала из полицейского участка в Раджгхате. Пока они все еще удерживают Томаса Лалла.

– Что случилось? – требовательно спрашивает господин Нандха.

– Полиция задержала ее в Национальном архиве. Создается впечатление, что она каждый раз опережает нас на один шаг.

– Полиция?..

Тошнота подступает к самому горлу господина Нандхи. Он буквально повисает над пропастью. Вот оно, крушение всего, – то, что он почувствовал тогда в стеклянном лифте.

– Когда это произошло?

– Они взяли ее около девятнадцати тридцати.

– Почему нас не информировали? За кого они нас считают, за бюрократов, заполняющих бланки?

– Вся сеть района Раджгхат упала, – говорит Рам Лалли.

– Господин Лалли, свяжитесь, пожалуйста, с полицией Раджгхата, – приказывает господин Нандха. – Я беру на себя полную ответственность. Сообщите им, что дело полностью переходит в ведение Министерства.

– Босс, – поднимает руку Вик, останавливая Нандху у двери. – Я думаю, вам следует взглянуть на еще кое-что. К вопросу о биочипах. Мне кажется, я нашел, куда тянется ниточка.

Над таймером на периферии зрения господина Нандхи появляется некое изображение. Он видел этих голубых призраков и раньше: образы детектора квантового резонанса от остатков биочипов в голове Анредди стали ключевыми уликами в деле против него. Будучи магараджей среди дата-раджей, даже Анредди никогда не имел ничего подобного. Каждая складка, каждый изгиб и извилина, каждая трещинка и бороздка – все усеяно жемчужинками биочипов.

Плохие парни на горячих японских байках въезжают в городок, залитый дождем. Чунар выполняет все обещания дата-раджи Ананда на его счет: до предела захолустный, грязный, вырожденный и закрывающийся на ночь. Единственное место, где сохраняется жизнь, – центр дешифровки вызовов, прозрачный пластиковый цилиндр на самом задрипанном краю задрипанного городишки.

Плохие парни тормозят, разбрызгивая грязь во все стороны, у форта Чунар. Подобно большинству старых построек, он кажется крупнее и более впечатляющим вблизи. Под «впечатляющим» понимай «охренеть какой неприступный на своем утесе над рекой». Как в одном из тех фильмов Пака про месть, где парень за убийство своей невесты достает ту жирную сволочь и его барадари, укрывшихся в укрепленном родовом гнезде их клана.

Сквозь потоки непрерывного дождя Шив внимательно всматривается в белый домик в европейском стиле, расположенный на краю обрыва. Залитый светом по прихоти Раманандачарьи, он служит маяком на многие километры вокруг однообразной унылой долины Ганга. Павильон Уоррена Гастингса, согласно грубому описанию Ананда. Уоррен Гастингс... Звучит как имя, которое для тебя состряпывают в борделе.

От развилки ведут четыре дороги. Назад, откуда они только что приехали. Направо – к понтонному мосту. Налево – к Чунару, к нескольким грязным гали, одной рекламе «Кока-Колы» и к спрятанному где-то радиоприемнику, настроенному на станцию музыки из кино. Вперед идет мощеная и извилистая дорога – мимо сторожевых башен и дальше через арочные ворота – в форт Чунар.

Теперь, когда он здесь, под разваливающимися башнями из песчаника, – и он уже увидел, что все его планы один за другим ведут к закономерной развязке, – Шив понимает: другого пути у него нет и никогда не было. Он, конечно, боится и этих сторожевых башен, и дороги, что изгибается перед ним и уходит куда-то так далеко, что не хватает глаз. Но гораздо больше Шив боится показать Йогендре, что, когда доходит до дела, он вовсе и не раджа.

Шив нащупывает маленькую пластиковую коробочку среди своего снаряжения. Вынимает две таблетки.

– Эй!..

Йогендра морщит нос.

– Снять напряжение.

Таблетки – отвальная герою от Прийи, которую он наконец застал в клубе «Мусст». Тела кружатся в течении. Сапожки с кисточками падают в синюю пропасть. У подножия форта, под дождем, Шив глотает обе таблетки.

– Окей, – говорит он, заводя мотор. – Погнали.

– Нет, – отвечает Йогендра.

До Шива не сразу доходит смысл короткого слова, и дело не в таблеках.

– Повтори?

– Поедем этой дорогой – умрем.

Шив выключает мотор.

– У нас есть план. Ананд...

– Ананд ни хуя не знает. Ананд – жирдяй с конопляной башкой, думает, кино – это жизнь. Поедем сюда – нас порешат.

Шиву никогда раньше не приходилось слышать от Йогендры такого количества слов зараз. А тот продолжает:

– Байки, тазеры, быстро зашли, вышли – дерьмо про Джеймса Бонда. Ебаный Ананд и его девки в костюмах кошек. Мы по этой дороге не поедем.

Маленькие помощники от Прии дарят Шиву ощущение собственной крутости, бессмертия и «похуй-на-все». Он качает головой, глядя на своего подмастерья, и сжимает кулак, чтобы сбить его с мотоцикла. Нож Йогендры сверкает в свете прожекторов.

– Еще раз ударишь, я тебя порежу.

Шив немеет от удивления. Он думает, что от удивления.

– Я скажу тебе, что мы сделаем. Найдем другой путь внутрь, сзади, и прокрадемся, ясно? Как взломщики. Тогда живы останемся.

– Ананд...

– Да в пизду твоего Ананда! – Шив никогда раньше не слышал, чтобы Йогендра повышал голос. – В пизду Ананда, в этот раз мы делаем, как сказал Йогендра.

Йогендра разворачивает свой мотоцикл и мчится по темным грязным улицам Чунара. Шив следует за ним мимо тявкающих бродячих собак и напоминающих скелеты деревьев папайи. Йогендра приподнимается в седле, взлетая на мотоцикле по пологим ступенькам, внимательно оглядывая темные стены, возвышающиеся за магазинами. Они едут по извилистым улицам до самого обрыва. Инстинкт не подвел Йогендру. Словно биби из общества, форт Чунар поддерживает в порядке импозантный и изысканный фасад, но сзади он весь развалился. Грязные фунтовые дороги окаймляют подножие разрушающейся кирпичной кладки. Проржавевшие медные знаки и свешивающиеся отовсюду остатки проволочной сетки говорят о том, что эта часть форта когда-то использовалась в качестве индийской военной базы, но была заброшена после обретения независимости. Наконец, стены уступают место широко разверстому входу, когда-то служившему в качестве главного въезда в лагерь, а теперь наспех заделанному рифленым железом и колючей проволокой.

Йогендра резко останавливает мотоцикл и разглядывает забитые ворота. Он трясет металлический лист, тянет его за угол. Сталь скрежещет и подается. Шив помогает Йогендре, вдвоем они отгибают лист, тащат и открывают себе проем размером с нормального раджу.

Оказавшись внутри, Йогендра достает палм, чтобы сверить местонахождение с указаниями на карте Ананда. Павильон Уоррена Гастингса вдали горит всеми огнями, словно христианский свадебный торт. Бадмаши сидят, скорчившись, у подножия стены. Шив вытаскивает прибор ночного видения. Темная-темная ночь мгновенно превращается в древнее черно-белое кино, в одну из тех клевых вещей Сатьяджита Рэя о бедняках и поездах. Павильон пылает ярко, как солнце. Йогендра определяет, где находится ближайшая камера слежения. Она висит на специальной опоре напротив основания одной из башен, расположенной с южной стороны, в хороших двух сотнях метров бега под дождем по черно-белому миру. Останки бывших бараков индийской армии – сохранились только стены – могут служить неплохим укрытием. Молнии все еще сверкают на западе, над аллахабадским сангамом, где встречаются три священные реки – Ямуна, Ганг и невидимая Сарасвати – и где посреди темной равнины стоят одна напротив другой армии. Каждая вспышка на мгновение ослепляет Шива, но в такие моменты он просто застывает на месте. Шив и Йогендра движутся только тогда, когда оказываются в «слепом пятне» вращающейся камеры слежения. Шив вытаскивает ЭМИ-гранату, активирует ее. По очереди разминает пальцы на спусковом крючке: не время для судорог. Бросает гранату. Зажмуривается, когда импульс вызывает перегрузку в его приборе ночного видения, но все равно на глаза наворачиваются слезы от боли. Узоры из лиловых огурцов-пейсли плывут по внутренней поверхности век. А Йогендра тем временем, словно обезьяна, вскарабкивается на опору и прикрепляет специальный палм к коммуникационному устройству.

– ...Я ведь обещал, правда? – сказал Ананд, протягивая ему палм. – Включи его и вот этим шипом закрепи на главной коммуникационной линии. Там, внутри, мой сладенький джинн. После того, как он проникнет внутрь, камера будет смотреть прямо на вас, а сарисин увидит только фон. Плащ-невидимка.

– Ты всё? – шепчет Шив.

Йогендра дважды хлопает его по спине.

Они обходят вокруг основания башни, двигаясь к южным воротам, но у Шива продолжает захватывать дух всякий раз, когда они оказываются в поле зрения камеры. Он ждет, что вот-вот завоют сирены или над древними боевыми укреплениями появится дрон, снаряженный дротиками с нейротоксином. Или раздастся внезапная автоматная очередь. Или скрежет робота-убийцы, извлекающего из ножен меч.

Дорога резко идет под уклон к югу, ныряя под башню. Там располагается маленькое заросшее кладбище. Христианское, судя по форме надгробий. Место упокоения солдат ангрез, что когда-то удерживали этот форт. Ну и дураки, думает Шив. Место, за которое нет смысла умирать. Ниже маленького кладбища с густым кустарником мостки-дхоби, дальше река поворачивает и исчезает из поля зрения. Спускаться к воротам опасно – песчаник стал скользким после дождя. Самый большой дурак – Билл Гейтс: думал, что его деньги могут победить смерть.

Согласно плану, Шив и Йогендра должны идти обратно по собственным следам вдоль стены через главные ворота к северному брустверу, выходящему на мост, откуда открывается легкий спуск к павильону Гастингса. Но когда два налетчика, присев на корточки под древними укреплениями, прислушиваются, не раздадутся ли звуки тревоги, Йогендра вдруг хлопает Шива по руке и делает вращающий жест у его прибора ночного видения. Шив крутит колесико настройки и выдыхает проклятие в адрес своих маленьких богов.

В монохромном зрении он совершенно отчетливо видит двух роботов-охранников, которые стоят у главного входа, зажав в лапах оружие. За машинами-убийцами находится залитый ослепительным светом пост охраны. Шив видит штурмовые винтовки, висящие на стене за охранником. Человек дремлет, положив ноги на стол. Рядом с ним телевизионный экран, едва различимый, похожий на мутное белесое пятно. Никак не баба в облегающем красном комбинезоне.

– Ебаный Ананд, – шепчет Шив.

Этой дорогой они отсюда не выберутся.

Ухмыляясь, Йогендра ликующим жестом поднимает оба больших пальца вверх. Сквозь визор Шив видит, как посверкивают у него на шее жемчужины. Палец Йогендры показывает в противоположном направлении. Обходной путь.

У подножия обвалившейся стены Йогендра внезапно бросает Шива на землю, за кучу щебня, и сам падает на него. Шив в ярости брыкается, собираясь обругать напарника, но видит, что Йогендра тычет пальцем в ворота для туристов. Сияя подобно какому-нибудь мелкому божеству из индийского пантеона в их ночном зрении, оттуда неторопливо выходит боевой робот. На его голове масса сенсорных устройств, ярких паучьих глазок, способных уловить малейшее движение вокруг. Он увенчан коммуникационными устройствами, словно диадемой.

Робот останавливается, поднимает оружие. В его четырех руках достаточно смертоносной мощи, чтобы прикончить Шива и Йогендру пять раз пятью различными способами. Йогендра пригибает голову напарника за грудой камней, и сам прижимается, распластываясь по нему. Шив не шевелится целую вечность. Йогендра весит немного, но камни очень острые. Ребра Шива хрустят. И тут он сам слышит то, что с самого начала насторожило Йогендру: едва различимое шипение не совсем исправного амортизатора. Они ждут, пока монстр выйдет из поля их зрения и завернет за башню, затем выбегают из своего укрытия и мчатся к южным укреплениям.

Они огибают стену, пересекают юго-западную орудийную площадку и скользят по террасе со стороны реки. Бедренные мышцы Шива стонут от «гусиного шага». Он уже насквозь мокрый. Павильон Гастингса возвышается перед ним гипнотическим силуэтом из белого камня, словно полная луна.

Шив с трудом отрывает взгляд от этого зрелища и пихает Йогендру.

– Эй.

В центре дворика стоит квадратный храм Лоди, верхние этажи поверх обваливающейся штукатурки украшены грубыми изображениями Шивы, Парвати и Ганеши – явно работа скучающих джаванов Армии Индии, располагавших избытком выделенной на военные нужды краски. Суддхаваса, крипта криптографов...

– Пошли.

Парень стучит по очкам-биноклю Шива и крутит пальцем, жестом показывая: «Подними яркость». Храм сразу же приобретает четкие очертания. Только сейчас Шив начинает различать кипящую темную массу, постоянно изливающуюся из пространства между арками. Он вращает колесико увеличения. Роботы... Роботы-скарабеи... Сотни роботов... Тысячи... неисчислимая стая... Они обегают друг друга, налезают друг на друга, толкаются своими пластиковыми ножками.

Йогендра показывает на храм и говорит:

– Путь Ананда.

Затем тычет в яркий белый павильон:

– Путь Йогендры.

Они внимательно наблюдают за часовым, стоящим на древнем месте для казней времен Моголов. На часовом нет прибора ночного видения, поэтому Шив и Йогендра вполне могут пройти от него на расстоянии выстрела из тазера. Часовой подходит к крутому обрыву и начинает с наслаждением мочиться. Йогендра осторожно берет его на прицел. Щелчок едва уловим, но результат выстрела потрясает Шива. Человека окружает светящееся облако, по телу мечутся бесчисленные крохотные молнии. Он падает. Его член болтается, вывалившись из штанов. Йогендра наваливается на часового, когда тот еще продолжает биться в судорогах, вытаскивает большой черный стечкин из кобуры на его бедре, подносит к глазам и с улыбкой разглядывает четкие контуры автоматического пистолета.

Шив хватает Йогендру за руку.

– Без ебаных стволов.

– С ебаными стволами, – откликается Йогендра.

Робот-ракшас идет по второму кругу. Шив и Йогендра прижимаются к лежащему без сознания охраннику, слившись с ним в едином термальном профиле. В качестве подарка на прощание Шив оставляет ссыкуну заряженную тазерную мину. Чисто прикрыть тылы.

За башней стена обрывается, и павильон Гастингса оказывается одиноко стоящим на своем мраморном цоколе. Шив вынужден признать, что даже в дождь зрелище поразительное. Строение возвышается на краю практически вертикального обрыва, в самом низу которого виднеются жестяные крыши чунарских домиков. Благодаря прибору ночного видения Шив видит, как подобно перевернутому небу мерцает долина Ганга – огни деревень, автомобилей на трассах и больших поездов. Но над всем царит Ганга Мата, серебряным ятаганом разрезавший долину; оружие богов, он напоминает дамасскую саблю, которую Шив однажды видел в антикварном магазине в Каши и завидовал: вот это подходящий аксессуар для раджи! Шив следит взглядом за изгибом реки до самых огней Варанаси, подобно вселенскому пожару подсвечивающих горизонт.

Павильон, который построил первый колониальный губернатор Уоррен Гастингс, чтобы наслаждаться этим сказочным видом, в архитектурном смысле представляет собой англо-могольский гибрид. Классические колонны поддерживают традиционный открытый диван и закрытый верхний этаж. Шив доводит увеличение в приборе до предела. Вглядывается. Ему кажется, что он видит тела в диване, тела по всему полу. Нет времени рассматривать. Йогендра снова похлопывает его по плечу. Стена здесь не так высока и полого спускается к мраморному цоколю. Йогендра проскальзывает вперед, затем Шив слышит громкий шорох, и вот уже парень манит его пальцем. Спуск длиннее и круче, чем Шив предполагал, даже несмотря на таблетки бравады. Он приземляется тяжело, болезненно, сдерживает вскрик. Фигуры в открытом павильоне шевелятся.

Шив поворачивается в сторону потенциальной угрозы.

– Ебать... – произносит он с благоговейно.

Весь пол покрыт коврами, а ковры покрыты женщинами. Индуски, филиппинки, китаянки, тайки, непалки и даже африканки. Молодые женщины. Недорогие женщины. Купленные женщины; и одетые совсем не в красные облегающие комбинезоны, а в наряды в классическом могольском стиле зенаны: прозрачные чоли, легкие шелковые сари и джама. В самом центре на возвышении ворочается дата-раджа Раманандачарья собственной жирной персоной. Он разнаряжен, как настоящий раджа времен Моголов. Йогендра уже идет по гарему. Женщины разбегаются, здание наполняется воплями ужаса. Шив видит, как Раманандачарья протягивает руку к палму. Йогендра вытаскивает стечкин. Смятение переходит в панический ужас. У них есть всего несколько мгновений, чтобы воспользоваться паникой. Йогендра подходит к Раманандачарье и повседневным жестом приставляет дуло стечкина к углублению у того под ухом.

– Всем нахер заткнуться! – орет Шив.

Женщины. Женщины повсюду. Женщины всех рас и национальностей. Молодые женщины. Женщины с красивыми грудями и восхитительными сосками, просвечивающими сквозь прозрачные чоли. Ублюдок Раманандачарья.

– Всем. Заткнуться. На хер. Окей. Жирдяй. У тебя есть кое-что, что нам нужно.

До Наджьи доносятся из дома голоса детей. Выстиранное белье исчезло с кустов, на его месте протянулись гирлянды флажков от двери на кухню до абрикосовых деревьев. Складные столики накрыты цветными скатертями и уставлены халвой и шербетом, расгулла ^[89] и засахаренным миндалем, бурфи ^[90] и большими пластиковыми бутылками со сладкой колой.

Наджья идет по направлению к дому, а из открытой двери выбегают дети. Они прыгают по саду, весело хохоча.

– Я это помню! – говорит Наджья, оборачиваясь к сарисину. – Мой четвертый день рождения. Как вы это делаете?

– Все зрительные образы – результат записи. Дети – такие, какими, как вам кажется, вы их запомнили. Память – очень податливая вещь. Зайдем внутрь?

Наджья останавливается в дверях, подняв руки ко рту – вспоминая.

Шелковые салфеточки, которые по настоянию ее матери закрывают спинки всех стульев. Рядом со столом – русский самовар, который никогда не остывает. Сам стол, пыль и крошки, которые, казалось, въелись в китайскую резьбу. В этой резьбе четырехлетняя Наджья пыталась отыскивать дорожки и тропинки, по которым могли пройти ее куклы и проехать машинки. Электрическая кофеварка – тоже постоянно включенная. Стулья, такие тяжелые, что она не могла их двигать сама и частенько просила горничную Шукрию помочь строить дома и магазины из швабр и простыней. Вокруг стола сидят родители Наджьи и их друзья, они беседуют за чаем или кофе. Мужчины с мужчинами, женщины с женщинами. Мужчины говорят о политике, спорте, карьере; женщины – о детях, ценах и карьере мужей. Звонит палм ее отца, и он недовольно морщится; и она помнит его именно таким по семейным фотографиям, тогда еще с волосами и аккуратно подстриженной бородой, еще не поседевшей, и тогда ему еще не требовались немужественные очки для чтения.

Отец бормочет какие-то извинения, идет в свой кабинет, в который четырехлетнюю Наджью никогда не пускали, боясь тех острых, опасных, ядовитых и заразных вещей, что доктор держал у себя. Наджья видит, как он выходит с черным портфелем, другим своим черным портфелем, тем, которым он пользовался изредка, приберегая для особых визитов. Она видит, как отец выскальзывает на улицу.

– Это был мой день рождения, а он пропустил и момент вручения подарков, и вечеринку. Пришел очень поздно, уже после того, как все разошлись, слишком усталый, чтобы что-нибудь делать.

Сарисин манит ее на кухню. Наджья спускается на три ступеньки, и проходит три месяца, и теперь это темный осенний вечер, и женщины готовят ифтар, который завершит сегодняшний пост. Наджья следует за подносами с едой, которые несут в столовую. В тот год друзья ее отца, коллеги из больницы и военные, часто собирались у них дома по вечерам в Рамадан, беседовали о бунтующих студентах и радикальных священнослужителях, способных вновь ввергнуть страну обратно в Средневековье, о беспорядках, забастовках и арестах. Тут они замечают маленькую девочку, стоящую рядом со столом с большой чашкой риса, прекращают разговоры, улыбаются, ерошат ей волосы, что-то шепчут на ухо. Внезапно запах риса с помидорами становится невыносимым. Резкая боль пронзает висок Наджьи, и она роняет плошку. Наджья кричит. Никто ее не слышит. Друзья отца продолжают свою беседу. Плошка с рисом все никак не может упасть. Такова память. Наджья слышит слова, которых не может помнить.

– ...предъявят требования к муллам...

– ...переведут деньги на офшорные счета. В Лондоне, кажется, понимают наши здешние проблемы...

– ...ваше имя будет стоять одним из первых во всех списках...

– ...Масуд не допустит этого. С их стороны...

– ...знаете о точках фиксации? Это их американская математическая штука: их нельзя сбивать. Хотя, по сути, не знаешь, что она сбита, пока не слишком поздно...

– ...Масуд никогда не позволит довести до такого...

– ...на вашем месте я относился бы к этому серьезно, у вас ведь есть жена, маленькая Наджья...

Рука тянется, чтобы потрепать ее мягкие кудрявые черные волосы. Все вокруг меняется, и вот она уже стоит в своей пижаме с мамонтами у приоткрытой двери в гостиную.

– Что вы со мной сделали? – спрашивает Наджья у сарисина, которого скорее чувствует, чем видит. – Я слышала такое, о чем уже успела давно забыть, о чем не вспоминала практически всю свою жизнь...

– Гиперстимуляция обонятельного эпителия. Наиболее эффективный способ пробуждения глубоко запрятанных слоев памяти. Обоняние – самый мощный активатор памяти.

– Рис с помидорами... как вы узнали?

Наджья говорит шепотом, хотя родители-воспоминания не могут ее слышать, они способны только играть свои предопределенные роли.

– Память – это то, из чего я сделан, – говорит сарисин, и у Наджьи снова перехватывает дыхание.

Она корчится от нового приступа мигрени, а аромат воды с цветками апельсинового дерева снова отбрасывает ее в прошлое. Наджья широко распахивает слегка приоткрытую дверь, сквозь которую проникает яркий луч света. Ее отец и мать поднимают головы от освещенного лампой стола. Наджья прекрасно помнит, что стрелки на часах показывали одиннадцать. Она помнит, что они спросили у нее: что случилось, почему ты не спишь, сокровище?.. И она помнит, как ответила им, что это из-за вертолетов. Но Наджья уже успела забыть, что на лакированном кофейном столике под стопками отцовских дипломов, сертификатов, свидетельств о его членстве в различных научных обществах лежал кусочек черного бархата величиной с книжку-раскраску. На бархате, словно маленькие звездочки, кажущиеся такими ослепительно яркими в свете настольной лампы – Наджья не может понять, каким образом ей удалось это забыть, – рассыпаны алмазы.

Грани алмазов распаковывают ее, несут вперед во времени, словно осколок стекла в калейдоскопе.

Зима. Абрикосовые деревья стоят голые. Нанесенный ветром сухой снег, острый, как гравий, лежит у белой стены, забрызганной водой. Горы кажутся настолько близкими, что от них исходит почти физически ощутимый холод. Наджья помнит, что их дом был последним в квартале. У ворот улица заканчивалась, и дальше до самых предгорий тянулась пустошь. За стеной была пустыня. Последний дом Кабула. В любое время года ветер выл посреди широкой равнины, подбрасывая в воздух все, что попадалось ему на пути. Наджья не помнит ни одного абрикоса с тех деревьев.

Она стоит в зимнем пальто с меховым капюшоном, в теплых сапогах и варежках на резинке. Прошлой ночью Наджья услышала шум в саду, выглянула в окно, но шумели не солдаты и не «плохие» студенты, а отец, копавший что-то среди фруктовых деревьев. И вот она стоит на небольшой горке свежевырытой земли с садовым совком в руке. Отец сейчас в больнице, помогает женщинам получать детей. Мать смотрит по телевизору индийскую мыльную оперу, переведенную на пуштунский язык. Все говорят, что фильм очень глупый, пустая трата времени, совсем уж индийский, но все-таки смотрят. Наджья опускается на колени и начинает копать. Все глубже и глубже. Зеленое эмалированное лезвие совка ударяется обо что-то металлическое. Повозившись, Наджья вытаскивает странную вещь, которую отец зарыл в этой части сада. Вытащив штуковину, она сразу же с отвращением ее отбрасывает, приняв мягкий бесформенный предмет за дохлую кошку. И тут Наджья понимает, что это такое. Черный портфель. Тот, другой черный портфель, для специальных визитов. Она протягивает руку к его серебряным замкам.

В памяти Наджьи Аскарзады все кончается окриком матери, раздавшимся от кухонной двери. После этого – только обрывки каких-то криков, злобных голосов, наказание, боль и вскоре полуночное бегство по улицам Кабула на заднем сиденье машины, под перемежающиеся вспышки света от уличных фонарей, раз вспышка два вспышка три вспышка четыре. В виртуальном детстве, сотворенном сарисином, крик матери сменяется острым ароматом зимы. Запах холода, стали и смерти настолько силен, что Наджья на мгновение почти слепнет. И в это мгновение вспоминает всё. Она вспоминает, как открыла портфель. Ее мать летит по двору, разбрасывая в стороны пластиковые стулья, которые стояли там в любое время года. Она помнит, как заглянула внутрь. Мать выкрикивает ее имя, но Наджья не обращает внимания, ведь там, внутри, – игрушки, блестящие металлические игрушки, темные резиновые игрушки. Она помнит, как подняла штуки из нержавеющей стали руками в рукавичках, и штуки засверкали на зимнем солнце: расширитель, кривая игла для наложения швов, приспособление для выскабливания, шприц, тюбики с гелем, электроды, толстенькая резиновая ручка дубинки-электрошокера. Мать оттаскивает Наджью за меховой капюшон, вырывает у нее из рук металлические и резиновые предметы, швыряет дочь на садовую дорожку, и жесткий от мороза гравий раздирает теплые штанишки, оцарапывает колени.

Изящные ветви абрикосовых деревьев опутывают Наджью и вбрасывают ее в чужие воспоминания. Она никогда не бывала в этом коридоре из бетонных блоков с зеленым полом, но знает о его существовании. Это в подлинном смысле иллюзия. Коридор напоминает те, что можно увидеть в больнице, но здесь не пахнет больницей. Зато есть большие стеклянные вращающиеся двери, как в клиниках. Краска на ручках облупилась: это говорит о том, что здесь часто проходят люди, но в данный момент в зеленом коридоре только Наджья. С одной стороны холодный ветер дует сквозь жалюзи, с другой – двери с именными табличками и номерами. Наджья проходит сквозь одну пару дверей, потом через вторую, через третью. С каждым шагом все громче становится какой-то шум, рыдания, плач женщины, дошедшей до того предела, за которым не остается места для стыда и чувства собственного достоинства. Наджья идет в том направлении, откуда доносится плач. Она проходит мимо больничной каталки, которую кто-то бросил у дверей. На каталке ремни для лодыжек, запястий, поясницы. Для шеи. Наджья проходит через последние двери. Плач переходит в истерические всхлипы. Он раздается из-за последней двери слева. Наджья распахивает ее и удерживает, несмотря на тугую пружину.

Середину комнаты занимает стол, а середину стола – женщина. Микрофон, находящийся рядом с ее головой, подсоединен к диктофону. Женщина совершенно голая, а ее руки и ноги привязаны к кольцам по углам стола. Ее грудь, внутренняя сторона бедер и выбритый лобок испещрены ожогами от сигарет. Блестящий хромированный расширитель открывает взору Наджьи Аскарзады ее влагалище. У ног женщины сидит мужчина во врачебном халате и зеленом пластиковом фартуке. Он заканчивает смазывать контактным гелем толстенькую дубинку-электрошокер, раздвигает расширитель до максимума и просовывает дубинку между стальными краями. Вопли женщины становятся нечеловеческими. Мужчина вздыхает, оглядывается на дочь, поднимает брови в знак приветствия и дает еще разряд.

– Нет!.. – кричит Наджья.

Белая вспышка, рев как в конце света, ее кожа мерцает от синестетического шока, Наджья чувствует запах лука, каких-то храмовых благовоний, сельдерея и ржавчины и приходит в себя на полу студии «Индиапендент». Над ней склоняется, присев на корточки, Тал. Ньют держит ее хёк в руке. Разрыв связи. Нейроны безумствуют. Губы Наджьи Аскарзады движутся, она пытается говорить. Ей есть что сказать и о чем спросить, но ее выбросило из иного мира.

Тал протягивает свою изящную руку, настойчиво зовет ее куда-то.

– Пойдем, чо чвит, нам пора.

– Мой отец, этот сарисин сказал...

– Он много чего сказал, баба́. А я много чего слышал. Не хочу знать, это между вами, а нам сейчас нужно уходить.

Тал хватает Наджью за руку, поднимает с пола, на котором она так и лежит в неловкой позе. Его неожиданная для ньюта сила прорывается сквозь поток флешбэков: абрикосовые деревья зимой, открывающийся мягкий черный портфель, бег по зеленому коридору, комната со столом и хромированным диктофоном.

– Он показал мне моего отца. Он перенес меня в Кабул, он показал мне отца...

Тал выводит Наджью через аварийный выход на грохочущую под их шагами железную лестницу.

– Я уверен, он бы что угодно тебе показал, чтобы заставить говорить как можно дольше, чтобы карсеваки смогли отыскать нас здесь. Звонил Панде, говорит, что они приближаются. Детка, ты слишком доверчива. Я вот ньют, и не доверяю никому. А теперь – ты идешь или хочешь кончить как наша благословенная госпожа премьер-министр?

Наджья бросает прощальный взгляд на экран монитора, на хромированную дужку хёка, лежащего на столе. Утешительные иллюзии. Она следует за Талом, как маленький ребенок. Аварийная лестница напоминает стеклянный цилиндр из дождя. Создается впечатление, что находишься внутри водопада. Рука об руку Наджья и Тал спускаются по железным ступеням по направлению к горящей зеленым светом табличке «Выход».

Томас Лалл ставит на стол последнюю из трех фотографий. Лиза Дурнау замечает, что он поменял их местами. Теперь последовательность такая: Лиза, Лалл, Аж. Обычный карточный фокус.

– Я склоняюсь к теории, что время превращает вещи в свои противоположности, – говорит Лалл.

Лиза Дурнау смотрит на него поверх щербатого меламинового стола. Кораблик, следующий по маршруту Варанаси – Патна, предельно перегружен, все углы и закутки заняты женщинами, прячущими лица, громадными тюками и замызганными ребятишками, глазеющими по сторонам с открытыми от удивления ртами. Томас Лалл помешивает чай в пластиковом стаканчике.

– Помнишь, в Оксфорде... как раз перед...

Он не договаривает и качает головой.

– Я все-таки не позволила им вешать долбаные «кока-кольные» баннеры на «Альтерре».

Но она не может сказать ему ничего о тех страхах, которые возникли у нее относительно вверенного ей мира. Она ненадолго окунулась в «Альтерру» в консульском отделе, когда ожидала получения дипломатического статуса. Пепел; почерневшие, обгорелые камни; небо как после ядерного взрыва... Ничего живого. Мертвая планета. Мир столь же реальный, как и любой другой в философии Томаса Лалла. Но сейчас Лиза не способна думать о нем, ощущать его, горевать о его трагической судьбе. Она полностью сосредоточена на том, что лежит перед ней на столе. Однако где-то в глубинах ее сознания затаилось подозрение, что гибель «Альтерры» каким-то загадочным образом связана с людьми на фотографиях и их жизнью.

– Иисусе, Эль Дурнау. Гребаный почетный консул.

– Тебе больше нравился тот полицейский участок?

– Так же сильно, как тебе понравилось бы в заднице Темного лорда. Ты для них в космос летала.

– Только потому, что они не смогли найти тебя.

– Я бы не полетел.

Она вспоминает, как нужно на него смотреть. Томас беспомощно поднимает руки.

– Хорошо, я траханый лжец. – Человек, сидящий на противоположном конце их стола, поворачивается и с осуждением глядит на белокожего сквернослова. Лалл осторожно, почтительно касается каждой фотографии. – Мне нечего о них сказать. Извини, что тебе пришлось проделать такой путь, чтобы услышать это, но нечего. А тебе? Ведь здесь и твоя фотография. Единственное, что я знаю: там, где было две тайны, теперь осталась одна.

Лалл вынимает палм, находит украденную им фотографию головы Аж изнутри, мерцающую плавучими дийя белковых процессоров, и ставит рядом со снимками со Скинии.

– Думаю, мы можем заключить некую сделку. Помоги мне найти Аж, и я выдам тебе все свои соображения насчет Скинии.

Лиза Дурнау извлекает «Скрижаль» из мягкой кожаной сумки и ставит рядом с собственным изображением, полученным на Скинии.

– Ты вернешься со мной?

Томас Лалл отрицательно качает головой.

– Нет, не пойдет. Так и передай. Назад я не поеду.

– Но ты нужен нам.

– Нам? А сейчас ты скажешь, что мой долг как человека и гражданина не только Америки, но и всего мира, состоит в том, чтобы принести в жертву личные интересы ради столь эпохального события, как контакт с внеземной цивилизацией?

– Иди на хуй, Лалл.

Человек на противоположном конце стола снова таращит глаза, оттого что подобное исходит теперь из уст женщины. Судно дергается, столкнувшись с каким-то затонувшим объектом.

Сегодняшним дождливым утром кораблик, идущий на Патну, представляет собой контейнер для перевозки беженцев. Варанаси корчится в судорогах. Отголоски того, что произошло на развязке Саркханд, разошлись по всему городу, кристаллизовав застарелую вражду и ненависть. Теперь охотятся уже не только за ньютами, но и за мусульманами, сикхами, европейцами, американцами. Город Шивы бьется в конвульсиях, требуя все новых жертв. Американские морские пехотинцы сопровождали дипломатический автомобиль от полицейского участка через наспех возведенные бхаратскими военными пропускные пункты. Томас Лалл пытался понять, зачем из правого окна машины выставлен маленький американский флажок, трепещущий на ветру, пока джаваны и морские пехотинцы обменивались мрачными взглядами. Звуки сирен заполняли ночной город. Над головой тарахтел вертолет.

Конвой промчался мимо нескольких разграбленных магазинчиков. Их стальные ставни были вырваны с корнем или вдавлены внутрь окон. Мимо проехал пикап «ниссан», забитый молодыми карсеваками. Ребята наклонились, чтобы повнимательнее разглядеть, кто сидит в посольском автомобиле. Их глаза полны ненависти. В руках у них тришулы, садовые вилы, какие-то старинные кинжалы. Водитель бросил на них злобный взгляд, нажал на педаль и поехал дальше, истошно сигналя. Повсюду запах гари и воды.

– Аж где-то там, – говорит Лалл.

Когда судно вошло в док, шел сильный дождь, смешавшийся с дымом, но горожане потихоньку вылезали на улицы, выглядывали из дверей, поспешно проскакивали мимо сожженных «марути» и разграбленных мусульманских магазинов. По широким магистралям сновали фатфаты. Надо же людям на жизнь зарабатывать. Город, на несколько часов задержавший дыхание, теперь позволил себе медленный судорожный выдох. Неиссякаемый поток народа спускался по узким улицам к реке. С ручными тележками и целыми подводами, на перегруженных рикшах и в фатфатах, на сигналящих «марути», в такси и на пикапах мусульмане бежали из города. Томас Лалл и Лиза пробирались вперед среди бесконечных уличных пробок. Многие, отчаявшись, бросали средства передвижения и тащились пешком с драгоценными пожитками: компьютерами, швейными машинками, токарными станками, громадными тюками с постельными принадлежностями и одеждой.

– Я встречался с Чандрой в университете, – сообщил Томас Лалл, когда они наконец пробрались сквозь массу брошенных рикш и вышли на гхаты, где у самого края реки несколько отдельных потоков беженцев слились в единую громадную ведическую орду. – Анджали и Жан-Ив работали в лаборатории, занимавшейся изучением возможности создания интерфейса «человек-сарисин». Говоря точнее, включением матриц с белковыми чипами в нейронные структуры, прямым соединением компьютера с мозгом...

Лиза Дурнау изо всех сил старается не потерять Лалла в толпе. Его кричаще-голубая серферская рубашка, словно маяк, мелькает среди тел и вещей. Стоит споткнуться на каменных ступеньках – и тебя растопчут.

– ...Адвокат дал Аж фотографию. На ней она после какой-то операции вместе с Жан-Ивом и Анджали. Я узнал место, где был сделан снимок, это Патна, новый гхат у дамбы. А потом я кое-что вспомнил. Кое-что с тех времен, когда я еще работал в пляжных клубах. Там было много эмотиков и людей, ими торговавших. Большая часть дури, конечно, привозилась из Бангалора и Ченнаи, но встретил я там и одного парня, который привез товар с севера, из зоны свободной торговли в Патне. У них все то же, что можно взять в Бангалоре, но за четверть цены. Тот парень ездил туда раз в месяц и как-то рассказал мне об одном то ли враче, то ли знахаре, который делает в Патне радикальные операции мужчинам и женщинам, не желающим больше быть мужчинами и женщинами, если ты понимаешь, о чем я.

– О ньютах, – кричит Лиза поверх множества человеческих голов.

Команда судна загородила и опечатала воротца, ведущие к пристани, а теперь принимает деньги из рук, просунутых сквозь решетку, и пропускает беженцев. Лиза прикидывает, что они находятся примерно на полпути к воротам, но она уже устает.

– О, ньютах, – отзывается Лалл. – Попытка рискованная, но если я прав, это как раз и есть отсутствующее звено...

Звено чего? – хочется спросить Лизе Дурнау, но толпа напирает. С каждой секундой на судно набивается все больше и больше народу. Беженцы стоят по пояс в воде Ганга, протягивают матросам маленьких детей, но те без всякого снисхождения отталкивают их шестами.

Томас тянет Лизу к себе. Им удается пробиться в начало очереди. Стальные воротца открылись, стальные воротца закрылись... Человеческие тела теснятся у загородки.

– Баксы есть?..

Лиза копается в сумочке и находит триста долларов в дорожных чеках. Лалл машет ими в воздухе.

– Доллары США! Доллары США!

Стюард манит его. Команда отбрасывает от сходней теснящуюся толпу.

– Сколько вас?

Томас Лалл поднимает два пальца.

– Заходите, заходите.

Они протискиваются сквозь щель, специально оставленную для них в воротцах, взбегают по трапу. Десять минут спустя до краев забитое судно отходит от берега. Лиза Дурнау смотрит в окно, и толпа начинает напоминать ей большой комок запекшейся крови.

В битком набитом салоне она открывает перед Лаллом свою «Скрижаль». Он листает страницы с данными.

– Что ж, и каково оно было в космосе?

– Вонюче. Утомительно. Большую часть времени в бессознанке и толком не видишь ничего интересного.

– Слегка напоминает рок-фестиваль. Значит, ты считаешь находку артефактом внеземной цивилизации? Но если Скинии семь миллиардов лет, почему же мы не встречаем повсюду инопланетян, ее создавших?

– Вариант парадокса Ферми: если инопланетяне существуют, то где они? Давай будем исходить из следующего: если мы предположим, что создатели Скинии распространялись по Вселенной со скоростью одной десятой процента от скорости света, через семь миллиардов лет они колонизировали бы пространство до галактики в созвездии Скульптора.

– Везде были бы сплошные они.

– Но всё, что мы находим, – это паршивенький астероидик? Не думаю. И дополнительный вопрос: если он действительно в два раза старше Солнечной системы...

– Откуда они знали, что мы окажемся на месте, чтобы найти их артефакт?

– Что это облако звездной пыли когда-нибудь породит тебя, меня и Аж... Мне кажется, можно отбросить теорию о пришельцах. Вторая гипотеза: это послание от Бога.

– Да брось, Лалл.

– Могу поспорить, что за молитвой перед завтраком в Белом доме такие шепотки ходят. Конец света близок.

– В таком случае это конец рационального взгляда на мир. Возвращаемся в Эпоху Чудес.

– Совершенно верно. А мне бы не хотелось считать, что моя жизнь ученого была пустой тратой времени. Так что я буду придерживаться теорий, которые сохраняют хоть толику рациональности. Третья гипотеза: другая Вселенная.

– Подобное и мне приходило в голову, – замечает Лиза Дурнау.

– Если кто-то и знает, что там, в поливерсуме, творится, то это ты. Большой взрыв раздул Вселенную до набора отдельных вселенных с немного отличными друг от друга законами физики. Виртуальная вероятность того, что есть по крайней мере еще одна вселенная с Аж, Лаллом и Дурнау, – сто процентов.

– И им по семь миллиардов лет?

– Другие физические законы. Время движется быстрее.

– Гипотеза номер четыре.

– Четвертая гипотеза: все это игра. Точнее, симуляция. В своей основе физическая реальность представляет собой некий набор правил и вариантов их применения – простых программ, из которых и возникает вся немыслимая сложность. Компьютерная виртуальная реальность выглядит точно так же... Я всего-то всю свою жизнь об этом и твержу, Эль Дурнау. Здесь и зарыта собака. Мы оба – подделки. Повторные прогоны на финальном компьютере в Пункте Омега в конце пространства-времени. Как ни крути, все шансы будут за то, что наша реальность – лишь реран, а не оригинал.

– И в системе появились баги. Наш таинственный астероид возрастом в семь миллиардов лет...

– ...привносит в «Симс» ^[91] потенциальный поворот сюжета.

– Вряд ли тебе представится возможность увидеть Великого и Ужасного Гудвина, – замечает Лиза. – Мы определенно больше не в Канзасе.

Мимо проходит чай-валлах. Он покачивает колбой из нержавеющей стали и распевает мантру: чай, кофе... Томас Лалл покупает у него стаканчик.

– Не понимаю, как ты можешь пить эту дрянь, – говорит Лиза.

– Гипотеза номер пять. Для загадочного артефакта внеземной цивилизации астероид несколько громоздок. Мне приходилось видеть более убедительные самораспаковывающиеся архивы в «Городе и деревне».

– Понимаю, о чем ты. Как будто его могли сделать мы – если бы хотели направить послание самим себе.

– Нечто такое, что никак нельзя проигнорировать. Астероид, который может столкнуться с Землей, но в самый последний момент сходит с опасной орбиты.

Лиза колеблется: это уже за пределами научной импровизации.

– Он из нашего будущего.

– Не вижу ничего такого, чего мы не достигли бы через какую-нибудь пару столетий.

– Это предупреждение?

– Зачем еще отправлять что-либо назад, если не чтобы изменить историю? Наши прапрапраправнуки столкнулись с чем-то таким, с чем они не в состоянии справиться. Но вот если бы они могли получить пару столетий форы...

– Не могу себе представить, что же вызвало проблемы у потомков, которые способны пересылать объекты во времени.

– А я могу, – заявляет Томас Лалл. – Это последняя война между людьми и сарисинами. К тому времени, о котором мы сейчас ведем речь, мы уже будем иметь дело с поколением десять, которое по своим возможностям в сто миллионов раз превзойдет третье.

– Это значит, что они будут оперировать на том же уровне, что и коды Вольфрама-Фридкина, которые лежат в основе нашей физической реальности, – говорит Лиза Дурнау. – А тогда...

– ...они смогут непосредствено воздействовать на физическую реальность.

– Ты говоришь уже о магии. Боже, о магии... Господи, Лалл. У меня есть возражения. Во-первых, они ведь забросили его на семь миллиардов лет назад...

– Гравитационная аномалия превратила облако космической пыли в то, что сейчас является Солнечной системой. Пролетающая мимо черная дыра могла бы создать славненький стабильный вход в кротовью нору. По крайней мере, они знали, что мы будем на месте.

– Неплохо, Томас. Тогда вот тебе возражение номер два. Для послания несколько туманно. Чем было плохо просто написать «помогите, нас уделывает ИИ с возможностями бога»?

– И каков, по-твоему, был бы результат? Нет, они рассчитывали на то, что к тому времени, когда мы сможем расшифровать послание, мы будем готовы к тому, что «Скрижаль» имеет нам сказать.

– Ты не убедил меня. Даже при всех этих поколениях десять, кротовинах и при том факте, что, отправив послание, они дают фору нам, но обрекают на гибель себя самих, я все равно не могу понять самого главного: какого дьявола тут так важны ты, я и восемнадцатилетняя девица, умеющая разговаривать с роботами?

Томас Лалл пожимает плечами и широко улыбается в стиле «не-знаю-да-и-плевать-мне». Подобная, столь характерная для него реакция всегда бесила Лизу во время их бесчисленных дискуссий в прошлом. Потом он выводит на экран похищенные им изображения изнанки черепа Аж.

– Теперь твоя очередь.

– Хорошо. Как по мне, здесь нет никакой тайны. Просто подтверждение. Тайна только в том, как девушке удалось остановить роботов авадхов. Итак, если мы отбросим магию и Господа Бога, у нас останется чистая техника. И то, что там у нее внутри, тоже чистая техника, позволяющая человеческому мозгу вступать в непосредственный контакт с машиной. Она их просто хакнула.

– Никакого Бога или богов, – произносит Томас Лалл.

Лиза чувствует, как судно дрожит, замедляя ход и приближаясь к переполненным пристаням Патны. Сквозь стекло она видит безликие промышленные строения громадного города.

– Что она видит? Информационный ореол вокруг людей и предметов. Она видит птицу и тут же сообщает ее название и вид. Звучит как цитата из справочника «Птицы юго-западной Индии». На железнодорожной станции она говорит каким-то старикам, что их сын арестован, объясняет, на какой поезд нужно сесть, какого адвоката нанять, что, в свою очередь, очень похоже на уголовную хронику, на страницы ахмедабадской желтой прессы и на расписание мумбайской железной дороги. Другими словами, она очень смахивает на человека, мозг которого подключен к Интернету.

Лиза легким движением касается призрачных изображений на «Скрижали».

– Вот в чем вся суть ее тайны. Я не знаю, кто она такая. Не знаю, каким образом Жан-Ив и Анджали впутались в эту историю, но знаю наверняка, что кто-то взял девушку и сделал из нее подопытного кролика, некую чудовищную экспериментальную модель для создания новой технологии интерфейса мозг – машина.

Пассажиры зашевелились, собирая пожитки. Их недолгое путешествие по реке закончено, теперь им предстоит столкнуться с новым, незнакомым, чужим городом.

– До этого момента, Эль Дурнау, я с тобой согласен практически по всем пунктам, – говорит Томас Лалл. – Но здесь, как мне кажется, дело обстоит прямо противоположным образом. Это не система взаимодействия человека с машиной. Это система для взаимодействия машины с человеческим мозгом. Аж – сарисин, загруженный в человеческое тело. Она первый и последний посланник третьего поколения человечеству. Вот по какой причине, как я полагаю, мы все трое находимся в Скинии. Это пророчество встречи.

Она – сирота в городе богов и потому никогда не бывает одинока. Боги стоят у нее за спиной, боги кружат вокруг головы, боги мельтешат у ног, боги раскрываются перед ней, словно миллионы дверей. Она поднимает руку, и десять тысяч богов разлетаются, чтобы собраться вновь. Все здания, все машины, все фонари и неоновые рекламы, все уличные алтари и светофоры полны богов. Она бросает взгляд туда, и ей открываются мельчайшие подробности в правах владельцев фатфатов, даты рождения и адреса водителей, номера их страховых свидетельств, банковских счетов, свидетельств об образовании, детали их уголовного прошлого, экзаменационные оценки детей и размеры обуви жен. Боги разворачиваются, как ленты серпантина. Боги проникают друг в друга, словно золотые нити на ткацком станке. На ночном горизонте за дымкой – усыпанная драгоценностями корона из божеств. Посреди шума и грохота автомобилей, звука сирен, человеческих криков, оглушительной музыки ей отчетливо слышен шепот девяти миллионов богов.

Здесь насилие, предупреждает ее бог переулка, отходящего с ярко освещенной улицы с чайными барами и закусочными. Она останавливается, как только слышит нарастающий рев мужских голосов, несущийся по узкому переулку. Впереди с яростными криками идут студенты-карсеваки. Она выбирает одного из пространства, заполненного богами. Это Мангат Сингал, студент инженерно-механического факультета Бхаратского университета. В течение трех лет он состоит оплачиваемым членом молодежного движения шиваджистов. Дважды арестовывался за участие в беспорядках на развязке Саркханд. У его матери диагностирован рак гортани, возникший в результате неумеренного курения: скорее всего еще до окончания нынешнего года она опустится в священные воды Ганга. Иди туда, говорит ей бог у стоянки такси и показывает «марути», который медленно едет мимо паникующих продавцов чая, сворачивающих торговлю. Она слышит звон стойки, которую разбили карсеваки. Ущерб оценивается в двадцать тысяч рупий, сообщает ей бог страхования мелкого бизнеса. Однако названная сумма не выплачивается в случае причинения ущерба в ходе политических беспорядков. Ты дойдешь до своего такси через тридцать пять секунд. Здесь налево. И она оказывается в нужном месте в тот момент, когда «марути» поворачивает из-за угла и останавливается, повинуясь ее жесту.

– Не едьте туда, – говорит ей водитель, когда она называет ему адрес в районе трущоб.

– Я хорошо заплачу вам. – Банкомат справа за перекрестком, сообщает бог торгового центра. – Остановите здесь.

Карточка проходит в автомат легко – без всякого кода, без всяких вопросов, без какого бы то ни было сканирования. Какую сумму снимаем? – спрашивает бог электронной банковской системы. Она отвечает пятизначным числом. Деньги так долго выходят из щели, что она начинает бояться, как бы водитель не уехал в поисках более надежного клиента. Но бог видеокамер, установленных на улицах, сообщает, что такси с номером VRJ117824C45 все еще ждет. Она моргает, перемещается в точку обзора этого бога наверху, видит себя, выгребающую пачки купюр из банкомата банкомата, видит машину и небольшой конвой армейских «хаммеров», проносящийся мимо.

– Этого будет достаточно?

Она сует веер банкнот в лицо водителю.

– Баба́, за такие деньги я тебя до самого Дели довезу.

Он из тех водителей, которые любят поболтать. Беспорядки, беспорядки, беспорядки, им бы только предлог найти, лишь бы поджигать все подряд, а почему бы вместо этого не заняться учебой, вот попробуют потом найти работу, пожалеют, а вы, кажется, были замешаны в уличных беспорядках, нет, молодой человек, мы не берем на работу хулиганов и бандитов, а Саджида Рана, наш премьер-министр, кто бы мог подумать, убита собственным охранником, мать Бхарата, и что мы теперь будем делать, об этом кто-нибудь подумал, да помогут нам боги, когда мы оступимся, ведь авадхи нас растопчут...

Аж наблюдает за тем, как боги громадными эскадронами, подразделениями и отрядами собираются у нее за спиной, образуя над городом светящееся полушарие. Она хлопает водителя по плечу. Тот от неожиданности чуть было не врезается в какой-то сарайчик из кирпича и пластика.

– С вашей женой ничего не случилось. Она в безопасности и нынешнюю ночь проведет у матери, а как только все уляжется, вернется домой.

Вскоре после этого она выходит. Богов мало, как звезд на здешнем ночном небе. Они в основном роятся вокруг больших желтых натриевых светильников на главных проспектах, над автомобилями, которые мчатся под дождем. Мерцанием выдают свое присутствие вдоль коммуникационных кабелей, но трущобы дальше темны, лишены их священного присутствия. Шепоты влекут Аж в темноту. Мир живет своей жизнью, город пылает огнями, но трущобы должны спать. Испуганное изумленное лицо взирает на нее из круглосуточной чайной. У продавца такой вид, словно он увидел джинна, явившегося из вихря. Иди дальше, пока не дойдешь до высокой опоры электропередачи, шепчет ей бог кабельного канала «Эм-ти-ви-Азия» с бледно-голубого экрана. Божества свисают с перекладин электрических мачт, словно листья с деревьев. Налево, говорят они. Туда, где две ступеньки ведут вниз и где вход прикрывает пластиковая тара из-под удобрений. Невозможно заблудиться даже в такой вонючей темноте, если тебя ведут боги. Она чувствует контуры какой-то лачуги. Кусок пластика, заменяющий дверь, скрипит от ее прикосновения. Внутри кто-то просыпается. Именно сюда ведет ее информация из базы данных ДНК. Закат за спиной Аж озарен серовато-тусклым свечением, пробивающимся сквозь сияние богов. Аж поднимает пластиковый мешок и, пригнувшись, заходит внутрь.

Они кричат и стучат в двери целых двадцать минут, но добрый доктор Нанак сегодня не принимает посетителей. Двери опечатаны, люки задраены, на окнах ставни с большими медными замками. Томас Лалл стучит кулаком в дверь серого цвета.

– Ну же, открывай, мать твою!

В конце концов он начинает бросать в зарешеченные окна металличнеский хлам. Лужицы на серой палубе становятся все больше и больше: дождь продолжает идти. Происходящее привлекает внимание австралийцев с соседней баржи. Два парня лет двадцати с небольшим с голыми торсами и в велосипедках спускаются по трапу. Вода стекает с их светлых волос, но они идут под дождем так, словно это совершенно естественно. Лиза Дурнау, укрывшаяся под навесом, разглядывает их пресс. У парней хорошо прорисованы эти мышечные канаты по бокам живота, которые уходят под пояс.

– Дружище, если гуру нет, значит, его нет.

– Я видел, там внутри кто-то движется, – отвечает Томас Лалл и начинает кричать снова: – Эй!.. Я тебя вижу! Выходи, у меня к тебе несколько вопросов.

– Слушай, давай-ка немного уважения к праву человека на мир и покой, – произносит второй мускулистый парень. У него на шее висит на кожаном шнурке спираль из резного нефрита. – Гуру не дает интервью. Никому, нигде и никак. Окей?

– Я вам не сраный журналист и не сраный карсевак, – заявляет Томас и начинает взбираться на надстройку.

– Лалл... – стонет Лиза Дурнау.

– Ну уж нет!.. – восклицает первый австралиец, парни хватают Лалла за ноги и стаскивают вниз. Профессор с глухим стуком падает на палубу.

– Вот теперь вы явно злоупотребили нашим гостеприимством, – говорит австралиец с зеленой спиралью, и они поднимают Лалла на ноги, заламывают ему руки и ведут к мостику, соединяющему баржи. Лиза Дурнау решает, что настало уже время сделать что-нибудь.

– Нанак! – кричит она, стоя на мостике. За решеткой и грязным стеклом движется человеческая фигура. – Мы не журналисты. Меня зовут Лиза Дурнау, а его – Томас Лалл. Мы хотим поговорить с вами о Калки.

Дверь открывается. Из нее выглядывает лицо, завернутое во множество шалей, лицо, очень напоминающее Ханумана, бога обезьян.

– Отпустите его.

Нанак, хирург мечты, снует по мостику – готовит хороший чай. После хайтековых корабельных надстроек интерьер его жилища производит странное впечатление – кругом плетеные кресла и вещи из бамбука в колониальном стиле.

– Простите, простите за мою замкнутость.

Нанак суетится с чайником, чашками и складным медным бенаресским столиком. Лиза Дурнау маленькими глотками отхлебывает чай и внимательно изучает хозяина плавучего дома. Ньюты – не слишком распространенное явление в Канзасе. Особенности его кожи, искусно сделанные рубцы, идущие по обнаженной части левой руки, под которыми находятся подкожные механизмы искусственной стимуляции половой системы, вызывают у Лизы восторг. Она невольно задумывается над тем, что значит программировать собственные эмоции, планировать, когда влюбиться, а когда дать разбить себе сердце, выбирать направление для надежд и страхов. Задается вопросом, сколько различных разновидностей оргазма можно пережить таким образом. Но самый главный вопрос, который неотвязно вертится у нее в голове, – мужчина перед ней или женщина? По форме тела, по распределению жировых отложений, по одежде – намеренному эклектическому смешению всего чего угодно, с предпочтением широкого и свободно свисающего, – ничего понять невозможно. Мужчина, решает она. Сексуальная идентичность мужчин хрупка и текуча. Нанак продолжает разливать чай.

– В последнее время нас преследуют. Но австралийцы приглядывают за мной, милые парни. Да и работа, которой я занимаюсь, требует осмотрительности. Но профессор Томас Лалл – это большая честь для скромного лекаря.

Лалл раскрывает палм и кладет его на столик. Нанак морщится, увидев то, что изображено на дисплее.

– Это самая сложная операция, на которую я когда-либо осмеливался. Недели работы. Они виртуально разобрали по частям весь ее мозг. Полушария были извлечены и подвешены на проводах. Экстраординарно.

Лиза Дурнау видит, как напрягается лицо Лалла. Нанак касается его колена.

– С ней все в порядке?

– Она пытается найти своих настоящих родителей. Она поняла, что вся ее жизнь – сплошная ложь.

Губы Нанака складываются в беззвучное «О!».

– Я ведь только предоставляю соответствующие услуги.

– Вас наняли вот эти двое?

Томас Лалл показывает фотографию на фоне храма, из-за которой и начались все его странствия.

– Да, – отвечает Нанак, убирая руки в складки шали. – Они представляли влиятельный сундарбан из Варанаси, Бадринат. Легендарная обитель Вишну, я полагаю. Мне заплатили два миллиона американских долларов банковским векселем на счет корпорации «Одеко». Я могу рассказать вам подробности, если желаете. Почти половина бюджета ушла на приложения для мозгов: нам нужно было найти способ программировать память, а разработчики эмотиков недешевы, хотя мне приятно думать, что у нас тут они самые лучшие на всем Индостане.

– Бюджет, – выплевывает Томас Лалл. – Как у какой-нибудь гребаной телепрограммы.

Пора вмешаться Лизе Дурнау:

– Ее приемные родители в Бангалоре, они на самом деле существуют?

– О, выдуманы от начала до конца, мадам. Мы потратили большие деньги на создание правдоподобной легенды. Все должно было убедительно доказывать, что она обычное человеческое существо, что у нее было детство, родители и прошлое.

– Так что же, она... – начинает Лиза Дурнау, боясь услышать ответ.

– Сарисин в человеческом теле, – отвечает вместо Нанака Томас Лалл, и в его голосе слышны те ледяные нотки, которые, как прекрасно известно Лизе, страшнее любых вспышек гнева.

Нанак покачивается в своем плетеном кресле.

– Верно; простите меня, это самое неприятное. Сундарбан Бадринат содержал ИИ третьего поколения. План, как сообщили мне ваши коллеги, состоял в том, чтобы загрузить копию на наиболее высокие когнитивные уровни человеческого мозга. Тилак служил интерфейсом. В высшей степени сложная операция. У нас получилось только с третьей попытки.

– Они напуганы, не так ли? – замечает Томас Лалл. – Они понимают, что конец близок. Сколько их осталось?

– Только три, полагаю.

– Они хотят знать, смогут ли жить с нами в мире или в любом случае должны погибнуть, но вначале им надо понять нас. Человеческое в человеке ошеломляет их: это чудо, что Аж способна найти в этом смысл, но для того и требовалось выдуманное детство. Сколько ей лет на самом деле?

– Прошло восемь месяцев с тех пор, как она уехала отсюда вместе с вашими коллегами, которых принимала за своих настоящих родителей. И немногим больше года минуло с тех пор, как ко мне обратился сарисин Бадрината. О, вы бы видели ее в тот день, когда она покидала мою клинику! Девочка так радовалась, все вокруг было ей в новинку. Пара европейцев должна была отвезти ее в Бангалор – у них было очень мало времени, уровни памяти распаковывались, и, если бы с отъездом затянули, последствия были бы катастрофическими, это все запечатлелось бы.

– И вы бросили ее на произвол судьбы?

Лиза Дурнау ушам не верит. Она постоянно напоминает себе, что находится в Индии. Цена человеческой жизни и индивидуальности здесь совсем иная, нежели в Канзасе или Санта-Барбаре. Но ее все равно потрясает мысль о том, что́ эти люди сделали с девочкой-подростком.

– Таков был план. У нас была еще одна легенда. Якобы она решила после школы попутешествовать по Индии.

– И вам никогда, ни разу не приходило в голову со всеми вашими планами, легендами, и распаковывающимися воспоминаниями, и вашей китайской микрохирургией, что для того, чтобы этот сарисин мог жить, человек должен был умереть? – взрывается Лалл.

Лиза Дурнау касается ладонью его ноги. Спокойнее. Тише. Остынь.

Нанак улыбается улыбкой раздающего благословения святого.

– Дело в том, сэр, что ребенок был имбецилом. Никакой индивидуальности, никакого «Я» в принципе. Вообще никакой жизни. Должно было быть только так, мы никогда не использовали бы в качестве носителя нормального человека. Родители девочки безумно радовались, когда ваши коллеги купили у них ее. Так, с экспериментальной новой технологией, у ребенка появлялся хоть какой-то шанс. Они благодарили господа Вишну...

С бессловесным ревом Томас Лалл вскакивает на ноги, сжав кулаки. Нанак отскакивает от взбешенного мужчины. Лиза Дурнау зажимает кулак Томаса в своих ладонях.

– Оставь, успокойся, – шепчет она. – Сядь, Лалл, сядь.

– Будьте вы прокляты!.. – кричит Лалл ньютоделу. – Будьте вы прокляты, будь проклят ваш Калки и будь прокляты Жан-Ив и Анджали!..

Лиза заставляет его сесть. Нанак оправляется, отряхивается, но приближаться не осмеливается.

– Я приношу извинения за моего друга, – говорит Лиза. – Он переутомлен. – Она сжимает плечо Лалла. – Думаю, нам пора идти.

– Да, наверное, так будет лучше, – говорит Нанак, плотнее закутываясь в шали. – У меня очень деликатный бизнес. Я не могу допустить подобных криков у себя в доме.

Томас Лалл качает головой, чувствуя нестерпимое отвращение к самому к себе и ко всему, что здесь говорилось. Прощаясь, он протягивает руку, но ньют не принимает ее.

Чемоданы гремят маленькими колесиками по асфальту центральных улиц. Но тротуары здесь неровные, асфальт потрескавшийся и с выбоинами, а ручки у чемоданов дурацкие и ходят ходуном, а Кришан с Парвати пытаются двигаться как можно быстрее, поэтому через каждые несколько метров чемоданы опрокидываются, а их содержимое рассыпается. Такси проезжают мимо, не обращая никакого внимания на поднятую руку Кришана. Рядом проносятся грузовики с солдатами. То с одной стороны, то с другой, то сзади, то впереди раздается пение карсеваков. Они уже совсем близко, поэтому Кришану и Парвати приходится спрятаться в подворотне. Парвати страшно утомлена, насквозь промокла, сари прилипает к телу, волосы свисают мокрыми прядями, а до вокзала еще целых пять километров.

– Слишком много одежды, – шутит Кришан. Парвати улыбается. Он берет оба чемодана, по одному в каждую руку, и идет дальше. Вдвоем они продвигаются по улицам, стараясь держаться поближе к дверям, в которых в случае чего можно было бы скрыться, съеживаются от страха при виде военных грузовиков, стремглав перебегают перекрестки, постоянно прислушиваясь к разным неожиданным и незнакомым звукам.

– Уже недалеко, – лжет Кришан. У него ноют и горят предплечья. – Почти пришли.

Чем ближе они подходят к вокзалу, тем больше народа становится вокруг. Люди идут, груженные разной поклажей, едут на рикшах, на телегах, на автомобилях. Человеческие ручейки сливаются в потоки, а те – в широкие реки из голов.

Парвати хватается за рукав Кришана. Стоит здесь потеряться – и все пропало. Кришан, сжав в кулаках пластиковые ручки, которые, как ему теперь кажется, сделаны из пылающих углей, пробивается дальше – мышцы шеи напряжены, зубы стиснуты, взгляд вперед, только вперед, ни о чем ни думать, кроме вокзала и поезда, поезда и вокзала – и о том, что с каждым шагом они все ближе к желанной цели, где он сможет освободиться от невыносимого груза.

Теперь Кришану приходится немного замедлить шаг, чтобы войти в ритм движения толпы. Парвати прижимается к нему, боясь отойти даже на дюйм. Мимо протискивается женщина в бурке, которая полностью закрывает ее.

– Что ты здесь делаешь? – шипит она. – Это ты навлекла на нас все беды!..

Кришан чемоданом отталкивает женщину, боясь, что ее слова могут распространиться по толпе и призвать на их головы гнев окружающих. Он начинает понимать, что происходит: мусульмане покидают Варанаси.

– Думаешь, мы сможем сесть на поезд? – шепчет Парвати.

И тут до Кришана доходит печальная истина: мир не изменит своего привычного движения из-за их нежных чувств, толпы не расступятся и не пропустят их, история не даст им специального прощения для влюбленных. В их бегстве нет ничего романтического, ничего смелого. Они глупы, слепы и эгоистичны. Сердце у него обрывается, когда улица поворачивает на привокзальную площадь, а потоки беженцев сливаются в самую огромную толпу, которую доводилось видеть Кришану. Она больше, чем любая из тех толп, что по окончании матча выходят со стадиона Сампурнананда.

Кришан уже видит сияющий купол входа в вокзал, громадные стеклянные холлы у билетных касс. Видит сверкающий под желтым светом фонарей поезд, стоящий у платформы. Поезд забит под самую крышу. Но в него все еще продолжают лезть люди. Кришан замечает силуэты солдат на бронетранспортерах на фоне предрассветного зарева. Единственное, чего он не видит, – это как пройти сквозь людей, сквозь всех этих людей. А чемоданы, дурацкие чемоданы, притягивают его сквозь асфальт к земле, привязывая к ней, словно корнями.

Парвати тянет его за рукав.

– Сюда.

Она тащит Кришана ко входу в вестибюль. У края площади давление человеческой массы несколько меньше. Беженцы инстинктивно стараются держаться подальше от солдат. Парвати роется в сумочке, вытаскивает оттуда тюбик с губной помадой, на мгновение наклоняет голову, а когда поднимает ее снова, у нее на лбу оказывается красное бинди.

– Пожалуйста, ради господа Шивы, ради господа Шивы!.. – кричит она, обращаясь к солдатам и сложив руки в жесте мольбы.

Выражение глаз джаванов невозможно разглядеть под зеркальными забралами боевых шлемов, покрытыми каплями дождя. Громче:

– Ради господа Шивы!..

Люди вокруг нее начинают поворачиваться, смотрят на молодую женщину и злобно ворчат. Они теснятся, толкаются, их гнев становится все более явным. Парвати умоляет солдат:

– Ради господа Шивы!..

И тут солдаты слышат ее голос. Видят до нитки промокшее, забрызганное сари. Замечают бинди. Джаваны спрыгивают с машин и разгоняют женщин и детей, оттесняют их, не обращая никакого внимания на проклятия, которые мусульманки бросают им в лицо.

Джемадар жестом подзывает к себе Парвати и Кришана. Солдаты расступаются, молодые люди проскальзывают мимо них, и шеренга вновь смыкается, становясь непреодолимой преградой. Женщина-офицер проводит Парвати и Кришана между бронетранспортерами и грузовиками, от которых даже в дождь исходит запах горячего биотоплива. В голосах, доносящихся из толпы у них за спиной, нарастает злоба и негодование. Оглянувшись, Парвати видит, как чьи-то руки хватают винтовку джавана. На какое-то мгновение силы в короткой злой схватке равны, но тут другой солдат буднично поднимает приклад своей винтовки и по касательной обрушивает на череп протестующего. Мусульманин падает, не проронив ни звука, схватившись за голову. Вместо него кричать начинает толпа. Крик растет, подобно шквалу. Но тут раздается свист пуль, и все находящиеся на площади падают на колени.

– Ну, – говорит джемадар. – Кажется, все в порядке. Пригнитесь. Что вы здесь делаете? Какой демон в вас вселился? Собраться в путь ни в какой другой день, а именно сегодня. – Она цокает языком.

Парвати не думала, что бхаратским солдатам положено цокать.

– Моя мама, – отвечает она. – Я должна к ней поехать, она совсем старенькая, у нее, кроме меня, никого нет...

Джемадар проводит их в здание вокзала с бокового входа. Душа Парвати леденеет при виде такого количества людей. Люди... люди... Сквозь них невозможно пройти. Она даже не видит, где расположены билетные кассы. Но Кришан решительным жестом опускает чемоданы на черные пластиковые колесики и начинает пробиваться вперед.

Солнце поднимается над прозрачным куполом крыши. К платформам подходят поезда, и их штурмует невообразимое количество народа. Стоит отъехать одному составу, до отказа забитому беженцами, как с площади в зал ожидания вокзала вливается следующая волна. Тем не менее шаг за шагом Парвати и Кришан приближаются к кассам. Время от времени Парвати бросает взгляд на свисающие с потолка телеэкраны. Что-то случилось с ее любимым «Завтраком с Бхарти». Вместо него снова и снова показывают выступление Ашока Раны, который ей никогда не нравился. Он сидит за каким-то столом, выглядит усталым и испуганным. И только увидев его в шестой раз, Парвати с ужасом начинает понимать то, что он говорит. Сестра Ашока убита. Саджида Рана мертва. И теперь всё – улицы, выстрелы, толпы, беженцы, мусульмане и солдаты, стреляющие поверх их голов, – увязывается в единую картину. Беспечные и невинные, они бежали с чемоданами в руках, а в эти минуты мать Бхарата билась в предсмертной агонии.

Внезапно Парвати охватывает растерянность и чувство глубочайшей вины.

– Кришан. Мы должны вернуться. Я не могу уехать. Мы были неправы...

На лице Кришана отражается совершенное неверие. И в это мгновение перед ними образуется свободное пространство, и тянется оно аж до самой билетной кассы. Кассир смотрит на Парвати, прямо на Парвати, еще секунда – и толпа сомкнется.

– Кришан, касса!

Парвати подталкивает его к окошку. Кассир спрашивает Кришана, куда ему нужно ехать, а Кришан не может ответить, и кассир уже готов обратиться к следующему.

– Бубанешвар!.. – кричит Парвати. – Два билета! До Бубанешвара!..

Она никогда не бывала в Бубанешваре, никогда не пересекала границ древней Ориссы, но ее воображение полно волшебных образов: колесница Джаггернаута, развевающиеся оранжевые и алые шелковые полотнища... Кассир впечатывает в билеты номер поезда, время отправления, номер платформы, номера мест и просовывает листочки в окошко.

Теперь им предстоит четырехчасовая поездка до Райпура, где они должны будут сделать пересадку на поезд до Бубанешвара. Человеческий конвейер несет их к дверям и на платформу, где они садятся на свои вещи, слишком усталые, чтобы о чем-то говорить, но больше всего страшащиеся того, что, если кто-то заговорит первым, они оба сразу же бросят здесь голубые пластиковые чемоданы и побегут назад к прежней лживой жизни, а маленькое приключение будет окончено и забыто.

Кришан покупает в киоске газеты. Из-за того, что́ Парвати видит в них, ей становится страшно находиться здесь, среди мусульман, даже несмотря на присутствие солдат, расхаживающих взад-вперед по платформе. Она чувствует на себе злобные взгляды, слышит мстительный шепот и бормотание.

На этой платформе среди толпы мусульманских женщин может оказаться и госпожа Хан из пригорода, столь искушенная во всех нюансах политики и войны, та самая, с которой она вместе сидела в ложе на крикетном матче. Нет, конечно, только не бегам Хан. Она уже где-нибудь на расстоянии ста километров отсюда, в вагоне первого класса с кондиционерами, или мчится на юг в автомобиле с личным шофером и с затемненными окнами, или пьет коктейли в салоне бизнес-класса аэробуса...

Капли дождя падают с навеса над платформой. Кришан показывает Парвати газетный заголовок. В нем сообщается о формировании правительства национального спасения в коалиции с шиваджистской партией Н. К. Дживанджи, которое сумеет навести порядок в стране и отразить неприятельскую агрессию. Так вот какое известие холодным фронтом катилось по платформе. Враг захватил власть. Для ислама в Бхарате больше нет места.

Еще до того, как раздался гудок поезда, они уже почувствовали его приближение. Лязг переключаемых стрелок, вибрация, передаваемая через шпалы стальным опорам, поддерживающим навес над платформой; отзвуки, подобные эху, в самом щебеночном покрытии. Как только в отдалении показывается состав, который, вырываясь из паутины железнодорожных путей, приближается к платформе номер пятнадцать, толпа начинает подниматься – семья за семьей. На табло загораются слова: «Экспресс на Райпур». Кришан хватает чемоданы, заметив, что люди уже ринулись к поезду. Проносятся вагоны – один, второй, третий... Кажется, что сейчас весь состав пролетит мимо без остановки. Парвати прижимается к Кришану. Стоит зацепиться здесь за что-нибудь, споткнуться, упасть – и колеса экспресса разрежут тебя на части. Но вот постепенно длинный зеленый поезд начинает тормозить.

Человеческие тела напирают на Парвати. Она бросается за Кришаном, а его толпа увлекает к поезду. Где-то в задних рядах толпы поднимается и растет рев.

– Сюда, сюда! – кричит Кришан.

Двери с шипением открываются. Но сразу же в них образуется пробка из тел. Какие-то руки, перекрученные торсы, смятый и утрамбованный багаж. Людской поток несет Парвати прочь от ступенек. Кришан пытается бороться с течением, ухватившись за стойку двери, с отчаяньем понимая, что им нельзя разлучаться. В ужасе Парвати протягивает к нему руки. Женщины отталкивают ее, выкрикивая грубые проклятия, дети пролезают мимо. Платформа представляет собой море голов, голов и рук, рук, голов и множества тюков, сумок и чемоданов. И все больше людей бегут по путям с других платформ, чтобы успеть на этот поезд, поезд, который может увезти их из Варанаси. Какие-то молодые люди сбивают Парвати с ног, карабкаясь на крышу, но она продолжает протягивать Кришану руку.

И тогда слышатся выстрелы. Короткие, резкие звуки автоматной очереди. Люди на платформе все как один падают на землю, прикрыв головы руками. Крики, вопли и страшный, безутешный вой раненых. Теперь солдаты стреляют не для того, чтобы напугать. Парвати чувствует, как ее касается рука Кришана. Вновь звук пролетающих пуль. Она видит вспышки, слышит звон стреляных гильз, скачущих по асфальту. Кришан тихо и как-то странно вздыхает, затем крепко прижимает Парвати к себе и затаскивает наверх, в поезд.

На обратном пути Лиза и Томас Лалл оказываются единственными пассажирами в лаундже. Он кажется большим и неуютным из-за беспощадного света флюоресцентных ламп, поэтому Лиза предлагает выйти на палубу и полюбоваться красотой священной реки.

Священная вода – новая концепция для Лизы Дурнау. Они стоят бок о бок, опершись на перила и глядя на песчаные берега и на проржавевшие водозаборные установки, а в лицо им летят крупные капли дождя. Что-то вдруг всплывает на поверхность. Лиза думает, что это слепой речной дельфин – один из тех, о которых она читала во время перелета из Тируванантапурама. Дельфин или мертвец. Представители некоторых индийских каст не могут быть кремированы и потому просто отдаются на милость Ганга Мата.

Однажды на конференции она принеслась с самолета/поезда/такси и плюхнулась в кожаное кресло напротив африканского делегата, вальяжно откинувшегося в кресле. Лиза – прибитая, с вытаращенными глазами – шумно выдохнула и кивнула в качестве приветствия. Он понимающе кивнул в ответ, похлопывая по подлокотникам кресла: «Даю моей душе возможность за мной угнаться». Ей нужно это сейчас. Подождать отставшую душу. Найти какой-то промежуток времени в последовательности событий, не заполненный людьми, вещами, проблемами, совсем чистый промежуток времени, свободный от всего и только ей принадлежащий. Перестать реагировать. Замереть и дождаться, пока душа нагонит. Она с огромным удовольствием отправилась бы на пробежку. А коль скоро это невозможно, то хоть несколько минут провести наедине со священной рекой.

Лиза бросает взгляд на Томаса Лалла. В его позе она видит груз четырех прошедших лет, видит неуверенность, видит нарастающие сомнения в собственной правоте, охлаждение пыла и потерю энергии. Когда ты в последний раз горел какой-нибудь страстью? – думает она. Лиза видит мужчину средних лет, который каждый день смотрит на смерть. Он уже почти совсем не похож на того человека, с которым у нее был грязный, взрослый секс в душе в Оксфорде. Все кончилось насовсем, думает Лиза, и ей становится жаль его. Лалл выглядит таким бесконечно уставшим.

– Скажи-ка, Эль Дурнау, не видела ли ты, случаем, Джен?

– Иногда вижу. В торговом центре и еще на играх «Джейхокс». У нее кто-то есть.

– Я знал. Об этом знаешь. Так же, как узнаёшь, когда между кем-то что-то есть. Химия или что-то такое. Она выглядит счастливой?

– В достаточной степени. – Лиза предвидит неизбежный следующий вопрос. – Никаких детских колясок.

Лалл всматривается в проплывающий мимо берег, в белые размытые шикхары на фоне туч за темной линией деревьев. Буйволы, расположившиеся у береговой кромки, поднимают головы, глядя на судно.

– Я знаю, почему Жан-Ив и Анджали так поступили, почему они оставили ей ту фотографию. Я гадал, зачем им понадобилось пробивать такую брешь в самой сердцевине легенды. А теперь я понимаю. Понимаешь, Анджали не могла иметь детей.

– Аж стала их суррогатной дочерью.

– Я думаю, они чувствовали, что обязаны сказать ей правду. Лучше понять, кто ты есть на самом деле, чем жить иллюзиями. Быть человеком – значит избавиться от иллюзий.

– Ты же с этим не согласен!

– Я лишен твоей кальвинистской суровости. Меня мои иллюзии устраивают. Не думаю, что у меня хватило бы мужества или душевной черствости так поступить.

Но ты ведь сам тоже ушел, думает Лиза Дурнау. Ты тоже бросил друзей, карьеру, репутацию, любовниц. Тебе это было легко: повернулся и ушел, не оглядываясь.

– Она приехала искать тебя, – замечает Лиза вслух.

– У меня нет для нее ответов, – говорит Томас Лалл. – И почему это ты обязан получать ответы? Ты рождаешься без гребаных ответов, идешь по жизни, ни хера не понимая, умираешь и, опять-таки, так ни хера и не узнаёшь. В этом-то все таинство. Я никому не гуру – ни тебе, ни НАСА, ни какому-то там сарисину. Знаешь что? Все эти статьи, выступления на телевидении, конференции? Я просто импровизировал. Вот и все. «Альтерра»? Тоже что-то, что я однажды просто придумал.

Лиза Дурнау обеими руками крепко сжимает железную перекладину.

– Лалл, «Альтерры» больше нет.

Лицо Томаса остается бесстрастным. Она пытается вызвать у него хоть какую-то реакцию.

– Ничего не осталось. На всех восемнадцати миллионах серверов. Все рухнуло. Больше не существует.

Томас Лалл качает головой. Томас Лалл хмурится. Морщит лоб. И тут Лиза замечает на его лице выражение, которое так хорошо знает: озадаченность, интерес, зарождение идеи.

– Какое предположение всегда лежало в основе «Альтерры»? – спрашивает он.

– Что моделируемая среда...

– ...со временем может произвести полноценный интеллект. – Томас произносит эти слова почти скороговоркой. – А что, если мы преуспели даже больше, чем надеялись? Что, если «Альтерра» не породила разум, а сама стала живой... сознающей? Калки – десятая аватара Вишну. Он восседает на вершине эволюционной пирамиды «Альтерры» – хранитель и источник жизни. Все существующее происходит от него и состоит из его материи. Он простирает свою длань – и вот появляется другой мир, наполненный жизнью, не часть того, который был раньше, а отдельный, никак не связанный с предыдущим, совершенно иной. Это угроза, благословение или нечто принципиально иное? Он должен знать. Должен проверить на опыте.

– Но если «Альтерра» все-таки уничтожена...

Лалл мрачно умолкает, задумчиво покусывает нижнюю губу, всматриваясь в потоки дождя над великой рекой. Лиза Дурнау пытается просчитать все то невозможное, что он сейчас должен осмыслить. Через некоторое время Томас протягивает руку:

– Дай мне твою «Скрижаль». Я должен найти Аж. Если Вишну больше нет, значит, она отключена от сети. Вся ее жизнь – сплошная иллюзия, и теперь даже боги оставили ее. Что ей думать, что чувствовать?

Лиза извлекает «Скрижаль» из мякого, как тело, кожаного чехла и передает ее профессору. И вдруг компьютер играет глубокую, приятную мелодию. От удивления Лалл чуть не роняет его. Лиза подхватывает «Скрижаль», не позволив ей проследовать к упокоению в вечной мокше на дне Ганга. Она видит изображение и слышит голос: Дейли Суарез-Мартин.

– Что-то случилось со Скинией. Она выдала еще один сигнал.

На «Скрижали» появляется новая картинка. Мужчина, уроженец Бхарата. Это очевидно даже на размытом изображении, сделанном с помощью клеточных автоматов. Лиза Дурнау различает воротник куртки в стиле Джавахарлала Неру. Какое же у него невыразимо печальное лицо, думает Лиза.

– Полагаю, вам нужно как можно скорее найти вашего нового товарища, – говорит Дейли Суарез-Мартин. – Его зовут Нандха. Он – Коп Кришны.

Она выбегает из дома в серый свет. Дождь заливает Сциндия Басти. Земля в переулках, много раз перемешанная ступнями женщин, ходящих за водой, давно превратилась в зловонную грязь. Сточные канавы переполнены. На рассвете из своих жалких жилищ на улицы выходят мужчины, чтобы что-то купить или продать, может, наняться копать траншею под кабель, может, выпить чашку чаю, может, взглянуть, осталось ли еще что-то от города.

Они таращатся на девушку с тилаком Вишну, несущуюся мимо них так, словно сама Кали преследует ее по пятам.

Глаза в темноте. Дом, притулившийся у левой стойки громадной опоры.

– Мы бедные люди, у нас нет ничего из того, что тебе надо, пожалуйста, оставь нас в покое...

Затем звук чиркающей спички, вспышка огня в глухой тьме, фитилек маленькой свечки в глиняной плошке. Почка огня набухает, наполняя светом комнатенку с глиняным полом. И вдруг вопли ужаса.

Машины рычат на нее, металлические конструкции нависают страшной угрозой, время от времени исчезая в пелене дождя. Грохочущие голоса, тела, которые давят и кажутся величиной с громадные тучи на небе. Река движения и опасностей на спиртовом топливе. Она оказалась на улице, но не знает как. Ясные указания богов, столь четкие ночью, куда-то испарились с наступлением дня. Впервые она не чувствует разницы между божественным и человеческим. Она не знает, найдет ли дорогу назад в отель.

Помогите мне...

Небеса полнятся хаотическими муаровыми сочетаниями из богов – сливающихся, расплывающихся, перетекающих один в другого, сочетающихся в странных новых конфигурациях.

– Что ты делаешь в этом доме?

Она кричит, закрывает уши руками, как только голос снова начинает звучать у нее в голове. Женские лица в свете плошки: одно старое, другое помоложе и одно совсем юное. Вопль исходит от пожилой женщины, как будто что-то длинное и хрупкое рвется у нее внутри.

– Что ты здесь делаешь? Здесь тебе не место!

Рука, поднятая в мудре, защищающей от дурного глаза. Самые юные глаза расширились от страха и полны слез.

– Убирайся из нашего дома, тебе здесь места нет! Видите ее, видите? Видите, что они сделали? А, теперь она зло, джинн, демон! – Старуха раскачивается и, закрыв глаза, стонет. – Прочь от нас! Это не твой дом, ты нам не сестра!

Непредложенные утешения. Непроизнесенные ответы. Незаданные вопросы. И та старая женщина, та старуха, ее мать, закрывающая рукой глаза, словно Аж слепит ее, словно горит огнем, на который нельзя смотреть. Аж выбегает на улицу, под бесконечный муссонный дождь, и из груди ее, из самого сердца рвется долгий протяжный стон. Теперь она всё поняла.

Страх – он белого цвета, без поверхности и четкой структуры, на него нельзя положить руку, чтобы передвинуть, он словно гниль в самой основе твоего существа, и так хочется попросить, чтобы страх прошел мимо, как туча, но он никогда не пройдет.

Утрата – она вонзается в тебя и тянет. Это такая штука с крючками, которые погружаются во все уголки тела и души, даже в те, которые, казалось, никак не могут ее чувствовать, вроде ногтей и губ; крючки, привязанные к ветру и памяти, так что малейшее дуновение, самое слабое воспоминание тянет за тонкие привязанные к ним лески. У утраты красный цвет и запах сгоревших роз.

Покинутость, у которой вкус тошноты, всегда на грани рвоты, которая чувствуется как головокружение, как будто идешь по краю высокого каменного волнолома над морем, которое сверкает и плещется так далеко внизу, что ты даже не можешь точно сказать, где оно; но она коричневая, коричневая; покинутость – пустого, скучного коричневого цвета.

Отчаяние – вселенское фоновое жужжание, серый шум, наполовину гудение дрона, наполовину шипение; удушающее, размазывающее, размазывающее всё до мягкого серого. Вселенский дождь. Вселенская тоска, в которой, куда бы ты ни протянул конечность, ты всюду коснешься только пустоты. Вселенское одиночество. Вот что такое отчаяние.

Желтый – это цвет неуверенности, болезненно-желтый, цвет желчи, цвет безумия, желтого, словно те цветы, что окружают тебя, раскрыв лепестки, и ты крутишься и вертишься, и всё не можешь понять, какой лучший, какой самый совершенный, у какого самый роскошный, густой аромат; желтый цвет подобен кислоте, разъедающей всё, что тебе, казалось, было известно, до тех пор, пока ты не оказываешься на гнилой скани из ржавчины, будучи одновременно и меньше самой маленькой крошки цветочной пыльцы, и куда больше огромных густонаселенных городов.

Шок – оцепенелое давление, которое грозит размазать твой мозг по черепу изнутри.

Предательство – прозрачно-голубое, такое холодное, холодное, холодное.

Непонимание подобно волоску на языке.

А гнев тяжел, словно молот, и одновременно настолько легок, что может лететь на собственных крыльях, и цвет у него, как у темной, самой темной ржавчины.

Вот что значит быть человеком.

– Почему вы мне не сказали?.. – кричит она богам, когда улица расступается вокруг нее, а капли дождя падают на обращенное вверх лицо.

И боги отвечают: мы не знали. Мы подумать не могли. И вновь: теперь мы понимаем. А потом один за другим они начинают гаснуть, словно свечки под дождем.

Шив не может понять, откуда взялся запах. Сладкий, мускусный, он напоминает о вещах, которые Шив толком не помнит, и исходит от дата-раджи Раманандачарьи. Он жирный ублюдок, но они ведь все такие. Жирный и трясущийся. Сейчас-то он совсем не выглядит таким крутым в своих роскошных одеяниях. Шива сильнее всего бесят старомодные усы в могольском стиле. Он с удовольствием их обрезал бы, но не может мешать Йогендре, который приставил кончик большого загнутого кинжала к паху Раманандачарьи. Одно легкое движение запястья – и бедренная артерия будет вскрыта. Шиву знакома процедура. Раджа истечет кровью за четыре минуты.

Они идут вверх по влажным булыжникам дороги, ведущей от павильона Гастингса к храму, прижавшись друг к другу, словно любовники или пьяницы.

– Сколько их у тебя здесь? – шипит Шив, подтолкнув Раманандачарью плечом. – Сколько женщин, а?

– Сорок, – отвечает Раманандачарья.

Шив слегка ударяет пленника тыльной стороной ладони. Он знает, что это таблетки сделали его таким нетерпеливым, более наглым, чем следует быть разумному человеку, но ему нравится это ощущение.

– Сорок женщин? И откуда же ты их взял, а?

Толчок локтем.

– Отовсюду. С Филиппин, из Таиланда, России, разных дешевых мест, вы понимаете...

И снова удар тыльной стороной ладони. Раманандачарья морщится. Они проходят мимо робота-охранника.

– А из Бхарата хорошие есть?

– Парочка из деревни... ай!

На сей раз Шив бьет сильнее, Раманандачарья потирает ушибленное ухо. Шив зажимает между пальцами складку роскошного шелка с золотыми нитями, чувствуя тонкое плетение, легкость и гладкость, как у кожи.

– Им это нравится, а? Все это могольское дерьмо? – Он толкает Раманандачарью обеими руками. Дата-раджа спотыкается. Йогендра вовремя отводит нож в сторону. – И что б тебе не оставаться индусом, а?

Раманандачарья пожимает плечами.

– Здесь же форт Моголов, – слабым голосом объясняет он, и Шив в очередной раз бьет.

– Моголов-хуелов! – Он пригибается почти вплотную к его уху. – Ну и как часто ты – это самое? Каждую ночь?

– В обед тоже...

Раманандачарья не договаривает начатую фразу, так как Шив наносит ему сильнейший удар по голове сбоку.

– Ебаный грязный чуутья!

Теперь Шив понимает, что это за запах. Сладкий, кислый, мускусный, темный аромат, исходящий от одежд и драгоценностей Раманандачарьи. Запах секса.

– Э, – произносит Йогендра.

Рой мелких роботов сошел со своей орбиты вокруг храма Лоди и мчится через двор по направлению к трио черной масленой стрелой. Пластиковые ножки мерно постукивают по булыжнику. Влажные карапаксы поблескивают черным. Раманандачарья что-то бормочет, вздыхает и поворачивает кольцо на левом мизинце. И рой расступается, как море в той древней христианской легенде, которыми добрые американские миссионеры забивают головы достойным девушкам, чтобы превратить их в нечто, чему никогда не удастся подыскать нормального мужа.

– Они бы за двадцать секунд обгрызли ваши ноги до костей, – говорит Раманандачарья.

– Завали, жирный.

Шив снова отвешивает ему увесистый подзатыльник, потому что роботы-скарабеи его напугали.

Раманандачарья делает один шаг, потом другой. Кольцо роботов смещается вместе с ним. Йогендра проводит кончиком ножа по паху Раманандачарьи.

Колоннада храма – все та же унылая, протекающая конструкция с расписанной граффити штукатуркой и теми же религиозными изображениями, которые Шив видел на укреплениях, но Кирлианова ^[92] сигнатура Раманандачарьи включает множество синих прожекторов, и Шив обнаруживает, что задержал дыхание. Внутри суддхаваса – это куб из прозрачного пластика, светящийся по краям ярко-голубым светом. Роботы-скарабеи возвращаются на свою орбиту. Раманандачарья поднимает руки к прозрачной пластиковой йони герметического замка. На текучей поверхности проявляется цифровая панель.

Дата-раджа делает шаг вперед, чтобы набрать код. Блеск ножа, Раманандачарья вскрикивает, хватается за руку. Кровь струйкой течет из пореза толщиной с волосок на правом указательном пальце.

– Ты сделай это. – Взмахом ножа Йогендра указывает на Шива.

– Что?

– У него могут быть фокусы, ловушки, подставы, о которых мы не знаем. Он думает, что, как только мы свое получим, он все равно умрет. Ты вводи код.

Глаза Раманандачарьи расширяются от ужаса, когда он видит, что Шив вынимает палм и начинает набирать пароль.

– От кого вы его получили? Дейн? Где Дейн?..

– В больнице, – отвечает Шив. – Ему кошка язык откусила.

Йогендра хихикает. Панель опускается внутрь поверхности, и дверь с тихим щелчком открывается.

Система декодирования представляет собой светящуюся пластиковую гарбхагриху, настолько маленькую, что у Шива едва не начинается приступ клаустрофобии.

– Где компьютеры? – спрашивает Шив.

– Все это целиком и есть компьютер, – говорит Раманандачарья и взмахом руки делает стены прозрачными.

Белковые схемы сотканы подобно варанасскому шелку и упакованы в стены, точно нервные волокна. Жидкости движутся по сети искусственных нейронов. Шив чувствует, что его начинает пробирать дрожь.

– Почему здесь так чертовски холодно?

– Моему центральному квантовому процессору нужна постоянная низкая температура.

– Твоему чему?

Раманандачарья проводит рукой по титановой цилиндрической головке с прорезью. Это единственное, что выделяется на абсолютно гладкой пластиковой стене.

– Ему снятся коды, – говорит Раманандачарья.

Шив наклоняется, чтобы прочесть надпись на металлическом диске. «Сэр Уильям Гейтс».

– Что это?

– Бессмертная душа. По крайней мере он так считал. Загруженные в компьютер воспоминания, «бодхисофт». То, с помощью чего американцы мечтали победить смерть. Один из величайших умов своего поколения. Все, что мы здесь имеем, существует только благодаря ему. А теперь он работает на меня.

– Просто достань мне этот файл и загрузи... – Шив бьет Раманандачарью палмом по голове сбоку, – ...сюда.

– О, только не шифр Скинии!.. ЦРУ меня убьет, я покойник, – умоляет Раманандачарья, но потом захлопывает свой глупый балаболящий рот, вызывает еще одну цифровую панель из пластиковой поверхности и вводит короткий набор символов.

Шив думает о замороженной душе. Он где-то читал о подобных вещах. Они заключены в браслеты, изготовленные из сверхпроводящей керамики. Вся жизнь: секс, книги, слышанная когда-либо музыка и просмотренные журналы, друзья, обеды и просто чашки кофе, возлюбленные и враги, мгновения, когда ты вскидываешь к небу кулак и кричишь «джай!», и моменты, когда тебе хочется всех поубивать, – всё это умещается в предмете, который ты в баре надеваешь женщине на запястье.

– Только один вопрос, – произносит Раманандачарья, передавая загруженный палм Шиву. – Зачем вам нужен код?

– Н. К. Дживанджи хочет побеседовать с космическими пришельцами, – отвечает Шив. Он опускает палм в один из множества брючных карманов. – Пошли отсюда.

Трюк с кольцом снова отгоняет «скарабеев». Шив видит на лице Раманандачарьи надежду на то, что они отпустят его, и замечает, как эта надежда начинает угасать, когда Йогендра подгоняет дата-раджу стволом. Не самое симпатичное или укрепляющее дух зрелище – толстяк, который мочится в штаны со страху. Шив еще раз с силой толкает Раманандачарью.

– Перестаньте уже, – восклицает вдруг Раманандачарья. – Мне надоело.

Йогендра заставляет его провести их сквозь туристические ворота в старый индийский военный лагерь. Они протискиваются через щель в металлических листах. Шив садится на свой мотоцикл, заводит мотор. Хороший, верный японский моторчик. Оглядывается на Йогендру. Тот стоит над коленопреклоненным Раманандачарьей, засунув ему в рот дуло «Стечкина». Дата-раджа лижет его. Водит языком по дулу – лижет, ласкает, любит его. Йогендра ухмыляется.

– Оставь его!

Йогендра хмурится, глубоко раздосадованный.

– Зачем? С ним покончено.

– Оставь его. Нам нужно идти.

– Он может послать за нами погоню.

– Оставь его!

Йогендра не шевелится.

– Да чтоб тебя!..

Шив слезает с мотоцикла, вытаскивает связку тазерных мин и разбрасывает их вокруг Раманандачарьи.

– А теперь оставь его.

Йогендра пожимает плечами, вынимает «Стечкин» изо рта Раманандачарьи и засовывает в карман брюк. Шив нажимает на кнопку, активирующую мины.

– Спасибо, спасибо, спасибо, – плачет Раманандачарья.

– Перестань голосить, ненавижу это, – приказывает ему Шив. – Имей хоть немного ебаного достоинства, мужик.

Князь сраного Чунара. Посмотрим, согласится после такого хоть одна из его сорока женщин спать с ним.

Шив с Йогендрой мчатся вперед. Дело сделано, теперь нет нужды прятаться. Они несутся по улочкам городка мимо сияющего яйцевидного центра обработки данных, мимо огней Чунара, и их охватывает неописуемый восторг от содеянного. Провернуть такое грандиозное предприятие!.. Они выполнили всё, что было нужно, и теперь так свободно уходят. На восточном горизонте появляется узенький краешек освещенного неба. К тому времени, когда восток начинает алеть, до Шива вдруг доходит, что скоро он вернется в свой родной город, получит заслуженное вознаграждение, все его долги спишутся, и он будет свободен. Он станет настоящим раджей, и никто никогда больше не осмелится его унизить и оскорбить.

Шив издает громкий победоносный вопль, увеличивает скорость и несется как безумный по дороге, виляя из стороны в сторону. Он тявкает, каркает, визжит и производит столько самого дикого и животного шума, что ни одному из бегающих тут по ночам бешеных шакалов с ним не сравниться. Он намеренно подъезжает как можно ближе к коварному краю дороги, к обсыпающейся гальке, теперь он может плюнуть в лицо любой опасности... Шив Фараджи непобедим!

Тут до Шива доносится странный звук. Топот бегущих ног в сельской предрассветной тишине. Титановых ног, и Шив уже не просто слышит, а чувствует вибрацию, распространяющуюся по земле. Преследователи настигают их быстрее, чем бегает кто бы то ни было.

Шив оглядывается. Небо уже достаточно освещено, чтобы можно было отчетливо разглядеть погоню. Преследователь один. Его тело идеально сбалансировано, он мчится, почти прижавшись к земле. У него две сильные ноги, словно у какой-нибудь жуткой демонической птицы, которую пустили из высокого замка за ними в погоню.

Расстояние неуклонно сокращается. Прикинув на глаз, Шив понимает, что бегун делает по меньшей мере восемьдесят в час.

Йогендра наддает газу через миг после того, как это же делает Шив, но гнать на байках во весь опор по этой крошащейся грязной грунтовке – такая же верная смерть, как та, что настигает их сзади. Шив как можно теснее пригибается к рулю, пытаясь стать наиболее трудной мишенью на случай, если монстр задумает открыть по ним огонь, каким бы эзотерическим оружием он ни был оснащен. Скоро будет поворот. То дерево и плакат с рекламой воды – они наверняка где-то здесь. Занявшись разглядыванием окрестностей, Шив не замечает, что Йогендра сворачивает с дороги на проселок. В панике он тормозит, идет юзом, выставляет ногу, чуть не ложится на бок.

Он видит это. Серое на фоне индиго, оно мчится по дороге с мерным глухим стуком. Кажется, что оно никогда не остановится, никогда не устанет и будет преследовать их по всему земному шару.

Кусты сменяются плотным слежавшимся песком, пропитавшимся дождевой водой. Из-под колес вылетают куски грязи. Но вот уже видна их лодка, в том самом месте, где они ее оставили. Якорь глубоко вошел в песок... Течение немного повернуло ее, но из-за тяжелого днища она сильно осела. Рядом по пояс в воде стоит брамин, перекинув свою одежду через плечи, черпает воду пригоршнями и нараспев читает утренние молитвенные приветствия Гангу. Шив дает по тормозам, прыгает в реку, начинает затаскивать свой мотоцикл в лодку.

– Брось, брось, брось!.. – кричит Йогендра.

Брамин молится.

– Нас смогут выследить по ним! – орет Шив.

– Нас могут выследить по минам!

Йогендра скатывает мотоцикл в воду, тот падает с громким плеском и начинает тонуть в речном иле. Пока Шив усаживается, Йогендра вытягивает якорь. Лодка жутко раскачивается, под сиденьем скопилась масса воды. Более мокрым Шиву уже вряд ли удастся стать, а вот менее живым – вполне. Робот появляется над гребнем дюны, выпрямившись во весь рост. Теперь он напоминает злобного демона, наполовину птицу, наполовину паука, который шевелит щупальцами и манипуляторами и держит наизготовку набор пулеметов в мандибулах.

Брамин таращится на робота.

Йогендра пытается завести мотор. Один рывок, второй... Металлический убийца делает шаг по песчаному берегу, чтобы лучше прицелиться. Третий рывок... Мотор заводится. Лодка отплывает от берега. Робот Раманандачарьи делает прыжок и оказывается в воде. Голова вращается в поисках цели. Йогендра направляет лодку на середину реки. Робот шагает по воде за ними. И тут Шив вспоминает о маленькой умной гранате Ананда, лежащей у него в кармане.

За спиной у Йогендры пули поднимают фонтаны воды. Он ложится на дно лодки. Брамин на мелководье приседает, прикрыв голову руками. Граната описывает в воздухе изящную сверкающую дугу и падает с громким всплеском. Практически ничего не видно и не слышно, кроме какого-то хруста: это разряжаются конденсаторы. Робот застывает на месте. Пулеметы поворачиваются в небо и начинают обстреливать тучи. Робот падает на колени, словно гунда, которому всадили пулю в живот. Мандибулы и щупальца раскрываются и бессильно повисают, чудовище опрокилывается в ил. Мягкий серебристый зыбучий песок принимает его практически мгновенно.

Шив поднимается в лодке в полный рост. Он показывает на упавшего робота. Смеется от души, беспомощно и радостно. Он не может остановиться. Слезы потоком бегут у него по лицу, смешиваясь с дождем. Шив едва может перевести дыхание. Приходится сесть. Аж до боли.

– Надо было его прикончить, – бормочет Йогендра за румпелем.

Шив отмахивается от него. Ничто не способно испортить ему настроение. Смех переходит просто в радостное состояние, в простой экстаз от того, что он жив и что всё закончилось. Он ложится навзничь на скамью, позволяя дождю поливать ему лицо, и смотрит на лиловую кайму облаков: над его Варанаси начинается новый день, новый день для Шива. Для раджи Шива. Магараджи. Раджи всех радж. Может быть, он еще будет работать на Натов; может быть, их имя откроет для него и другие двери; может быть, он организует свой собственный бизнес, только не органы, не мясо, мясо всегда предает. Может быть, он пойдет к этому лавра Ананду и сделает ему деловое предложение.

Теперь он может строить планы. И он чувствует запах бархатцев.

Едва заметный шум, слабое движение в лодке.

Нож входит так гладко, так легко и чисто, что Шив даже не может выразить своего потрясения. Это изящно. Это непередаваемо. Лезвие рассекает кожу, мышцы, кровеносные сосуды; зазубренный край чиркает по ребру. И вот загнутый конец уже внутри легкого. Нет ни малейшего ощущения боли, только чувство чего-то невероятного острого. Клинок проникает внутрь, в самые глубины его тела. Шив пытается заговорить. Какие-то щелчки и бульканье так и не складываются в слова. Это продолжается долго, и глаза Шива распахнуты от шока. Затем Йогендра вытаскивает нож, и боль воплем исходит из Шива: кончик лезвия тащит за собой и его легкое. Он поворачивается к Йогендре, подняв руку, чтобы отразить следующий удар. Нож опускается второй раз, Шиву удается зажать его между большим и указательным пальцами левой руки. Клинок врезается глубоко, до самого сустава, но Шив его держит. До его слуха доносится звериное дыхание двоих мужчин, сцепившихся не на жизнь, а на смерть, в тишине отчаяния, в качающейся лодке. Свободной рукой Йогендра хватает палм. Шив отбивает его руку, пытается ухватиться за него, хоть за что-нибудь. Ему удается зацепить нитку жемчуга на шее у парня, он тянет за нее, пытается встать. Йогендра вырывает нож из его рук, распарывая зазубренным краем мясо на ладони до самой кости. Шив издает долгий пронзительный вой, переходящий в захлебывающееся кровью бульканье. Дыхание трепещет на краях его раны. И тут он видит отвращение, презрение, животную гордыню и высокомерие, которые сероватый утренний свет обнажает на лице Йогендры, и понимает, что этот человек всегда только это и чувствовал, только так на него и смотрел, а его нож всегда был наготове. Шив оступается. Нитка рвется. Жемчужины прыгают и раскатываются. Шив наступает на них, теряет равновесие, взмахивает руками, опрокидывается и падает за борт.

Река принимает его чисто и полно. Рев транспорта, отдающийся от бетонных быков моста, оглушает Шива. Он глух, слеп, нем, невесом. Но все-таки пытается бороться, бьет по воде руками и ногами, однако уже не знает, с какой стороны верх, а с какой низ, где воздух и свет. Синева. Его погружают в синеву. Куда ни посмотри, везде все синее, в любом направлении, навеки. И черное, как дым, как его кровь, которая устремляется вверх к горлу. Кровь к крови. Но у него уже нет сил, и пузырьки воздуха выходят из раны в боку. Шив лягается, но не движется; колотит в воде руками, но не шевелится; Шив сражается с водой и погружается все глубже в синеву, в великую синеву, сражаясь за жизнь.

Синева топит его. Кажется, он видит в ней какой-то контур; умирающие клетки мозга, сгорая одна за другой, рисуют перед ним образ лица. Женского лица. Улыбающегося. Иди сюда, Шив. Прия? Сай? Дышать. Ему надо дышать. Он лягается, силится. У него возникает сильнейшая эрекция, она распирает штаны, нагруженные самым эзотерическим кибервооружением, и знает, что должно произойти. Но Йогендра не получит шифр. Дышать. Шив распахивает рот, открывает путь в легкие, и синева врывается внутрь, и гаснущими угольками своего мозга он узнает ту, кто смотрит на него. Это не Сай. Это не Прийя. Перед ним милое, доброе лицо той женщины, которую когда-то он предал реке, женщины, чьи яичники он похитил ни за что. И теперь она улыбается ему, приглашая присоединиться к ней в реке, в синеве, в искуплении.

– Первое правило эстрадного комика, – говорит Вишрам Рэй, поправляя воротник перед зеркалом в мужском туалете, – это уверенность в себе. Каждый день, всеми способами мы излучаем уверенность.

– Я думала, что первое правило эстрадного комика – это...

– Тайминг, – перебивает Вишрам Марианну Фуско, которая стоит рядом, опершись на край соседней раковины. – Это второе правило. По «Самоучителю для комиков» Вишрама Рэя.

Но он не испытывал такого страха с тех пор, как впервые вышел в маленький кружок света на блестящем хромированном микрофоне с той миниатюрой про перелет бюджетными авиалиниями. За этим микрофоном спрятаться негде. И здесь, в обитой деревянными панелями минималистичной комнате с единственным большим столом посередине, тоже негде. Потому что правда в том, что с таймингом у него дерьмово. Созывать чрезвычайное собрание членов правления компании в разгар политического кризиса в стране, когда вражеские танки находятся всего в сутках пути отсюда... Да еще муссон – просто чтобы добавить ко всей этой катавасии до кучи и метеорологическую катастрофу.

Нет, думает Вишрам Рэй, оценивая качество бритья в зеркале. Тайминг идеальный. Вот это – реальная комедия.

Так откуда же взялось ощущение, будто его изнутри пожирает восемнадцать разновидностей рака?

Бритье – окей, афтершейв в пределах терпимого, проверка манжет, проверка запонок...

Приток адреналина великолепно прочищает мозги от всяких Кали, Брахм и теорий М-звезды. Комедия всегда в моменте. И настоящее первое правило в самоучителе для комедианта – или для бизнесмена, – умей убеждать. Смех, как и расставание с богатством, есть добровольная слабость.

Пиджак – окей, рубашка – окей, туфли – непорочно чисты.

– Готов зажечь? – спрашивает Марианна Фуско и скрещивает ноги так, что Вишрам тут же представляет свое лицо между ними. – Эй, забавный человек!

Совершенно повседневным жестом она указывает ему на маленькую полоску кокса на черном мраморе.

– На всякий случай.

– Ленни Брюс ^[93] был не из деревенских, – говорит Вишрам и напряженно выдыхает. – Сделаем это.

Марианна Фуско спрыгивает со своего мраморного насеста и стряхивает полоску порошка аккурат в раковину.

Вот предложи она ему сигарету...

Вишрам шагает по коридору. Его кожаные подошвы легонечко скрипят на полированном паркете. За ним следуют Марианна и Индер. С каждым шагом он становится немного выше, немного значительнее. Начнем с разогрева публики, раскрутим их, пусть их внутренние соки побегут быстрее. Вы, слева, хлопайте в ладоши, вы, справа, свистите, а вы, наверху, просто ревите! Ура! Мистеру! Вишраму! Рэ-э-э-э-э-э-эю!

Распахиваются резные деревянные двери, и все взгляды сидящих за прозрачным столом устремляются на Вишрама. Не говоря ни слова, следующие за ним дамы расходятся и занимают положенные места. Индер справа от него, Марианна Фуско – слева, их советники рассаживаются по обе стороны двумя крыльями. Индер репетировала с ними сегодня с пяти часов утра.

Вишрам кладет свой палм и деревянную изысканно инкрустированную папку для документов (никакой кожи – один из основных этических принципов энергетической компании, строящей свою деятельность на фундаменте классического индуизма) в центр стола, кивает Говинду, сидящему справа, и Рамешу, сидящему слева. Он замечает, что Рамеш – в кои-то веки! – одет в приличный костюм. Борода выглядит чуть менее всклокоченной, чем обычно. Знаки. Нет разницы, о стендапе речь или о костюме, все дело в умении читать знаки.

Команда Вишрама ждет, пока их лидер усядется. Советники обмениваются многозначительными взглядами. Вишрам проверяет, все ли основные держатели акций присутствуют. Онлайновая Индер мгновенно снабжает его необходимой статистической информацией: профайл акционера, его доля в компании, история голосований и вероятность того, как он проголосует на сей раз. Многие акционеры присутствуют виртуально – либо посредством видеоканалов, либо их представляют агенты-сарисины, смоделированные под внешность и черты поведения их владельцев. Ни один совет директоров в США такое демократическое голосование не признал бы.

Вишрам отключает маленькую умную игрушку Индер. Он все проведет по старинке, по стендаперски. Он будет искать тонкие намеки, возможность для изгиба рта превратиться в улыбку, приглашение в уголках глаз, которое говорит: «ну же, развлеки меня».

Линия фронта не столь уж очевидна, как может показаться. Даже в его собственной части компании есть такие держатели акций, как «СКМ ПроСёрч», которые будут голосовать против него. Силы сопоставимы. Взгляд на Индер, взгляд на Марианну. Вишрам Рэй встает. Приглушенные разговоры за столом мгновенно стихают.

– Леди и джентльмены, держатели акций «Рэй пауэр», материальные и виртуальные.

Дверь залы заседаний открывается. В зал проскальзывает его мать и садится у стены.

– Спасибо за то, что вы нашли возможность прийти сюда сегодня утром, многие не без значительного риска для себя. Наша сегодняшняя встреча проходит в сложной атмосфере, обусловленной последними событиями и в особенности жестоким убийством премьер-министра Саджиды Раны. Я уверен, что все здесь присутствующие присоединятся к моим искренним соболезнованиям семейству Ранов. – Раздается одобрительный шепот. – Я же со своей стороны полностью поддерживаю усилия нашего нового правительства национального спасения, направленные на восстановление порядка и укрепление государства. Уверен, что многие из вас задаются сейчас вопросом о своевременности проведения подобного совещания в столь сложной политической ситуации. И я могу заверить, что не стал бы этого делать, если бы речь не шла о важнейших интересах компании. Так и есть. Но есть еще один принцип, который, как мне кажется, в подобные периоды времени становится основополагающим. Взоры всего мира сейчас устремлены на Бхарат, и я полагаю, что мы, то есть «Рэй пауэр», должны на деле показать всем, что страна продолжает жить и эффективно работать.

Одобрительные кивки, не очень громкие, но достаточно отчетливые аплодисменты. Вишрам оглядывает зал.

– Без сомнения, многие из вас удивлены тем, что столь важное собрание акционеров проводится так скоро после предыдущего. Минуло всего две недели с тех пор, как мой отец, простите меня за это выражение, взорвал свою бомбу. Прошедшие две недели, могу вас заверить, были временем активной и напряженной работы. И хочу предупредить, что намерен сделать нашу сегодняшнюю встречу не менее шокирующей – и всё меняющей.

Мгновенная пауза в ожидании реакции аудитории. В горле сухо, как в полях Раджастана, но он не может позволить себе такой слабости, как глоток воды. Говинд и его советники наклоняют головы. Хорошо... Шепот распространяется вокруг стола, но почти мгновенно затухает. Пора добавить в голос страсти.

– Леди и джентльмены, я хочу объявить вам о важнейшем технологическом прорыве, осуществленном исследовательским подразделением «Рэй пауэр». Я не буду строить из себя знатока; я тоже почти ничего не понимаю в физике. Но, друзья мои, позвольте просто сообщить вам, что нам удалось добиться не просто устойчивой, но и высокоэффективной энергии нулевой точки. В этом самом здании наша исследовательская группа занималась изучением свойств иных вселенных и обнаружила возможность получения из них энергии и ее коммерческого использования. Бесплатная энергия, друзья мои.

Шарлатанское снадобье, друзья мои. Нет. Ты стоишь тут в круге прожектора с микрофоном в руке, с этим предельно фаллическим символом. Не умничай. Не делайся самоуверенным.

– Безграничная, бесплатная энергия; чистая, не загрязняющая среду, не требующая топлива. Энергия, которую можно восполнять до бесконечности. Энергия, которая столь же безгранична, как сама вселенная. Должен вам сказать, друзья мои, что очень многие компании пытались добиться того чуда, о котором я сейчас говорю, но именно ученым Бхарата, бхаратской компании выпало совершить этот прорыв!

В зале присутствуют заранее подготовленные клакеры, но аплодисменты начинаются спонтанно и совершенно искренне. Теперь у него есть миг для глотка воды и взгляда в сторону матери. На ее лице обычная скромная улыбка, ничуть не более. Но Вишрам чувствует тот самый зуд в яйцах, тот самый гормональный всплеск, который говорит, что они у тебя в кармане, что ты можешь вертеть ими, как хочешь. Но осторожно, осторожно, не похерь все. Самое главное – тайминг.

– Этот исторический момент изменит очертания будущего не только здесь, в Бхарате, но и на всей планете – для каждого мужчины, женщины и ребенка. Великое открытие, сделанное великим народом, и я хочу, чтобы мир узнал об этом. Здесь присутствуют представители СМИ из многих стран. Я намерен дать им нечто-то такое, благодаря чему они нас запомнят. Сразу же после собрания по моей просьбе состоится полномасштабная публичная демонстрация поля нулевой точки.

Давай. Сматывай леску.

– За один квантовый переход «Рэй пауэр» становится игроком планетарного масштаба. И здесь лежит вторая, более практическая причина, по которой я пригласил вас сюда сегодня. «Рэй пауэр» – компания, находящаяся в состоянии кризиса. Пока мы можем только гадать относительно истинных мотивов ухода нашего отца и разделения им компании. Со своей стороны, я старался оставаться верным его видению целей и характера «Рэй пауэр», которое прежде всего заключалось в том, что перспектива и люди важны не меньше, чем итоговая строка в графе «прибыль». Не тот стандарт, соответствовать которому легко.

Как этот инженер мог вести праведную жизнь? Но он не может избавиться от картинки перед глазами – Марианна Фуско лежит на спине и сжимает в кулаке конец завязанного узлами шелкового шарфа.

– Я позвал вас сюда, потому что мне нужна ваша помощь. Ценности нашей компании в большой опасности. В мире существуют другие, значительно более крупные корпорации, цели которых прямо противоположны нашим. Они предлагают очень крупные суммы, чтобы скупить «Рэй пауэр» по частям. Подобную сделку предлагали и мне. Возможно, вы сочтете меня опрометчивым или по меньшей мере невежливым, но я их отшил по уже упомянутой причине: я верю в те ценности, на которых стоит наша компания.

Немного сбавить газ.

– Если бы я был уверен в том, что они будут работать в интересах дальнейших исследований проекта нулевой точки, то более внимательно рассмотрел бы их предложение. Но их интерес вызван другими масштабными планами. Они хотели бы выкупить нас только для того, чтобы отложить работы над проектом или даже закрыть его. Подобные предложения делались – возможно, теми же самыми людьми, – и моим братьям, которые сейчас присутствуют за этим столом. Я хочу упредить их. Срезать на подаче, как говорят американцы. Я сделал щедрое предложение Рамешу о приобретении принадлежащей ему «Рэй Джен», подразделения, где можно будет внедрить технологию нулевой точки. Это приобретение даст мне контрольный пакет акций «Рэй пауэр», что достаточно для того, чтобы не позволить никому извне нам помешать – по крайней мере до тех пор, пока исследования в области энергии нулевой точки не станут общедоступны и мы не сможем более эффективно противостоять любому давлению. Подробности предложения изложены в ваших презентационных материалах. Прошу вас внимательно изучить их и обдумать сказанное мной – с тем, чтобы мы могли перейти к голосованию.

Садясь, Вишрам ловит взгляд матери. Она улыбается, интимно, мудро и тихо, в то время как почти все сидящие за столом вскакивают на ноги и начинают выкрикивать вопросы.

Водитель такси курил и слушал радио, развалившись на заднем сиденье и не обращая ни малейшего внимания на то, что его высунутые из машины ноги мочит дождь, когда Тал вылетел на него из стеклянного перехода, волоча за собой спотыкающуюся, ничего не соображающую Наджью.

– Ах, чо чвит, как же я рад тебя видеть! – кричит Тал, заметив, что водитель включил свой желтый сигнал и подмигивает фарами.

– Вы очень похожи на людей, которым нужен транспорт.

Тал упирается Наджье в спину, упаковывая ее в машину.

– Как бы там ни было, сегодня ночью ввиду чрезвычайных обстоятельств никаких скидок. И вы заплатите мне и за время простоя. Говорите, куда едем, или я дальше ищу пассажиров?

– Все равно куда, только подальше отсюда.

Тал вынимает палм и запускает видеофайл Наджьи с Н. К. Дживанджи, а одновременно – маленькую пиратскую софтинку из списка маст-хэв всякого уважающего себя ньюта: трейсер звонков. Ньют никогда не знает, когда ему может потребоваться маленький мистер Рон ДеВуу.

– Разве машина не должна двигаться? – Тал, вбивающий код из видеофайла, вскидывает глаза.

– Мне нужно спросить одну вещь, – говорит водитель. – Я требую гарантии того, что вы никак не замешаны в произошедшей сегодня утром... неприятности. Я, может, и осуждал провалы и некомпетентность правительства, но в душе я – человек, который любит свою страну.

– Баба́, как раз те самые люди, что напали на нее, стреляли в меня, – отвечает Тал. – Поверь мне. А теперь просто веди.

Шофер давит на педаль.

– С вашей подругой все в порядке? – спрашивает он, истошно сигналя, чтобы разогнать толпу фанатов «мыла», стоящих с закрытыми глазами и поднятыми руками, словно предлагающих жертву богу, и что-то шепчущих. – Она какая-то не такая.

– Получила плохие новости о своей семье, – отвечает Тал. – А с этими что?

– Они приносят пуджу богам «Города и деревни» за благополучный выход нашей страны из кризиса, – отвечает водитель. – Если спросите меня – глупые суеверия.

– Я бы не был так уверен, – бормочет Тал.

Когда такси выезжает на главную улицу, навстречу, разбрасывая фонтаны воды, появляется большая роскошная «тойота», до отказа набитая карсеваками. Голубоватый свет освещает их ножи и тришулы. Тал провожает взглядом машину, невольно содрогаясь от ужаса. Если бы они задержались еще на две минуты, зачарованные сарисином...

– Я полагаю, вы хотите, чтобы я избегал подобных субъектов – как и полицейских, солдат, правительственных чиновников и всех прочих? – предполагает таксист.

– В особенности их.

Тал рассеянно касается контура кнопок под кожей, вспоминает жар адреналина, вспоминает город, полный лезвий и тришулов, вспоминает свой страх, такой сильный, что до того казался невозможным. Вы этого не знаете, но я уделал вас, «нормальные», думает Тал. Крутые парни, любители насилия, вы считаете, что улицы принадлежат вам, что вы можете делать все, что вам заблагорассудится, – и никто вас не остановит, потому что вы сильные, дикие, молодые мужчины, но этот ньют надрал вам задницу. У меня в руках оружие, и оно сообщило мне местонахождение человека, который уничтожит вас с его помощью.

– Вам известно это место? – спрашивает Тал, перегнувшись через спинку сиденья водителя и показывая ему дисплей палма.

За стеклами, за мерным стуком «дворников» на ветровом стекле ночь понемногу начинает сереть. Таксист покачивает головой.

– Далековато.

– Значит, я могу поспать, – говорит Тал и поудобнее устраивается на засаленной обивке, и отчасти это правда, а отчасти ему просто не хочется выслушивать болтовню шофера о политическом положении в стране.

Но тут Наджья хватает Тала за руку и шепчет на ухо:

– Тал, что мне делать? Он показал мне вещи про моего отца, того времени, когда мы жили в Афганистане. Тал, страшные вещи, о которых никто не мог знать...

– Он лжет. Это же сарисин мыльной оперы, он создан для того, чтобы из минимума информации составлять истории с максимумом эмоционального воздействия. Забей, сестренка, кому не приходилось узнавать всякое говно о своих родителях?..

Часа полтора «марути» пробирается между тлеющих куч мусора, объезжает контрольные пункты, проносится мимо баррикад из горящих машин, нарисованных из баллончика свастик и джайбхаратов. Тал слушает, как по радио двадцать четвертый уже раз передают национальный гимн. Затем следует очередной короткий бюллетень из бхавана Ранов об успехах правительства национального спасения в деле восстановления порядка и спокойствия в стране. Ньют сжимает руку Наджьи, и она наконец перестает тихо плакать в рукав своей серой флисовой кофты.

Таксисту очень не хочется ехать на своей славной «марути» по грязной усыпанной гравием дороге.

– Баба́, за те деньги, что я тебе плачу, ты себе новое такси купить сможешь! – возмущается Тал.

И тут по направлению к ним по длинной прямой мощеной дороге от обнесенного высокой стеной охотничьего домика выезжает большой мерседес, наполовину скрытый серой пеленой дождя. Он громко и нервно сигналит. Тал сверяется с локацией искомого палма, которую показывает ему его трекер, хлопает водителя по плечу и велит:

– Остановите эту машину.

– Что остановить? – недоуменно переспрашивает водитель.

Тал распахивает дверцу. Шофер ругается, резко тормозит. Не дожидаясь его криков, ньют выскакивает из такси под моросящий дождь и идет по направлению к мерседесу. Горящие фары слепят ньюта. Рокот мотора вибрирует у Тала в горле. Клаксон у машины гулкий, полифонический. Тал прикрывает глаза ладонью и идет дальше. Мерседес мчится на него.

Наджья прижимает ладони к стеклу и кричит, видя, как автомобиль во всей своей забрызганной грязью роскоши несется на ньюта. Тал поднимает слабую руку. Тормоза визжат, машину ведет юзом в липкой болотной жиже. Наджья закрывает глаза. Она не знает, с каким звуком должны столкнуться полумиллионный шедевр североевропейского автомобилестроения с шедевром искусственного телостроения, но понимает, что сейчас услышит именно его. Однако не слышит. Только тяжелый хлопок дверцы автомобиля. Наконец Наджья осмеливается открыть глаза. Мужчина и ньют стоят под дождем. Это Шахин Бадур Хан, думает Наджья. Она не может не вспомнить, что видела его на тех фото из клуба. Вспышка фотокамеры над темной обивкой, резным деревом, полированными поверхностями, и те же двое – политик и ньют. Но теперь объект, наделенный силой, держит в руке ньют.

Шахин Бадур Хан значительно меньше ростом, чем предполагала Наджья. Она пытается подобрать для него эпитет: предатель, трус, изменщик, дурак. Но все ее обвинения засасывает, как звезды в черную дыру, в ту комнату в конце коридора. Комнату, в которой она никогда не бывала, о существовании которой не имела ни малейшего представления, комнату в конце ее детства, где ее приветствовал отец. Здесь творится история, и она пытается уговорить себя оторваться от ужасного притяжения того, что сарисин рассказал ей об отце. Перед твоими глазами, на грязной дороге рождается новое будущее, а у тебя места в первом ряду. Ты у самой арены, где кровь и мышцы, и ты чувствуешь запах теплых денег. Такая история бывает раз в жизни, твоей или кого угодно другого. Это твоя Пулитцеровская премия, а ведь тебе еще и двадцати пяти нет.

И всю оставшуюся жизнь ты будешь оглядываться на этот день, Наджья Аскарзада.

Кто-то стучит в окно машины. Шахин Бадур Хан наклоняется ниже. Наджья опускает стекло. У него серое лицо, глаза запали от изнурения, и все-таки в них заметен какой-то огонек, словно от крошечной свечки, плывущей по широкой темной реке. Несмотря ни на что, несмотря на прилив истории, который смыл его, Хан видит первый луч победы. Наджья вспоминает женщину, которая носила по арене боевых котов, израненных, но рвущихся в битву.

Шахин Бадур Хан протягивает ей руку.

– Мисс Аскарзада. – У него значительно более глубокий голос, чем предполагала Наджья. Она принимает его рукопожатие. – Я надеюсь, вы простите меня, если сегодня утром я покажусь вам тугодумом. Я был слишком сильно потрясен последними событиями, но должен выразить вам свою благодарность. Не за себя – я ведь всего лишь государственный служащий, – но от имени моего народа.

Не благодарите меня, думает Наджья, я же была первой, кто вас продал, но вслух произносит:

– Не за что.

– Нет-нет, мисс Аскарзада, вы раскрыли заговор такого масштаба, такой дерзости... Я даже не знаю пока, как поступить в сложившейся ситуации, у меня буквально перехватило дыхание. Машины, искусственный интеллект... – Он качает головой, и Наджья чувствует, как бесконечно он устал. – Даже с той информацией, которой мы сейчас располагаем, всё еще далеко не закончено, и ни в коем случае нельзя сказать, что вы в безопасности. У меня есть план бегства – все члены Сабхи Бхарата имеют план бегства. Я намеревался воспользоваться им вместе с женой, но моя жена, как вам известно... – Шахин Бадур Хан вновь качает головой, и на этот раз она чувствует его неспособность поверить в чрезвычайную, фантастическую изощренность заговора. – Скажем так: я всё еще располагаю верными мне людьми, и довольно влиятельными, а те, в чьей лояльности я не могу быть уверен, по крайней мере получают за нее хорошие деньги. Я могу доставить вас в Катманду – дальше, боюсь, вы будете сами по себе. Прошу вас только об одном. Знаю, вы журналистка и получили историю десятилетия, но, пожалуйста, не публикуйте ничего, пока я не разыграю свою карту.

– Д-да, – запинаясь, обещает Наджья. Конечно, что угодно. Ведь я ваша должница. Ведь, хоть вы не знаете этого, я ваша главная мучительница...

– Спасибо. Огромное спасибо. – Шахин Бадур Хан поднимает голову и смотрит на окрашивающееся в кровавый цвет небо, щурится из-за мелкого моросящего дождя. – Да, в моей жизни не было худшего времени. И, пожалуйста, поверьте: если бы я хоть на мгновение мог предположить, что материалы, переданные вами, могут ухудшить положение в Бхарате... Я уже ничем не могу помочь моему премьер-министру, однако кое-что могу сделать для своей страны.

Шахин резко выпрямляется, окидывает взглядом пропитавшиеся муссонной влагой болота.

– Нам предстоит пройти большой путь, прежде чем каждый из нас окажется в безопасности.

Хан крепко жмет ей руку и возвращается в свою машину. С Талом он обменивается самым быстрым взглядом на свете.

– Политик? – спрашивает таксист, уступая дорогу мерседесу.

– Это был Шахин Бадур Хан, – отвечает мокрый до нитки Тал, усаживаясь рядом с Наджьей на заднее сиденье. – Личный секретарь покойной Саджиды Раны.

– Черт подери! – восклицает водитель, глядя вслед мерседесу, который сигналит ранним автомобилям, выехавшим на проселочную дорогу. – Не любите вы Бхарат!

Штат сотрудников банка «Джамшедпур Грамин» состоит из дюжины женщин сатин, работающих по микрокредитным схемам более чем в сотне деревень. Большинство из них никогда не выезжало за пределы своей глуши в Бихаре, а некоторые никогда не встречались друг с другом, но являются обладателями значительной доли акций «Рэй пауэр». Их агент-сарисин уровня 2,1 – уютного вида маленькая биби, пухленькая и постоянно улыбающаяся, с морщинистым лицом и ярко-красным биди на лбу. Она вполне подошла бы на роль сельской тетушки в какой-нибудь серии «Города и деревни». Женщина кланяется Вишраму, находясь в поле зрения его хёка.

– Наш голос «за», – произносит она ласково, точно ваша матушка, и исчезает.

Вишрам уже многое просчитал в уме до того, как Индер вывела всю статистику на ментальный экран хёка. Следующий в списке – «Кей-Эйч-Пи холдингс», держатель восемнадцати процентов акций, самый крупный акционер компании, не являющийся членом семьи. Если Бхардвадж проголосует «за», значит, Вишрам выиграл. Если он проголосует «против», тогда Вишраму для победы понадобится поддержка одиннадцати из оставшихся двадцати блоков.

– Господин Бхардвадж?.. – спрашивает Вишрам.

Его руки неподвижно лежат на столе. Он не может поднять их. Они наверняка оставят на полированной поверхности два потных следа.

Бхардвадж снимает очки в титановой оправе и начинает специальным мягким платочком протирать их. Затем шумно выдыхает через нос.

– Все это крайне необычно, – заявляет он. – Единственное, что я могу сказать: при господине Ранджите Рэе подобное ни за что не произошло бы. Но предложение довольно щедрое, и его, конечно, нельзя игнорировать. Поэтому я склоняюсь к положительному ответу и голосую «за».

Вишрам позволяет своему кулаку и челюстным мышцам слегка сжаться в беззвучном «да!» Даже в тот вечер, когда он одержал победу на конкурсе «Ха-ха, смешно», он не испытывал такого ощущения торжества, как то, которое вызывал у него теперь шепот, пробегающий из конца в конец стола и сообщающий о том, что все присутствующие тоже всё уже просчитали.

Вишрам чувствует, как обтянутая чулком нога Марианны Фуско на мгновение прижимается к его бедру под прозрачной поверхностью стола. Какое-то движение на периферии зрения заставляет Вишрама поднять глаза. Его мать выскальзывает из зала.

Он уже почти не обращает внимания на формальности дальнейшего хода голосования. Лишенным всяких эмоций голосом Вишрам благодарит акционеров и членов правления за верность семье Рэй. Думая: есть. Есть. Сука, есть. Затем он заверяет присутствующих в том, что не обманет возлагаемых на него ожиданий, не подведет их и что сегодняшним голосованием они обеспечили великое будущее великой компании. Думая: сейчас я отведу Марианну Фуско в ресторан, в самый лучший из тех, что можно найти в столице страны, в которую вторглись враги и которая только что прикончила собственного премьер-министра. Приглашая: все присутствующие могут пройти в конец коридора и собственными глазами увидеть то будущее, за которое они только что проголосовали. Думая: мягкий шелковый шарф с узлами.

КАК ТЕЛЯТ ПЕРЕГОНЯТЬ, – посылает Марианна Фуско сообщение Вишраму, когда обслуживающий персонал «Рэй пауэр» пытается направить членов правления, исследователей, гостей, журналистов и разных других людей по кленовому паркету к демонстрационному залу.

Вихрь тел в коридоре сталкивает лицом к лицу Вишрама и Рамеша, который на целую голову выше.

– Вишрам.

Большой Брат улыбается широкой и открытой улыбкой, которая кажется инородной. Вишрам не помнит Рамеша улыбающимся. Он всегда был серьезным, насупленным, каким-то слегка озадаченным и ходил, вечно понурив голову.

Рамеш долго и крепко жмет Вишраму руку.

– Хорошая работа.

– Ты теперь богатый человек, Рам.

И типичный для Рамеша жест – легкий кивок, глаза закатываются вверх, словно он ищет ответа на небесах.

– Полагаю, что да, просто неприлично. Но, знаешь, богатство меня никогда особенно не интересовало. Ты можешь сделать для меня одну вещь: найди мне какую-нибудь работу в проекте нулевой точки. Если все так, как ты говорил, то я всю свою профессиональную жизнь шел в ложном направлении.

– Но ты же будешь присутствовать на демонстрации?

– Ни за что в мире не пропустил бы такое. Или, наверное, теперь надо говорить «ни за что в нашем здешнем мире».

Рамеш нервно смеется. Третье правило комедианта, думает Вишрам Рэй: никогда не смейся собственным шуткам.

– Мне кажется, Говинд хотел перекинуться с тобой парой слов.

Он столько раз репетировал эту встречу, самыми разными способами, на разные голоса, пытался учесть различные нюансы, продумать позу, но стоило наступить долгожданному мгновению – и всё куда-то ушло. Вишрам не может выступить во всеоружии против идущего к нему круглолицего, смущенно улыбающегося, потного мужичка в костюме, который ему мал.

– Извини, – говорит он, протягивая руку. Говинд качает головой и принимает ее.

– И вот поэтому, братец, тебе никогда не удастся ничего по-настоящему достичь в бизнесе. Ты слишком мягок. Слишком вежлив. Сегодня ты победил, очень многого достиг, так наслаждайся победой! Торжествуй. Прикажи охране снова вывести меня из этого здания.

– Ты уже раз видел эту процедуру.

Команда пиарщиков «Рэй пауэр» ведет толпу дальше. Вишрам и Говинд остаются в коридоре одни. Говинд еще крепче сжимает руку брата.

– Наш отец гордился бы тобой, но я по-прежнему уверен в том, что ты погубишь компанию. У тебя есть стиль, есть харизма, есть настоящий талант шоумена, и в нашем деле такие вещи нужны. Но только на них строить бизнес нельзя. У меня есть предложение. Компания «Рэй пауэр» – так же, как и семья Рэй, – не должна быть «домом, разделенным в себе». У меня имеется устное соглашение с внешними инвесторами, но ничего пока не зафиксировано, документы не подписаны.

– Слияние? – спрашивает Вишрам.

– Да, – отвечает Говинд. – При том условии, что я буду руководить всем, что связано с реализацией.

Вишраму не удается прочитать эту свою аудиторию.

– Я не могу дать ответ сразу, – говорит он. – Давай после демонстрации. А теперь я хочу, чтобы ты увидел мою вселенную.

– Один вопрос, – произносит Говинд, пока их кожаные подметки мягко постукивают по кленовому паркету. – Откуда у тебя деньги, а?

– От одного давнего компаньона отца, – отвечает Вишрам и, краем сознания воспринимая звук, которого больше всего боятся комедианты, – звук собственных удаляющихся шагов, – осознает, что среди всех отрепетированных сценариев, которые он так и не задействовал, не было варианта на случай, если бы встал за тем блестящим столом и внезапно умер.

Они находят местечко на полу рядом с дверью, под откидывающейся полкой проводника. Здесь они ложатся, забаррикадировавшись чемоданами и прижавшись друг к другу, как дети. Двери плотно закрыты, и Парвати сквозь крошечное окошко с матовым стеклом виден только кусок неба цвета дождя; сквозь перегородку ей видна и дверь в следующий вагон. Тела пассажиров прижаты к твердому пластику, ненормально расплющены. Не просто тела – люди, жизни, которые, подобно ее собственной, не могут продолжаться в этом городе. Голоса тонут в шуме двигателей, в стуке рельсов. Она удивляется тому, что поезд, так чудовищно перегруженный, вообще может двигаться, но ускорение, ощущаемое животом и поясницей, прижатой к ребристой пластиковой стенке, говорят Парвати, что райпурский экспресс разгоняется.

Нигде в вагоне не видно никакого обслуживающего персонала. Нет ни кондуктора в традиционном белом сари с колесом Бхарата на плече паллава, ни чай-валлаха, ни проводника, который должен был бы сидеть над ними, скрестив ноги. Теперь поезд мчится быстро. Мимо проносятся опоры линий электропередачи на фоне крошечного квадратика тусклого неба. На какое-то мгновение Парвати охватывает паника, ей кажется, что она вовсе не в поезде и не на железной дороге. Но потом она думает, какая разница. Как угодно, лишь бы прочь.

Прочь. Парвати прижимается к Кришану, берет его за руку – но так, чтобы никто не заметил, чтобы ни у кого не возникло ненужных мыслей на тот счет, чем там занимаются эти двое индусов. Ее пальцы чувствуют что-то теплое и влажное. Она отдергивает руку. Кровь... Кровь разливается липкой лужицей в пространстве между их телами. Кровь подтекает под ребристую поверхность стены. Рука Кришана, которая не дотянулась до ее руки на несколько миллиметров, превратилась в сжатый красный кулак. Парвати отодвигается, не от ужаса, а чтобы понять, что же это за безумие происходит. Кришан сползает по стене, оставляя на ней багровое пятно, пытается удержаться, опираясь на левую руку. Его белая рубашка, начиная от бедра и выше, окрасилась в красный, пропитавшись кровью. Парвати видит, как с каждым вдохом, который он делает, ткань набирает влагу.

Тот странный вздох, с которым он потащил ее к поезду во время выстрелов на платформе... Она видела, как пули рикошетили от стальных опор.

Лицо у Кришана пепельного цвета, цвета муссонного неба. Он дышит с трудом, руки дрожат. Долго он так не продержится: каждый удар сердца, каждый вздох изливают из его тела на пол вагона очередную порцию жизненной силы. Кровь лужей растекается вокруг его ног. Губы шевелятся, но он не способен произнести ни слова. Парвати подтягивает Кришана к себе, кладет его голову себе на колени.

– Все хорошо, любимый, все хорошо, – шепчет она. Стоило бы закричать, позвать на помощь, просить, чтобы нашли врача, но она с ужасной уверенностью осознает, что в переполненном вагоне ее даже не услышат. – О, Кришан, – шепчет она, чувствуя, как его кровь затекает ей под бедра. – О, мой дорогой.

Его тело такое холодное. Парвати ласково касается длинных черных волос, перебирает их, а поезд несется всё дальше на юг.

В холодном утреннем свете господин Нандха пробегает один пролет, два пролета, три пролета, четыре пролета вверх по лестнице жилого комплекса Дилджит Раны. Он мог бы воспользоваться лифтом – в отличие от старых комплексов, таких как Шива Натараджа и Белый форт, в новых правительственных кварталах всё работает исправно, – но ему хочется поддержать в себе энергию, энтузиазм, внутренний импульс. Он не позволит этому ускользнуть; не в тот момент, когда он так близко. Его аватары нитями паутины разбросаны между многоэтажными зданиями Варанаси. Он чувствует, как вибрации внутренней энергии города сотрясают мир.

Пять пролетов, шесть...

Господин Нандха намерен извиниться перед женой за то, что обидел ее в присутствии матери. Извинения, конечно, не строго обязательны, однако господин Нандха считает, что в супружеской жизни полезно иной раз и уступить, даже если ты прав. Но она должна оценить то, что посреди расследования самого важного дела в истории их Министерства он нашел окошко для нее. Дела, которое по завершении процесса экскоммуникации – в этом он ни на мгновение не сомневается – возведет его в ранг следователя первого класса. И тогда они смогут проводить вдвоем счастливые вечера за рассматриванием рекламных проспектов новостроек в пригороде.

Минуя последние три пролета, господин Нандха насвистывает темы из «Кончерто гроссо» Генделя.

Когда он вставляет ключ в замок, ничего особенного не происходит. И когда он берется за ручку и поворачивает ее. Но за то время, которое проходит между прикосновением к ручке, ее поворотом и открыванием двери, Коп Кришны уже осознаёт, что обнаружит внутри. И начинает понимать смысл того откровения, что он получил в предрассветные часы в коридоре Министерства. Именно в тот миг жена оставила его.

Обрывки Генделя еще звучат в его слуховых центрах, когда он переступает порог квартиры и оказывается в другой жизни – так же, как капля дождя, упавшая на один миллиметр справа или слева от гребня горной гряды, попадает в другой океан.

Ему незачем звать ее. Она ушла окончательно и необратимо. Остались вещи. Вот лежат ее глянцевые журналы, а на кухне рядом с гладильной доской стоит ее корзина с бельем, ее орнаменты, маленькие фигурки божеств занимают обычные места в ее домашнем святилище. В вазе свежие цветы, герань недавно полита. Но отсутствие жены чувствуется во всем: в мебели, в очертаниях комнаты, в коврах, в уютном телевизоре, источнике счастья, в обоях, карнизах, цвете дверей. В освещении, в кухонной утвари, в скатертях на столах. Утрачено полдома, полжизни и весь его брак целиком. Но природа не гнушается этого вакуума. Жизнь пульсирует, у нее есть форма и геометрия.

Господин Нандха знает, что он должен произнести определенные слова, совершить определенные действия, испытать определенные чувства, соответствующие той ситуации, в которой он оказался. Но Коп Кришны ходит по комнатам в каком-то полутрансе, с почти-улыбкой на губах. Он как будто готовится защищаться от всей полноты катастрофы, словно матрос, во время тропического шторма привязывающий себя к мачте для того, чтобы лицом к лицу встретить всю ярость стихии, бросить ей вызов. Поэтому господин Нандха идет в спальню. Подушки с вышивкой, свадебный подарок от его коллег, лежат на почетных местах на кровати. Дорогое издание «Камасутры» для успешного функционирования супружеской пары – на прикроватном столике. Отпрессованная страница аккуратно перевернута.

Господин Нандха обнаруживает, что нагибается и нюхает простынь. Нет. Он не желает знать, была ли какая-либо вина на его жене. Он открывает раздвижные деревянные двери гардероба, проверяет, что она взяла, а что оставила. Золотистые, голубые, зеленые сари, белый шелк для официальных приемов... Восхитительная прозрачная малиновая чоли, в которой она так ему нравилась и которая так волновала его, стоило увидеть в ней жену в комнате или в саду. Она забрала с собой все мягкие ароматизированные вешалки, оставила только дешевые алюминиевые и проволочные, давно растянувшиеся и потерявшие форму.

Господин Нандха опускается на колени, чтобы проверить полку для обуви. Бо́льшая часть ячеек пуста. Он берет домашнюю туфлю, отороченную дорогим шелком, с мягкой подошвой и с узором, сделанным золотыми нитями, проводит рукой по узкому заостренному мыску, по мягким, округлым, словно девичья грудь, каблукам. Потом снова ставит на место. Ему невыносимо держать в руках ее очаровательные туфельки.

Он закрывает раздвижные двери, и за ними исчезают одежда и обувь. Но совсем не о Парвати он вспоминает, стоя у закрытого шкафа, а о матери, о том, как сжигал ее на гхате, с обритой головой и в белой одежде. Он вспоминает об опустевшем материнском доме, о невыносимой боли, которую причинял вид ее одежды и туфель, ставших вдруг ненужными, – ее предпочтений и прихотей, выставленных напоказ смертью.

К кухонной полке, там, где хранятся аюрведические чаи и другие составляющие его диеты, прикреплена записка. Он трижды ее перечитывает, но понимает из нее только тот очевидный факт, что Парвати ушла от него. Слова не складываются в предложения. Ухожу... Извини... Не могу любить тебя... Не ищи меня... Слишком близко. Слишком много слов, и все они стоят так тесно. Он складывает записку, кладет ее в карман и поднимается по лестнице в садик на крыше.

Стоя на открытом пространстве в сероватом свете дня, под взглядами соседей и собственных кибераватар, господин Нандха чувствует, что его начинает тошнить подавляемым до той минуты гневом. Он с удовольствием открыл бы сейчас рот и позволил всему этому потоком излиться наружу в крике. Живот крутит, но господин Нандха укрощает его, подавляя спазм тошноты.

А что это за липкий химический запах? На мгновение ему кажется, что, несмотря на всю самодисциплину, внутренности сейчас его предадут.

Господин Нандха опускается на колени у края грядки, трогает пальцами мягкую почву... Звонит палм. Вначале Коп Кришны не понимает, откуда исходит странный звук. Настойчивый звон заставляет его вынуть руку из земли, и он вновь осознает, что находится на залитой дождем крыше своего дома.

– Нандха.

– Босс, мы нашли ее. – Голос Вика. – «Гайяна Чакшу» выследила ее две минуты назад. Она здесь, в Варанаси. Босс... Она – Калки. Все складывается, она сарисин. Инкарнация Калки. Я посылаю за вами вертолет...

Господин Нандха резко встает, смотрит на руки, обтирает с них землю о ребро деревянных шлепанцев. Его костюм испачкан, помят, промок насквозь. Ему кажется, что теперь он никогда не высохнет. Но Коп Кришны разглаживает манжеты, поправляет воротник, вынимает пистолет из кармана и засовывает его в кобуру. Ранние неоновые рекламы Каши о чем-то бессвязно сообщают безразличным прохожим. Ему предстоит работа. У него есть его миссия. Он выполнит ее так хорошо, что никто и словечка шепнуть не посмеет против Нандхи из Министерства.

Небольшой вертолет идет на посадку среди громадных многоэтажных зданий. Господин Нандха стоит под верхней площадкой пожарной лестницы, а аппарат зависает над крышей. На месте второго пилота сидит Вик, его лицо выразительно подсвечено огоньками приборной панели. Вертолет ВВС Бхарата не может опуститься на крышу, поэтому пилот в выверенном ньютоновском балете снижает его сантиметр за сантиметром – таким образом, чтобы господин Нандха мог проскользнуть между реактивными струями двигателей и подняться по аппарели в хвостовой части.

Реактивная струя двигателей производит здесь то самое разрушение, о котором господин Нандха уже начал мечтать. В одно мгновение падают и ломаются все подпорки для растений. Герани сметает с карнизов. Саженцы и маленькие деревца вырывает с корнем из мягкой почвы. Сама земля разлетается большими кусками грязи. От влажного дерева в ограждениях грядок начинает идти пар, затем дым. Пилот продолжает снижение до тех пор, пока шасси не касаются крыши. Аппарель идет вниз.

Во всех окнах вокруг постепенно начинает загораться свет.

Господин Нандха поднимает воротник и следует в открытые, подсвеченные голубым внутренности вертолета. Там вся его группа и представители воздушной полиции. Мукул Дэв и Рам Лалли. Мадхви Прасад и даже Морва из налогового отдела. Господин Нандха садится рядом с подчиненными, пристегивается ремнем, пилот убирает аппарель и начинает взлет.

– Дорогие друзья, – говорит господин Нандха. – Я рад, что сегодня, накануне важнейшего исторического события, все вы рядом со мной. Искусственный интеллект третьего поколения. Существо, чей интеллект настолько же превосходит наш, насколько наш превосходит интеллект свиньи. Бхарат будет нам благодарен. Ну а теперь давайте постараемся проявить максимум усердия в процедуре экскоммуникации.

Вертолет разворачивается, поднимаясь над разрушенным садом господина Нандхи, над окнами и балконами, над солнечными батареями и соседскими резервуарами воды. Затем пилот задирает нос, и маленькое воздушное судно круто идет вверх между зданий.

Последние мерцавшие боги гаснут над Варанаси, и небо становится просто небом. Улицы немы, здания глухи, у автомобилей нет голоса, а у людей остаются только лица, закрытые, словно сжатые кулаки. Нет больше ответов, нет пророчеств среди деревьев и уличных святилищ, и пролетающие самолеты ничего не вещают: есть только мир без богов, полный бескрайней пустоты. Различные ощущения заполняют пространство. Рев моторов, шум голосов. Цвета сари, мужских рубашек, неоновых реклам, сверкающих сквозь серую пелену дождя, каждая светится своим собственным ярким светом. Аромат благовоний, мочи, горячего жира, выхлопов спиртового топлива, горящего пластика – все полно воспоминаний о ее жизни до начала лжи.

Тогда она была другой личностью, если верить женщинам в той хибаре. Но боги – на самом деле не боги, а машины, теперь-то она хорошо это понимает, – говорят, что теперь у нее иное «Я». Не говорят – говорили. Боги ушли. Два набора воспоминаний. Две жизни, совершенно не совместимые друг с другом, а теперь начинается третья, которая должна каким-то образом связать две предыдущие. Лалл. Лалл знает, Лалл скажет ей, как придать этим жизням смысл. Девушке кажется, что она все-таки сможет вспомнить дорогу до отеля.

Одурманенная новым для нее хаосом ощущений, освобожденных от тирании чисто информационного восприятия мира, Аж позволяет городскому потоку нести ее к реке.

В предрассветный дождь на окружной аллахабадской дороге двести танков Авадха заводят двигатели, выезжают с замаскированных позиций и выстраиваются в боевую колонну. Направление движения четырехкилометровой колонны ни у кого не вызывает никаких сомнений: юго-юго-восток, по направлению к Джабалпуру. К тому времени, когда в лавках поднимаются ставни, а служащие отправляются на работу в фатфатах и автобусах, разносчики газет уже носятся по улицам с криками: «Танки уходят! Аллахабад спасен! Авадхи отступают к Кунда Кхадар!»

Мерседес премьер-министра уже ждет приземления аэробуса «Бхаратийя Вайю Сена» А-510 в не слишком оживленном уголке аэропорта Варанаси. Зонтики защищают Ашока Рану от дождя, пока он добирается до автомобиля. Мерседес отъезжает с мягким шорохом толстых шин по бетонированной площадке. Премьер-министра уже вызывают по каналам правительственной коммуникационной связи. Н. К. Дживанджи. Снова. У него совсем не тот вид, какого ожидаешь от министра внутренних дел в правительстве национального единства. И новости, которые у него есть для премьер-министра, тоже неожиданные.

Если она сейчас выпустит его руку, то наверняка потеряется.

Вооруженные полицейские пытаются очистить берег. Из громкоговорителей звучат обращенные к толпе требования немедленно разойтись и вернуться домой к обычным повседневным делам. Порядок восстановлен. Больше ни для кого нет никакой опасности. Некоторые из тех, кто был захвачен волной общей паники и кто не хотел бросать дом и имущество, возвращаются назад. Другие не доверяют полиции, соседям и противоречивым заявлениям правительства. Третьи же просто не знают, что им делать. Они дергаются то в одну, то в другую сторону, не решаясь ни плыть, ни возвращаться.

Лиза и Лалл протискиваются между этими третьими и военными «хаммерами» по узким гали вокруг Вишванат Гали. Улицы и гхаты совершенно непроходимы.

Лиза Дурнау крепко держит Томаса Лалла за левую руку. В правой он несет «Скрижаль», как светильник темной ночью. Какая-то последняя часть Лизы, которая еще сохранила ответственность по отношению к правительствам и их планам, помнит про защитную систему и беспокоится за то, что «Скрижаль» почувствует чужого человека и расплавит свои цепи. Лиза надеется только на то, что Лаллу она нужна ненадолго. В какую бы игру им еще ни предстояло сыграть, она скоро закончится.

Нандха. Коп Кришны. Профессиональный уничтожитель нелицензированных сарисинов. Не слишком отчетливый образ со Скинии Лиза несет в своей памяти. Бессмысленно спрашивать, каким образом Коп Кришны мог оказаться внутри машины, которая старше Солнечной системы, – не больше, чем задавать тот же вопрос по поводу них самих. Но одно Лиза знает совершенно определенно. Это и есть то самое место и то время, где возникли все четыре изображения.

Томас Лалл внезапно останавливается, расстроенно приоткрыв рот. Он сканирует толпу с помощью «Скрижали» в поисках соответствия с изображением на жидкокристаллическом экране.

– Водонапорная башня! – кричит он и тащит Лизу за собой.

Большие розовые бетонные цилиндры поднимаются над гхатами вдоль всей прибрежной полосы через каждые несколько сотен метров. Все они соединены при помощи таких же розовых эстакад. Лиза Дурнау не способна выделить чье-то одно лицо в общей массе беженцев и богомольцев, обступивших основание водонапорной башни. Но тут к гхатам приближается вертолет, он летит так низко, что все невольно пригибаются. Все, кроме одинокой фигурки в сером на карнизе на самом верху башни.

Он ее видит. Устройство «Гайяна Чакшу» соединено с его хёком. С помощью экстраполяции, моделирования, наведения и статистических расчетов господин Нандха различает сарисина как движущееся световое пятно. Оно просвечивает сквозь людей, сквозь транспорт, сквозь здания. Коп Кришны наблюдает за ним с высоты и на расстоянии нескольких километров. А пятно перемещается по запруженным людьми переулкам и гали вдоль берега реки.

С высоты своего привилегированного положения господин Нандха направляет пилота. Тот ведет вертолет по широкой дуге, господин Нандха всматривается вниз в человеческий поток, заполняющий улицы, и видит светящуюся точку. Лишь двое, он и сарисин, наделены плотью в городе призраков. Или, думает господин Нандха, верно как раз обратное?

Он приказывает пилоту лететь к реке и призывает свои аватары. Они растут перед ним, словно грозовые облака, окружая бегущего сарисина со всех сторон. Это осада, которую ведут боги. Их оружие и атрибуты готовы к бою. Они касаются облаков, вода Ганга кипит под ногами их вахан. Незримый мир, видимый только верным, истинный. Бегущее пятнышко света останавливается. Господин Нандха отдает Ганеше Открывателю приказ просмотреть местные камеры слежения. Он находит экскоммуницируемого сарисина на водонапорной башне, на Дасашвамедха гхате. Сарисин стоит, ухватившись за перила, и всматривается в толпу народа, пытающегося пробиться на судно, идущее до Патны. Стоит ли она там потому, что видит то же, что вижу и я? – задается вопросом господин Нандха. Остановилась ли в страхе и благоговейном ужасе перед богами, которые поднимаются из вод Ганга? Возможно, лишь мы с ней – двое зрящих правду в городе иллюзий.

Сарисин, воплотившийся в человеческом теле. Воистину страшные времена. Господин Нандха даже представить себе не может, какой нечеловеческий, чудовищный план скрывается за этим насилием над душой. И не хочет представлять. Знание может стать дорогой к пониманию, понимание – к терпимости. Но есть вещи, на которые терпимость не должна распространяться никогда. Он уничтожит мерзость, не оставив от нее и следа, и всё снова будет правильно. Порядок будет восстановлен.

Одинокая звезда сияет на вершине водонапорной башни. Пилот поворачивает вертолет между Хануманом и Ганешей. Господин Нандха указывает пальцем в сторону прибрежной полосы. Пилот выполняет приказ. Садху и свами бегут от костров, потрясая худыми кулаками, грозя спускающемуся с неба вертолету. О, если бы вы видели то, что вижу я, думает господин Нандха, ослабляя ремень безопасности.

– Босс, – окликает Вик, пробираясь по кабине, – мы перехватили грандиозный трафик во внутренней сети «Рэй пауэр». Я думаю, это наше третье поколение.

– В свое время, – отвечает господин Нандха немного ворчливо. – Всё в надлежащем порядке. Именно так делаются дела. Мы вначале закончим нашу работу здесь, а затем разберемся с «Рэй пауэр».

Сходя с трапа на песок, он держит пистолет в руке, а небо кишит богами.

Кругом люди. Аж хватается за проржавевшие перила, у нее кружится голова от толп на гхатах и на берегу. Напор человеческих тел заставил ее подняться на эту галерею, когда она почувствовала, что начинает задыхаться, пробираясь к хавели. Аж выдыхает весь воздух из легких, задерживает дыхание, затем медленно вдыхает через нос. Рот для беседы, нос для дыхания. Но ковер из душ ужасает ее. Им нет конца, они появляются быстрее, чем передние ряды успевают достичь гхатов и реки. Она вспоминает другие ситуации, когда оказывалась среди людей, – на вокзале, на горящем поезде, в деревне, после того, как солдаты отвели их в безопасное место, посла того, как она остановила роботов.

Теперь она понимает, как ей удалось их остановить. Она понимает, откуда ей стало известно имя водителя автобуса на дороге в Теккади и парня, укравшего мотоцикл в Ахмедабаде. Это прошлое, столь же близкое и столь же чуждое, как и воспоминания о детстве; неуничтожимая часть ее, но отдельная, невинная, давняя. Она уже не та Аж. Но она и не другая Аж, не спроектированный ребенок, аватара богов. К ней пришло понимание, и в мгновение озарения она была отвергнута богами. Для богов невыносимо человеческое. Теперь она третья Аж. Она больше не слышит голосов и не способна читать сокровенные истины в свете уличных фонарей. Все те истины и голоса были информацией, исходившей от сарисинов, общавшихся с ее душой через окошко тилака. Теперь она такой же заключенный в темнице из костей и плоти, как и все те, у реки. Она падшая. Она человек.

И тут до девушки доносится звук приближающегося вертолета. Аж поднимает голову, видит, как он снижается, пролетает над храмовыми шпилями и башнями хавели. Она видит, как десять тысяч человек склоняются как один, но стоит не шевелясь, ибо знает, что это означает. Последнее воспоминание о том, каково быть чем-то иным, не человеком; последний шепот богов, последняя вспышка их света, сливающаяся с микроволновым хаосом вселенной, сообщает ей об этом. Девушка наблюдает за тем, как вертолет начинает снижаться над истоптанным песком, превращая костры садху в фонтаны золы, и знает, что он прилетел за ней.

Она бросается бежать.

Легким взмахом руки господин Нандха направляет свой отряд на зачистку гхатов. Периферийным зрением он замечает, что Вик отстает. Вик все в тех же вульгарных тряпках, в которых он был во время ночных столкновений; Вик потный и неопрятный этим сырым муссонным утром, Вик неуверенный, Вик напуганный. Господин Нандха делает мысленнную зарубку: отчитать Вика за недостаточную преданность делу. Когда дело будет закрыто, наступит время для жесткого менеджмента.

Господин Нандха шагает по влажному белому песку.

– Внимание! Внимание! – кричит он, подняв бумагу с ордером. – Проводится операция Министерства. Пожалуйста, оказывайте нашим сотрудникам всю необходимую помощь.

Но не бумага в его левой руке, а пистолет в правой заставляют людей расступаться, родителей оттаскивать прочь любопытных детей, а жен – отпихивать с его дороги мужей. Для господина Нандхи Дасашвамедха гхат – арена битвы, полная призраков и окруженная внимательно наблюдающими богами. Он представляет улыбки на громадных лицах в вышине. Все его внимание сконцентрировано на маленькой светящейся точке, приобретшей уже форму звездочки, пентаграммы человеческой фигуры. Сарисин начал перемещаться со своей позиции на верху водонапорной башни. Теперь он на дорожке. Господин Нандха пускается бегом.

Когда самолет пролетал над ними, толпа пригнулась, и Лиза Дурнау пригнулась вместе со всеми. Но стоило ей заметить Аж на башне, как она тут же почувствовала, что пальцы Лалла оторвались от ее пальцев. Человеческие тела сомкнулись. Он исчез.

– Лалл!

За несколько шагов он растворился полностью, поглощенный волнами ярких шароваров, и курток, и маек. Спрятался на ровном месте.

– Лалл!

Ни одного шанса, что ее крик среди оглушительного рева толпы на Дасашвамедха гхат будет услышан. Внезапно накатывает клаустрофобия, еще сильнее той, что она пережила, зажатая в узком каменном канале Дарнли-285. Одна в толпе. Лиза останавливается, тяжело дышит под дождем.

– Лалл!

Она поднимает голову, смотрит на верхнюю площадку водонапорной башни, которой завершается длинная лестница из стершихся скользких ступеней. Аж все еще стоит, держась за перила. А где она – там будет и Лалл. Не время и не место для западной деликатности. Лиза Дурнау начинает расталкивать толпу локтями.

В «Скрижали» она невинна, в «Скрижали» она незряча, несведуща, в «Скрижали» она – ребенок, подросток на высокой башне, взирающий оттуда на одно из величайших человеческих чудес Земли.

– Пропустите меня, пропустите меня! – кричит Томас Лалл.

Он видит, как на песчаный берег опускается вертолет. Он видит, как по толпе распространяется рябь недовольства, как только солдаты начинают ее теснить. Со своего высокого наблюдательного пункта на гхате он различает фигуру, приближающуюся по расчищенным мраморным ступеням. Это четвертая аватара Скинии – Нандха, Коп Кришны.

Лалл, готовясь к последнему отчаянному рывку, вспоминает, что у Кафки есть рассказ о герольде, приносящем известие о благосклонности и расположении государя одному из его подданных. И хотя у герольда есть все необходимые печати, грамоты и пароли, он не может покинуть дворец из-за огромной толпы, собравшейся вокруг. Он не в силах пронести сквозь нее дарующее надежду слово короля, и слово остается непроизнесенным, – или так ему запомнилось в его параноидальные времена.

– Аж!

Он уже достаточно близко, чтобы видеть три грязные белые полоски на серых кроссовках девушки.

Его слова проваливаются в гулкий колодец звуков, раздавленные и уничтоженные более резкими и громкими звуками. При каждом вдохе Лалл чувствует небольшой, но уже вполне ощутимый эластичный комок напряжения.

Ебать Кафку.

– Аж!

Он больше ее не видит.

Беги, шепчет ей прах богов. Подошвы стучат по металлической эстакаде. Она поворачивает вокруг высокой опоры и бежит по железным ступенькам с острыми краями. Какой-то пожилой мужчина что-то кричит и ругается, когда Аж врезается в него.

– Извините, извините, – шепчет она, подняв руки в мольбе, но он уже куда-то делся.

На мгновение Аж задерживается на ступеньке. Вертолет стоит на песке справа от нее, у самой воды. В толпе возникает какое-то волнение, которое ползет по направлению к ней, словно кобра. А за спиной у девушки движутся антенны армейского «Хаммера», который перемещается по узкому переулку Дасашвамедха Гали. Туда бежать нельзя.

Огромная толпа теснится у судна, стоящего у пристани, в надежде протолкнуться на борт. Многие уже по плечи в воде, несут свои пожитки на голове. Раньше Аж могла бы попробовать скомандовать механизмам, управляющим судном, и уплыть на нем. Теперь у нее такой силы нет. Она всего лишь человек. Слева от нее к Гангу спускаются стены и контрфорсы астрономического дворца Ман Сингха. Головы, руки, голоса, вещи, цвета, мокрая от дождя кожа, глаза... Над толпой возвышается светлая голова. Такого роста только иностранцы. Длинные волосы, серая щетина... Голубые глаза... Голубая рубашка, дурацкая рубашка, кричащая рубашка, великолепная спасительная рубашка...

– Лалл! – кричит Аж и бежит вниз по крутым скользким ступенькам, поскальзываясь на камне, перескакивая через узлы с вещами, сбивая с ног каких-то детей, перепрыгивая через невысокие стенки и платформы, где брамины совершают приношения Брахме из огня, соли, музыки и прасада. – Лалл!

Усилием мысли господин Нандха изгоняет своих богов и демонов. Сарисин уже почти у него в руках. Он не сможет сбежать в город. Река для него закрыта. Для него нет другого пути, кроме как идти вперед. Люди расступаются перед господином Нандхой, словно море в чужом древнем мифе. Он видит сарисина, который одет в серое, в тусклое машинно-серое, – его так легко выделить в толпе, так легко идентифицировать.

– Стоять, – говорит господин Нандха тихо. – Вы арестованы. Я офицер, наделенный особыми полномочиями. Остановитесь и лягте на землю, руки за спину.

Между ним и сарисином – открытое просматриваемое пространство. И господин Нандха видит, что оно не остановится, что оно знает, чего от него требует закон, и знает, что лишь в неповиновении – его единственный ничтожный шанс на спасение. Господин Нандха снимает пистолет с предохранителя. Система аватары Индры направляет руку на цель. Затем большой палец правой руки Копа Кришны производит действие, которого не совершал никогда раньше. Он переключает оружие с нижнего ствола, убивающего механизмы, на верхний. Раздается щелчок, свидетельствующий о том, что оружие готово к бою.

Беги. Такое простое слово, когда твои легкие не стиснуты, как кулаки, и каждый вздох достается с огромным трудом, когда толпа не отвечает сопротивлением на каждое твое движение, каждый толчок, каждую попытку прорваться вперед, когда один неловкий шаг не приведет тебя к гибели под чужими ногами, когда человек, который мог бы спасти тебя, не находится в самой отдаленной точке вселенной.

Беги. Такое простое слово для машины.

Господин Нандха скользит и останавливается на коварном, отполированном ступнями камне. Снова прицеливается. Он больше не сможет отвести оружие от цели. Скорее солнце сместится со своего места на небе. Индра не позволит сделать это. Вытянутая рука и плечо Копа Кришны начинают ныть от напряжения.

– Именем Министерства я приказываю вам остановиться! – кричит он.

Бессмысленно, как и всегда. Он формулирует намерение. Индра стреляет. Толпа вопит.

Орудием уничтожения в данном случае служит шарик из жидкого вольфрама, который, будучи выпущен из пистолета господина Нандхи, во время полета расширяется, превратившись во вращающийся диск из горячего металла размером с кружок, образуемый большим и средним пальцем, – знак «окей».

Заряд попадает Аж в поясницу, разбивая ей позвоночник, разрывая почки, яичники и тонкий кишечник. Тело ее в одно мгновение взрывается снопом разжиженной плоти. Серая хлопковая безрукавка вскипает фонтаном крови. Удар поднимает ее в воздух и с распростертыми руками и ногами бросает вперед на толпу. Люди с гхата пытаются выползти из-под тела. Аж должна быть уже мертва – ведь нижняя часть ее тела оторвана от верхней, – но продолжает корчиться и царапать мрамор, лежа во все растекающейся луже горячей сладко пахнущей крови, издавая что-то вроде тихих вскриков.

Господин Нандха вздыхает и подходит к ней. Качает головой. Неужели ему никогда не будет позволено работать с достоинством?

– Не подходите, пожалуйста. – приказывает он.

Он стоит над телом Аж, расставив ноги. Индра направляет оружие.

– Это обычная процедура экскоммуникации, но я бы рекомендовал вам сейчас отвернуться, – говорит Коп Кришны, обращаясь к присутствующим.

Он смотрит на толпу. Его взгляд встречается со взглядом голубых глаз – глаз западного человека, бородатого, Коп Кришны узнаёт его. Лицо, которое он искал. Томас Лалл. Господин Нандха слегка кланяется ему. Пистолет стреляет. Вторая пуля попадает Аж в затылок.

Томас Лалл нечленораздельно ревет. Рядом с ним Лиза Дурнау, она держит его, тянет назад, вцепившись изо всех своих сил атлетки. У нее в ушах стоит странный звук – такой, будто взорвалась вселенная. Что-то ужасно горячее течет по ее лицу, и она не сразу понимает, что это слезы. Да еще дождь усиливается.

Господин Нандха чувствует, что за спиной собирается его отряд. Он поворачивается к ним. Сейчас он не хочет определять выражения их лиц. Коп Кришны указывает им на Томаса Лалла и на женщину, удерживающую его обеими руками сзади.

– Я приказываю вам немедленно арестовать этих людей на основании Акта о регистрации и лицензировании искусственного интеллекта, – приказывает он. – Все подразделения сейчас же направить в отдел исследования и разработки компании «Рэй пауэр» в университете Варанаси. И пусть кто-нибудь позаботится об останках.

Он засовывает оружие в кобуру. Господину Нандхе очень хочется надеяться, что ему больше не придется пользоваться им сегодня.

Посмотрите налево, говорит капитан. Перед вами Аннапурна, а немного дальше – Манаслу. За ним следует Шишапангма. Все они высотой более восьми тысяч метров. Если вы находитесь по левому борту, то, если будет хорошая погода, можно увидеть Сагармату. Так мы называем Эверест.

Тал свернулся калачиком на своем месте в бизнес-классе, положив голову на подушку и слабо похрапывая сопрано, хотя прошло всего сорок минут с того момента, как они вылетели из Варанаси. Наджья слышит музыку, доносящуюся из наушников Тала. Саундтрек под каждую ситуацию. В данном случае звучит «ГИМАЛАИ МИКС».

Наджья перегибается через Тала и выглядывает в окно. Самолет проносится над долиной Ганга, над Непальскими тераями ^[94] в предгорьях, затем перепрыгивает через изрезанные реками горные склоны, которые защитной стеной окружают Катманду. За ними, подобно приливной волне, застывшей на краю света, видны Большие Гималаи – огромные, белые и гораздо выше, чем Наджья их себе представляла. Самые высокие вершины оторочены белоснежными обрывками облаков. Всё выше, всё дальше, вершина за вершиной за вершиной, белизна ледников и гребней – и неровный серый цвет долин, размывающийся в голубизну в самой дальней точке, докуда хватает взгляда, словно каменный океан. И ни конца ни края этим горам, куда ни гляди.

Ее сердце сжимается. В горле застряло что-то, что она не может проглотить. В глазах стоят слезы.

Она вспоминает свое интервью с Лалом Дарфаном в его слоновой пагоде. Но у тех гор не было силы трогать сердце, волновать, вдохновлять. Они были всего лишь складками фракталов и цифр, двумя столкнувшимися воображаемыми массами земной коры. А Лал Дарфан был также и Н. К. Дживанджи, и сарисином третьего поколения – так же, как восточные отроги тех гор были одновременно и горами, которые она видела за стеной своего сада в Кабуле.

Теперь Наджья понимает, что образ ее отца как мучителя, показанный сарисином, тоже был ложью. Она никогда не ходила по тому коридору до той комнаты с той женщиной, которая, скорее всего, никогда не существовала. Но она не сомневается, что существовали другие, те, которых привязывали к столу из ее бреда и доводили чудовищными истязаниями до безумия. Те, кто представлял угрозу режиму. И она нисколько не сомневается, что этот образ теперь навсегда останется у нее в памяти. Память – это то, из чего я сделан, сказал ей сарисин. Воспоминания создают наше «Я», и мы создаем воспоминания для своих «Я». Она вспоминает иного отца и иную Наджью Аскарзаду. Она не знает, как теперь будет жить с тем и с другой. А горы суровы, и высоки, и холодны, и простираются за любые пределы, которые она может себе представить, а она так высоко, в одиночестве, в своем кожаном кресле бизнес-класса с расстоянием между рядами в пятьдесят дюймов.

Она думает, что теперь понимает, почему сарисин показал ей ту, практически забытую часть детства. Это была не жестокость и даже не способ потянуть время – не только. Это было искреннее, трогательное любопытство. Попытка джинна, сделанного из историй, понять что-то за пределами его искусственных, рукотворных мандал. Что-то такое, насчет чего он мог быть уверенным, что оно не сделано специально. Он искал драмы реальности, источника, из которого происходят все выдуманные истории.

Наджья Аскарзада подтягивает ноги на сиденье и укладывается поперек Тала. Кладет свою руку поверх его, свободно переплетает пальцы. Тал вздрагивает, бормочет что-то во сне, но не просыпается. Рука ньюта хрупкая и горячая. Наджья щекой чувствует его ребра. Такая гибкая сборка – ньют такой легкий, точно кошка, но в его мускулах, во вдохах-выдохах, чувствуется и кошачья жесткость. Наджья лежит и вслушивается в биение его сердца. Она думает, что, возможно, никогда не встречала более отважного человека. И вот теперь он летит в изгнание без точки назначения.

Здесь, на высоте восьми тысяч метров, Наджья начинает понимать, что Шахин Бадур Хан был благородным человеком. В Бхарате, даже когда он провожал их такси до самого контрольно-пропускного пункта у ВИП-входа в аэропорт и дальше до ВИП-лаунжа, она видела только его недостатки и фальшь. Очередной мужчина, сотканный из неправд и усложнений. И когда она ждала за столом, пока он тихо, быстро и напряженно говорил о чем-то со служащим аэропорта, то была почти уверена, что в любой момент из дверей выйдут полицейские с оружием и наручниками. Все они предатели. Все они ее отцы.

Наджья вспоминает, как обслуживающий персонал смотрел в их сторону и о чем-то шептался, пока Шахин Бадур Хан заканчивал последние формальности. Он поспешно и довольно официально пожал руку сначала ей, затем Талу и быстро удалился.

Самолет едва успел вылететь из муссонного облака, как все новостные каналы на телеэкранах в спинках кресел прервали передачи из-за экстренного сообщения. Н. К. Дживанджи ушел в отставку. Н. К. Дживанджи бежал из Бхарата. Правительство национального единства в полном смятении. Скомпрометированный советник покойного премьер-министра Шахин Бадур Хан выступил с из ряда вон выходящими разоблачениями, подтвержденными документальными свидетельствами. Оказывается, бывший руководитель партии Шиваджи организовал заговор с целью свержения правительства Раны и ослабления Бхарата в его войне с Авадхом. Бхарат пошатнулся! Шокирующие откровения! Чудовищный скандал! Ашок Рана должен выступить с заявлением из бхавана Ранов! Хан – спаситель нации! Где Дживанджи, Бхарат требует ответа! Где Дживанджи? Предатель Дживанджи!

Бхарат трещит по швам от третьего политического потрясения за последние двадцать четыре часа. Но это капля в море по сравнению с тем, что было бы, открой Шахин Бадур Хан всю правду – что Шиваджи являлся политическим лицом сарисина третьего поколения, сформировавшегося на совокупном разуме «Города и деревни»! Попытка госпереворота от самой популярной мыльной оперы в стране...

Пока самолет выравнивался на курсе, стюардесса предлагала напитки, а Тал заказывал себе два двойных коньяка, – эно только что избежал покушения, одолел сарисина третьего поколения и выжил в столкновении с озверевшей толпой; эно заслужил капельку роскоши, чо чвит, – Наджья наблюдала на телеэкране за тем, как с молниеносной быстротой развиваются события, и не могла не оценить мастерство и изящество, с которыми Шахин Бадур Хан управлял ситуацией. Еще когда самолет катили по взлетной полосе, он, вероятно, уже вел переговоры с третьим поколением – те, что сохранили бы политическую целостность Бхарата. Вот его место и одновременно его мини-бутылочка «Хеннесси» в награду – он стоит за страну, потому что больше ничего у него не осталось.

Наджья не может вернуться в Швецию. Теперь она такая же изгнанница, как и Тал. От этой мысли она содрогается и плотнее прижимается к ньюту. Тот крепко переплетает свои пальцы с ее.

Наджья предплечьем чувствует его подкожные активаторы. Ни мужчина, ни женщина, ни то и другое одновременно, не ничто из этого. Ньют. Еще один невиданный доселе способ быть человеком, говорить на языке тела, которого она не понимает. Более чуждый ей, чем любой мужчина, любой отец, и все же этот человек рядом с ней – верный, крепкий, веселый, смелый, умный, добрый, ранимый. Милый. Чего еще желать от душевного друга.

Она вздрагивает от этой мысли, а потом просто прижимается щекой к плечу Тала. Затем чувствует изменение вектора тяжести: самолет кренится, подлетая к Катманду. Наджья поворачивает голову, чтобы выглянуть в окно, надеясь разглядеть отдаленный силуэт Сагарматы, но видит только странной формы облако, которое почти можно принять за громадного слона, если бы такое вообще было возможно.

Курс истории измеряется столетиями, но ее прогресс – дело событий одного часа.

В то время как танки Авадха отходят к Кунда Кхадар после шокирующей отставки Н. К. Дживанджи и его выхода из правительства национального единства из-за обвинений, выдвинутых против него Бадур Ханом, Ашок Рана принимает предложение Дели о переговорах в Калькутте для решения вопроса о дамбе. Но этот день готовит для раздавленного грузом невероятных событий народа Бхарата еще один сюрприз. Целые семьи сидят перед телеэкранами – потрясенные, онемевшие от удивления. Прямо посередине очередной серии «Города и деревни» в час дня трансляция сериала прекращается.

Они спускаются группами по семь человек в лифтах, по бетонным ступеням, через люки – и оказываются в вонючем укромном уголке Дебы. И здесь банкиры, журналисты, члены клана Рэй, советники, министр энергетики Патель, сгрудившись вокруг тяжелой прозрачной панели, всматриваются в жесткий свет иной вселенной.

– Окей, окей, подходите, не более чем на пять секунд, «Рэй пауэр» не несет ответственность за вред, причиненный зрению, солнечные ожоги или другой ущерб, нанесенный ультрафиолетом, – говорит Деба, пропуская людей одного за другим внутрь помещения. – Не более пяти секунд, «Рэй пауэр» не несет ответственность...

Лекционный зал оборудован демонстрационными экранами, столы уставлены закусками и бутылками воды. Соня Ядав смело выходит к кафедре и пытается объяснить собравшимся суть того, что они видят на экранах: две простые линии графиков, показывающие энергию, получаемую из решетки, поддерживающей поле нулевой точки, и энергетический выход, вызванный разницей потенциалов основных состояний вселенных. Но Соня терпит поражение на обоих фронтах, и научном, и акустическом.

– Мы имеем двухпроцентное превышение уровня энергии по сравнению с данными на входе, – как можно громче произносит она, стараясь перекричать нарастающую трескотню деревенских тетушек, делящихся последними историями из жизни внуков, бизнесменов, пожимающих руки и разговаривающих с палмами, и журналистов, зависших в своих хёках, транслирующих им последние шокирующие новости об оставке Дживанджи из Правительства национального спасения. – Мы сохраняем излишек в конденсаторах высоких энергий лазерных коллайдеров до тех пор, пока не наберется столько, чтобы можно было добавить его в решетку, открыв апертуру во вселенную более высокого уровня, и так далее, и так далее... Таким образом мы можем подниматься по лестнице энергетических состояний до того момента, пока не получим стопятидесятипроцентного выхода от начальной энергии на входе...

Она сжимает кулаки, качает головой, расстроенно вздыхает – шум в лекционном зале доходит уже до уровня умеренно громкого рева. Вишрам берет микрофон.

– Леди и джентльмены, минутку внимания, пожалуйста. Я знаю, что для многих из вас это был долгий день и, мягко говоря, насыщенный, но давайте отправимся со мной в лабораторию, где был осуществлен прорыв.

Обслуживающий персонал ведет гостей в лабораторию нулевой точки.

– Ни один план никогда не переживает контакта с врагом, – шепчет Вишрам Соне.

Рядом с его головой пролетает ховер, назойливый, как насекомое, он ведет трансляцию для тех держателей акций, которые не смогли присутствовать. Вишрам представляет, как виртуальные призраки агентов-сарисинов плывут над медленно движущейся чередой гостей. Сурджит, директор Центра, упорно отказывал Вишраму в просьбе открыть для гостей лабораторию исследований энергии нулевой точки – из-за лабиринтов стен, исписанных формулами и прочими иероглифами. Сурджит боялся, что весь проект будет выглядеть любительски, – видали, как они работают в «Рэй пауэр»? С помощью мелков и аэрозольной краски, словно хулиганы-граффитчики. Вишрам хотел показать лабораторию по той же самой причине: она человеческая, бардачная, креативная. И желанный эффект достигнут: люди расслабляются, с удивлением смотрят на мудреные письмена. Станет ли это место чем-то вроде новой пещеры Ласко или новой Сикстинской капеллы? – думает Вишрам. Символы, которые создали эпоху. Ему стоит начать хлопотать по поводу создания здесь мемориального музея...

Вишрам Рэй, занятый мыслями о бессмертии. Он со слабым, но острым чувством удовлетворения отмечает, что дата его совместного обеда с Соней Ядав, написанная красным войлочным маркером в уголке стола, всё еще не стерта. В менее официальной обстановке Соне гораздо легче привлечь внимание слушателей. Вишрам наблюдает за тем, как она пытается что-то объяснять зачарованной группе джентльменов в серых костюмах. До него доносятся слова:

– ...на фундаментальном уровне, где квантовая теория, теория М-звезды и кибернетика взаимодействуют друг с другом. Оказалось, что квантовые компьютеры, которые мы используем для поддержания полей сдерживания – а именно эти поля структурируют особую геометрию мембран, – могут воздействовать на структуру Вольфрама-Фридкина новой вселенной. На фундаментальном уровне вселенная – явление чисто математическое...

Рты слушателей широко открыты. Вишрам подбирается к Марианне Фуско.

– Когда всё будет закончено, – говорит он, подходя к ней настолько близко, насколько профессиональная этика дозволяет приближаться к своему юрисконсульту, – как насчет того... чтобы поехать... куда-нибудь... где есть солнце, море, песок, очень хорошие бары и никаких людей, и где мы сможем разгуливать повсюду в одном только солнцезащитном креме целый месяц?

Она приближает свое лицо к его лицу, насколько позволяют правила приличия, и с застывшей публичной улыбкой отвечает:

– Не могу. Я должна уехать.

– О, – произносит Вишрам. И еще: – Вот дерьмо.

– Семейное дело, – объясняет Марианна Фуско. – Крупная годовщина в моей семье-созвездии. Народ съедется со всех концов света. В том числе родственники, которых, когда мы собирались так в прошлый раз, у меня еще даже не было. Нет, я вернусь, забавный человек. Просто скажи мне, где я должна очутиться. Без багажа.

И в это мгновение свет мигает, а комната содрогается. Стекла в окнах и двери мелко дребезжат. Люди встревоженно переговариваются. Директор Сурджит поднимает руки, пытаясь успокоить присутствующих.

– Леди и джентльмены... леди и джентльмены, прошу вас, никаких причин для тревоги нет. Сейчас вы просто ощутили побочный эффект разгона коллайдера. Мы закрыли одну апертуру и использовали энергию для прохода в другую... Леди и джентльмены, мы вышли в новую вселенную!

Раздаются вежливые, неуверенные аплодисменты. Вишрам пользуется и этой возможностью для рекламы:

– А это, друзья мои, означает двенадцатипроцент-

ную прибыль с наших энергетических инвестиций. Мы вложили сто процентов в поддержание апертуры, мы вернули вложенное и получили двенадцать процентов сверх того! Это путь в будущее нулевой точки!

Индер запускает волну аплодисментов корпоративным энтузиазмом.

– Тебе следовало бы стать адвокатом, – замечает Марианна Фуско. – У тебя дар гнать бесконечную пургу о вещах, в которых ты ничего не смыслишь.

– Я тебе не говорил, что именно этого и хотел от меня отец? – отвечает Вишрам, становясь рядом с ней таким образом, чтобы можно было легко заглянуть в вырез платья. Он представляет, как медленно намазывает маслом ее крупные соски.

– Я помню, ты говорил что-то о том, что и юриспруденция, и комедия – профессии, где зарабатываешь себе на жизнь на арене, – говорит Марианна.

– Неужели? Наверное, это было после секса.

Хотя Вишрам помнит тот разговор. Теперь он кажется ему чем-то из другой геологической эры, из другой инкарнации.

Комната вновь содрогается. На этот раз толчок более сильный. Со столов сказываются карандаши и фломастеры, поверхность воды в бутыли кулера рябит концентрическими окружностями.

– Еще одна вселенная, и наши акции поднимаются еще на один пункт, – шутит Вишрам.

На лице Сони Ядав почему-то вдруг появляется озабоченное выражение.

Вишрам встречается с ней взглядом. Она прерывает экскурсию, и они поспешно возвращаются в лекционный зал мимо групп акционеров.

– Какая-то проблема? – шепчет он.

Соня показывает на монитор. Выход – сто тридцать пять процентов.

– Мы не должны были и близко подойти к таким цифрам.

– Значит, дело идет лучше, чем мы ожидали.

– Господин Рэй, это физика. Нам в точности известны характеристики тех вселенных, которые мы создаем. Никаких сюрпризов, никаких догадок, никакого «лучше, чем мы ожидали, молодец, топ-класс».

Вишрам вызывает директора Сурджита. Когда тот входит, Вишрам закрывает дверь от ховеров и любопытных ушей.

– Соня говорит, что у нас какая-то проблема с нулевой точкой.

Сурджит посасывает верхние зубы, отчего Вишрам всегда покрывается гусиной кожей, особенно когда это дает понять, что на обед у директора был сааг ^[95].

– Мы получаем аномальные показания.

– Мне это говорит ровно столько же, сколько «Вишрам, у нас проблема».

– Хорошо, господин Рэй. Это другая вселенная, но не та, которую мы заказывали.

Вишрам чувствует, как его яйца сжимаются. Сурджит открывает свой палм. На экране мелькают какие-то математические вычисления и графики. Соня тоже считывает какие-то цифры.

– Восемь, три, ноль.

– А должно быть?

– Два, два, четыре.

– Стоп-стоп-стоп-стоп, хватит мне тут результаты лотереи объявлять.

– У всех вселенных есть то, что мы называем «числом кручения», – осторожно начанает Соня Ядав. – Чем выше число, тем больше требуется энергии для того, чтобы достичь вселенной, которую оно характеризует, и тем больше энергии мы из нее можем получить.

– Мы скакнули на шестьсот вселенных выше нужного?

– Да, – кивает Соня.

– Ваши рекомендации?

– Господин Рэй, мы должны немедленно закрыть нулевую точку.

– Только в самом крайнем случае, – обрывает его Вишрам. – Как, по-вашему, мы будем выглядеть перед членами правления и прессой? Очередное унижение Бхарата. Если нам удастся довести эксперимент до успешного завершения...

Он поворачивается к Соне Ядав и спрашивает:

– Это грозит какой-либо опасностью?

– Господин Рэй, энергии, высвобождаемые при пересечении мембран... – опять начинает Сурджит.

Соня перебивает:

– Нет.

– Вы уверены?

– Доктор Сурджит прав, говоря об энергетических уровнях при пересечении мембран. Да, это будет что-то подобное Большому Взрыву на наноуровне, но ведь для подобного нужны энергии в тысячи раз бо́льшие, чем те, которые мы можем здесь получить.

– Да, но вы забываете об эффекте «лестницы Атийи»...

Парень, который устроил второй Большой Взрыв, думает Вишрам. Акт творения номер два. Да уж, о такой славе любому комедианту остается только мечтать.

– Вот как мы поступим, – говорит он. – Мы продолжим демонстрацию, как и запланировано. Но если превышение уровня составит сто семьдесят процентов, мы всё тут же прикроем – шоу окончено, пожалуйста, выходите через сувенирный магазин. Что бы ни случилось, ничего из сказанного здесь не должно просочиться за эти стены. Держите меня в курсе.

В тот момент, когда он направляется к двери в лабораторию нулевой точки, думая о том, какая блистательная карьера открывается перед индийским физиком госпожой Соней Ядав, новый толчок сотрясает исследовательский центр с такой силой, что все здание содрогается до самого основания. Вишрам, Соня и директор Сурджит инстинктивно ищут, за что можно ухватиться. От стен отваливаются куски штукатурки, поднимая облака пыли, с потолка падает плитка, а мониторы показывают энергетический выход в сто восемьдесят четыре процента.

Вселенная-2597. Апертура взмывает, прорываясь сквозь последовательность миров. Палм у Вишрама Рэя звонит, палмы у всех находящихся в комнате звонят, все прикладывают их к уху, и во всех устройствах раздается один и тот же голос, который сообщает, что сарисины, управляющие апертурой, не реагируют на команды.

Контроль над нулевой точкой утрачен.

Подобно христианскому серафиму, подобно мечу архангела Михаила, разящему с небес, господин Нандха спускается к исследовательскому центру «Рэй пауэр». Он уже знает, что бойцы его экскоммуникационного взвода сидят внутри вертолета молчаливые, неуверенные, напуганные и готовые к бунту. Арестованные беседуют с ними, сея семена сомнения и недовольства. Но, по большому счету, это их проблемы: ребят не отличает его преданность делу, и он не может ожидать от них этого. Их уважение – это жертва, которую он готов принести. Женщина-пилот, сидящая рядом с ним в кабине, в любом случае доставит его в нужное место.

Нандха вслушивается в строгие аккорды скрипичной сонаты Баха, а летательный аппарат начинает спуск по направлению к зеленым ромбам Бхаратского университета.

Ощущение чьего-то присутствия за спиной, покашливание и легкое прикосновение к плечу прерывают бесконечную звуковую геометрию солирующей скрипки. Господин Нандха медленно снимает с уха хёк.

– Что случилось, Викрам?

– Босс, американка все твердит о дипломатическом инциденте.

– Этот вопрос будет решен позже, я уже говорил об этом.

– И саиб все хочет побеседовать с вами.

– Я занят более срочными делами.

– Он просто в бешенстве, что ему до вас не достучаться.

– Мое коммуникационное устройство было повреждено во время столкновения с сарисином Калки. Других объяснений у меня нет.

Господин Нандха просто отключил его. Ему не нужны здесь идиотские вопросы, требования, приказы, которые мешали бы ему безупречно исполнить свой долг.

– Вам все же следовало бы с ним поговорить.

Господин Нандха вздыхает. Вертолет спускается по направлению к воздушным, сияющим, как игрушки, зданиям университета, которые блестят на солнце, неожиданно разорвавшем лучами облако муссона.

Господин Нандха берет хёк.

– Нандха слушает.

Голос говорит ему что-то об излишнем рвении, использовании оружия, что подвергло опасности жизни людей; вопросы и требования, слишком далеко, Нандха, вы зашли слишком далеко, нам известно о вашей жене, ее обнаружили на вокзале в Гайя... Но слова, которые гудят, которые звенят набатом, сияют, как меч того христианского ангела с ренессансных полотен, изображаемого на фоне купола небес; слова, которые прорываются сквозь шум самолета, – это слова Вика, обращенные к команде, пристегнутой к своим креслам в полном вооружении: мы сражаемся с сарисином Калки.

Он презирает меня, думает господин Нандха. Считает меня чудовищем. Для меня это ничего не значит. Владение мечом не требует понимания.

Коп Кришны резким движением руки снимает хёк и разламывает надвое.

Пилот поворачивает к нему зеркальный щиток шлема. Рот женщины напоминает совершенный бутон красной розы.

Четвертый толчок сотрясает исследовательский центр в тот момент, когда Вишрам бьет по сигналу пожарной тревоги. Шкафы опрокидываются, доски падают со стен, светильники раскачиваются, как маятники, карнизы переламываются, кабель-каналы лопаются. Кулер какое-то время качается с боку на бок, а затем грациозно падает на пол, разбрызгивая содержимое своего пластикового чрева.

– Окей, леди и джентльмены, нет оснований для беспокойства, мы получили сообщение о некотором перегреве в электрооборудовании... – лжет Вишрам, а люди с вытаращенными глазами тем временем мечутся, прикрывая руками головы, в поисках выхода. – Всё под контролем. Пункт сбора на площадке перед зданием, пожалуйста, постарайтесь сохранять порядок, выходя. Идите медленно, осторожно, не бегите, наши сотрудники хорошо подготовлены и проводят вас в безопасное место.

Рой ховеркамов выгоняет за дверь всех, кроме министра энергетики Пателя. Соня Ядав и Марианна Фуско хотят дождаться его, но он приказывает им уходить. И, конечно, не видно Сурджита. Капитан всегда покидает судно последним.

Вишрам поворачивается, и в это мгновение происходит пятый, самый сильный толчок. В лекционном зале на пол падают большие экраны. Вишрам успевает заметить цифры, застывшие на них.

Выход – семьсот восемьдесят восемь процентов. Вселенная-11276.

Легкое, просторное, элегантное здание компании «Рэй пауэр» коробится и деформируется. Все рушится вокруг Вишрама, а он бежит, презрев приличия, осторожность и чувство собственного достоинства. Им владеет дикий, животный страх. От шестого толчка громадная трещина проходит по середине пола с картиной из Рамаяны. Плитки паркета отрываются и отскакивают, стеклянные двери, сквозь которые проносится Вишрам, разлетаются снегопадом мелких осколков. Акционеры, уже на приличном расстоянии от здания, бегут еще дальше.

– Никакой это не перегрев, – слышит Вишрам слова полной женщины в белом вдовьем сари, находя взглядом Соню Ядав. Лицо у нее пепельно-серое.

– Какого хера происходит?

– Они захватили систему, – отвечает Соня слабым голосом.

Многие из акционеров лежат ничком на еще влажной траве в ожидании более сильных толчков.

– Кто? Что? – требует ответа Вишрам.

– Нас отключили от сети, ею управляет кто-то или что-то другое. Через нее перекачивают что-то, и мы не можем это остановить, сразу по всем каналам, что-то огромное.

– Сарисин, – произносит Вишрам, и Соня Ядав понимает, что это не вопрос.

Последний вариант, возможность побега в том случае, если третье поколение столкнется с перспективой полного уничтожения.

– Скажите мне, способен ли искусственный интеллект использовать энергию нулевой точки для создания собственной вселенной?

– Это не может быть вселенная вроде нашей, это должна быть вселенная, где числа и числовые соотношения, на которых строится мир, могут стать составляющей структуры физической реальности.

– Вселенная, которая думает?

– Мы называем это разумным пространством, но да. – Она смотрит ему в лицо, бросая вызов его пренебрежительному тону. – Вселенная настоящих богов.

Где-то вдалеке звучат сирены. Они приближаются. Во вселенной брешь, вызывайте пожарную команду. А сверху слышен другой звук, перекрывающий сирены пожарных: это вертолетные лопасти.

– Каким же всратым идиотом я себя выставил.

Вишрам гримасничает, и в это мгновение внезапно всё вокруг озаряет вспышка чистого, совершенного, слепящего urlicht.

Когда к Вишраму Рэю возвращается зрение, на месте здания исследовательского центра он видит чистую, совершенную и ослепительную звезду.

Белый свет такой яркий, такой обжигающий, что он пробивает одностороннее зеркало пилотского визора, и перед тем как господин Нандха погружается в белую мглу, на его сетчатке отпечатывается образ больших карих глаз, высоких скул и маленького носа. Она прекрасна. Она богиня. Сколько мужчин должны хотеть сделать тебя своей женой, моя воительница, думает господин Нандха. Лицо меркнет, это уже только остаточное изображение, затем к Копу Кришны возвращается видение окружающего мира, вначале в лиловых пятнах и кляксах. Господин Нандха чувствует, как его глаза наполняются слезами от ощущения справедливости, ибо теперь он видит заверенный печатью знак своей правоты. В самом центре города из глубин земли воссияла звезда. Он делает знак пилоту. Снижайтесь.

– Старайтесь держаться подальше от народа, – добавляет Нандха. – Мы не из тех, кто безрассудно подвергает опасности жизни людей.

Вишраму кажется, что такую сцену он как-то видел в кино. А если не видел, то должен написать: посередине широкого зеленого поля стоит толпа, все смотрят в одном направлении, подняв руки, чтобы защитить глаза от ослепительной, фотохимической вспышки вдали. На таком образе можно построить целую историю. Глаза Вишрама полузакрыты, но даже так кажется, что от всего вокруг остались только странно растянутые силуэты.

– Если это то, что я думаю, то она должна излучать гораздо больше, чем просто яркий свет, – слышится рядом голос Рамеша.

– И что же это такое, по-твоему? – спрашивает Вишрам, вспомнив об ожоге, полученном при взгляде в окошко для наблюдения. А ведь то была вселенная низкого уровня. Он бросает взгляд на палм Сони Ядав, на который все еще поступают данные с систем слежения, находящихся вокруг апертуры. Теперь они имеют дело с вселенной-212255. Два с чем-то-там лакха миров.

– Рождение новой вселенной, – мечтательным голосом произносит Рамеш. – Единственная причина, по которой мы еще живы, а мир вокруг нас существует, в том, что сдерживающие поля не выпускают ее. В терминах субъективной физики той вселенной нынешнее состояние подобно супергравитации, сжимающей пространство-время с такой силой, что она не может расширяться. Но выброс энергии такого типа должен быть куда-то направлен.

– Как долго мы сможем сдерживать процесс? – спрашивает Вишрам у Сони Ядав.

Ему кажется, что в такой ситуации он должен кричать. В фильмах герои всегда кричат. Соня пожимает плечами, и это сообщает Вишраму все, что ему нужно знать. Чего бояться.

Еще один толчок. Люди падают на землю. Вишрам почти никого не видит. Только звезду, слепящую звезду. Теперь она предстает его взору в виде крошечной сферы. И тут он слышит крик, голос Сони Ядав:

– Деба! Кто-нибудь видел Дебу?

Крик разносится по полю, а Вишрам Рэй уже мчится вперед. Он знает, что они не найдут Дебу здесь. Деба там, в своей дыре, в своей черной дыре под землей, на краю абсолютной пустоты.

Чей-то голос окрикает его; голос, который он не узнаёт. Вишрам оглядывается и видит Марианну Фуско. Она сбросила туфли, ей неудобно бежать за ним в узком деловом костюме. Он еще никогда не слышал, как она кричит его имя.

– Виш! Возвращайся, ты ничем не поможешь!

Шар снова расширяется. Он уже тридцать метров в поперечнике и возвышается над центром здания, подобно куполу Тадж-Махала. Внутри он пустой – более пустой, чем даже гробница пораженного горем повелителя. Он – ничто. Он – столь абсолютная уничтожающая пустота, что разум не способен вместить ее сути. И Вишрам бросается к ней.

– Деба!

Из ослепительного света возникает силуэт, странный, неуклюжий силуэт, размахивающий руками.

– Ко мне! – орет Вишрам. – Ко мне!

Он принимает Дебу в объятия. Лицо парня сильно обгорело, от кожи исходит запах ультрафиолета. Он постоянно трет глаза.

– Больно! – стонет он. – Сука, как же больно!

Вишрам разворачивает Дебу, а шар увеличивается – гигантским квантовым скачком. Вишрам смотрит на стену из света, яркого, слепящего, но внутри этого света, как ему кажется, он видит какие-то очертания, какие-то упорядоченные структуры, вспышки чего-то более и менее яркого, светлого и темного. Черного и белого. Он смотрит на происходящее как зачарованный, словно в трансе. Потом он чувствует, что у него начинает тлеть кожа.

Марианна Фуско берет Дебу за другое плечо, и они вдвоем отводят его в безопасное место. Акционеры «Рэй пауэр» уже отступили в самый дальний конец чарбага. Как странно, думает Вишрам, что никто не ушел.

– Ваша оценка? – спрашивает он у Сони Ядав.

Сирены уже совсем близко, и Вишрам надеется, что это сирены скорой. Этот вертолет тоже очень-очень близко...

– Наши компьютеры загружают данные с немыслимой скоростью, – отвечает она.

– Куда?

– В это.

– Мы можем что-нибудь сделать?

– Нет, – отвечает она просто. – Теперь это уже не в наших силах.

Ты получил что хотел, молитвенно обращается Вишрам к светящейся сфере. Тебе больше ничего не нужно делать. Просто закрой дверь – и уходи.

И в тот момент, когда он мысленно беседует со сферой, происходит очередная вспышка, и воздух, свет, энергия, само пространство-время устремляются в абсолютный вакуум, а когда к Вишраму возвращается зрение, он видит две вещи.

На том месте, где совсем недавно располагался исследовательский центр «Рэй пауэр», теперь обширный кратер правильной полукруглой формы, с идеально гладкими стенками.

Строй солдат в полной боевой выкладке продвигается по аккуратно подстриженной лужайке. Впереди – высокий худощавый мужчина в хорошем костюме, с пятичасовой щетиной на щеках и пистолетом в руке.

– Пожалуйста, внимание! – кричит он. – Никому не расходиться. Вы все арестованы.

Лиза Дурнау находит Томаса Лалла на лужайке. Профессор стоит на коленях, на нем все еще черные пластиковые наручники. Он пребывает в состоянии полного душевного онемения. Все, что осталось, – жуткая, страшная тишина.

Она садится рядом с ним на траву и пытается зубами перекусить наручники.

– Они ушли, – говорит Томас Лалл и долго, судорожно вдыхает.

– Сила контррасширения, должно быть, протолкнула ее в свернутую размерность, – говорит Лиза. – Риск был адовый.

– Я смотрел в нее, – шепчет Лалл. – Когда мы пролетали над ней, я заглянул внутрь. Это – Скиния.

Но каким образом, хочет спросить Лиза, однако Томас Лалл ложится на спину, сложив руки на уже начавшем оформляться животике, и устремляет взгляд на солнце.

– Она показала им, что здесь ловить нечего, – говорит он. – Здесь просто люди, долбаные люди. Мне хочется думать, что она сделала такой выбор в пользу человечества. Ради нас. Пусть даже... Пусть даже...

Лиза видит, как сотрясается тело профессора, понимает: что бы ни стояло за этими слезами, оно скоро вырвется наружу. Она никогда не знала, что у него там. Она отворачивается. Только однажды ей пришлось видеть этого человека сломленным, и ей на всю жизнь хватило.

Больше всего на свете господин Нандха хотел бы ослабить воротничок пальцем. Жара в коридоре невыносимая: сарисин, заведующий системой кондиционирования, следует этическому кодексу «Рэй пауэр» и во имя энергоэффективности отказывается реагировать на внезапные скачки микроклимата. А солнце прорвалось сквозь муссонные облака, сделав штаб-квартиру господина Нандхи с ее стеклянным фасадом настоящей потогонкой. Его костюм испорчен. Кожа стала восковой от пота. Он опасается, что от него может исходить неприятный запах, который начальство почувствует в тот же момент, как он войдет в кабинет Ароры.

Господину Нандхе кажется, что на ботинках осталась кровь.

Сарисины, управляющие кондиционером. Джинны даже в воздуховодах. Со своего сиденья он может смотреть на город внизу, как и делал всякий раз, когда город призывал его в качестве своего оракула. Теперь там ничего нет. Мой Варанаси предан джиннам, думает он.

Облака движутся, свет собирается в лучи и столпы. Господин Нандха морщится, когда зеленый пригород внезапно ярко освещается. Гелиограф, предназначенный лишь для его глаз, сделанный из стометровой полусферы, вырезанной из чужого пространства-времени на том месте, где прежде находилось подразделение исследования и разработки «Рэй пауэр». Точность до квантового уровня, идеальное зеркало. Он знает, потому что стоял там, стреляя, и стреляя, и стреляя в собственное искаженное отражение, пока Вик не повалил его на землю, вырвав оружие бога из его кулака. Вик, в своих шипящих, отвратительно подобранных ботинках парня-рокера.

Он до сих пор видит ее туфли, так аккуратно составленные парами, словно руки в молитве.

За дверью кабинета Ароры они будут согласовывать сценарий. Превышение полномочий. Превышение пределов силы. Опасность для штатских. Министр энергетики в наручниках. Дисциплинарные меры. Отстранение от обязанностей. Конечно. Они должны. Но они не знают, что теперь они ничего не могут с ним сделать. Господин Нандха чувствует, как кислота начинает разъедать его пищевод. Столько предательств. Его начальство, его желудок, его город. Он стирает неверные шикхары и мандапы Варанаси, воображает кампанилы, и пьяццы, и дуомо Кремоны. Кремона разума – единственный вечный город. Единственный истинный город.

Дверь открывается. Арора нервно выглядывает из-за нее, как птица из гнезда.

– Можете входить, Нандха.

Господин Нандха встает, поправляет пиджак и наручники. Когда он шагает к открытой двери, в его сознании воспаряют открывающие такты первой сонаты Баха для виолончели.

В темной комнате, спрятанной в святилище храма темной богини, измазанный кровью и пеплом сожженных мертвых людей, сидящий со скрещенными ногами старик перекатывается на костлявую задницу и разражается смехом. Он смеется, и смеется, и смеется, и смеется.

47. Лалл, Лиза

Вечером с реки прохладным дыханием дует ветер. Он метет пыль и песок по гхатам, вздымает волны из лепестков бархатцев, несет их по нагретым дневным солнцем ступеням. Он шелестит газетными страницами в руках старых вдовцов, которые знают, что уже никогда больше не женятся, которые приходят сюда, чтобы обсудить последние новости с друзьями. Ветер тянет женщин за подолы сари. Он покачивает огоньки дийя, поднимает рябь на поверхности реки, когда купающиеся зачерпывают медными тарелками священную воду и поливают ею голову. Алые шелковые флажки реют на бамбуковых шестах. Широкие плетеные зонтики начинают покачиваться, когда бриз проникает под изукрашенные купола, слегка приподнимая их. Он пахнет водными глубинами, этот ветерок. Пахнет прохладой, и временем, и новым сезоном. Внизу, за погребальными гхатами, люди, которые моют речной песок в поисках золота сожженных мертвецов, поднимают головы, ощутив присутствие чего-то большего и более глубокого, нежели их мрачное ремесло. Звук лодочных весел, с плеском погружающихся в воду, сочный и бездонный.

Было начало дня, когда дождь внезапно прекратился. Стена серых облаков разорвалась, и над ней показалось небо возвышенной, волшебной синевы, синевы Кришны. Казалось, что сквозь эту чистую, отмытую синеву можно увидеть всю Вселенную. Солнце сияло, от каменных гхатов поднимался пар. За несколько минут взбитая множеством ног грязь превратилась в сухую пыль. Люди вылезли из-под зонтиков, раскрыли газеты и зажгли сигареты. Дождь закончился – дождь начнется снова: большие скопления кучевых облаков движутся у восточного горизонта за облаками пара и дыма, изрыгаемых заводскими трубами. В лучах быстро заходящего солнца они приобретают экстравагантный желто-лиловый цвет.

Люди уже собираются, чтобы принять участие в аарти, еженощном огненнном жертвоприношении. Гхаты могли становиться свидетелями паники, бегства, исхода целых народов, кровавой резни, но благодарения, возносимые здесь богам, столь же вечны, как вечен Ганга Мата. Барабанщики и перкуссионисты движутся к деревянным платформам, на которых священнодействуют брамины. Босые женщины осторожно спускаются по ступенькам и погружают руки в поднимающуюся воду реки, перед тем как проследовать на свои привычные места. Они обходят двух западных людей, сидящих у самой кромки воды, кивают, улыбаются. У реки все – желанные гости.

Мрамор под бедрами Лизы Дурнау теплый и гладкий, как кожа. Она чувствует запах воды, тихо закручивающейся у ее ног. Первая флотилия дийя отважно выплывает в поток: упорные крошечные огоньки на темнеющей воде. Бриз обдувает прохладой обнаженные плечи, какая-то женщина склоняется в намасте, возвращаясь от всепрощающей реки. Индия все вытерпит, думает Лиза. И Индия не обратит внимания. Вот два источника ее силы, переплетенные так же тесно, как любовники на храмовой резьбе.

Армии сталкиваются в сражениях, династии возносятся и низвергаются, правители умирают, рождаются новые народы и новые вселенные, а река течет – и к ней стекаются люди. Возможно, та женщина, что только что прошла мимо, даже и не заметила вспышки света, с которой сарисины ушли в свою собственную вселенную. А если заметила, то что она подумала о случившемся? Какая-нибудь новая система вооружения, какое-то повреждение в электронике, что-то необъяснимое в этом сложном мире пошло не так. Не ее дело разбираться или задавать вопросы. Единственное, что в этом ее коснулось, так это внезапное исчезновение «Города и деревни». Или, может быть, она подняла глаза на светящуюся сферу и увидела иную истину во всей ее полноте – Йотирлингу, созидательную силу Шивы, вырвавшуюся столбом света из земли, не способной более ее сдерживать.

Лиза смотрит на Томаса Лалла, который сидит рядом на теплом камне, подтянув к себе колени и обхватив их руками. Его взгляд устремлен поверх реки на фантастическую крепость из облаков. Он почти ничего не произнес с тех пор, как Роудз из посольства обеспечил их освобождение, выведя из КПЗ Министерства – конференц-зала, из которого вынесли столы и стулья, заполнив помещение возмущенными бизнесменами, скандальными сельскими бабками и сердитыми учеными из «Рэй пауэр». Воздух трещал от звонков адвокатам.

Томас Лалл даже не моргнул. Автомобиль высадил их у хавели отеля, но Лалл повернул от резных деревянных ворот и двинулся по паутине узких улочек и переулков по направлению к гхатам. Лиза не пыталась остановить его, не стала расспрашивать или пытаться поговорить. Она смотрела, как профессор ходит вверх и вниз по лестнице, и влево, и вправо, ища то место, где множество ступней уже втоптало следы крови в камень. Она вглядывалась в его лицо, когда он стоял на том месте, где умерла Аж, а мимо сновали люди, и думала: я уже видела этот взгляд – в большой просторной гостиной без мебели. И она знала, как надо поступить, и знала, что ее миссия всегда была обречена на провал. И когда Лалл наконец потряс головой в слабом жесте неверия, это было красноречивее, чем любое проявление эмоций. Он спустился к реке и сел у воды, и Лиза пошла за ним и опустилась рядом на разогретый солнцем камень.

Музыканты начинают отбивать медленную, негромкую пульсацию. Толпа прибывает с каждой минутой. В воздухе чувствуется ожидание.

– Эль Дурнау, – говорит Томас Лалл. Против воли она улыбается. – Дай-ка мне эту штуку.

Она передает ему «Скрижаль». Профессор проматывает страницы. Девушка видит, что он вызывает изображения, полученные на Скинии. Лиза, Лалл, Аж. Нандха, Коп Кришны. Лалл вновь отправляет их лица в память компьютера. Тайна, которой суждено остаться неразгаданной. Лиза знает, что он никогда не вернется с ней в Америку.

– Думаешь, ты что-то понял; думаешь, наконец-то уловил, как все устроено. Понадобились время, горе, усилия и дохера опыта, но наконец-то, думаешь ты, я получил некое представление о том, как все это работает, все это мудацкое шоу. Думаешь – теперь я лучше осведомлен, я искренне хочу верить, что с нами на самом деле все в порядке, что мы нечто большее, чем просто слизь на поверхности планеты. И вот поэтому меня каждый раз так цепляет. Каждый божий раз.

– Проклятие оптимиста, Лалл. Люди вечно суют тебе палки в колеса.

– О нет, не люди, Эль Дурнау. На людях я поставил крест давным-давно. Нет, я надеялся... Когда я понял, что делали сарисины, я подумал: Иисусе, какая же ебаная ирония! Машины, стремящиеся понять, что значит быть человеком, оказываются более человечными, чем мы. Я не питал никакой надежды на нас, Эль Дурнау, но надеялся, что в ходе эволюции у третьего поколения сформируется некое нравственное чувство. Но нет, они бросили ее. Как только увидели, что миру между мясом и металлом не бывать никогда, ее отпустили в свободное плавание. Узнать, каково быть человеком... Они научились всему, что для этого требуется, в одном акте предательства.

– Они спасали себя. Спасали свой вид.

– Ты слушала, что я говорил, Эль Дурнау?

По ступеням спускается ребенок. Маленькая девочка, босая, в цветастом платьице, опасливо шагает по гхатам. Лицо ее выражает чистую сосредоточенность. За одну руку девочку держит отец, в другой, размахивая, чтобы сохранить равновесие, она несет венок из бархатцев. Отец показывает девочке на реку, жестом предлагает бросить туда венок, давай же, клади. Девочка бросает гаджру, радостно взмахивает руками, видя, как та ложится на темнеющую воду. Ей, наверное, не больше двух лет.

Нет, ты не прав, Лалл, хочет сказать Лиза Дурнау. Эти крошечные упорные огоньки на воде – вот их нельзя загасить. Эти кванты радости, любопытства и удивления, которые вечно будут рождаться из универсальных и постоянных истин нашей человечности.

Вслух же она говорит:

– Ну и куда же ты собираешься теперь отправиться?

– Одна дайвинг-школа где-то в Шри-Ланке или, может, Тайланде, все еще не названа моим именем, – отвечает Лалл. – В году бывает единственная ночь, после первого ноябрьского полнолуния, когда кораллы исторгают из себя сперму и яйцеклетки, все сразу. Это просто волшебно, как плавать внутри грандиозного оргазма. Я хотел бы это увидеть. Или есть еще Непал, горы; я хотел бы посмотреть на них, как следует посмотреть, провести среди них сколько-то времени. Погрузиться в горный буддизм со всякими демонами и ужасами, такой вид религии как раз по мне. Подняться до Катманду, до Покхары, какого-нибудь очень высокого места с видом на Гималаи. У тебя будут из-за этого проблемы с П-людьми?

Отец и дочь стоят у реки и смотрят, как гаджра покачивается на водной ряби. Девочка подозрительно улыбается Лизе. Чем же ты занималась всю жизнь, Лиза Дурнау, в чем было больше жизни, чем вот в этом?

– В конце концов они снова за меня примутся.

– Что ж, тогда отдай им это. Полагаю, я твой должник, Эль Дурнау.

Томас Лалл передает ей «Скрижаль». Лиза хмурится, глядя на какую-то схему.

– Что это такое?

– Чертежи пространства Калаби-Яу, которое искусственный интеллект третьего поколения создал в «Рэй пауэр».

– Стандартный набор преобразований для информационного пространства в структуре разумного пространства-времени. Лалл, я ведь помогала в разработке этих теорий, ты не забыл? Они привели меня к тебе на работу.

И в постель, добавляет она мысленно.

– Эль Дурнау, помнишь, что я говорил тебе, когда мы плыли по реке? Об Аж? «Все наоборот».

Лиза Дурнау хмурится, а потом видит – так же как увидела письмена, выведенные божественной дланью на дверце в туалете на вокзале Паддингтон. И это так ясно, чисто и красиво, словно стрела света пронзила ее насквозь, пригвоздив к белому камню; это ощущается как смерть, как экстаз, как пение. На глаза наворачиваются слезы, она вытирает их, не в силах оторваться от созерцания одного-единственного таинственного светящегося отрицательного знака. «Т» с минусом. Стрела времени, обращенная вспять. Разумное пространство, где интеллект сарисинов способен слиться со структурой вселенной и видоизменять ее по своему желанию.

Боги.

Часы идут назад. И пока их вселенная стареет, усложняется, наша молодеет, становится проще и примитивнее. Планеты рассыпаются в пыль, звезды испаряются, превращаясь в облака газа, которые, сливаясь, порождают сверхновые, излучающие не огонь разрушения, а свет нового творения. Там пространство коллапсирует внутрь себя, делаясь все более и более горячим и устремляясь к первичному илему ^[96]. Силы и частицы смешиваются в нем, а сарисины становятся все более могущественными, мудрыми и зрелыми. Стрела времени несется в противоположном направлении.

Дрожащими руками Лиза вызывает простого математического сарисина и выполняет несколько быстрых преобразований. Действительно, стрела времени не просто летит в противоположном направлении: она летит быстрее. Быстрая, горячая вселенная жизней, сжатых до мгновений. Ход часов, планковское мерцание времени, управляющее скоростями, на которых сарисины обсчитывают своею реальность, в сто раз больше нашей исходной космологической константы. Забыв дышать, Лиза набивает новые вычисления на «Скрижали», хотя знает, знает, знает, какой ответ увидит. Вселенная-212255 проходит весь период своего существования от рождения до коллапса в конечной сингулярности за 7,78 миллиардов лет.

– Это больцмон ^[97]! – восклицает она радостно. Девочка в цветастом платье оборачивается и пристально смотрит на нее. Уголек вселенной. Высший тип черной дыры, содержащей абсолютно всю информацию, в нее попадающую, и прокладывающей себе путь из одной умирающей реальности в другую. Наследство человечества, он ждет.

– Их дар нам, – говорит Томас Лалл. – Всё, что они узнали, всё, что они испытали, всё, чему научились и что создали, они послали нам в качестве последнего проявления благодарности. Скиния представляет собой универсальный автомат, кодирующей информацию в больцмоне в форме, понятной для нас.

– А мы, наши лица...

– Мы были их богами. Мы были их Брахмой и Шивой, Вишну и Кали. Мы – их миф творения.

Свет почти угас, по реке разлились тени цвета темного индиго. Воздух прохладный; края далеких облаков все еще светятся, они кажутся громадными и сказочными, как во сне. Музыканты ускорили ритм, молящиеся подхватывают песню, обращенную к богине Ганга. Брамины спускаются в толпу. Отец с дочерью исчезли.

Они нас никогда не забывали, думает Лиза Дурнау. На протяжении миллиардов, триллионов субъективных лет своего опыта и истории, они всегда помнили тот акт предательства на берегах Ганга, и они заставили нас разыграть его. Горящая чакра возрождений неисчерпаема. Скиния – пророчество, оракул. В ней найдется все, что нам нужно знать, если только мы сумеем правильно задать вопросы.

– Лалл...

Он подносит палец к губам: нет, тише, ничего не говори. Томас с трудом поднимается на ноги. Впервые за все время Лиза Дурнау видит в нем старого человека, которым он будет, одинокого человека, которым он хочет стать. Куда Лалл отправится на этот раз, не может знать даже «Скрижаль».

– Эль Дурнау.

– Значит, Катманду. Или Таиланд.

– Куда-нибудь.

Он протягивает ей руку, и Лиза понимает, что после того, как пожмет ее, она его больше никогда не увидит.

– Лалл, я не могу отблагодарить тебя...

– Ты и не должна. Ты бы сама все поняла.

Она принимает его руку.

– До свидания, Томас Лалл.

Профессор наклоняет голову в легком поклоне.

– Эль Дурнау. Я полагаю, что все расставания должны быть внезапны.

Музыканты расходятся, толпа издает громкий нечленораздельный вздох и устремляется к пяти платформам, где священнослужители совершают пуджу. Из светильников аарти браминов вырываются языки пламени настолько яркого, что мгновение Лиза ничего не видит. Когда к ней возвращается нормальное зрение, Лалла уже нет рядом.

На поверхности воды порыв ветра и течение подхватывают венок из бархатцев, поворачивают его и уносят в темную реку.