Глава 1

Ночной безжизненный свет разливается по стене сероватыми призрачными полотнищами, похожими на колышущиеся полупрозрачные простыни. Бледные тени скользят по ним, как по экрану потустороннего кинотеатра, в котором беззвучно крутят старую черно-белую киноленту. Я не сплю и не бодрствую, и в моем полусне тени превращаются в причудливо переплетенные образы: принцесса в высокой башне, протягивающая из окна руки; женский лик с провалами глаз, черными словно бездна, и широким шлейфом темных волос; каббалистические фигуры, старец на троне, а потом вдруг чудовище, похожее на исполинского волка, пожирающего светило. Я пытаюсь увидеть в этом какой-то сюжет или смысл, но сознание проваливается в вязкое забытье, и всякий раз я засыпаю под утро с чувством, что был должен кого-то спасти, но не смог.

Я открываю глаза, когда подкрадывается тусклый рассвет. За окном о железный скошенный подоконник неровной дробью стучат капли дождя. Волшебный экран в свете унылого утра пропал, вновь превратившись в оклеенную лоснящимися вытертыми обоями стену небольшой комнаты, тесной от громоздкого трехстворчатого шкафа с перекошенными приоткрытыми дверцами, книжного стеллажа, стола, компании из четырех разных стульев и огромного комода, в пустых ящиках которого, пахнущих морилкой и нафталином, среди высохших насекомых и пыли я обнаружил вскрытую пачку презервативов «Гусарские» и довоенное издание «Библии для верующих и неверующих» – наследие прежних жильцов.

Прошло всего восемь дней, но мне кажется, что в этой обстановке я давно уже дома.

Больная усталостью женщина с темными кругами вокруг глаз, у которой я нанял эту квартиру, долго пыталась получить от меня внятный ответ на вопрос, зачем я приехал в Анненбаум и чем планирую тут заниматься, видимо опасаясь, что я совью в стенах ее единственного актива преступное гнездо, организую наркоторговлю или еще что похуже, но в итоге удовлетворилась полной предоплатой наличными за месяц вперед и еще такой же суммой в качестве страхового взноса, выдав взамен связку из двух старомодных железных ключей.

Я провожу мои дни почти одинаково. Варю кофе на маленькой кухне с узким окном, выходящим во двор, где за густыми кустами черемухи и высокими раскидистыми тополями виднеется заросшая сорной травой площадка с ржавыми рамами футбольных ворот и горкой в виде покосившейся железной ракеты. Зажигаю газовую колонку, всякий раз гулко ухающую так, словно хочет меня напугать, и принимаю душ, стоя в шершавой, пожелтевшей от времени ванне, стараясь не обращать внимания на вонь из сточной трубы. Я не люблю эту квартиру, и она, кажется, платит мне тем же. Это похоже на вынужденное сожительство с женщиной недоброй и некрасивой, которой нужно, чтобы кто-то оплачивал коммуналку, а тебе просто требуется место кое-как перекантоваться от заката и до рассвета. Такие союзы обычно возникают как временные, но чреваты фатальным постоянством. На кухонном подоконнике в треснувшем горшке стоял почти засохший алоэ, царапавший коричневыми колючками стекло, как будто в отчаянной попытке выбраться отсюда наружу; я взялся было его поливать, но благодарности не ощутил. После завтрака я стараюсь не засиживаться: одеваюсь, натягиваю пальто, беру зонт и выхожу из квартиры. На лестнице есть еще три двери, одна напротив моей, две на первом этаже, но соседей я не встречал ни разу и только обонял их невидимое присутствие – это был сладковатый аромат тления, сушеных трав и лекарств, лишь единожды перебитый крепким запахом пота и табака.

Каждый день я выхожу на прогулку. Мне нравится долго ходить пешком, это помогает успокоиться. От сидения в четырех стенах я быстро прихожу в состояние, которое пугает меня самого.

Примерно в ста километрах на северо-восток от этого места находится Санкт-Петербург; в двадцати километрах к северу – море. C залива временами налетает холодный порывистый ветер, пропитанный запахом соли и открытых просторов, предвещающий скорые осенние бури; из Петербурга иногда приезжают по делу, хотя дел в Анненбауме не так чтобы много. Весь город можно пройти с севера на юг неспешным шагом меньше, чем за пару часов, что я и делаю. На второй день моего пребывания здесь, любопытства ради и чтобы скрасить дневное безделье, я заказал себе через городское сообщество в социальной сети индивидуальную обзорную экскурсию по городу. В назначенное время появилась миловидная светлокудрая девушка, в голубых глазах которой еще не угасла надежда, в розовом пальто, под белым зонтом, с бейджем и с громкоговорителем на груди, хотя я и предупреждал, что буду один. Она представилась Василисой, экскурсоводом, краеведом и журналисткой, ведущей местный новостной канал, а потом профессионально поставленным голосом сообщила:

– Анненбаум – город со славной историей!

К сожалению, течение времени, прокатившееся по Анненбауму революциями, войнами, возрождением и новым крахом империй, унесло в небытие бо́льшую часть свидетельств этой славной истории. Оставшееся, как это часто случается, сгруппировалось вокруг центральной площади: здание вокзала постройки начала XIX века, одноэтажное бывшее ремесленное училище, где ныне располагался краеведческий музей, памятник неизвестному солдату и вросший в землю на перекрестке двух улиц дом какого-то купца, каменный снизу и деревянный вверху, на котором ветер трепал наполовину оторванный красный баннер с надписью «КСЕРОКС».

– А завершим мы экскурсию осмотром главной достопримечательности – места, где был основан наш город!

Согласно исторической легенде, в 1732 году императрица Анна Иоанновна, следуя из Москвы в Санкт-Петербург и сделав по непонятной прихоти изрядный крюк к западу, остановилась на безымянной почтовой станции, где и посадила деревце, маленький дуб, вокруг которого в забытой богом глуши вырос город. Собственно, название Анненбаум и означает «дерево Анны». Оно изображено на городском гербе, с похожими на змей корнями, зеленой кроной и простирающейся над ним с небес благословляющей дланью. Я ожидал увидеть древний дуб, мощного исполина с окаменевшей корой, изборожденной глубокими морщинами, но Василиса подвела меня к непримечательной железной оградке, почти скрытой разросшимися кустами сирени. Внутри нее посередине квадрата вздувшегося асфальта примерно метр на метр, на металлическом стержне имелась выцветшая табличка, сообщавшая: «ЗДЕСЬ рос ДУБ, посаженный императрицей Анной Иоанновной по дороге в Санкт-Петербург».

– Почти каждый год планируется на этом месте посадить саженец, да все как-то откладывается, – словно бы извиняясь, объяснила Василиса. – Вот в прошлом году была круглая дата, 290 лет городу, все ждали, что администрация все-таки высадит дерево, но что-то у них опять не сложилось. Наверное, бюджета нет, только оградку покрасили. Вот, теперь будем ждать трехсотлетия.

Мы постояли молча. Из трещин в асфальте за оградой торчала робкая травка.

– Вы летом к нам приезжайте, – сказала на прощание Василиса. – У нас летом хорошо.

С тех пор я гуляю один.

Моя квартира находится на втором этаже старого двухэтажного дома со штукатуркой, облупившейся на стенах, будто шкура больного животного: здесь немало таких среди молчаливых переулков и тихих дворов, а местами еще встречаются вросшие в землю и покосившиеся от времени деревянные многоквартирные бараки. Мелкий дождь нехотя шелестит по зонту, как будто и сам ждет, когда наконец кончится. Я иду уже привычной дорогой через дворы, мимо ржавеющих машин со спущенными колесами и мертвых лебедей из автомобильных покрышек рядом с парадными. Влажный воздух густой от осенних ароматов сырости и сладковатого тлена, и я с наслаждением вдыхаю его полной грудью вместе с острой ноткой запаха гниющих яблок. В документах прошедших эпох Анненбаум описывается как место радости и отдохновения, утопающее в зелени садов, и это, наверное, единственное, что сохранилось тут с тех давних времен: спутанные заросли черемухи и сирени, рдеющий перезрелыми ягодами шиповник, рябины в мелкой красной россыпи, высокие липы, клены и тополи, и даже плодоносящие яблони во дворах, согнувшиеся под тяжестью непрошенного урожая и роняющие спелые яблоки в мокрую осеннюю землю.

Я выхожу к центральной площади. Кроме безрадостно-желтого здания местной администрации и поминальной оградки на месте дуба императрицы здесь имеется собранный из серого пластика двухэтажный торговый центр «Роял Плаза», над боковыми дверями которого светятся по ночам адским пламенем вывески «КАЛЬЯН» и «КАРАОКЕ», и пара вполне приличных многоэтажных домов, выстроенных лет двадцать назад, во времена всеобщего оптимизма и бурных валютных потоков, уронивших несколько капель и в Анненбаум. Во время прогулки я почти не встречаю прохожих и ни разу не видел школьников, хотя уже середина сентября. Город кажется странно безлюдным, и даже в маленьком городском парке с большой и относительно новой детской площадкой нет ни женщин с колясками, ни детишек в песочнице. Только однажды пузатый отец молча качал на качелях сидящего неподвижно ребенка, глядя в смартфон.

За парком тянется узкий проспект, стиснутый с двух сторон длинными домами с рядами разноцветных вывесок на первых этажах: пункты доставки, алкогольные супермаркеты, торговые точки с разливным пивом и неожиданно много секс-шопов, что с учетом численности населения составляло, наверное, главную городскую загадку. На столбах неопрятная шелуха объявлений: работа, кредит, снова работа, пропала без вести... За пыльной витриной пустого обувного магазина стоит продавщица и, облокотившись на полки с мужскими сандалиями, с тоской смотрит наружу сквозь пыльное стекло. Наверное, думает, как хорошо бывает тут летом. Чуть поодаль, над массивом черных крыш и серых домов, возвышается грязно-белая громада нового собора, в любую погоду ослепительно сверкающего золотом всех пяти куполов, одинаково чуждого и грешной земле, и равнодушному серому небу.

Однажды, чтобы как-то разнообразить маршрут, я отправился на местное кладбище, о чем немедленно пожалел. Ничего общего с представлявшимися мне романтическими тенистыми аллеями, овеянными меланхолической грустью, вдоль которых в живописных зарослях скрыты старинные склепы и надгробия в виде ангелов, тут не было. Место оказалось жутким, хотя от кладбища и странно ждать жизнерадостности. Множество серых, неухоженных и заросших могил, стиснутых почти вплотную друг к другу, выглядели неприветливо и словно говорили: нам и так скверно, так еще и ты заявился. Над всем кладбищем висел обволакивающе плотный, тяжелый запах разрытой земли, хотя я не видел ни одной свежей могилы. Пока я шел, петляя по узким дорожкам, было еще терпимо, но стоило остановиться, чтобы попытаться прочесть стертую надпись на покосившемся черном могильном камне, как за меня сразу же словно уцепились десятки невидимых тонких пальцев. Я поспешил убраться оттуда, и когда почти выбежал за ворота, то у меня было чувство, что я весь как будто облеплен угрюмыми тяжелыми комарами.

Похоже, во мне все-таки оставалось куда больше жизни, чем я полагал.

На обратном пути я обыкновенно обедаю в торговом центре у гостеприимных узбеков, а потом на некоторое время возвращаюсь обратно в квартиру, чтобы как-то скоротать время до вечера. Иногда я смотрю какой-нибудь фильм на ноутбуке, но стараюсь пользоваться им пореже: когда наступит время, на моем компьютере и на телефоне должно сохраниться как можно меньше любой информации. Поэтому чаще я беру наугад книгу из довольно обширной библиотеки, явно собранной еще родителями нынешней хозяйки квартиры, а потом брошенной за ненадобностью. Так я прочел что-то из «Проклятых королей» Мориса Дрюона, а сейчас взялся за «Диалоги» Платона.

Я смотрю в окно и думаю, что на самом деле настоящие боги не любят ничего и никого.

К вечеру дождь кончился, и расступившиеся ненадолго тучи пропустили последние косые лучи уходящего солнца. Осенний закат, холодно-нежный, будто влюбленный нарцисс, наполнил древесные кроны золотистым сиянием. Когда я выхожу на улицу в сумерках, окна домов светятся уютным желтым и теплым красноватым светом, словно окошки сказочных домиков на иллюстрации в книге волшебных историй. Я вспоминаю, что в одном из северных языков есть специальное слово, обозначающее погоду, которая лучше выглядит из окна, и думаю, что нужно придумать еще одно, называющие вот такие завораживающе таинственные и уютные с виду дома, на которые предпочтительно смотреть издали. Снаружи кажется, что за желтоватыми шторами тикают часы в тишине кабинета, вдоль стен которого протянулись полки с самыми интересными в мире книгами; что в гостиной за круглым столом под абажуром собрались три поколения дружной семьи; или что просто кто-то пьет чай в маленькой кухне и улыбается своим мыслям. Но не дай бог действительно оказаться внутри: обшарпанные стены, тараканы, грязь, вонь и убогий быт, в котором от застарелой бедности и безысходности давно махнули рукой на опрятность; детские коляски в пропахших сыростью и кислятиной коридорах; некрасивые, раньше времени увядшие женщины, старики, доживающие век через силу, и сутулые, злые мужчины, довольствующиеся тем, что дают. Иногда я встречаю их во дворах, ловлю на себе косые злобные взгляды, и тогда сбавляю шаг, смотрю в ответ, но они сразу опускают голову и быстро проходят мимо. Однажды я гулял вечером, и у входа в один из деревянных бараков заметил двух полицейских, – рослых, распухших от тяжелых бронежилетов, с большими круглыми головами шлемов, как будто некомическая пародия на Труляля и Траляля. С ними были еще двое: высокий, костистый широкоплечий мужчина с взъерошенными волосами, похожими на иглы дикобраза, и рослый юноша в куртке-бомбере поверх ярко-желтого спортивного костюма. Покосившаяся входная дверь барака была приоткрыта, на пороге стояла женщина с опухшим лицом и жирными волосами, забранными в пучок. Голоса полицейских гудели неразборчиво, женский срывался на визгливые ноты:

– Нету никого! Всех забрали уже! Кто еще вам нужен?!

За ее спиной в грязном сумраке виднелся детский трехколесный велосипед. Когда я проходил мимо, все замолчали и повернулись ко мне. Я немного сбавил шаг, чувствуя спиной внимательные взгляды, но, вопреки ожиданиям, никто меня не окликнул...

Я иду в сторону городской площади, потом сворачиваю на короткий бульвар, и минут через десять вижу перед собой вывеску заведения, в котором ежевечерне просиживаю ровно с восьми и до самого закрытия в полночь.

Много лет назад, в дни своего открытия, этот паб получил гордое имя «О’Рурк» и оформление интерьера в популярном тогда стиле: зеленый пластик на стенах, отделка барной стойки под темный дуб, изображающая медь латунь дверных ручек и репродукции английских рекламных плакатов и киноафиш 50-х годов. Имелась даже стойка для хостес у подножия лестницы, по которой с улицы сюда спускались гости, не говоря уже про полный штат барменов и официантов. Но время шло, и ныне паб представлял собой печальный памятник чьим-то амбициям и несбывшимся надеждам: пропали хостес, протерлись до дыр угловые диваны, охромели столы и стулья, пивных кранов осталось всего два, а на смену теперь выходила единственная бармен, кое-как исполнявшая и обязанности официантки. В довершение всего две первые буквы вывески не светились уже пару месяцев, и застенчиво краснеющее сквозь дождливые сумерки «...урк» составляло печальную, но точную рифму окружающему. Местные называли это заведение «У Рурка», и я думал, что, если задержусь тут подольше, то наверняка увижу его превращение в рюмочную «У Руркича».

Впрочем, в городе место считалось приличным: пусть просторный зал в полуподвале никогда не был полон более, чем на треть, тем не менее сюда приходили поужинать, выпить, назначали деловые встречи и даже свидания те, кто не желал найти приключений и хлебнуть истинного нуара на задворках торгового центра под вывесками «КАЛЬЯН» и «КАРАОКЕ».

Я спускаюсь по ступенькам к входной двери, с усилием открываю ее, потом толкаю еще одну и под надтреснутое звяканье колокольчика оказываюсь на верхней площадке внутренней лестницы. Завтра понедельник, поэтому все места за стойкой свободны, а в зале заняты только пара столов. Также было, когда я зашел сюда в первый раз: полутьма, пустота, бесшумное мелькание разноцветных пятен на экране под потолком, запах разлитого пива и подгоревшего масла и бармен Камилла за стойкой.

– Чего-то хотел, милый?

Камилла выглядит то ли как олдовая рокерша, то ли как ведьма из малобюджетного фильма 90-х годов: худая, волосы выкрашены в радикальный черный цвет, пирсинг в ушах, серьги в носу, кольца с рунами и черепами на пальцах и сложная вязь татуировок. Ей примерно за сорок, и в своей жизни она явно повидала дерьма. Камилла работает тут каждый день с полудня и до полуночи, а живет в хостеле над пабом, где числится кем-то вроде ночного портье. Не знаю, когда она спит, но наверняка у нее есть свои резоны для такой жизни.

– Чего-то хотел, милый?

У Камиллы сипловатый голос и нарочито разбитные манеры.

– И сейчас хочу, – ответил я в первую нашу встречу. – Что у вас самое приличное?

– Я, дорогуша.

– Нет, спасибо, опасаюсь похмелья.

Камилла ухмыльнулась, продемонстрировав отсутствие левого премоляра, и подала липкую папку с меню.

Хорошего виски в «О’Рурк» не осталось, зато уцелел запас вполне сносного коньяка, поэтому вместо запахов торфа и дегтя с рыбацких верфей я каждый вечер вдыхаю ароматы старинных дубовых бочек и согретого солнцем спелого винограда из какой-то немыслимой дали, из иной реальности, будто бы отделенной не только пространством, но и временем. Я пью коньяк маленькими глотками, стараясь не налегать, и вечер за вечером жду.

– Тебе нужно было летом приехать, у нас летом хорошо.

Камилла иногда пытается завести разговор. Она ко мне расположена, как и почти все, кто не познакомился со мною поближе, и я не даю ей возможности во мне разочароваться. Знакомства сейчас вовсе некстати, и я не стремлюсь заводить новых друзей. Мне вполне достаточно своего общества, причем в самом буквальном смысле: от долгого одиночества я приобрел привычку вслух разговаривать с самим собой, причем дело порой доходит до спора, если моя юнгианская тень начинает выдавать слишком неприятную правду, и в этой дискуссии я никогда не одерживаю победу. Но чаще мы ладим, сидим вместе в «О’Рурке» и развлекаемся тем, что рассматриваем и обсуждаем публику. Мой собеседник отражается в пыльном зеркале позади стеклянных полок за стойкой: темный костюм, белая рубашка с чуть ослабленным узлом черного узкого галстука, безупречно небрежная и стильная стрижка, бледное лицо гладко выбрито, взгляд насмешливый и немного высокомерный – совсем как я сам в свои лучшие годы. Сейчас, с отросшими почти до плеч волосами, с длинной щетиной, в водолазке и потертом пальто я выгляжу рядом с ним обломком житейского кораблекрушения. Когда мы начинаем разговаривать вслух, Камилла обыкновенно отходит подальше, хотя и смотрит с пониманием, а я веду беседу с собственной тенью, как доктор Фауст с невидимым язвительным Мефистофелем.

– Как тебе вот этот пролетарский модник? Видно, что летом он бы надел сандалии, купленные в магазине спорттоваров, со спортивными же носками, ибо такая комбинация примиряет его с сакральным знанием о том, что это безвкусно и не комильфо.

– Что тут у нас? Синий костюм из дешевой синтетики, розовая рубашка, стрижка в пушистый кружок, преждевременно состарившийся от отсутствия перспектив – парень явно отпросился уйти пораньше из офиса на вымученное свидание вот с этой печальной поблекшей женщиной... Да, вот и роза в целлофане на месте, сейчас Камилла принесет им сосуд для этого дара.

– Скорее всего, она его коллега из другого отдела, и других вариантов знакомства ни у него, ни у нее нет...

– Что за крик безысходности!..

Иногда появлялись представители местного истеблишмента: мужчины среднего возраста, нарочито уверенные в движениях, с лишним весом, в узких белых рубашках и кожаных куртках, с женами или подругами. Они обычно приезжают на внушительных автомобилях, считавшихся престижными лет пятнадцать назад, очень громко разговаривают по телефонам про валютные биржи, цены на золото, Дубай и миллиарды, а потом долго пересчитывают на калькуляторах принесенный им счет и еще дольше пытаются его поделить.

Наблюдения за окружающими и желчные разговоры с самим собой помогают мне стравливать понемногу агрессию, поэтому вечера проходят спокойно и мирно, хотя однажды я едва не сорвался. То ли не находящая выхода ярость душила меня сильнее обычного, то ли персонаж вызвал особенное раздражение: здоровенный, с огромным животом, с трубным голосом и манерой говорить в телефон, держа его на растопыренных толстых пальцах, как купчиха, пьющая чай из блюдечка. В один из пальцев намертво влипло обручальное кольцо, чтобы никто не вздумал покуситься на этакое сокровище. В какой-то момент он воздвигся рядом со мной и уставился, облокотившись на стойку так, что скрипнуло дерево. Я сделал вид, что не замечаю его, хотя в голове начинало шуметь.

– Ну что? Какие новости? – наконец прогудел он с вызовом, обдавая меня перегаром.

Я повернулся и посмотрел ему в глаза. Они были выцветшими, как застиранные кальсоны.

– Самые прискорбные. Поделиться?

Он шумно задышал носом, но ему или чего-то недоставало – алкоголя, тестостерона, а может быть, того и другого, или здравый смысл не угас окончательно под воздействием дешевого виски, или сработала интуиция, или просто ангел-хранитель, напрягшись, оттащил его от неминуемой беды, но он убрался обратно в угол, где и просидел остаток вечера, сжимая челюсти и сверля меня свирепым взглядом.

– Нужно было взять тарелку, вот эту, которую Камилла, по обыкновению, не убрала со стойки, разбить и острым краем полоснуть его поперек физиономии по глазам, – говорю себе я из зеркала.

– Может быть, он семьянин и многодетный отец, – неуверенно возражаю я.

– Это и ужасно.

Я не отвечаю и залпом выпиваю коньяк.

– Алкоголь не поможет, – сочувственно сообщает мне мое отражение. – Ничто не поможет.

Я это знал. Честно говоря, я вообще не хотел пить каждый вечер, но контекст требовал правдоподобия.

– Такие, как мы, не меняются. Наемные убийцы, завязавшие со своим ремеслом и нашедшие себя в радостях простого семейного быта, встречаются только в кино. Тут как с творчеством: если ты настоящий художник, то не писать, не сочинять, не творить не получится – или делай то, к чему зовет тебя дар, или он сожрет тебя изнутри.

Это мне тоже было известно. Нельзя сказать, что я не пытался. Однажды на три года мне удалось кое-как выстроить баланс с окружающим миром и создать для себя хотя бы видимость нормальной жизни. Я оборвал все прежние связи и не заводил никаких новых; спрятался от самого себя и от прошлого в дела частного похоронного агента, в житейскую аскезу, в установленный распорядок, в маленький бар, который назначил для себя домом, в придуманную привязанность к девочке-бармену, которую, в сущности, толком не знал, в алкоголь, который в этой системе работал подобно медикаментозной поддержке при терапии. Я почти убедил себя, что могу довольствоваться ничтожно малым в сравнении с тем, что раньше давала мне жизнь. Все рухнуло – или изменилось, или стало как прежде, – когда Марину, эту несчастную девушку из бара, зверски зарезали, а я не смог остаться в стороне. Думаю, мне просто был нужен повод. За шесть недель я застрелил троих человек, убил в рукопашной схватке противника, в само существование которого многие не могли бы поверить, а еще одного сжег из армейского огнемета в центре Санкт-Петербурга, вызвав пожар и обрушение целого дома. Я прошел по кроваво-красной цепочке масштабного заговора, следствием чего стали десятки смертей людей влиятельных и богатых, а с самым могущественным и опасным из них, моим бывшим работодателем, нет, больше – другом, опекуном, почти отцом, я фатально разорвал отношения, обманув и предав доверие. Я мог бы сбежать, уехать, забраться в какой-нибудь сонный северный городишко и жить там во внутреннем изгнании, словно на маяке, но это было уже невозможно. Я снова полной грудью вдохнул ту жизнь, от которой безуспешно пытался бежать, для которой был создан, и отказываться от нее более не собирался.

Поэтому я принял настойчивое предложение о сотрудничестве от одной таинственной юной леди, которую никогда не видел и которой однажды пообещал отомстить за то, что это она, будто хитроумный закулисный распорядитель кровавой пьесы, жестоким и хитроумным образом вернула меня обратно в мир смерти, тайн и насилия. Я был зол на нее не столько из-за Марины, растерзанной на заднем дворе бара, сколько из-за того, что чувствовал себя дураком, которым манипулировали в собственных целях, а такого я не прощал никогда и никому. Хотя, если быть откровенным, мне стоило быть за это признательным. Так леди Вивиен стала моим новым поставщиком наркотика, составляющего суть и страсть моей жизни, и нанимательницей, отправившей меня в Анненбаум.

Суть дела леди Вивиен, по присущему ей обыкновению, обрисовала лишь в общих чертах, так что для меня большая часть условий задачи оставалась неизвестной. На первом этапе нам требовалось некое нестандартное решение, которого у меня не было, зато оно имелось, судя во всему, у леди, без лишних объяснений распорядившейся каждый вечер сидеть, как приколоченному, в пабе «О’Рурк» с восьми вечера до полуночи и ждать.

– Чего именно? – уточнил я.

– Вы поймете, когда все случится, – было ответом.

Больше всего я боялся, что ожидание затянется и я успею привыкнуть и к Анненбауму, и к «О’Рурку», и к Камилле и, что было бы сущим кошмаром, их полюбить. За восемь дней я исходил город вдоль, поперек и еще раз вдоль и, пользуясь любезностью Камиллы, на всякий случай осмотрел все закоулки в «О’Рурке», в качестве благодарности выслушав несколько ее историй про бывших мужей, все различие между коими определялось только разновидностью запрещенных веществ, которые они употребляли.

* * *

Как обычно бывает, все произошло тогда, когда я уже перестал ждать.

Время приближалось к полуночи. В пабе оставались только я, Камилла, деловито натирающая несвежей тряпкой барную стойку, и двое засидевшихся за кружками пива гостей в углу, уже рассчитавшихся, но все еще не находящих в себе достаточно мужества завершить уик-энд перед кошмарной неизбежностью стремительно приближающегося понедельника.

На лестнице глухо звякнул колокольчик. Заскрипела тяжелая дверь, потянуло промозглым сквозняком с улицы и послышалось, как частые капли дождя барабанят по железному навесу у входа.

– Мы закрыты! – протяжно прокричала Камилла, не отвлекаясь от стойки и тряпки. Ей не было видно, кто вошел в паб, зато увидел я.

Юная девушка, почти девочка, едва ли восемнадцати лет, стремительно спустилась по лестнице и остановилась рядом со мной, тяжело дыша и растерянно озираясь. Кажется, она сама не вполне понимала, где оказалась, просто забежав наугад в первую открытую дверь. У нее были отливающие золотом темные густые волосы, на которых дрожали капли воды, большие глаза перепуганной лани и бледное личико; я увидел, что у распахнутой теплой куртки вырваны кнопки застежек и надорван правый рукав у плеча. Девушка посмотрела на меня, на Камиллу и произнесла:

– Помогите.

Что бы ни преследовало ее во мраке ненастной ночи – бароны-разбойники, зловещие колдуны или дракон – оно было близко: дождь не успел сильно намочить волосы девушки, а значит, она или прибежала из соседнего дома, или выскочила из машины. Я взглянул на Камиллу. Та поняла без слов, отбросила тряпку и позвала:

– А ну-ка, пойдем со мной, моя милая!

Девушка неуверенно шагнула вперед. Камилла вынеслась из-за стойки, схватила ее за руку и потащила за собой к распашным дверям в кухню. Кроме места, где вечно сонный повар с помощником жарили стейки и рубили салаты, помимо тесных кладовых и подсобок, там был служебный выход во двор, и еще одна дверь между туалетом и душевой, ведущая на лестницу в хостел. Я надеялся, что жизненный опыт подскажет Камилле правильный выбор.

В узких окнах под потолком мелькнули бело-голубые лучи фар. Захлопали дверцы автомобилей. Дверь вновь заскрипела, жалобно и протяжно, потом раздался удар и звук слетевшей пружины; колокольчик звякнул и замолчал. Вместе с дождливым холодом в паб ворвались голоса и дробный топот тяжелой обуви по деревянной лестнице, будто по ней и вправду втягивал вниз свое тело многоногий дракон.

– ...сюда она нырнула, я видел...

– ...надо было посередине сажать...

– ...да я думал, что заблокировано!..

В паб вбежал щуплый, небольшого роста мальчишка с сердитым мышиным личиком и редкими волосиками, намокшими и прилипшими к маленькой голове. На вид ему было лет четырнадцать; он остановился у лестницы, отдуваясь и озираясь вокруг. За ним, раскорячась на ступенях, будто краб, спешил седоватый крепкий мужик с огромными сивыми усами, свисающими, как у моржа. Еще двоих я узнал: широкоплечий молодой мужчина с взъерошенными жесткими волосами, похожими на игры дикобраза, и юноша в черной куртке и желтом спортивном костюме; он встал, широко расставив ноги в огромных белых кроссовках, и, иронично прищурившись, разглядывал обстановку. Следом спустился еще один мужчина, высокий, лет сорока, прямой осанкой, немного вьющимися волосами, задумчивым ликом и аккуратными усиками напоминающий белогвардейского офицера, какими их обыкновенно изображали в советских фильмах. Последним вошел подросток с длинными темными волосами, свешивающимися на уши из-под нелепой бейсболки салатового цвета, которая явно была ему мала; под расстегнутой кожаной курткой пламенели буквы и скалились черепа с логотипа какой-то рок-группы. Он сел на угловой диван у дальнего столика, надвинул большие наушники и со скучающим видом уставился перед собой.

Подростки выглядели как люди, ни одного дня в своей жизни не жившие плохо. Это как-то сразу заметно и не спутать ни с чем, как фирменную вещь интуитивно всегда отличишь от подделки. Похоже, сегодня им предстояло впервые столкнуться с малоприятной реальностью. А вот взрослые явно были людьми, повидавшими разные виды; они носили некое подобие военной формы: короткие темно-серые куртки, широкие брюки такого же цвета из плотной ткани с карманами на коленях и ботинки на высокой шнуровке. На поясах-«варбелтах» висели короткие металлические дубинки и кобуры, из которых высовывались пластиковые пистолетные рукояти.

– «Ярыгин», насколько я вижу, – прокомментировал я в отражении. – Поддерживают отечественного производителя. А командир, судя по всему, решил выделиться.

Куртку мужчины, похожего на белогвардейца, перетягивала старинная армейская портупея, на которой висела только одна закрытая кожаная кобура. В остальном он был одет так же. У всех троих на черной ткани курток с левой стороны груди была вышита ярко-алая буква «А», обведенная справа вытянутым полукругом.

Повисло молчание. Мгновенно сгустившийся воздух наполнился запахом тестостерона и дешевого лосьона после бритья. Двое за дальним столиком при виде нежданных гостей как будто слились с интерьером, сделавшись неотличимы от рекламных плакатов пива и афиш фильмов ужасов на стенах.

– Добрый вечер, – приветливо поздоровался я. – Вы, наверное, из клуба поклонников Натаниэля Готорна? Мы ждали вас несколько раньше.

Все молча переглянулись и посмотрели на меня.

– Ладно, это сложная шутка, согласен.

– Юморист, – констатировал усатый мужик, осклабился и весело подмигнул. Я с готовностью подмигнул в ответ.

В кухне что-то раскатисто загрохотало, рассыпалось дробным металлическим звоном по каменным плитам пола, раздался сердитый окрик, затем удар и характерный звук падения обмякшего тела. Створки дверей распахнулись и в паб вошел еще один мужчина в темной куртке, небольшого роста, с какими-то слипшимися вместе чертами лица, как будто оно было нарисовано на воздушном шарике, который потом сдулся, с густыми черными бровями, из-под которых поблескивали почти невидимые глазки, и в намотанной на шее «арафатке». За ним появился мальчишка, очень высокий – едва ли не выше меня, полный, с детским лицом и пухлыми нежно-розовыми щеками. На нем было застегнутое на все пуговицы толстое пальто-дафлкот и заботливо намотанный большой теплый шарф.

– На улице нет, – сказал человек в «арафатке». – Ушла. Или тут прячется.

К счастью, Камиллу не подвело чутье и дверь она выбрала верную. Я откашлялся. Все снова посмотрели на меня.

– Господа, паб закрыт, – сообщил я. – Кстати, если мальчикам нет восемнадцати, им тут вообще делать нечего.

Толстый парень в дафлкоте вздернул подбородок, шагнул ко мне и толкнул в грудь.

– Где девчонка?

У него был ломкий голос подростка и тон человека, привыкшего, что его приказы исполняются мгновенно и беспрекословно.

– Дружок, понимаю, я в твои годы тоже бегал за девочками, но сейчас для этого поздновато. Ночь на дворе. К тому же, похоже, ты не в ее вкусе, что можно понять.

Мальчишка вспыхнул и занес пухлый кулак. Не вставая с барного табурета, я коротко размахнулся левой рукой и ладонью хлестнул по большой мягкой щеке так, что другая заколыхалась. На лице у него появилось обиженное и растерянное выражение человека, впервые по этому лицу получившего. Он покачнулся, заморгал, попытался усесться на стоявший поблизости стул, промахнулся и с грохотом рухнул, увлекая за собой и стул, и стол за мгновение до того, как чуть замешкавшийся мужчина в «арафатке» успел его подхватить.

Я заметил движение с другой стороны и повернулся. Юноша в спортивном костюме поднял полусогнутые руки и начал, подпрыгивая, приближаться ко мне. Это напоминало воинственные танцы, которые исполняют друг перед другом, выскочив из автомобилей, повздорившие на дороге клерки. Я встал и несильно пробил ему носком ноги в корпус. Он охнул, согнулся пополам и осел у стены.

Я опасался, что в ход пойдут пистолеты – это могло бы осложнить дело, – но все обошлось. Мужчина со взъерошенными волосами снял с пояса дубинку и начал неспеша приближаться, покачиваясь и равнодушно глядя чуть в сторону. Он был будто собран из широких костей и двигался плавно, как умелый танцор. Второй, с трудом кое-как усадив оглушенного пощечиной толстого мальчишку на стул, медленно подходил с другой стороны, слегка постукивая своей дубинкой по барной стойке.

– Они убийцы, – сообщило мое отражение. – Все четверо.

– Вижу, – ответил я. – Наконец-то.

Время замедлилось и окружающее приобрело какую-то кристальную, прозрачную ясность. Я видел и слышал все: как стонет, приходя в себя среди рассыпанных ножей и вилок, повар на кухне; как в хостеле тремя этажами выше дважды повернулся ключ в замке, надежно заперев дверь; как на пивном кране дрожит, готовясь сорваться, мутная капля. Внутри меня по жилам и венам словно побежали пузырьки газировки, и я почувствовал, как приближается ликующая, беспримесная, восхитительная ярость. Это была не прокисшая унылая злоба, копящаяся от чувства своей ущербности, будто жидкая гниль на дне мусорного бака, которую трусливо вымещают на слабых; не свирепая ненависть психопата, потерявшего чувство реальности и грозящего этой самой реальности казнями и испепелением; не дофаминовая жажда насилия и чужого страдания как у маньяков; это было живое пьянящее чувство, чистое, как кислород.

Двое приближаются ко мне с двух сторон. Эти парни умеют действовать в паре, и навык свой приобрели явно не на тренировках по керлингу. Высокий как будто лениво делает несколько ложных замахов, а потом резко атакует, целя в висок. Я бью навстречу движению тыльной стороной ладони и попадаю точно в запястье. Дубинка вылетает у него из руки, бешено крутится в воздухе и падает за стойку, где что-то разлетается осколками и металлическим дребезгом. Кулак моей правой руки врезается ему в шею сбоку, он хватается за нее обеими руками и начинает стремительно багроветь.

– Сзади, – говорит отражение.

Я чуть наклоняюсь – дубинка, с гудением взрезав воздух, шевелит волосы на затылке, – бью локтем назад, попадаю в точку солнечного сплетения и оборачиваюсь, когда мужчина в арафатке, ловя воздух широко открытым ртом, пытается замахнуться еще раз. Я перехватываю руку и бросаю его через плечо так, что он сшибает своего задыхающегося приятеля, и оба с шумом валятся на пол. Дубинка остается у меня в руке. С пивного крана срывается капля и звонко разбивается о железный поддон.

– Ты мог сломать ему гортань, вмять ее в шею, – слышу я голос из зеркала. – Или вогнать переносицу в мозг. А второго, когда он разинул рот, надеть этим ртом на барную стойку и добавить кулаком по затылку, чтобы лопнула челюсть...

Я это знаю. Я чувствую себя, как алкоголик, после недельного воздержания вынужденный в приличном обществе пить маленькими глотками легкое проссеко и с трудом справляющийся с искушением махнуть бокал залпом, а потом присосаться к бутылке. Мне ни в коем случае нельзя ни калечить их, ни тем более убивать, и я сдерживаюсь, как могу, довольствуясь малым. Высокий все еще сипит и откашливается, держась за горло, его мозг пытается справиться с критическим недостатком кислорода; я знаю, что ему вряд ли удастся подняться в ближайшие пару минут, но второй быстро опомнился после падения и уже готов встать, но я не проламываю ему голову дубинкой, как мне бы хотелось – в нескольких местах, пока кости черепа не деформируются и лицо не исказится до неузнаваемости, – а только аккуратно бью металлическим краем в бровь. Поток алой крови заливает ему левый глаз.

– Не сметь!..

Маленький щуплый мальчишка бросается на меня с искаженным от гнева лицом и с безрассудной храбростью человека, сталкивавшегося с опасностью только в кино и компьютерных играх. В его высоко занесенной руке зажата плетка с утолщением на конце. Я на миг растерялся, не зная, как поступить, но тут усатый дядька осторожно и даже с какой-то нежностью придержал его сзади огромными ручищами за хилую грудь.

– Тише, тише, Василий Иванович! Дайте-ка мне.

Мальчишка, раздувая ноздри и не сводя с меня воинственного взгляда, отступил назад. Усатый добродушно ощерился, от чего вокруг глаз разбежались веселые морщинки, и сказал дружелюбно:

– Ну ты чего, землячок? Палку-то брось!

Я отбросил дубинку в сторону.

– Конец ему, – говорит кто-то. – Сейчас Петька его завалит.

Кем бы ни был усатый Петька, вести поединок по правилам маркиза Куинсберри он явно не собирался. Я, впрочем, тоже не был ни панчером, ни слаггером, да и вообще не умел боксировать.

Он стремительно шагает вправо, потом влево и бьет, целя в ключицу. Я позволяю ему ударить меня, только немного отклонившись, и тут же жалею об этом: сжатые в клюв толстые сильные пальцы попадают в верх груди с такой силой, что я чувствую, как на мгновение немеет левая сторона. В следующий миг Петька снова смещается и успевает схватить меня за пальто. Я срываю захват, бью локтем в лицо, но он блокирует и лупит мне правой в бок, вонзая в ребра выдвинутый из кулака сустав среднего пальца. У него увесистый жесткий удар, и я понимаю, что играть с ним вполсилы не стоит, а потому отталкиваю от себя и, уже нисколько не сдерживаясь, бью прямым ударом ногой в грудь. Ощущение такое, как будто я протаранил дуб Анны Иоанновны. Такой удар обычно ломает ребра и вышибает вон дух, но Петька только отлетел на пару шагов, ударился спиной в стену – вниз посыпались с треском и звоном старые фотографии Дублина, – устоял на ногах, оскалился и снова пошел на меня. Боковым зрением я увидел, как широкоплечий, покачиваясь, поднимается с пола. Его напарник, жмурясь левым глазом и утирая кровь «арафаткой», уже отыскал свою дубинку. Дальше без увечий и смерти обойтись бы не удалось: это были не расхрабрившиеся выпивохи из бара и не уличные хулиганы, но люди умелые, опытные и мотивированные. Шоу пора было завершать.

Я сместился так, чтобы держать в поле зрения всех троих и оказаться спиной к похожему на белогвардейского офицера.

«Ну же, – подумал я. – Ну».

– Отставить, – прозвучал сзади негромкий голос, и я почувствовал, как мне в затылок уперся холодный ствол.

Все замерли. Я медленно повернулся. На меня смотрели ледяные голубые глаза и дуло аутентичного «нагана» времен Гражданской войны, от рукояти которого к кобуре тянулся тонкий кожаный ремешок.

– Пристрели его, Граф!

Сидевший на диване мальчишка в салатовой бейсболке стянул наушники и уставился на меня злобным взглядом. Один его глаз был совершенно черный, а другой какого-то неопределенного, прозрачно-светлого цвета.

– Пристрели его, Граф! Убей, пристрели его!

У него был высокий, почти девчоночий голос. В глазах Графа мелькнуло сомнение. Я подумал, что он действительно выстрелит, и вдруг почувствовал облегчение. Пусть все кончится здесь и сейчас. Немного неожиданно, но уж как есть. Больше ни беспокойств, ни тревог.

– Да, Граф, – сказал я и прижался лбом к дулу «нагана». – Пристрели.

Граф медлил.

– Я сказал, убей его! – тонкий мальчишеский голос зазвенел требовательно и почти истерично. – Я приказываю, убей!

Граф опустил револьвер и замахнулся. За то время, пока рукоять «нагана» по широкой дуге совершала путь до моей головы, я бы успел отобрать его, выбить Графу дулом передние зубы, засунуть ствол в рот и выстрелить, но покорно дождался удара, после которого провалился в глубокую тьму, словно дайвер, совершающий привычное погружение.

Глава 2

Алина поскользнулась на размокшей от дождя, истоптанной глине узкой дорожки, едва устояла, чуть не выронила зонт, поскользнулась еще раз и упала бы в лужу, но кто-то подхватил ее под руку.

– Спасибо, – сказала она.

Лицо мужчины было смутно знакомым, но она не могла вспомнить, откуда: то ли кто-то из Следственного комитета, то ли из районного розыска.

– Давайте, я помогу дойти? Тут скользко, да и неудобно на каблуках, – предложил он.

– Не стоит, – улыбнулась Алина. – Я привыкла справляться сама.

Новый участок кладбища начинался там, где обрывался, едва выступая из леса, разбитый асфальт подъездной дороги: огромное, открытое дождю и ветру поле, плоская пустошь из песка и суглинка, по которой до самой сероватой кромки далекого чахлого леса тянулись ряды деревянных крестов с пластиковыми венками, черный и белый мрамор надгробий и свежие ямы могил. Идти было далеко, и длинная цепочка медленно ползущих разноцветных зонтов растянулась на несколько сотен метров.

– Безобразие это, конечно, – послышалось из-под соседнего зонтика. – Человек почти шестьдесят лет отпахал, а в комитете не могли найти для могилы поприличнее места...

Кто-то ответил сочувственным вздохом.

– До последнего дня работал... говорят, на остановке нашли...

Генрих Осипович Левин в последние годы руководил гистологическим отделением в Бюро судебно-медицинской экспертизы, а до того, еще с советских времен, несколько десятков лет работал с розыском и со следствием, был экспертом отдела исследования трупов, одно время даже начальствовал, и у многих имелись основания для признательности. Алина предполагала, что на похоронах соберется немало людей, но все же была удивлена, сколько оказалось тех, кто утром дождливого понедельника счел своим долгом проводить в последний путь тишайшего и мудрейшего Генриха Осиповича. У самой Алины, помимо искреннего уважения, тоже были особенные причины для благодарности своему старому наставнику и коллеге.

Низкое небо, потемневшее и набухшее холодной влагой, тяжело навалилось на кладбище, как мертвецки пьяный сосед в общественном транспорте. Дождь превратился в ливень. Вода заливалась в валторны и геликоны стоящих по щиколотку в луже музыкантов духового оркестра, и траурный марш захлебнулся, уступив монотонному гулу ливня и частой дроби разбивающихся о зонты капель. Глинистые края могилы медленно оползали; яма наполнялась коричневой мутной водой, почти скрывшей уже крышку гроба.

«Прощайте, Генрих Осипович. Спасибо за все».

Алина постояла секунду и отошла. Когда через несколько шагов она обернулась, то увидела, как к могиле подошла высокая женщина в блестящем длинном черном плаще с поднятым широким воротником. В распущенных темных волосах блестели редкие нити серебра, огромные солнечные очки до половины скрывали бледное лицо. Большой черный зонт над ней держал пожилой мужчина с военной осанкой, аккуратной стрижкой и чуть заметной боксерской горбинкой на переносице. Опираясь на его руку, женщина наклонилась, подняла несколько слипшихся комочков глины и бросила в могилу. Алина на секунду отвела взгляд, чтобы разойтись на узкой дорожке с немолодой дамой с букетом ярких тигровых лилий, а когда снова оглянулась, то ни женщины, ни ее спутника не увидела.

Алина пыталась идти осторожно, аккуратно ступая меж луж и осклизлых неровностей, но все равно, когда добралась до подъездной дороги, безнадежно промочила ноги и забрызгала брюки грязью и глиной. Почти новые туфли на каблуке было жаль; может быть, следовало одеться попроще, но Алина решила, что будничные кроссовки и джинсы не подойдут для торжественно-скорбного случая прощания и что хотя бы так, пусть лишь одевшись нарядней обычного, она выкажет Генриху Осиповичу последнюю благодарность.

Старые участки кладбища заросли густым лесом; над узкой дорогой огромные сосны и ели раскинули развесистые широкие ветви, роняя с них крупные дождевые капли. Алина шла вдоль длинного ряда припаркованных автомобилей и черных микроавтобусов и вспоминала, когда видела Генриха Осиповича в последний раз: да, больше года назад, когда зашла к нему в кабинет попрощаться перед своим увольнением из Бюро. Он тогда единственный не пришел ее проводить; может быть, потому что не разделял всеобщего плохо скрываемого ликования по поводу ухода Алины. Зато прочие не сдерживались: в торжественно украшенном актовом зале собрались все, от директора до лаборанток и санитаров из морга, преподнесли Алине чайный сервиз с узором «кобальтовая сетка» на двенадцать персон, а потом на фоне большого баннера с надписью «В добрый путь!» почти час с таким энтузиазмом говорили о том, какое правильное решение она приняла, как важно не бояться выйти из зоны комфорта, идти собственным путем и ни в коем случае не оглядываться, что впору было бы удивиться, отчего они сами остаются на месте, а не маршируют своим путем бодрым шагом в колонне по два.

– Вас все боятся, Алина Сергеевна, – немного стесняясь сообщила ей как-то ассистентка Лера, которой Алина за несколько лет работы не сказала ни одного резкого слова. – Даже я иногда.

Алина об этом прекрасно знала, и знание это удовольствия не доставляло. Причины тоже секретом не являлись. Самые общие были просты: Алину считали чрезмерно строгой, требовательной, не склонной смягчать критику, а еще без колебаний и мгновенно подписывавшей любое с истерикой брошенное на стол заявление об уходе.

– Опять ко мне люди бегали плакать, – с мягкой укоризной выговаривал Алине за чашкой чая директор Бюро в своем кабинете. – Вы уж постарайтесь там с ними помягче как-то, что ли...

– Иван Владиленович, я и так мягкая, как январский снег в морозную ночь, – отвечала Алина. – Все, что я требую от людей, – это качественно делать свою работу, исполнять обещания, соблюдать договоренности и предупреждать, когда сделать этого не удается. Если из-за этого кто-то считает, что я пожираю младенцев и откусываю головы живым голубям, то это их проблемы.

Иван Владиленович смущенно посмеивался, но смотрел настороженно: у него, как и у прочих, существовали и другие, менее очевидные, но более серьезные причины для опасений.

Не только сотрудники Бюро судебно-медицинской экспертизы, но и многие в полицейском Главке, и в Следственном комитете, и в Прокуратуре знали, что Алина была причастна – нет, скажем больше: активно участвовала в некоторых очень громких событиях, которые по самому скромному определению можно было назвать неоднозначными. Когда остыло пепелище пожаров, были убраны трупы, подчищены неудобные документы, а весьма значительные люди из очень серьезных ведомств договорились о едином взгляде на происшедшее, описание роли Алины во всем случившемся уместилось в несколько формальных строчек на канцелярите: во-первых, она «способствовала раскрытию фактов преступной халатности при осуществлении судебно-медицинских исследований»; во-вторых, «приняла деятельное участие в расследовании серии убийств, завершившемся со смертью подозреваемого», за что, между прочим, получила от Следственного комитета медаль «За содействие».

Все это было чистой правдой, вернее, примерно одной двадцатой той правды, основная часть которой скрывалась за плотной завесой тайны, и простые люди, привыкшие нимало не доверять официальным версиям и заявлениям, с энтузиазмом фантазировали, додумывали и пересказывали друг другу самые невероятные слухи, пугаясь собственных вымыслов. С уверенностью утверждали, например, что Алина непосредственно причастна к бесследному исчезновению предыдущего директора Бюро, харизматичного Даниила Ильича Кобота; в красках рассказывали, как она лично застрелила маньяка-убийцу, известного как Инквизитор, и бросила его обезображенный труп в горящем заброшенном здании; шептались о связях в криминальных кругах, о высоком покровительстве в силовых структурах, и, наконец, о магических способностях, позволяющих сживать со света врагов, а как неопровержимые доказательства наличия колдовского дара приводили то, что Алина уцелела в таких переделках, которые не смог бы пережить ни один человек, а так же золотисто-рыжие волосы в сочетании с зелеными глазами. Какие аргументы тут еще нужны?..

Алину не слишком волновало то, что о ней говорят и что думают; иногда ее это веселило, иногда немного раздражало, и уж точно не расстраивало настолько, чтобы увольняться. Алина занималась патологоанатомической экспертизой много лет, дело свое любила, а от руководства отделом исследования трупов еще не успела устать. Официальной причиной увольнения считалось открытие своего бизнеса: она зарегистрировала частный центр независимых экспертиз, получила лицензию и теперь занималась самостоятельно тем, что раньше делала, находясь внутри системы. Но это было лишь следствием; причина заключалась в другом. Алине нужна была пауза, чтобы привести свою жизнь в порядок – во всяком случае, так она сформулировала это для самой себя. Самое время, когда вдруг осознаешь, что к сорока тебе стало ближе, чем к тридцати. Проблема была в том, что Алина понятия не имела, как должна выглядеть жизнь, приведенная в порядок. Иногда, и в последнее время все чаще, ночью или под утро, глядя в зеркало или лежа в постели без сна, она с досадой спрашивала себя: «Назарова, ты можешь уже наконец жить нормально?», и тут же возражала, отвечая на этот вопрос другим, не имевшим ответа: «Нормально – это как?»

Несколько лет назад и вопроса такого не возникало: была совершенно обыкновенная жизнь, которую жила, может быть, чуть более принципиальная, чуть более требовательная к себе и другим, и да – травмированная пережитой в юности трагической смертью матери, но все же вполне нормальная молодая женщина, перспективный эксперт-патологоанатом, с регулярным набором житейских планов и ценностей. Все изменилось, когда одним октябрьским вечером она согласилась пойти за человеком, показавшим ей другой мир, будто Чарльз Доджсон, который не только продемонстрировал Зазеркалье, но и дал возможность наяву перешагнуть тонкую грань между обыденным и невероятным. Вдруг оказалось, что жизнь вовсе не должна быть обыкновенной, что мир не делится на разум без остатка, а главное, что вот это все – немыслимое, пугающее, страшное, опасное, темное, удивительное – и есть то, что ей всего дороже и ближе. Это было как сон, как сумасшедший роман, как захватывающее путешествие – а ничто из этого не длится долго.

Обыденное может тянуться годы и годы; восхитительному и чудесному отмерены дни и недели.

Сначала исчез он, ее проводник в мир страшноватых чудес, рыцарь черного плаща и кинжала, таинственный интеллектуал-мизантроп, возлюбленная тень, причина долгих бессонных ночей, проведенных в мысленных бесконечных беседах, в которых Алина то объясняла ему, насколько он бесчеловечен, жесток и не прав, то изъяснялась о любви, немного путано и смущенно, но все равно лучше, чем это вышло бы наяву.

Алина осознавала, что ее жизнь уже никогда не станет прежней, да и не хотела этого. Она чувствовала себя как человек, который лишь раз или два попробовал того настоящего, для чего был создан, а потом вновь оказался отброшен в обыденность без всяких шансов вернуться. Это следовало принять: ничто не заменит того, что с ней было, и того, кто с ней был. Не стоит даже пытаться. Предстояло просто как-то научиться жить так, чтобы не ждать, смириться с тем, что прошлое неповторимо, и не искать более приключений. Наверное, это и значило привести свою жизнь в порядок.

Черный BMW M5 подмигнул габаритами и заворчал двигателем. Какой-то мужчина, проходя мимо, с любопытством посмотрел на автомобиль и Алину, усаживающуюся на водительское место. Машина была последним подарком отца, дела которого в последнее время пошли из рук вон плохо. Сначала вся отрасль импортной виноторговли получила несколько жестоких ударов; отец кое-как справился, удержал компанию на плаву, перестроил логистику, но все же в итоге оказался вынужден продать дело, которым занимался всю жизнь. Покупатели в один прекрасный день появились, что называется, на пороге с предложением купить компанию по цене ниже рыночной втрое, подкрепленным тут же продемонстрированной объемистой папкой с аккуратно составленным перечнем всех налоговых и других нарушений за последние двадцать лет. Выбор был очевиден.

– Кто покупатель?! – негодовала Алина.

– Какой-то генерал.

– Какой генерал? Генерал чего?! – Алина перебирала в уме, к кому могла обратиться, и готова была даже остаться в долгу, лишь бы помочь отцу.

– Генерал чего-то, – устало отвечал ей отец. – Я прошу тебя, дочка, только вот в это не лезь, не нужно... Пусть будет так. Это еще не худший вариант из возможных в такой ситуации.

Алина последний раз приезжала к отцу пару недель назад: участок вокруг дома выглядел запущенным, кусты разрослись, дорожки не подметены, домовая прислуга отпущена. Папа старался держаться, но в доме было не прибрано, а сам он, кажется, слишком усердно налегал на оставшиеся запасы из винного погреба...

Жизнь ощутимо менялась, как будто сжимаясь, и становилось понятно, что чуду в ней места все меньше и меньше.

Алина в порыве желания хоть как-то помочь готова была вернуть отцу автомобиль, но он, разумеется, отказался. Она обрадовалась, хотя от этого чувства стало неловко. Машина ей очень нравилась и была еще одним источником памяти о том, что надлежало оставить в прошлом: например, как вибрирует руль, когда четыре сотни вороных лошадей разгоняются до максимальных оборотов под вой турбины, чтобы перелететь полутораметровую пропасть между расходящимися пролетами разводного моста...

От воспоминаний отвлек сигнал телефона. Алина вздрогнула, посмотрела на экран и ответила:

– Привет, Зоя.

– Привет! Ты как?

– Ну... соответственно ситуации. Проводила.

– Ой, я сочувствую... Прости, что побеспокоила, но звоню уточнить: ты будешь в офисе?

Алине вздохнула, посмотрела на туфли и ответила:

– А что у нас на сегодня?

– У нас труп, возможно, криминал! – пошутила Зоя, но осеклась. – Извини. Одна женщина на вечер, насколько я поняла, запрос на рецензию экспертизы трупа с признаками насильственной смерти... двух трупов, точнее. Но я могу перенести, если хочешь.

Такое бывало редко. Как правило, в частные судебно-медицинские бюро обращаются за экспертизой оказания медицинской помощи, когда наступили тяжкие или не очень последствия, в основном, после визитов к косметологу. Немного реже приходится иметь дело с травмами после автомобильных аварий и несчастными случаями на производстве или побоями, причем далеко не всегда с перспективой уголовного дела. Случаями насильственной смерти Алине в своем новом качестве независимого эксперта заниматься не приходилось ни разу.

– Не нужно, я приеду. На какое время запись?

– На семь вечера.

* * *

Оставалось время съездить домой, переодеться, привести себя в порядок и пообедать.

Низкое небо оседало на город моросящим дождем, туманная влажная пелена ниспадала от серой пустоты наверху до свинцовой холодной ряби Невы, висела в воздухе, окутывая дома, набережные, дворцы и золоченые шпили. С Троицкого моста все виделось бесконечным: и мглистые небеса, и воды реки, и монотонный дождь, словно собиравшийся идти целую вечность, подобно снегопаду мистической зимы в германских мифах, предвещающей конец света.

Алина съехала с моста и свернула на Дворцовую набережную. Слева замелькали решетки на больших окнах и зеленоватый фасад Зимнего, справа в дождливых сумерках проступали призрачные очертания ростральных колонн, здания Биржи и Кунсткамеры на Васильевском острове. Алина очень хотела работать именно в центре, но так, чтобы офис был в каком-нибудь старинном доме, с отдельным входом, и к нему не приходилось бы проходить мимо охранников, через турникеты и подниматься в лифте вместе с заспанными клерками с портфелями и картонными стаканчиками кофе в руках. Удача оказалась к ней благосклонна: как это часто случается в последнее время, знакомые бывшей сокурсницы вдруг куда-то спешно засобирались и срочно продавали переуступку права аренды скромного офиса на Большой Морской, неподалеку от окутанного зелеными тенетами реконструкции ДК Связи. Тут несколько лет работало маленькое дизайнерское агентство. Все было идеально: закрытый решетчатыми воротами типичный петербургский двор, где можно ставить машину, симпатичная дверь под украшенным кованым кружевом козырьком, и вертикальная планировка в два этажа – на первом просторная, но не слишком, общая комната, которую можно было использовать как переговорную, и два кабинета на втором. Большие окна выходили во двор; Алина была так рада, что настроение ей не портили даже вид на низкую полутемную арку и неровную грязно-желтую стену дома напротив, покрытую сероватыми, похожими на копоть потеками, с пыльными и местами разбитыми стеклами окон, за которыми белесыми пятнами маячили то ли старые занавески, то ли чьи-то неподвижные лица. Продавцы, пообещавшие тихих соседей, не обманули: во двор выходили кривоватые двери двух лестниц, обитателями которых были люди неприметные и пожилые, а единственное исключение составлял рослый, бородатый и изрядно оборванный полусумасшедший мужик, впрочем, вполне безобидный, хотя первое время Алине было не по себе, когда он таращился на нее через панорамные окна офиса или застывал в странных позах на пороге своей парадной.

Единственным недостатком было то, что ворота во двор приходилось отпирать большим железным ключом и открывать вручную, с усилием налегая на чугунные створки и проворачивая их в заржавленных петлях. Алина обещала себе непременно что-то сделать с этой чрезмерной петербургской аутентичностью, одолеть которую не смогли предыдущие арендаторы. Зато дверь в офис была современной, с электронным замком, подмигнувшим Алине зеленым глазом.

До прихода поздней клиентки оставалось еще полчаса. Зоя сварила кофе, они сели вдвоем в комнате на первом этаже у окна, молча пили горячий американо из чайных чашек с «кобальтовой сеткой» и смотрели в окно. Есть что-то гипнотическое в созерцании льющегося дождя и капель, сползающих по стеклу длинными извилистыми потеками. Конечно, на такую погоду лучше смотреть из теплого и светлого дома, с чашкой кофе или чая в руке, чем оказаться снаружи... кажется, есть даже такое слово в одном из северных языков, чтобы называть чувство уюта, охватывающее при созерцании ненастья. Сейчас, в постепенно густеющих влажных сумерках, сквозь которые желтоватыми неровными пятнами светились окна, потоки дождя казались мистической завесой, отделяющей обыденность от потустороннего, готового явиться из волглой тьмы...

Алина покосилась на Зою. Та тоже молчала, думая о чем-то своем. Если найти отдельный офис в центре за очень скромные деньги было удачей, то встречу с Зоей Алина считала настоящим везением.

Хотя могло сложиться по-разному.

Частный центр судебно-медицинской экспертизы работает по принципу агентства: нет смысла держать в штате патологоанатомов и врачей, оборудовать собственные исследовательские центры или устраивать в подвале небольшой уютный морг с холодильниками на десяток мест. Специалисты работают по договору и привлекаются к сотрудничеству по мере надобности, лаборатории арендуются вместе с персоналом, а с моргами договариваются в установленном порядке, если требуется произвести аутопсию, что, впрочем, случается редко. Алина достаточно давно работала в этой сфере, чтобы быстро наладить нужные связи и договоренности, но все они должны были подкрепляться документально, их следовало оформлять, управлять ими, а с этим обстояло гораздо сложнее. Бухгалтер работал удаленно, и Алине необходим был кто-то в офисе для ведения дел, причем желательно со знанием специфики отрасли, поэтому полгода назад она стала искать себе ассистентку. Дело не шло: то не устраивала квалификация, то не возникало какой-то химии – это ведь очень важно, чтобы с человеком было приятно работать, а не впадать в уныние при одной мысли о том, что вот сейчас ты приедешь на работу, а он там сидит и смотрит. Алина почти уже махнула рукой на поиски, очередной раз обвинив во всем свой трудный характер, как появилась Зоя.

Зоя была высокой, стройной, длинноногой, с полной тугой грудью, узкой талией и выпуклой круглой задницей – не фигура, а универсальная мечта для обоих полов, Алина даже засмотрелась невольно. Затылок и виски у Зои были коротко выстрижены, густые короткие волосы выкрашены в ярко-синий цвет, разлохмачены и торчали вверх, как у панка; ногти были черными, идеально очерченные губы – фиолетовыми, в ноздрях классического прямого носа красовались тонкие серебряные серьги, а серые глаза казались еще больше за стеклами круглых очков в тонкой железной оправе. На дворе стояло жаркое лето, и Зоя явилась на собеседование в коротком легком платье, не скрывавшем множества татуировок: знаки, символы, какие-то перечеркнутые буквы, рисунки, похожие на детские, пунктирные линии – покрывавших руки от плеч и до кончиков пальцев и ноги от середины бедер до голени, а возможно, и ниже, но прочее было скрыто тяжелыми ботинками на высокой шнуровке, органично дополнявшими образ.

У Зои имелось прекрасное образование: Первый медицинский университет с красным дипломом по специальности «клиническая биохимия», ординатура с отличием и хорошими рекомендациями; но при этом резюме представляло собой пеструю историю человека, нигде дольше полугода не задерживавшегося. С последним местом работы Зоя рассталась год назад и на этом ее карьера взяла вынужденную, но объяснимую паузу.

– Причина увольнения?

– Мой непосредственный руководитель был бытовым сексистом с ярко выраженной мизогинией.

Алина подумала и решила рискнуть. Наверное, потому, что и сама в глубине души хотела бы выкраситься во что-нибудь радикальное, набить по всему телу татуировок и плевать на общественный вкус.

Как сотрудница Зоя оказалась находкой, а как личность была соткана из противоречий. По опыту Алина знала, что экзотические расцветки волос и татуировки обыкновенно сочетаются с зефирной душевной организацией инфантильных снежинок из поколения Z, тающих в луже слез, если им не пожелать «хорошего дня», испытывающих стресс от любых рабочих задач и способных уволиться в один день, если вдруг заскучают. Синевласая и расписная Зоя удивительно быстро наладила процессы взаимодействия и коммуникацию с внештатными специалистами и партнерами, четко сопровождала клиентов по инстанциям и процедурам, наладила документооборот, а еще не таращилась в экран, когда с ней разговаривали, обладала прекрасным чувством времени, отвечала за слова и не делала трагедии из ненормированного рабочего дня. Она даже по собственной инициативе взялась заказать вывеску, чтобы прикрыть выцветший бледно-голубой прямоугольник на стене рядом с дверью, где раньше висела табличка дизайнерской студии.

– А какое название? – удивилась Алина.

– Это будет сюрприз, – заявила Зоя. – Уверена, тебе понравится. Я и для уличной консоли подала документы на согласование, а то нас трудно найти.

Тем же летом Алина, в рамках программы приведения жизни в порядок, начала заниматься боксом: нужно было куда-то выпускать пар. Раньше она выпускала его, расстреливая десяток обойм из «глока» или «зиг зауэра» в тире на Матисовом острове, а если и после стрельбы давление пара еще ощущалось, то в ход шел верный вибратор-кролик. Но потом стало маловато и этого. Женщина-тренер по имени Света, чемпион всех возможных соревнований и ассоциаций, отнеслась поначалу к Алине со скепсисом, ставила на мешки, без энтузиазма давала работать по лапам, пока Алина не попросилась в спарринг.

– Вас, наверное, нельзя бить по лицу? – кисло спросила Света.

Алина заверила, что можно и нужно. Света прониклась, и тренировки сразу стали куда веселее, пар выпускался со свистом, а на работу Алина однажды пришла с обширным синяком на скуле. Зоя заметила, поджала губы, весь день ходила вокруг и около, как бы невзначай завела разговор о домашнем насилии, абьюзе, кризисных центрах и в итоге предложила свою помощь. Алина сначала не поняла, а потом рассказала про бокс. Зоя немедленно восхитилась и заявила, что тоже пойдет заниматься. Алину это участие очень тронуло: она не помнила, кто и когда еще проявлял к ней такое внимание и заботу.

Алина всегда уверяла себя, что ей безразлична собственная внешность и нипочем возраст, пусть даже золото густых волос очевидно тускнело, а зеленые глаза стали цветом похожи на увядшую траву на дне ледяной зимней лужи. Но однажды утром, расчесываясь у зеркала, она вдруг заметила у себя седой волос. Это было похоже на официальное уведомление о старости, скрепленное печатью времени. Алина неожиданно распереживалась так, что рассказала об этом событии Зое. Та немедленно разразилась целым гимном радости приятия себя и красоте женской седины, которую ни в коем случае нельзя закрашивать в угоду токсичной феминности, что звучало немного странно от молодой женщины, закрасившей синим не то чтобы седину, но и просто естественный цвет волос. Впрочем, это тоже относилось к противоречиям сложной натуры Зои, которая, например, считала себя прогрессивной феминисткой, использовала слова «авторка» и «режиссерка», сочувствовала экологическим активистам и заокеанскому движению BLM, но при этом кривилась и закатывала глаза, если видела в приложении такси, что к ней едет водитель с именем типа «Фарходжон».

Из боксерских упражнений Алины и кейса с седым волосом Зоя сделала некоторые выводы – да и кто бы не сделал? – и как-то однажды, когда они дольше обычного задержались в офисе, завела разговор про интимное. Алина, не ожидая сама от себя, тему поддержала. Нет, она не рассказала Зое про свою возлюбленную тень; о том, как ведет яростные споры с ним по ночам; как вздрагивает, увидев на улице высокий силуэт в черном пальто, и как однажды, совершенно уверенная, что это он, бежала от Почтамтского до Поцелуева моста за незнакомцем, который оказался вовсе на него не похож. Ничего этого она не рассказала, но Зое хватило и малого.

– Тебе обязательно нужно с кем-то познакомиться, – твердо сказала Зоя. – В конце концов, необходимо заботиться о своем женском начале! Не говоря уже о здоровье. Ты анализы на гормоны когда в последний раз сдавала?

Аргумент про здоровье и гормоны объективно крыть было нечем, так что Алина согласилась установить себе приложение для быстрых знакомств и загрузить туда фотографию. Довольно скоро нашелся некий Олег, и Алина сразу же, чтобы не дать себе возможности передумать, согласилась пойти на свидание.

Олег был обходительный, с приятной внешностью, которую трудно описать и невозможно запомнить. Ресторан выбрал приличный, не опоздал, пришел с розами и даже подвинул стул, когда Алина садилась. Поговорили о личном: тридцать восемь, разведен, двое детей, с бывшей женой отношения хорошие. Потом о бизнесе: мы единственные на Северо-Западе, кто работает с таким оборудованием, причем у нас не только монтаж, но и сервис, представляешь? А еще недавно ездил в Китай на производство. Не забыл рассказать про планы: поменять машину и встретить Новый год на Бали. И про хобби: фитнес и горный велосипед.

Никаких международных шпионских организаций, убийств и стрельбы из армейского огнемета во дворе-колодце.

– А ты чем увлекаешься?

Алина рассказала про бокс и тир на Матисовом острове. Олег активно слушал и с энтузиазмом кивал головой.

После ужина на такси поехали к Алине домой. «Если уж начала, то нужно идти до конца», – сказала она себе, но пожалела уже на середине прелюдии и пыталась сосредоточиться на процессе, отгоняя мысли о том, что могла бы сейчас с бокалом белого вина смотреть сериал. Олег очень старался, и когда он в четвертый раз спросил, хорошо ли ей, Алина, чувствуя себя преглупо, будто героиня какой-то молодежной комедии, как могла, сымитировала оргазм. Нужно было завершать этот фарс, да и клитор, натертый старательным Олегом, уже побаливал.

Перспектива провести так всю ночь вызывала желание прыгнуть в окно, и, хотя время приближалось к полуночи, Алина написала Зое: «Набери меня». И – о чудо! – она набрала.

– Алло! Что? Слушай, мне так неудобно сейчас... А без меня точно никак? Ладно, выезжаю!

Олег все понял, собрался быстро и деликатно отказался от кофе. Уходя, заметил следы зашпаклеванных отверстий в шкафах и стенах прихожей.

– Висело что-то?

– Нет, – ответила Алина. – Это от пуль.

– Каких пуль?

– Из автомата Калашникова.

– Смешная шутка!

– А я не шучу.

Олег исчез в ночи и больше не давал о себе знать. Алина дважды приняла душ и четыре раза чистила зубы. Той ночью она ни с кем не разговаривала.

Подруг у Алины не было. Так сложилось, что все как-то пропали и не появлялись больше, а давали о себе знать, только если становились вдруг коучами, и тогда врывались во все сторис мессенджеров и социальных сетей с прогревом, напором и приглашениями на сессию по проявленности в стиле «Возьму только четверых, успевайте!». И всё, хоть отписывайся.

* * *

А теперь, глядя на Зою, сидящую рядом и задумчиво пьющую кофе, Алина подумала, что, по странной иронии судьбы, подругу она себе буквально наняла на работу.

Посетительница позвонила в дверь в пятнадцать минут восьмого. Негромко поздоровалась, тихо поблагодарила Зою, которая помогла ей снять промокший плащ, и молчаливым покачиванием головы отказалась от чая и кофе. На вид ей было около сорока пяти; забранные в аккуратный пучок волосы с проседью, приятное интеллигентное лицо с очень бледными, искусанными губами, руки учительницы или библиотекаря: мягкие, с ровно остриженными ногтями, привыкшие к мелу и книгам больше, чем к прикосновениям маникюрши; серый опрятный костюм из вязаной ткани и яркая шелковая косынка на шее, повязанная по привычке. Она поставила на стул рядом обширную сумку и представилась.

– Меня зовут Катерина Ивановна Белопольская.

Голос был негромкий и ровный, как шелест дождя за окном.

– Простите, что задержалась, искала глазами вывеску или табличку, а вы во дворе... Я пришла сюда от имени двух семей, – продолжала она. – К сожалению, я единственная, кто смог взять на себя эту миссию: Яков Евгеньевич, мой супруг, в настоящее время находится в госпитале Военно-медицинской академии... видите ли, он и сам военный, офицер в запасе... неважно... Он в предынфарктном состоянии, а Тихомировы, Любочка и Володя, сейчас просто не в силах выйти из дома после недавнего разговора со следователем...

Катерина Ивановна замолчала и посмотрела на Алину. У нее были красивые светло-голубые глаза, чуть запавшие и очень сухие. Так выглядят глаза, в которых не осталось слез. Она вытащила из кармана пиджака тонкий белый платок и стала сжимать его в руках.

– Видите ли, на днях Тихомировых вызвали и сообщили о решении прекратить уголовное дело в связи со смертью подозреваемого. Что проведены все необходимые экспертизы, и у следствия нет сомнений... Они были в шоковом состоянии, что можно понять, поэтому совершенно не глядя подписали какую-то бумажку, которую подсунул им следователь, и оказалось, что это согласие на прекращение дела, но, конечно же, на самом деле ни они, ни мы не согласны...

Платок перекрутился и впился в пальцы до багровых рубцов.

– Катерина Ивановна, – мягко сказала Алина. – Я прошу вас рассказать мне все по порядку, с самого начала, хорошо? Как я могу помочь вам это сделать?

Катерина Ивановна вздохнула и выпрямилась.

– Простите меня. Всё. Я взяла себя в руки. Просто еще слишком мало времени...

Зоя бесшумно поставила перед Катериной Ивановной стакан воды. Та кивнула с благодарностью, сделала глоток, зажала платочек в кулак и заговорила размеренно и негромко, так, как делает человек, рассказывавший одно и то же несколько раз и научившийся в повторяемости формы прятать боль и скорбь.

– Мы дружим семьями уже три года: я с моим мужем и Тихомировы – с того времени, как наши дети еще в девятом классе полюбили друг друга... Можно же так сказать, полюбили? Это немного старомодно звучит, сейчас говорят что-то вроде «стали встречаться», но все оттого, что не могут подобрать иного определения тем отношениям, в которые вступают меж собой люди. Но мы привыкли к другому, и я хочу подчеркнуть, что Сашенька и Вадюша именно полюбили друг друга, никак не менее... Как в старых фильмах, знаете?.. Ну, и мы тоже сдружились, что неудивительно, ибо, если можно так выразиться, люди одного круга: я педагог в музыкальной школе, мой муж – бывший военнослужащий, офицер... я говорила, кажется... Люба Тихомирова научный сотрудник на кафедре лингвистики в Университете, а Володя работает в какой-то нефтяной компании, он геолог-разведчик. Я так подробно рассказываю для того, чтобы вы знали: наши дети из интеллигентных семей, где привыкли уважать, доверять и где приняты открытые отношения друг с другом. Любовь наших детей развивалась у нас на глазах, мы поддерживали их, иногда помогали справляться с какими-то мелкими ссорами – мелкими, я подчеркну это... Никогда не было и речи о том, чтобы кто-то из них, даже повздорив, сказал о другом резкое слово, не говоря уже чтобы ударить – о таком нельзя и помыслить. Мы с дочерью очень близки... были близки, она делилась со мной в том числе интимными тайнами, когда настало для этого время... да, может быть, у современной молодежи оно настает несколько раньше, чем у нашего поколения... так вот, и в интимной сфере их отношения были... как сказать... нежными и бережными, да. Бережными. И очень красивыми. Они и сами были очень красивой парой, вот, посмотрите.

Катерина Ивановна протянула смартфон. Зоя встала, подошла посмотреть и вздохнула. Молодой человек был симпатичным, но вполне обыкновенным: рыжеватый, чуть лопоухий, мальчишески вытянувшийся, и оттого худощавый. А вот Александра Белопольская оказалась изумительно красива какой-то величественной северной красотой: мягкий овал лица, большие голубые глаза с томной поволокой, еще по-детски припухлые, нежные губы и длинные, густые, пшеничного цвета косы. На фото она стояла почти вровень по росту с долговязым Вадимом, и казалась более статной и совсем чуть-чуть полноватой, что бывает у девушек ее типажа, только вступающих в период зрелости, и что совсем ее не портило.

– Вот это мы все вместе ездили в Крым... а вот это с выпускного: вот мой муж, а вот Тихомировы рядом с Вадюшей...

В чертах юной красавицы Саши с трудом, но можно было увидеть что-то от интеллигентной внешности Катерины Ивановны, зато на своего отца, невысокого лысоватого человека с квадратным лицом и маленькими глазками, она не походила вовсе.

– Действительно, очень красивая пара, – сказала Алина. – Никак не могу понять, на кого Александра больше похожа: на вас или на вашего мужа?

Бледные губы Катерины Ивановны впервые дрогнули в подобии слабой улыбки.

– Вы тоже заметили? Да, Сашенька внешностью пошла совсем не в нас, зато удивительно схожа с моей бабушкой, своей прабабкой, почти одно лицо, насколько можно судить по старым фотокарточкам... Странные причуды генетики.

Катерина Ивановна помолчала, убрала телефон и продолжила.

– Ребята закончили в этом году школу и поступили в один университет и даже на один факультет, чтобы быть вместе, – продолжала Катерина Ивановна. – В Горный, знаете? Там еще форма такая, немного старомодная... Вадим, конечно, был увлечен геологией с подачи отца, ну а Сашенька подстроилась. У них ведь все было очень серьезно. И вот мы с Тихомировыми вместе решили, что не будет ничего дурного в том, что ребята станут жить вместе, тем более что Саше как раз в конце августа исполнилось восемнадцать. Средств на покупку квартиры у нас нет, брать в долг или разменивать жилье никто не хотел: это такая морока, да и зачем? Мы скинулись, и в июле через знакомых сняли ребятам очень симпатичную отдельную квартирку недалеко от Университета, чтобы можно было пешком ходить, на 16-й Линии... Они так радовались! Я вот думаю часто, что если бы они остались жить с нами, то кто знает...

Белый платок снова врезался в руку. Катерина Ивановна помолчала и продолжила.

– Они прожили там чуть больше месяца. В этой квартире их и нашли. Ребята каждый день с нами созванивались, и вполне естественно, что когда дети не позвонили сами, не отвечали на наши звонки и сообщения ни днем, ни вечером, ни ночью, то на следующее утро мы все четверо собрались и поехали...

– Катерина Ивановна, – сказала Алина. – Пожалуйста, вот с этого момента постарайтесь все вспомнить в мельчайших подробностях. Я знаю, это непросто, но вы попытайтесь.

Катерина Ивановна кивнула.

– Я уже рассказывала это и оперативному сотруднику, и следователю... Думаю, что смогу повторить.

Влажная тьма прильнула снаружи к окну, будто прислушиваясь. Чья-то тень появилась из провала арки двора, преломилась в свете единственного фонаря на стене, заскользила по стенам, словно вдруг превратившись из человека в какое-то жутковатое хищное существо, отразилась на миг в сотнях дождевых капель и снова исчезла. Алина внимательно слушала.

...Раннее осеннее утро, сквозь плотные тучи едва пробивается тусклое свечение нехотя просыпающегося солнца. На узкой улице пусто; еще только зажигаются первые окна, за которыми кое-как под назойливые призывы будильников выбираются из вязкого утреннего сна обитатели окрестных домов; покрытые каплями влаги автомобили не тронулись с места, и прохожие, зябко поеживаясь, еще не зашагали к метро; только какая-то фигура в бесформенном длинном плаще маячит во мгле, ведя на поводке большого понурого мокрого пса.

У четырех человек, вышедших из такси у парадной четырехэтажного дома красного кирпича, напряженные и немного растерянные лица, как у людей, нечасто сталкивающихся с бедой. Они поднимают головы и смотрят наверх: три окна на четвертом этаже безнадежно темны, рама одного чуть-чуть приоткрыта. За поблескивающими в свете фонарей стеклами застыла пугающая неизвестность.

– Ну, заходим, – неуверенно проговорил кто-то.

Стены полутемной парадной лестницы отзываются шепотом эха на шорох шагов. Мужчины тяжело дышат, женщины переговариваются негромко:

– Мы уже разное думали, может быть, ушли в гости к кому-то, а телефоны дома оставили, или не зарядили вовремя и не заметили, а может быть, их обокрали, и они сейчас в полиции заявление пишут...

За дверью квартиры непроницаемая ватная тишина. Тускло звякнула связка ключей. Лязгнул, отпираясь, замок, раз и другой. Дверь дернулась, но не открылась: ее держал засов, задвинутый изнутри.

– И вот тут нам стало ясно, что случилось какое-то страшное несчастье. Я немедленно позвонила хозяйке квартиры, она неподалеку живет и сразу пришла, и тогда уже вызвали специальную службу, чтобы вскрыть дверь...

Четверть часа, когда ждали хозяйку, и потом еще полчаса, пока через просыпающийся город спешили мастера взлома, они почти непрерывно звонили, раз за разом нажимая кнопку, откликающуюся пронзительным зуммером за запертой дверью, разрываясь между надеждой услышать шаги и звук отпираемого засова и ужасом осознания, что этого не произойдет. Нет ничего хуже ожидания тогда, когда беда уже очевидно стряслась и разбуженная тревогой фантазия рисует образы и ситуации, одни страшнее других, но, как бы ни были ужасны созданные воображением чудовищные картины, реальность очень часто их превосходит...

– Дверь наконец вскрыли, и я вошла первой. Знаете, я еще на лестнице чувствовала этот запах, а в квартире он был густой, как патока...

Недвижный сумрак квартиры был полон густым цветочным ароматом. Слева от входа светилось окно кухни, на вешалке в коридоре висела одежда, стояла на тумбочке женская сумочка. Дверь в комнату была закрыта. Из-под нее сочился холодный сквозняк и запах цветов. Катерина Ивановна, шедшая первой, толкнула дверь, открыла и остановилась на пороге, будто наткнувшись на стену. Через мгновение сзади пронзительно вскрикнула и упала, лишившись чувств, мама Вадима.

– Знаете, мертвое тело выглядит жутко неправдоподобно, как будто какой-то чудовищный манекен, чья-то злая пародия на человека, которого ты знал и любил...

В неверном сероватом свете, льющемся из двух высоких окон, труп на стене был похож на видение, явившееся из кошмарного сна. Вадим висел между окон на коротком, вбитом в стену крюке; лицо с искаженными смертью чертами казалось синюшной маской с искривленными черными губами. Веревочная петля, глубоко вонзившаяся в его шею, была короткой, и голова упиралась затылком в крюк, закрывая его, отчего казалось, что труп повис в воздухе, удерживаемый неведомой силой. У его ног стояла снятая со стены большая картина в тяжелой раме.

– Пейзаж какой-то... это картина хозяйки, полуизвестного автора начала прошлого века, она не захотела ее забирать...

Старинную широкую кровать с высокой резной спинкой справа от двери устилали увядающие белоснежные лилии, целое покрывало из длинных белых цветов, запах которых был таким тяжелым и приторным, что казался сладким убийственным ядом, затопившим пространство комнаты. Посередине кровати, среди рассыпанных лилий, лежала Александра: на спине, ноги выпрямлены, руки вытянуты вдоль тела, прикрытого тонкой тканью ночной рубашки от груди до лодыжек; голова покоилась на глубокой подушке; длинные светлые волосы распущены, но не растрепаны в беспорядке, а аккуратно расчесаны; глаза закрыты, черты бледного лица покойны, будто у спящей. Она походила бы на погруженную в заколдованный сон деву из старых сказок, но белую, как лилии, кожу на шее покрывали багрово-черные отпечатки, а на левом плече чернела страшная рана, кроваво-багровая дыра размером с яйцо, оставшаяся на месте отсутствующего куска плоти.

– Этот ужасный укус...

– Кто вам сказал, что это укус?

– Я как-то сразу сама поняла... Да и в заключении судебно-медицинской экспертизы так написано: травматическое удаление фрагментов кожи и мышц на левом предплечье, предположительно, в результате укуса... Я в тот момент почему-то все очень четко осознавала, как будто восприятие обострилось, но почти ничего не чувствовала, это все потом уже нахлынуло. А тогда Люба лежала без чувств, мужчины возились с ней и я вызвала полицию, медиков, а потом по какому-то наитию стала все фотографировать на телефон на всякий случай. Вот, извольте.

Алина молча листала длинную галерею кошмарных фотографических зарисовок и чувствовала знакомый колючий холод, какое-то необъяснимое, но отчетливое ощущение потусторонней жути, которой веяло от всего, что запечатлела камера: обезображенное удушьем лицо трупа в петле на стене и аккуратно прислонившаяся к стене под его босыми ногами тяжелая рама старинной картины; трогательные предметы быта молодой пары: ноутбук с наклейками на крышке, лежащий в глубоком кресле; несколько коллекционных фигурок персонажей комиксов на полке среди книг; приоткрытое окно, через которое в квартиру проникал осенний ночной холод, доска скейтборда под рабочим столом – и бледный лик юной красавицы, обрамленный раскрытыми лилиями, словно хищно распахнутыми жадными ртами, и со страшным ожерельем из темных отпечатков на шее.

– Катерина Ивановна, напомните, кем вы работаете?

– Я всю жизнь преподавала сольфеджио в музыкальной школе, – было ответом. – А что?

– Вы очень сильная женщина, если смогли сделать подробные и четкие снимки в такой страшный момент.

– Знаете, я и сама от себя подобного не ожидала. Но тогда действовала словно бы бессознательно.

Пришло время печальной и равнодушной рутины, следующей за насильственной смертью, как долгие титры после трагически-торжественного финала кинофильма: разговоры с розыском, потом со следователем. Тела забрали на экспертизу, и вот, по прошествии двенадцати дней, родителям Вадима и Саши сообщили, что следственные действия завершены, и предложили подписать согласие на прекращение дела в связи со смертью подозреваемого.

Предсказуемо, основной и единственной версией следствия стало убийство и последующее самоубийство. В материалах было изложено, что Тихомиров В. В. «по неустановленной причине» задушил Белопольскую А. Я., при этом «нанеся потерпевшей не менее одного укуса в область левого предплечья, что повлекло за собой отделение фрагмента кожного покрова и поверхностных мышц», после чего повесился сам. Двадцать пять лилий, которыми было убрано смертное ложе несчастной девушки, следствие проигнорировало, зато упомянуло задвинутый изнутри засов на двери, отсутствие следов борьбы, сохранившиеся в квартире ценные вещи и деньги.

– Следователь убеждает меня поверить в то, что наши дети занимались какими-то извращенными играми с удушением и укусами, – бледное лицо Катерины Ивановны зарделось. – Что Вадим, который не то что Сашу, а никого в жизни своей пальцем не тронул, задушил ее, потом впился в тело так, как не каждый зверь может укусить, после чего повесил себя на крюке от картины. От раскаяния. Я спросила про цветы: Саша лилии терпеть не могла и запаха их не выносила, как они вообще оказались в квартире, да еще в таком количестве? Но на это ответов нет, зато версия про сексуальные, простите меня за вульгарность, игрища – в наличии. Такого ни я, ни мой муж, ни родители Вадима принять не можем и никогда с этим не согласимся. Да и что можно расследовать чуть больше, чем за неделю: ребята погибли в ночь на 5 сентября, а в прошедшую пятницу, через десять дней, нам предложили согласиться с этой чудовищной гипотезой!

– Вы что-то уже предприняли?

Катерина Ивановна сверкнула глазами.

– Безусловно! В субботу я была у адвоката. У Володи на работе порекомендовали одного, сказали, что он неплох. По виду действительно вызывает доверие. Адвокат объяснил, что прекращение дела в связи со смертью подозреваемого – это нереабилитирующее основание, что означает фактическое признание Вадима убийцей. Для подобного требуется согласие родственников подозреваемого, которое Тихомировы от потрясения, от растерянности, под давлением – я не знаю, как и почему, но очень неосторожно – подписали, и теперь понадобится решение прокурора об отмене постановления о прекращении уголовного дела. Но для обращения в Прокуратуру потребуются какие-то доводы, и нам сказали, что можно поставить под сомнения результаты проведенных экспертиз, на основании которых было решено прекратить следствие. В данном случае это судебно-медицинское исследование... трупов, – Катерина Ивановна проглотила комок в горле, – и поэтому, собственно, я здесь. Я прошу вас провести рецензию патологоанатомической экспертизы, чтобы выявить там... не знаю... неполноту, нарушения, ну хоть что-нибудь.

Случаи, когда следствие прекращало с помощью экспертизы глухое дело, были Алине знакомы. Самым памятным было заключение о смерти от коронавирусной инфекции, сделанное в отношении найденного на улице трупа бездомного, на котором не было живого места от кровоподтеков и ссадин. Иногда на основании искусно поставленных вопросов для исследования создавались креативные полотна, достойные романа: например, история обезображенного, лишенного руки неопознанного трупа без штанов, найденного в лесу в двадцати метрах от железной дороги: по официальной версии, потерпевший повесился на собственных брюках в опасной близости от железнодорожного полотна, так что проходящий мимо состав сбил его с ветки дерева, оторвал руку, отбросил тело на несколько десятков метров в лес, а штаны унес в неведомую даль. Но сейчас было другое. Какой бы поспешной не выглядела версия следствия в отношении гибели Вадима и Александры, места для другой практически не оставалось.

– Наркологический анализ проводили?

– Да. Разумеется, там все чисто. Наши дети не были ни алкоголиками, ни наркоманами. Ни сумасшедшими, хотя следователь настойчиво и долго выспрашивал и у нас, и у несчастных Тихомировых, не было ли у Вадима странностей в поведении. Не было. Равно как и склонностей к половым перверсиям – поверьте, я бы об этом знала.

– Кто следователь?

– Мартовский Дмитрий Геннадьевич, следователь СК по Василеостровскому району.

Имя было как будто знакомое.

– А с кем из оперативных сотрудников общались, припомните?

– Да, такой представительный мужчина с необычной фамилией... Кажется, Чекан. Да, точно! Семен Чекан.

– Дежавю, – негромко проговорила Алина и усмехнулась. – А кто подписывал заключение судебно-медицинской экспертизы?

– Сейчас... у меня с собой копия есть.

Катерина Ивановна открыла сумку и достала папку.

– Вот, пожалуйста.

Алина взяла, полистала, увидела подпись и оскалилась. Фамилия подписавшего была ей хорошо известна. Просто знаки какие-то.

– Я первая, к кому вы обратились?

– Нет, – Катерина Ивановна смущенно замялась. – Вы последняя... простите. Вчера и сегодня я побывала в нескольких частных центрах экспертизы, начиная с самых крупных. Сначала по телефону все отвечали, что готовы взяться за рецензирование результатов судебно-медицинской экспертизы, а потом при встрече, когда я рассказывала подробности, все отказывались... почему-то.

«И я прекрасно понимаю, почему», – подумала Алина.

– Вы не могли бы подождать пару минут? Зоя, побудь с нашей гостьей.

Алина поднялась к себе в кабинет и закрыла дверь, с обратной стороны которой висело большое зеркало.

– Отсутствие следов борьбы, запертая изнутри квартира, внутри задушенная девушка и ее повесившийся молодой человек, – сообщила она своему отражению. – Если что-то выглядит как утка, плавает как утка и крякает как утка, то кто это?..

Но Алина по опыту знала, что внутри любой утки может оказаться яйцо с иглой, на конце которой – смерть древнего некроманта. А эта утка крякала так, что кровь стыла в жилах.

– Взяться за эту историю – это почти наверняка вступить в конфликт с Бюро и продемонстрировать желание испортить жизнь следствию. Это очень, очень много неприятных последствий, в том числе и для бизнеса, при совершенно неочевидном результате. Вот оно тебе надо, Назарова? Надо?

Отражение улыбнулось в ответ и его глаза засветились изумрудно-зеленым огнем.

Глава 3

Я проснулся от голосов в голове.

Ничего удивительного в этом не было, такое случалось нередко, но только эти голоса, вопреки обыкновению, ничего не требовали от меня, не кричали от страха и боли, не рычали от ярости, но только словно бы тихо, очень тихо плакали, жалобно и безнадежно, как заточенные во мраке ледяного ада потерянные души.

У меня болела шея, затекли плечи, а правая сторона головы, лежавшая на каменной кладке холодного пола, застыла, как после наркоза в кресле дантиста. Я пошевелился, с хрустом и треском расправляя суставы и мышцы, и с трудом открыл глаза. Впору было звать гномов, чтобы помогли мне поднять налитые тяжестью веки; голова кружилась, и вязкий сон затягивал обратно, в бессветную глубину забытья.

Мне повезло: Граф, хоть и был похож на реконструктора – любителя белогвардейской романтики, – бить умел и послал меня в глубокий нокаут, не сломав рукояткой «нагана» челюсть и не проломив черепа. Но отключение сознания от реальности на несколько минут после удара в голову – это всегда следствие тяжелого сотрясения мозга, а с таким не шутят. Как бы тренирован ты ни был и как бы ни привык к подобным приключениям, никогда нельзя быть уверенным, каким вернешься из тьмы бессознательного, и вернешься ли вообще, так что последние несколько часов вспоминались, как череда полусонных видений, когда я то приходил в себя, то снова проваливался в небытие.

Первый раз я очнулся от нежного, будто лед, прикосновения ко лбу. Я вздрогнул; это было стекло задней дверцы машины, к которому я прислонился гудящей от боли, горячей головой, когда автомобиль качнуло на повороте. За окном на фоне безжизненно серого ночного неба мелькали черные зазубренные очертания темных елей. Внутри пахло дорогой кожей салона и разгоряченными после драки людьми. Справа, притиснув меня мощным бедром, скалился Петька. Большие зубы в сумраке отсвечивали темной охрой, глаза были похожи на белки вареных яиц. За ним виднелся профиль острого личика Василия Ивановича, словно вырезанный из черной бумаги. В зеркале заднего вида я поймал взгляд задумчивых глаз Графа, сидящего за рулем. Парень с длинными волосами сидел рядом с ним и, повернувшись, смотрел на меня. Все было неподвижно, как будто я вдруг оказался в какой-то фантасмагорической кунсткамере или музее восковых фигур. Я пошевелил руками: они были связаны у запястий жестким пластиком строительных стяжек. Петька заметил мое движение и ожил:

– Что, очухался, землячок? Не скучай, недолго осталось. Сейчас доедем до места, там и закопаем тебя. Весной подснежниками взойдешь.

Он угрюмо расхохотался. Я знал, что это вранье: если бы меня хотели убить, то пристрелили бы прямо в «О’Рурке» без лишней канители, – но ничего не ответил. Мне было холодно и клонило в сон.

Второй раз я пришел в себя от того, что меня выволакивают из машины. От порыва промозглого ветра стала бить крупная дрожь. Перед глазами кружились размытые пятна. Я упал на колени; мне рывком помогли встать. Под ногами был мелкий гравий. Подобные голубым звездам, светили беспощадно яркие автомобильные фары, острые неровные тени чернели, как дыры в ткани мироздания, ведущие на его потустороннюю изнанку, так что было неясно, где стена непроницаемой ночной тьмы, а где стены каменной кладки. Я успел различить блеск стекол в высоких окнах, обширный двор и неправдоподобно огромную громаду, похожую на исполинский замок, закрывающую полнеба. Потом Петька схватил меня за воротник и потащил к черному провалу открытой двери, рядом с которой уже стоял Граф. В темноте мелькали желтые лучи ручных фонарей, мы долго брели через мрак, а затем поднимались по широким, неровным и гладким ступеням; Граф шел впереди, а позади кряхтел Петька, помогавший мне жесткими тумаками. Потом во тьме что-то лязгнуло и загрохотало, как будто по камню протащили длинную железную цепь, и дальнейшее снова скрылось в сумраке забытья...

Голова болела, но не слишком. Руки были свободны, хотя на запястьях болезненно краснели следы от пластмассовых стяжек. Я кое-как сел, размял руки и плечи, проверил карманы измятого, покрытого сероватой пылью пальто: они были пусты – ни бумажника, ни телефона, ни ключей от квартиры. Все шло по плану.

Я находился в обширном помещении с неровными серыми стенами и полом, вымощенным каменными плитами, разделенном на две части железной решеткой. Из узких, похожих на бойницы окон под потолком сочился тусклый дневной свет. Я мог бы дотянуться до них, но выбраться бы все равно не удалось: нижний край проема был скошен, а из кирпичной кладки внушительных стен поверх покрытых грязными разводами стекол торчали заостренные стальные штыри. На моей половине было совершенно пусто, отсутствовал даже деревянный настил, только стояло неопрятного вида жестяное ведро, из чего я сделал вывод, что это место вряд ли постоянно используется как тюрьма, а если тут и держат кого-то взаперти, то по случаю и очень недолго. В дальнем углу, метрах в десяти от решетки, под полупрозрачным пластиком различимы были сваленные в кучу доски и слежавшиеся бумажные мешки с окаменевшим от времени содержимым. Слева в стене виднелся широкий проход.

Наручные часы показывали четверть девятого. Значит, в бессознательном состоянии я пробыл примерно восемь часов; похоже, досталось мне сильнее, чем я рассчитывал. Впрочем, ноги держали, и головокружения уже не было; я размялся и прошелся несколько раз от стены до решетки. Было прохладно, но вполне терпимо. Рядом с дальним окном от пола до потолка тянулся широкий выступ, стенки которого были чуть теплыми: вероятно, там проходила труба расположенной ниже работающей печи или большого камина. Ниоткуда не доносилось ни звука; я походил еще немного, воспользовался ведром, сел у теплой стены и стал ждать.

Время приближалось к десяти, когда издалека эхом зазвучали шаги: два человека поднимались по каменной лестнице. Я встал. Из дверей вышли Граф и второй, с мелкими чертами лица и широкими густыми бровями, одна из которых была заклеена в нескольких местах тонкими полосками белого пластыря поверх наложенных швов. Арафатку он снял, а на поясе висела только дубинка. Зато Граф остался при оружии: подобие темно-серого кителя с той же эмблемой, похожей на соединенные алые буквы АЭ, перетягивала знакомая кожаная портупея, кобура с «наганом» была предусмотрительно расстегнута.

– Доброе утро, – сказал он. – Выспался?

– Как убитый, – ответил я.

Граф усмехнулся. Я посмотрел на его спутника и осведомился:

– Как бровь?

Он кивнул и ответил:

– Норм.

– С тобой хотят говорить, – сообщил Граф. – Если дашь мне слово, как профессионал профессионалу, что не будешь пытаться напасть или убежать, пойдешь без наручников.

Я не знал, в какой сфере Граф считал себя профессионалом и почему возомнил вдруг, что мы с ним кто-то вроде коллег, но уж точно не в моей. Профессионалы моего круга никогда не скажут правду, особенно другому такому же профессионалу, и уж точно не поверят ни одному слову, если на кону возможность оставить свободными руки. Но я прищурился, покачал головой, посмотрел по углам – вниз-влево, вниз-вправо – и наконец, словно решившись, заявил:

– Даю слово.

Граф важно кивнул. «Как же ты на свете живешь», – подумал я.

– Резеда, отпирай решетку! – скомандовал он, но на несколько шагов все-таки отошел и ладонь положил на кобуру.

Бровастый Резеда, настороженно поглядывая на меня, загремел ключом в замке. Решетчатая дверь со скрипом открылась. Я вышел, приветливо улыбаясь и растирая запястья. Резеда запер решетку и молча пошел к выходу. Я отправился следом, Граф шел за мной на расстоянии пары шагов, все так же держа руку рядом с оружием. За следующим проходом в стене была широкая пологая лестница, видимо, та самая, по которой меня ночью тычками гнал наверх Петька. Она спускалась в сумрак обширного зала, похожего на заброшенный склад строительных материалов: высокие окна заложены кирпичами, вдоль стен и по углам громоздилось нечто, укрытое плотным пыльным брезентом. Пахло засохшей краской и мокрым деревом. Я наступил на мягкое, потом споткнулся, из-под ноги с дребезжанием что-то улетело во тьму. Резеда включил карманный фонарь, желтоватый широкий луч которого через пару десятков шагов выхватил из темноты невысокую дверь. Снова лязгнул ключ, и мы вышли наружу.

Утро было хмурым, как женщина, пожалевшая, что провела с тобой ночь. Дождь кончился, но воздух был таким влажным, что им могла бы дышать петербургская корюшка. В бледно-сером небе растворилось белесым пятном холодное солнце. Мы оказались во внутреннем дворе какого-то старого замка или дворца, громадность которого так впечатлила меня среди ночи: с двух сторон тянулись высокие двухэтажные корпуса, через двери в одном из которых мы вышли, а с третьей надвигался огромный и сумрачно-серый, как грозовая туча, центральный корпус из трех этажей под вытянутой остроконечной крышей, один только чердак которой мог, казалось, вместить пятиэтажку с окраины Анненбаума. Мощные колонны поддерживали нависающий полукруглый эркер второго этажа с пестрыми разноцветными витражами; под ним блестели стеклами огромные темные окна и широкие двери. По грязно-белым колоннам вверх и вниз расползлись зеленоватые пятна; на ветхой решетке из тонких реек на десяток метров вверх тянулись иссохшие, перепутанные заросли дикого винограда; серые стены покрывали трещины, кое-где обнажавшие кроваво-коричневую старинную кирпичную кладку. Рамы дверей и окон покрывала белая чешуя облупившейся краски. Мы поднялись по невысоким пологим ступеням террасы; Резеда открыл одну из створок застекленной двери, и мы вошли внутрь.

Огромный зал был погружен в тишину и полумрак. У вытертого порога на каменных плитах лежали заметенные ветром осенние листья. Высокие мраморные постаменты между стрельчатых окон украшали вазы с мертвыми высохшими цветами. Полукруглый потолок сходился четырьмя широкими сводами; сами своды были покрыты росписью, детали которой плохо различались в сумраке, так что я разглядел только множество разнообразных фигур, словно бы увлекаемых по широкой спирали к центру, где из черного круглого люка на короткой цепи свисала исполинская кованая люстра с неисчислимым количеством свечных рожков. Зеленоватая краска стен местами отслоилась и вытерлась до белизны. Оконные стекла изнутри покрывала холодная испарина. Это место могло бы показаться необитаемым, но внутри было тепло, в люстре тускло поблескивали пыльные лампочки, а в запахах сырости и унылого тлена различимы были нотки человеческого жилья, кухонного пара и едких моющих средств. В зал выходили три высокие застекленные двери; мы прошли через центральную и оказались в столь же обширном холле. Пол здесь был выложен шахматной плиткой, в углах справа и слева чернели разверстые пасти двух огромных каминов, а на стене висел старинный телефонный аппарат. Входная двустворчатая дверь была не застекленной, но напоминала ворота настоящего замка, из мореного дуба и окованные железом. Две лестницы, плавно закругляясь, уводили наверх.

Холл второго этажа оказался так же обширен; вдоль стен стояло несколько постаментов с мраморными бюстами бородатых античных старцев; в каминах я заметил остатки обугленных дров, а на каменных полках – множество подсвечников с оплавленными свечами. В отличие от первого этажа, на втором полы были деревянными, из потемневшего от времени мозаичного паркета, покрытого мягкими и топкими, как болото, ковровыми дорожками, скрадывающими звук шагов, и мы отправились по ним в путь через анфилады коридоров и залов, мимо высоких дверей, резных деревянных панелей на стенах, гобеленов, мозаик и кованых канделябров. Тут все было огромным, тяжеловесно вычурным и отмеченным печатью той обветшалости, которая кажется восхитительной и так идет средиземноморским палаццо, а в наших широтах оборачивается промозглой сыростью, неопрятными пятнами плесени по углам и отваливающейся штукатуркой.

Пару раз откуда-то донеслись голоса: сначала строгий женский, потом, как мне показалось, сразу несколько мальчишеских. Мы шли, пока не оказались в небольшом зале, вдоль стен которого выстроились рыцарские доспехи. Коллекция составила бы предмет зависти многих музеев: классический турнирный доспех XVI века со шлемом «жабья голова», полное боевое облачение конного жандарма того же времени, кираса и узнаваемый шлем испанского пикинера, и даже довольно редкий образец раннего готического доспеха, дополненный изумительной аутентичной алебардой. Все были в отличном состоянии и грозно поблескивали полировкой, словно выстроившись в безмолвном карауле и готовые в любой момент принять бой.

Издалека донесся приглушенный, чуть хрипловатый гул: где-то в недрах замка начали отбивать полный час большие часы. Резеда остановился. Граф прошел вперед и отдернул тяжелую портьеру между французским жандармом и рыцарем в рифленом максимилиановском доспехе. За портьерой обнаружилась дверь, а за ней – освещенная двумя канделябрами короткая лестница, заканчивающаяся еще одной дверью. Граф поднялся, повернул блестящую медную ручку и жестом пригласил меня войти. Я оказался в приемной, квадратной комнате без окон, обшитой темным деревом, с небольшой, похожей на паука, люстрой под потолком; в углу вокруг маленького столика с массивной пепельницей стояла пара глубоких кожаных честерфилдовских кресел и такой же диван; на стене в тяжелой раме висела картина охоты в стиле старых фламандских художников, над которой таращилось с ветки совиное чучело. Пахло пылью и застарелым табачным дымом.

Граф подошел к следующей двери, обернулся, одернул китель и окинул меня критическим взглядом. Я пожал плечами. Он нахмурился и сделал руками жест, как будто стряхивал что-то с груди. Я с готовностью кивнул, поплевал на ладонь и пригладил волосы. Граф свирепо зыркнул и постучал.

– Войдите! – отозвался высокий мужской тенор.

Граф еще раз оправил китель, откашлялся и открыл дверь. Я вошел следом.

Неяркий свет пасмурного осеннего дня лился сквозь два высоких окна в просторный кабинет, обстановку которого явно создавал некто, прекрасно разбирающийся в старомодной избыточной роскоши, но имеющий мало представления о чувстве меры. Всюду были мореный дуб, красное дерево, благородная кожа обивок, полированная медь и блестящее золото. Чиппендейловские стулья и вольтеровские кресла толпились у стен, как придворные на приеме у царской особы; из-за резных спинок в одном углу возвышался сакраментальный доспех, из другого выглядывал испуганный бронзовый олень, изваянный едва ли не в натуральную величину, в ляжку которому вцепились две гончие. Широкая полка камина каррарского мрамора напоминала антикварную лавку, а собравшихся на ней фарфоровых пастушек и пастушков, кабинетных часов в сафьяновом футляре, шкатулок, подставок под кольца и статуэток купальщиц хватило бы на каталог для полноценного аукциона. Зеленая обивка стен с тусклыми золотистыми узорами была почти полностью скрыта голландскими городскими пейзажами и буколиками в резных рамах, меж которых торчали, уставившись друг на друга, головы клыкастого кабана и лося с большими рогами, под которым громоздилось покрытое патиной старинное напольное зеркало. Рядом с высоким книжным шкафом, в котором на полках чинными рядами теснились подобранные по размеру и цвету кожаные корешки, на высокой подставке стоял огромный глобус, деревянная копия знаменитого «Земного яблока» XV века, а в одно из окон глядел телескоп на медной подставке, размером с водосточную трубу. Между окон расположился обширный письменный стол с зеленым сукном, уставленный золотыми письменными приборами с чернильницами и ножами для разрезания газет и писем, среди которых мой видавший виды бумажник, потертый кнопочный телефон, связка ключей и старый ноутбук выглядели беспризорниками из приюта, вызванными на попечительский совет джентльменов. Тут же стояла початая бутылка зеленоватого стекла и старомодный телефонный аппарат. Кресло, стоявшее за столом, было похоже на трон и выглядело самым старым предметом обстановки кабинета: деревянное, с широкими подлокотниками, до зеркального блеска отполированными тысячами прикосновений, и очень высокой спинкой, украшенной прихотливым резным узором, вверху и по центру которого выделялась необычного вида двузубая корона, долженствовавшая располагаться над головой у сидящего. На стене над креслом двумя держателями было закреплено ружье, простая короткая курковая двустволка, а над ружьем нависал огромный портрет в два человеческих роста: на нем импозантного вида аристократ с каштановыми кудрями и с римским анфасом, облаченный в кирасу и царственный пурпур, задумчиво смотрел вдаль на фоне развевающихся флагов и парусов, опираясь левой рукой о стол и простирая над разложенной картой правую, указательный палец которой украшало массивное кольцо с зеленым камнем.

– Аристарх Леонидович, – негромко сказал Граф, – вот, привел.

Среди назойливого великолепия кабинета я не сразу заметил человека, стоявшего спиной ко мне у окна, зато тотчас узнал его, едва он ко мне повернулся. Правда, неизвестный художник явно ему польстил. В лице Аристарха Леонидовича хоть и различались породистые черты, но их явно коснулась печать вырождения: одутловатое, бледное и безбородое, с длинным острым носом, близко посаженными водянистыми глазами немного на выкате и с двумя крупными бородавками на правой щеке; длинные волосы были жидковаты и заметно поредели на макушке, ничуть не напоминая роскошную шевелюру, – одним словом, на свой портрет он походил слабо, зато имел узнаваемое сходство с фотографией пятилетней давности, которую мне удалось отыскать в сети. Вместо кирасы он был облачен в домашнюю куртку из красного бархата, перепоясанную желтым шелковым шнуром, белую рубашку с пестрым шейным платком и фланелевые серые панталоны. В одной руке Аристарх Леонидович держал сияющий хрусталем бокал с рубиновым содержимым, в другой дымилась толстая сигара с двумя бантами. Он мельком взглянул на меня, подошел к столу, поставил бокал, с брезгливым выражением на лице покопался холеными пальцами в содержимом моих карманов, нашел среди раскатившейся мелочи вытащенные из бумажника водительские права, поднял их перед собой на вытянутой руке и церемонно прочел:

– Гронский Родион Александрович...

Потом сделал затяжку, выпустив облако сероватого сигарного дыма, перевел взгляд на меня и добавил:

– Добро пожаловать в Усадьбу Сфинкса! Вам известно, кто я?..

Я, разумеется, знал, но подавать виду не собирался. Кроме того, мое незнание выглядело совершенно правдоподобно. Попасть в Усадьбу Сфинкса было первым этапом миссии, при планировании которой даже леди Вивиен с ее почти мистическими возможностями смогла собрать лишь довольно скудные исходные данные: немного об истории самой Усадьбы, еще меньше про ее нынешнего хозяина. Впрочем, зная стиль и повадки леди, я не без оснований предполагал, что ей может быть известно куда больше. Отчасти поэтому, отчасти затем, чтобы оценить уровень защиты информации, я попробовал навести справки самостоятельно и при помощи собственного ресурса. Результаты оказались еще более скромные: только официальный сайт и ссылка на удаленную публикацию пятилетней давности в том самом местном новостном канале «Дуб Анны Иоанновны», который вела моя знакомая Василиса, под заголовком «Возвращение наследника: что принесет легендарной Усадьбе Сфинкса новый собственник»? Были еще разбросанные по нескольким древним форумам местные небылицы, которые я запомнил, но пока не считал нужным принимать всерьез. Поэтому ответ мой прозвучал почти искренне:

– Не имею удовольствия знать.

– Меня зовут Аристарх Леонидович фон Зильбер, – ответил он с легким ироничным поклоном. – Я владелец Усадьбы Сфинкса и основатель Академии Элиты, расположенной в этих почтенных стенах.

Рука с сигарой описала широкий круг, и синеватый дым взвился причудливыми узорами.

– Могу ли поинтересоваться, Родион Александрович, с какой целью вы приехали в Анненбаум?

– С познавательной. Желал осмотреть местные достопримечательности. Правда, мне все говорят, что тут лучше летом.

– Больше недели осматривали?

– Анненбаум – город с богатой и славной историей.

Аристарх Леонидович усмехнулся и промолвил, не сводя с меня взгляда:

– Граф, голубчик, оставь-ка нас.

Граф помялся секунду и вышел. Повисло молчание. Аристарх Леонидович некоторое время рассматривал меня, а потом сообщил:

– Я все про вас знаю. Пока вы пользовались моим гостеприимством, мне хватило нескольких часов, чтобы получить исчерпывающую информацию – а вы прекрасно понимаете, что в отношении вас это вовсе непросто. Но не для меня. Ресурсы, которыми я располагаю, позволяют узнавать очень многое и еще больше делать.

Я молчал. Аристарх Леонидович сделал глоток из бокала, облизал губы, пососал потухающую сигару и продолжил:

– Итак, мне известно, что вы не один десяток лет работали агентом частной разведывательной службы, возглавляемой человеком, имя которого мы не будем здесь называть – оно знакомо и вам, и мне. По свидетельствам бывших коллег, вы были одним из лучших в своем деле, работали в основном в Китае, Таиланде и других странах Юго-Восточной Азии, но потом что-то пошло не так. Вы вернулись на родину, пытались найти себя то в частном сыске, то в похоронном бизнесе, затем на короткое время снова поступили на службу к бывшему работодателю, но обманули его, провалили дело и расстались с ним со скандалом. Уже довольно долгое время вы не имеете постоянных занятий и вот совершенно неожиданно обнаруживаетесь в сомнительном баре ничего не значащего городка, где устраиваете драку с моими людьми. Согласитесь, что вопрос мой весьма логичен, и я имею все основания его повторить: что вы делали в Анненбауме?

– Если вы действительно знаете про меня все, – медленно сказал я, – то должны понимать, что ответа не будет.

Фон Зильбер задумчиво сделал затяжку, выпустил дым и кивнул.

– Согласен, возможно, мы не с того начали. Давайте я немного расскажу о себе, коль скоро уж про вас мне абсолютно все известно. Сигару?

– Спасибо, но я не так давно бросил.

– Зря! Тогда, может быть, выпьете? У меня превосходный портвейн, обычно я начинаю утро с него, – сказал он с некоторым вызовом.

От выпивки я бы тоже сейчас отказался, но нужно было поддерживать имидж, созданный полуночными посиделками в «О’Рурке», и я ответил:

– Пожалуй, да.

Из раскрытого глобуса «Земное яблоко», который предсказуемо оказался баром, появился еще один хрустальный бокал. Портвейн и в самом деле был великолепен, о чем я искренне сообщил Аристарху Леонидовичу.

– Ну еще бы! – воскликнул он. – Настоящий порто 1978-го! Чувствуете чернослив? А яблочную пастилу? Да вы присаживайтесь, что это мы на ногах...

Я сел на чиппендейловский стул так, чтобы краем глаза следить за дверью. Аристарх Леонидович опустился в кресло у себя за столом; двузубая корона над его головой смотрелась довольно нелепо и более напоминала внезапно выросшие рога карнавального черта, чем королевский венец. Он сделал большой глоток и с наслаждением затянулся сигарой.

– Этим местом владел еще мой отец. Можно сказать, что в некотором смысле это наше родовое гнездо. Про моего отца вы могли слышать: Леонид Иванович Зильбер, академик, доктор наук, мировая величина в области генетики... Нет? Ну, об этом как-нибудь позже. На стене, кстати, его двустволка, вместе с прочим досталась мне по наследству, я подвесил как дань уважения Чехову. Так вот, я унаследовал Усадьбу после смерти отца пять лет назад, и уже тогда у меня родилась та самая идея, которую я с успехом реализую сегодня. Да, имелись связи, довольно высокие, некоторые знакомства достались мне от отца, но это не главное, знаете ли: связи – всего лишь ресурс, который можно развить, а можно, так сказать, и профукать... У меня степень по философии, и я прекрасно умею видеть тенденции, без ненужной скромности скажу, лучше очень и очень многих. В сочетании с интеллектом это позволяет создавать великие вещи, действительно великие.

Он затушил сигару в пепельнице размером с тазик для умывания и щедро добавил себе портвейна.

– Я открыл учебное заведение для сыновей самых влиятельных людей нашего общества... Академия Элиты! Заметьте, не просто для каких-то нуворишей с жалким миллиардом в кармане, а для тех, кто не только имеет доступ к неограниченным финансовым средствам, но еще и почти столь же не ограниченную ничем власть и, что самое главное, перспективы передачи наследования этой власти своим детям. И вот тут возникает проблема, ибо те самые дети далеко не всегда к такому готовы. Помните, как говорил Платон: плохие времена рождают сильных людей, сильные люди создают хорошие времена, хорошие времена рождают слабых людей...

– Это не Платон.

– В самом деле? А я всегда думал... Впрочем, какая разница! Так вот, отцы моих воспитанников в плохие времена проложили себе путь к богатству и власти не только умом, но и силой духа, и жестокостью – да, иногда беспримерной, всем тем, что зовется инстинктом убийцы. Вам должно быть понятно, о чем я. И это совершенно нормально: любая аристократия всегда происходила из военной элиты, а это люди, которые способны на то, что большинству не под силу. Только кажется, что времена изменились, но на самом деле все осталось как прежде. Наш современный культурный слой тоньше ткани дорогого костюма и, когда доходит до дела, то под ним быстро обнаруживается кольчуга викинга или пиратский камзол. Ну или крестьянская рубаха, а то и рабское рубище. Да, сегодня элиты не участвуют в войнах в буквальном смысле этого слова, но та борьба за положение и власть, которую они ведут каждый день, требует не меньшей воли и силы характера, чем для того, чтобы вогнать врагу в череп секиру. Да и ставки в этой борьбе предельно высокие. Тут увольнением и отправкой на пенсию не обходится. Поэтому отцы, которые практически насмерть бьются за будущее своего рода, хотели бы видеть такими же сильными и жесткими своих сыновей. А где их этому выучить? В Кембридже, может быть? Там такому научат, что потом отцу не отделаться от позора. Никакой заграничный колледж не научит, как быть настоящей аристократией, истинной знатью. А я – научу. Это моя миссия, если угодно, – не допустить повсеместного наступления тех самых плохих времен, которые создаются слабыми людьми... Если не поздно еще.

Аристарх Леонидович открыл крышку настольного хьюмидора, извлек еще одну сигару и стал раскуривать ее от огромной зажигалки в виде олимпийского бегуна с горящим факелом.

– Тут дело не только в учебной программе... пых-пых... хотя и в этом тоже. У нас сбалансированный курс разнообразных предметов... пых-пых... направленных на всестороннее развитие. История, мировая художественная культура, социальная психология... пых-пых... да что за черт, никак не разгорается... риторика, логика, философия... пых-пых... Ну наконец-то! Все это дополнено обязательными уроками верховой езды, рукопашного боя, классического фехтования и стрельбы, что полезно для физического и психологического развития. Очень важно и пребывание вне привычной обстановки комфорта: условия в Усадьбе спартанские, особенно в сравнении с тем, к чему воспитанники привыкли у себя дома: интернета нет, мобильной связи тоже, смартфоны и всякие прочие гаджеты строго запрещены. Разумеется, исключен алкоголь, не говоря уже про наркотики, за этим мы следим особенно строго.

– Безусловно, – согласился я и приподнял бокал.

Аристарх Леонидович усмехнулся:

– Это привилегии главы Академии. Как, кстати, и связь с доступом в сеть: у меня есть, разумеется, спутниковый телефон и компьютер, но даже я стараюсь использовать их не слишком часто. Для всех прочих – полный цифровой и информационный детокс. В Усадьбе прекрасная библиотека, вполне достаточная для досуга и образования. Но главное, чему мы тут учим, – это идея, умение осознавать себя элитой, вести себя соответственно, управлять низшими и жить в условиях четкой иерархии общественных отношений. По сути, мы формируем генетический код новой знати, можно сказать, биологический вид истинной аристократии. Каждый год воспитанники создают и защищают проект, который должен показать, насколько они продвинулись в формировании аристократического сознания. Мы с педагогическим советом даем оценку, беседуем о достижениях с отцами наших подопечных и по итогу совместно принимаем решение, завершить наше сотрудничество или продлить еще на год. Например, из нынешней группы четверо проходят уже второй курс обучения. Это, конечно, позволяет закрепить полученный результат. Плюс ежедневная практика в господских отношениях с фирсами...

– С кем, простите?

– С фирсами. Личные слуги и телохранители, трем из которых вы порядочно всыпали накануне. Это моя идея так их назвать, по имени Фирса – помните, старый лакей из «Вишневого сада»?

– Тот, что умер в финале?

– Да, при этом никогда не желал иной жизни, кроме службы хозяевам, и до самого конца сохранил верность господам и их дому! Достойнейший пример для подражания! Наших фирсов мы набираем на службу в основном из числа бывших военных с соответствующими боевыми навыками и опытом; кроме того, военнослужащие, как правило, уже приучены к дисциплине и беспрекословному подчинению приказам, даже самоубийственным, не говоря уже про какие угодно прочие, так что процесс адаптации к роли слуги проходит легче. У них даже жалование имеется, но небольшое: простых людей большие деньги развращают. Слуга не должен жить хорошо, он должен зависеть от милости господина и быть благодарным, когда тот ее проявляет. А если закармливать деньгами, так им всегда будет мало, и станет хотеться еще, и чем больше платишь, тем больше им будет нужно, так что хоть миллион, хоть два в месяц – они потом за эти деньги тебя же и продадут. Наши фирсы живут здесь же, всегда состоят при молодых господах, исполняют любые распоряжения, а в случае провинности несут наказание: как правило, их секут плетьми на конюшне, причем сами же воспитанники. Это великолепно развивает навык управления у одних и послушание у других. Имен у фирсов нет: как вам должно быть известно, для крепостных и слуг традиционно использовались или сокращенные уничижительные имена – всякие Ваньки, Палашки – или просто клички, как, например, Левша у Лескова. Это же не имя, а просто прозвище, типа Рябого или Кривого. Впрочем, такого сорта публика и сама охотно отказывается от имени, простонародью близка эстетика всяких кличек, погонял и этих... как они называются... погремух. Лично я связываю это с архаическим типом сознания, когда имя скрывалось из суеверных побуждений, чтобы не сглазили или порчу не навели. По моему замыслу, фирсы должны оставаться при господах и после выпуска из Академии, служа им до самой смерти...

– Какой возвышенный смысл для человеческой жизни.

– Вы находите? – Аристарх Леонидович прищурился на меня сквозь дым. – Что ж, тогда вам будет проще принять мое предложение.

– Какое же, позвольте спросить?

Фон Зильбер картинно развел руками.

– Присоединиться к Академии Элиты в качестве одного из фирсов, конечно! У нас, видите ли, может образоваться вакансия. Точнее, наш общий знакомый Граф хочет, чтобы таковая образовалась. Сейчас в Академии учатся шестеро воспитанников, четверых из которых вы видели. Самому младшему, Василию Ивановичу, едва исполнилось пятнадцать, а старшим по восемнадцать лет. Самый взрослый, кстати, мой сын Вольдемар, ему в августе сравнялось девятнадцать. Вы могли обратить на него внимание, такой импозантный, серьезный юноша с длинными волосами...

Я вспомнил ненавидящий взгляд бледно-голубого и бездонного-черного глаз и кивнул.

– Да, обратил.

– Тогда вы заметили также, что Граф – его фирс. Но дело в том, что, помимо обязанностей слуги, Граф командует прочими фирсами, обеспечивает внутреннюю безопасность в Усадьбе, организует несение караульной службы, а еще преподает фехтование и верховую езду, что вступает в определенный диссонанс с его подчиненным положением. Для меня лично во всем этом противоречия нет, но Граф переживает некоторый внутренний раздрай. Он вообще человек интересный и небесталанный: в прошлом боевой офицер, на досуге кропает и даже издает какие-то фантастические книжки, разумеется, под псевдонимом... В общем, я сказал ему, что если он приведет достойного кандидата на позицию фирса для Вольдемара, то я согласен оставить его в должности начальника службы безопасности и учителя, а это совсем другое место в иерархии: прощайте конюшня и плети, здравствуй уважение и обращение по имени с отчеством. Он оказался так впечатлен вашими способностями, проявленными в давешней маленькой стычке, что решил привезти сюда, чтобы проверить, не пригодитесь ли вы нам в качестве его замены. Пока вы дремали, Граф успел съездить в Анненбауме, узнать адрес вашего жилища, поднять с постели и разговорить квартирную хозяйку, побывать у вас на квартире, забрать вещи и вернуться обратно – вот что делает мотивация! Ну а потом впечатлился и я, собрав сведения по своим каналам. Считаю, что вас вполне можно принять на испытательный срок. Ну что, согласны?

Это звучало как исполненный первый пункт плана – оказаться внутри Усадьбы и суметь здесь остаться, но в простоте достижения цели мне интуитивно чувствовался какой-то подвох. Я медлил с ответом, и тут Аристарх Леонидович небрежно добавил:

– Но сперва, разумеется, вас следует высечь.

– Что, простите?..

– Высечь, – спокойно повторил он. – Как и полагается, на конюшне. И это еще будет лучший исход для вас, уж поверьте. Вы знаете, чьего сына вчера пнули ногой, как собаку? Полагаю, что и представить не можете. Но даже это еще полбеды, ибо пощечину вы влепили племяннику такого человека, что я даже имя его не произношу всуе, а для себя называю просто лорд-адмирал... Знаете, let those who are in favour with their stars, of public honour and proud titles boast...

– Whilst I, whom fortune of such triumph bars, unlooked for joy in that I honour most.

Аристарх Леонидович негромко похлопал в ладоши.

– Неплохо, неплохо! Ну, раз вы в состоянии цитировать сонеты Шекспира в оригинале, то знаете, что в его времена, дабы спасти от ненависти недалеких мракобесов-пуритан актерские труппы, их официально оформляли как слуг влиятельных вельмож, например, лорда-адмирала или лорда-камергера... Кстати, сын лорда-камергера тоже здесь учится, и к нему, слава богам, вы не приложились. Так вот, пощечина племяннику лорда-адмирала в обычной ситуации без сомнения стоила бы вам жизни, вне зависимости от ваших навыков, связей и опыта. Пусть вас не вводит в заблуждение его, так сказать, непрямое родство: Лаврентий – сын рано овдовевшей сестры лорда-адмирала, которого он воспитал как родного сына, а любит, пожалуй, больше своих собственных детей; такое случается, порой, знаете ли, когда отцы по какой-то причине предпочитают своим сыновьям кого-то другого... Так вот, вас бы нашли в течение часа, где бы вы ни прятались, и переселили в лучший мир, причем, скорее всего, переселение это прошло бы весьма болезненно. И никакой закон не смог бы вас защитить, потому что для людей такого уровня и масштаба закона не существует. Граф спас вам жизнь тем, что притащил сюда, ослушавшись, между прочим, прямого приказа моего сына, за что ему тоже предстоит понести наказание, и весьма чувствительное, ибо Вольдемар имеет жесткий характер и тяжелую руку. Поэтому, Родион Александрович, будьте признательны, примите с достоинством то, что вам причитается, и поступайте на службу. Сейчас для вас это лучший выход.

– Я предпочту иной.

– Какой же?

– Через двери.

Аристарх Леонидович вздохнул и сокрушенно покачал головой.

– Знаете, я много размышлял на тему власти и создал собственную ее формулу, – сообщил он. – Когда-нибудь я разовью свои умозаключения до отдельной монографии, а пока вот вам краткая суть: власть – это возможность убить безнаказанно. Всё, точка. Если вы подумаете, то согласитесь с такой формулировкой. И больше власти у того, кто может, оправдывая себя законом ли, необходимостью, пользой, обычаем или понятиями, убить больше людей, не боясь наказания. Так вот, любезнейший Родион Александрович, здесь, в периметре Усадьбы Сфинкса, моя власть абсолютна. Стоит мне приказать...

– Не успеете.

Фон Зильбер откинулся в кресле и прищурился на меня через дым.

– Вы безоружны, – заявил он.

– У вас на столе нож для бумаг, пресс-папье и несколько перьевых ручек. Можете выбрать.

– Ружье заряжено.

– Даже встать не получится, не говоря уже, чтобы дотянуться.

– За дверью Граф.

– Сочувствую ему.

– Есть и другие.

– У Графа в кобуре револьвер, в нем семь патронов, мне точно хватит, – ответил я и добавил: – Однажды я заколол человека заточенным карандашом. Пробил ему яремную вену. Другого оружия при мне не имелось. Это было на 22-м этаже отеля «Ритц-Карлтон» в Гонконге. И я ушел оттуда целым и невредимым, притом что 21-й и 23-й этажи были полностью заняты охраной убитого. Так что не испытывайте судьбу, Аристарх Леонидович. Благодарю за портвейн.

Я встал. Кабан и лось таращились на меня со стен. Фон Зильбер смотрел с любопытством, а когда я направился к двери, вдруг громко расхохотался.

– Браво! – вскричал он, как мне показалось, немного натянуто и едва не сорвавшись с тенора на фальцет. – Браво! Меньшего я и не ожидал!

И снова захлопал в ладоши. Я остановился, изображая недоумение.

– Ах, да садитесь же, драгоценнейший Родион Александрович! – Бокалы наполнились снова, а опустевшая бутылка отправилась куда-то под стол. – Я очень рад! Очень!

Мы снова уселись напротив друг друга; со звоном соприкоснулся хрусталь.

– Конечно же, я не собирался предлагать человеку вашего уровня компетенций стать простым фирсом, пусть даже для моего сына – бедняга Граф расстроится, ну и черт с ним! И уж точно не стал бы распивать с вами коллекционный портвейн, если бы счел пригодным только на роль слуги. Это была проверка. Если вдруг, паче чаяния, вы бы согласились быть высеченным в обмен на перспективу всю жизнь провести в качестве няньки и телохранителя, я бы дал Лаврентию выразить при помощи плетки всю степень своего неудовольствия, а потом приказал бы Графу просто вывезти вас в одно место неподалеку и там, так сказать, распрощаться, чтобы никто никогда не нашел. Но вы подтвердили мою правоту и умение разбираться в людях. У меня действительно есть к вам деловое предложение, так что давайте поговорим теперь серьезно. Но сперва я хочу вернуться к тому, с чего мы начали. Итак, что привело вас в Анненбаум?

Наступило время легенды.

– Работа. Вернее, я так предполагал. Потенциальный клиент назначил здесь встречу, но не явился.

– Что за клиент?

– Понятия не имею. Мы общались анонимно, современные информационные технологии это позволяют.

– Увы, это так, – сокрушенно покивал Аристарх Леонидович. – Главное зло современного мира, на мой взгляд. На вашем, с позволения сказать, телефоне только несколько входящих звонков с номеров, на которые нельзя дозвониться.

– Все верно, – согласился я. – Это цифровая телефония. Последний раз мне позвонили девять дней назад, чтобы назвать время и место встречи: здесь, в Анненбауме, в пабе «О’Рурк», где я вчера и встретил Графа с компанией.

– Почему не взяли с собой личный смартфон?

– Деловая этика. Если что-то пойдет не по плану, нужно максимально затруднить получение любой информации обо мне.

– Как видите, в нашем случае это не сработало, – констатировал Аристарх Леонидович. – Но вы, конечно, не могли предположить, с человеком какого масштаба придется иметь дело. Итак, потенциальный клиент не явился на встречу. Почему вы не уехали сразу, а застряли тут на неделю?

– Размышлял, – ответил я. – К тому же, если говорить откровенно, у меня не было других вариантов. Так что не все ли равно, где сидеть без дела – в Анненбауме или в Петербурге?

Аристарх Леонидович помолчал, задумчиво глядя на угасающий под толстым слоем белого пепла тлеющий кончик сигары, и вдруг спросил:

– Что движет вами по жизни, Родион Александрович? Что для вас ценно? Ведь быть не может, что только деньги, вы слишком умны для этого. Вера? Любовь?

– Ни то, ни другое, – ответил я честно. – Жизнь ценится не сама по себе, а потому, что существует страх перед смертью. На самом деле люди не любят жизнь, но лишь боятся смерти.

– Тогда, быть может, надежда?..

– Надежда не более чем морковка, подвешенная у морды осла. А страх смерти – это кнут погонщика, ну или морковка сзади.

Аристарх Леонидович усмехнулся.

– Если вы ни во что не верите, ничего не любите и ни на что не надеетесь, то зачем вы живете?

– Из любопытства. Одна знакомая девушка сказала как-то, что умирать обидно – это как будто уйти из кинотеатра до того, как кончится фильм. Мне интересно досмотреть до конца.

– Звучит довольно амбициозно, – заметил фон Зильбер. – Что ж, меня все устраивает. Перейдем к делу.

Он встал и снова подошел к окну, сцепив за спиной руки и глядя в заштрихованную начавшимся дождиком серую пустоту. Я ждал.

– Я уже говорил вам, что жизнь знати – это не возлежание на перинах из облаков, как представляется простонародью, а постоянная борьба, прежде всего, друг с другом. В этом нет ничего нового, возьмите хоть мифологию, хоть историю: от античного Олимпа до двора Короля-Солнце и наших времен вы увидите одно и то же. Я пользуюсь покровительством в самых высших кругах нашей аристократии: мой проект курирует лично лорд-камергер, входящий в попечительский совет вместе с лордом-адмиралом, но при этом отношения между ними самими весьма напряженные. Говоря языком обывателей, они возглавляют две противостоящие друг другу башни. Отцы остальных воспитанников не сталкиваются друг с другом прямо, но тоже ведут свои сложные игры, поэтому, хочу я того или нет, но и Академия Элиты оказывается встроенной в систему сдержек и противовесов, к сожалению, в качестве объекта, а не субъекта.

Аристарх Леонидович помолчал и вздохнул:

– Когда бы грек увидел наши игры!..

Потом снова сел в кресло и продолжил:

– В начале июня у нас произошла трагедия: погиб воспитанник. Упал и сломал себе шею. Его нашли рано утром, в холле первого этажа, у подножия лестницы. Видимо, неловко оступился в темноте и скатился со ступеней. Куда он пробирался средь ночи, осталось неизвестным: никто ничего не знал, не видел, не слышал, ну или просто не счел нужным рассказывать.

– А камеры?..

– В Усадьбе Сфинкса нет камер видеонаблюдения, – отрезал фон Зильбер. – И не будет. Это принципиально важно. Безопасность обеспечивается иным образом, я расскажу в двух словах, если уж зашел разговор. Территория вокруг Усадьбы – а это, чтоб вы понимали, больше сорока квадратных километров, включая лес на юго-западе, речку, старый парк и прочее – обнесена проволочной изгородью под напряжением и со сверхчувствительными датчиками. Въезд возможен через два контрольно-пропускных пункта: на юго-востоке, ближе к Анненбауму, через который вас сюда привезли, и на севере. На КПП постоянно дежурят вооруженные группы быстрого реагирования. Они мне не подчинены и не подотчетны, это структуры лорда-камергера. В случае нарушения ограды периметра на место немедленно вылетает дрон с камерой; если изгороди коснулось животное, что случается редко, то на место по необходимости выезжает бригада ремонтников. Если вдруг через ограду попытается проникнуть человек, то очень быстро приедут специалисты другого профиля. Но такого не бывало ни разу. Далее – и это особенно важно в контексте последующего рассказа – на КПП установлены... не знаю, как сказать правильно... глушители, создающие помехи, полностью исключающие возможность любого вида связи с территории Усадьбы. Единственное исключение сделано для частоты, на которой работает мой спутниковый телефон, но при попытках воспользоваться ею с другого аппарата, источник сигнала будет немедленно обнаружен и к нему сразу выдвинется охрана. Внутри Усадьбы фирсы при необходимости используют рации, работающие на расстоянии не более двух-трех сотен метров, и также не имеющие возможности преодолеть внешнюю помеху. Есть внутренний телефон – вот, аппарат у меня на столе, такие же установлены в холлах всех трех этажей, в комнате экономки, в казарме у фирсов и в будуаре Восточной башни; еще имеется система громкой связи, работающая из моего кабинета, и кнопка, включающая сирену тревоги. Она вот здесь, под столом. Кроме того, в обязанность фирсов входит несение караульной службы в ночное время, проще говоря, дежурство по периметру здания. Все эти меры я лично считаю исчерпывающими для обеспечения безопасности воспитанников. Поэтому никакого видеонаблюдения, повторюсь, у нас нет и не будет. Здесь формируют навыки поведения будущих аристократов, свободных от электронной слежки.

– Возможно, такая слежка помогла бы прояснить обстоятельства смерти одного из этих аристократов, – заметил я.

– Не усложняйте, – нахмурился Аристарх Леонидович. – Мальчик погиб в результате несчастного случая, который стал следствием нарушения режима: вместо того, чтобы спать, бог весть куда отправился ночью. Да, событие неприятное, но дело в другом: его отец узнал обо всем прежде, чем я сообщил. И попечительский совет тоже, причем в лице лорда-адмирала. Я не стал докладывать сразу, взял время, чтобы во всем разобраться, но мне позвонили буквально через двадцать минут после того, как обнаружили тело.

– Осведомитель?

– Несомненно. Причем в случае гибели этого несчастного Глеба я, хоть и выслушал претензии в том, что не доложил тотчас, то все равно сообщил бы наверх, такое не утаишь. Но у нас порой бывают незначительные происшествия, так сказать, сор, который я бы не хотел выносить за порог, но кто-то его туда постоянно вытаскивает, причем порой раньше, чем я сам узнаю. Например, про драку или про то, что кто-то ухитрился пронести в Усадьбу спиртное. Как это можно сделать, учитывая полную информационную блокаду и средства радиоэлектронного подавления, совершенно неясно. Причем вся эта информация сразу идет в те круги, к которым принадлежит лорд-камергер, и неприятно сказывается на его репутации. Казалось бы, мелочи, и Академия Элиты – не самый большой из проектов, но тут учатся дети отцов, которые так или иначе ему доверяют, и потерять такое доверие будет очень неприятно в ситуации непрекращающейся аппаратной борьбы.

– Похоже на подрывную деятельность, – заметил я.

– Не просто похоже! Это она и есть в чистом виде. Более того, кое-кто из ближнего круга лорда-камергера прямо предупредил меня, что в отношении Академии в скором времени готовятся провокации и что, вероятнее всего, внутри действует агент влияния. К огромному сожалению, у меня нет ресурсов, чтобы его обнаружить.

– У вас тут полдюжины бывших военных со спецподготовкой.

– Ах, бросьте! – отмахнулся Аристарх Леонидович. – Умение ломать кости и стрелять без промаха не делает их пригодными к работе контрразведчика. Они просто ловкие убийцы и громилы, слуги с соответствующей ментальностью и интеллектом. Кроме того, я никого из них не нанимал лично, в отличие от преподавателей и прислуги. У меня нет возможности вербовать отставных военнослужащих или вышедших в тираж наемников. Я согласовывал, конечно, кандидатуры, но всех присылали из попечительского совета, а следовательно, доверять им полностью я не могу.

– Попросите помощи у лорда-камергера. У него наверняка найдутся профильные специалисты.

– Не хочу его беспокоить.

«И сообщать, что не в состоянии решить проблему самостоятельно», – подумал я.

– Я посвятил в ситуацию Графа и попросил его разобраться, – он понизил голос. – Кстати, как вам Граф?

– Полагаю, он человек чести, – деликатно ответил я.

Фон Зильбер расхохотался.

– Как дипломатично и как точно! Вы правы: да, Граф верит в этот набор архаизмов, называемых честью, предназначенный для манипуляции человеческим поведением там, где нет четких предписаний закона. Лично я считаю, что честь придумали, чтобы не переплачивать. Человек чести, вот именно... – Аристарх Леонидович покачал головой. – В общем, Граф в поисках агента влияния не преуспел, хотя знает тут всех и служит в Академии с самого основания, уже три года. И тут вдруг вы.

– Признаюсь, мне удивительно ваше доверие.

– Видите ли, незнакомцу иногда проще довериться именно потому, что он явился со стороны, а значит, непредвзят, беспристрастен и никем не завербован. Хотя я человек не беспечный и, более того, подозрительный. Если бы с такими навыками и опытом вы сами спровоцировали моих воспитанников и их дуболомов где-нибудь на улице, я бы решил, что это попытка внедрения, и позвонил куда следует, чтобы вас разговорили перед тем, как закопать. Или сам бы отдал такой приказ Графу. Но дело в том, что абсолютно невозможно было просчитать ту случайность, которая столкнула вас всех в той жалкой распивочной, подобное невозможно подстроить. А я в случайностях всегда вижу возможность. И для меня она сейчас очевидна, если, конечно, вы сочтете достаточно интересным для продолжения своего фильма сюжетный ход, в котором оказываете мне услугу по поиску осведомителя, скрывающегося в стенах Усадьбы.

Я для приличия изобразил раздумье, глядя по сторонам. Из-за покрытого желтоватой патиной края большого зеркала высунулся я в отражении, поправил узел черного галстука и заговорщицки подмигнул.

– Мне понадобится доступ во все помещения Усадьбы и право свободного перемещения по территории.

– Они у вас будут.

– Оружие?

– Исключено. В стенах Усадьбы оно под запретом, тем более для учителей.

– Граф расхаживает с револьвером.

– Только потому, что сопровождал вас. Все оружие в Усадьбе хранится под замком, ключ есть у Графа и у меня. Фирсы получают его, когда выезжают вместе с воспитанниками за территорию, а потом возвращают обратно. Исключения составляют случаи, подобные сегодняшнему, и занятия по стрельбе. Еще дуэли, но это сугубо теоретически.

– Дуэли?

– Узнаете позже.

– Еще потребуется информация.

– Говорите.

– Личные дела прислуги и фирсов.

– Прислуги – без проблем, фирсов – ограниченно, это связано в некоторых случаях с государственной тайной.

– Полные сведения о воспитанниках и их семьях.

– Тут пока воздержимся. Всему свое время. Что-то еще?

– Кто была та девушка, которую вчера преследовали?..

По лицу Аристарха Леонидовича прошла тень.

– Доверие – это путь, – назидательно сказал он. – И мы с вами сделали по нему пока только первый шаг. Повторюсь: всему свое время. Давайте лучше поговорим о вознаграждении. Но сразу предупреждаю, что много заплатить не смогу, увы.

– Опасаетесь, что большие деньги меня развратят, как всякого простолюдина?

– Нет, ну что вы. Дело в другом: мой бюджет ограничен, хотите верьте, хотите нет.

– Родители будущих аристократов неохотно сдают деньги на шторы?

– Дело же не только в доходах, но и в расходах! Да и доходы, честно признаюсь, не так чтобы очень... Это звучит только впечатляюще: стоимость обучения – миллиард рублей в год! Но если разобраться и посчитать по старинке, что такое этот миллиард? Десять миллионов долларов. Мальчики живут тут десять месяцев в году, так что выходит всего миллион долларов в месяц – и уже не так звонко, правда? Меньше ста миллионов рублей всего. Пять раз модных артистов пригласить на корпоратив – вот и сто миллионов. Для их родителей это пустяки, не говоря уже о том, что они за десять месяцев могли бы ровно столько же и потратить, с учетом оплаты модных школ, колледжей, психологов, рехабов, карманных денег, подарков, машин, развлечений и решения вопросов то с наркотиками, то с изнасилованиями, то с драками, то с автомобильными авариями со смертельным исходом, а то и со всем вместе сразу. Кстати, это вовсе не предположения: вот Эльдар, к примеру, которого вы так бесцеремонно пнули, уже избил однажды какого-то парня то ли на дискотеке, то ли в ресторане, да так, что тот через несколько дней умер. А его приятель Никита – с ним вы еще познакомитесь – на подаренной ему неприлично дорогой и столь же неприлично безвкусной машине в пьяном виде протаранил автобусную остановку с людьми, некоторые остались калеками. К сожалению, мир еще не совершенен, приходится считаться с общественным мнением, так что отец был вынужден решать все деньгами, чтобы не ломать мальчику его семнадцатилетнюю жизнь. Поэтому для семей наших воспитанников эти десять миллионов долларов в год – пыль, вздор и одна выгода, а для меня – выручка, на которую требуется содержать всю Усадьбу, а это очень недешево, уж поверьте! Почти три тысячи квадратных метров здания XVIII века постройки, и это не считая конюшни, псарни, подсобных помещений и прилегающей территории. Я в Восточном крыле ремонт не могу закончить который год. Плюс вода в подвалах, ржавеющая кровля, с электричеством бывают перебои, канализация древняя – из рук вон: с точки зрения, так сказать, необходимых суровых условий для воспитания это даже неплохо, родителям нравится, напоминает их бурную молодость, но и оставлять нельзя это все без внимания, развалится ведь окончательно. Обязательств, связанных с охраной объекта культурного наследия, никто не отменял. Оперативные расходы опять же, еще и зарплаты все себе требуют, да и делиться, как вы понимаете, тоже нужно. – Аристарх Леонидович многозначительно показал пальцем в потолок. – К тому же, у меня есть и другие проекты, требующие инвестиций, например аналогичное заведение для девушек, Пансион благородных девиц в Петербурге – там, кстати, учится моя младшая, Машенька... В общем, постоянно приходится выкручиваться как-то, экономить на всем, не раздувать штат. Но я не жалуюсь, нет. Я несу свою бедность с достоинством. Прошу лишь учесть это при обсуждении гонорара. Итак, ваша цена?..

– Мне не нужны деньги, – сказал я.

– Я в восхищении! – вскричал фон Зильбер. – Неужели за идею? Или ради спортивного интереса?

– Не совсем. Видите ли, я тоже нахожу возможность в случайности. И если случай подарил мне беспрецедентный шанс поработать с таким человеком, как вы, то обменивать его на деньги было бы просто глупо. Давайте поступим так: я сделаю все, от меня зависящее, чтобы решить вашу проблему, и, может быть, позже обращусь с какой-нибудь просьбой, исполнение которой будет зависеть от достигнутых результатов, но останется полностью на ваше усмотрение.

Бесить людей, как и располагать их к себе – умения, расположенные на двух сторонах одной медали, и обоими я владею почти в совершенстве. Сейчас наступило время для второго. Бледное лицо Аристарха Леонидовича чуть порозовело, губы тронула снисходительная улыбка; он протянул мне руку и молвил:

– Вновь убеждаюсь, что не ошибся в вас, Родион Александрович. Мы договорились.

Я пожал белую, немного влажную ладонь и поинтересовался:

– Осталось решить, как мы урегулируем малоприятный инцидент с пинками и пощечинами. Какова будет легенда?

– Все уже решено, – величественно сообщил Аристарх Леонидович. – У меня на этот случай был план, когда вы еще пребывали без чувств.

– Я потрясен.

– Понимаю. Итак, во-первых, мы представим сам инцидент как своего рода коллективный экзамен, полевую проверку на взаимодействие и боеготовность. Это объяснит полученные затрещины, а Лаврентий с Эльдаром получат возможность избавиться от гнева, выпоров как следует своих фирсов за то, что те не смогли их защитить. Так, кстати, будет справедливо. Во-вторых, я представлю Вас как нового преподавателя Академии. Насколько мне известно, вы учились на восточном отделении филологического факультета, а судя по знанию сонетов Шекспира, китаистикой не ограничились. Сейчас я читаю воспитанникам авторский курс истории и социальной культуры; Вера Андреевна – еще один наш педагог, она тоже живет в Усадьбе – преподает психологию, логику и риторику, по философии у нас есть приезжающий преподаватель... Как насчет мировой художественной культуры? Я пару раз в месяц рассказываю что-то на эту тему, но неплохо бы уделить больше внимания.

– Может быть, история литературы?

– Прекрасно! Поставим вам одну пару раз в две недели, исключительно для проформы. Что ж, давайте звать Графа – я все объясню ему и распоряжусь помочь с комнатой, обустройством, ну и посодействовать, так сказать... Граф, голубчик! Поди-ка сюда, милейший!

От новости о том, что он продолжит служить фирсом у Вольдемара, Граф побледнел; когда узнал, что я остаюсь в Усадьбе в качестве учителя, пошел красными пятнами, а после того как Аристарх Леонидович сообщил о моей тайной миссии и велел помогать во всем, его аккуратно подвитые усы встопорщились, а ноздри стали раздуваться так, будто он пробежал стометровку. Но делать было нечего: Граф кивнул, щелкнул каблуками и, едва не печатая шаг, вышел за дверь. Я еще раз пожал Аристарху Леонидовичу потную мягкую руку и поспешил следом. Мы прошли через Рыцарский зал, миновали еще один, увешанный китайскими гравюрами и гобеленами; я нагнал Графа в коридоре между входом в холл второго этажа и высокими, изукрашенными причудливой резьбой двустворчатыми дверьми и поймал за пуговицу кителя.

– Граф, голубчик, – начал я, – давай-ка назначим время, чтобы обсудить наши планы...

Он свирепо вытаращился и засопел. Я весело подмигнул, выбирая, как продолжить разговор, чтобы вывести его из себя окончательно, но в этот момент одна из резных дверей приоткрылась. В коридор выскочил невысокий стройный паренек с немного растрепанными темными волосами. Мне показалось, что он не ожидал нас увидеть и на миг растерялся, но тут же взял себя в руки, бросил строгий взгляд на Графа, потом на меня, застегнул воротник серой форменной курточки и проскочил в холл. Зазвучало эхо торопливых шагов по ступеням. Через несколько секунд из дверей следом вышла высокая женщина, одергивая серую узкую юбку, обтягивающую крутые бедра и длинные стройные ноги. У нее были коротко остриженные темные волосы. Я увидел ее со спины, но узнал сразу, как будто и не прошло больше двадцати лет.

– Вера Андреевна, – заговорил Граф сквозь зубы, бросая на меня раскаленные взгляды, – спешу вам представить, наш новый учитель...

Она повернулась ко мне, я встретился взглядом с ее темно-карими, почти черными глазами, похожими на бездонные озера в заповедной лесной глуши, и понял, что она тоже узнала меня. Но не подала виду ни на мгновение.

– Вера, – она улыбнулась и протянула руку. Я машинально пожал холодные длинные пальцы. – А как зовут вас?..

Глава 4

«Близость опасности одушевляла старого воина бодростию необыкновенной», – любил говорить папа, и Алина выучила эту пушкинскую цитату еще до того, как прочла повесть про честь, беречь которую полагается смолоду. Слова эти обычно произносились, когда, как уже много позже стала она понимать, день отцу предстоял как минимум непростой, но в детстве они воспринимались забавной поговоркой. Воспоминания были живыми, как волшебная вода в сказке: широкие полосы яркого солнечного света из окон, дверь в ванную приоткрыта, папа, высокий и сильный, бреется у раковины, снимая станком полосы белой пены и сосредоточенно глядя в зеркало, потом подмигивает и говорит:

– Близость опасности одушевляла старого воина бодростию необыкновенной! – и Алина, которой, наверное, лет пять или шесть, весело прыгает при этих словах от невесть откуда берущегося, захватывающего восторга, а где-то неподалеку стоит мама, покачивая головой, и совсем непонятно, отчего она так встревожена...

Алина вспомнила эти слова и ощущение детского ликования, едва открыла глаза утром вторника, впервые за долгое время проснувшись полной сил, с ярким желанием жить, и радуясь наступившему дню, который уныло заглядывал в окна безжизненно-пасмурным светом и словно бы хмуро недоумевал, с чего вдруг столько энтузиазма. Ни начинающийся мелкий дождик, ни предательски расплескавшийся по плите закипевший кофе, ни даже ленты новостей настроения не испортили: Алина накрасилась как на свидание, уложила феном волосы, надела любимую водолазку болотного цвета, приталенный жакет с узкой юбкой, подхватила с тумбочки ключи от машины и вышла из дома одушевленная необыкновенной бодростью, а еще немного постыдной радостью, оттого что гарантированно испортит кое-кому день.

Береза осыпала лобовое стекло поцелуями опавших листьев. Алина села за руль и выехала на проспект, тянувшийся вдоль парка у Муринского ручья; в голове как будто включился автопилот, точнее всякого навигатора безошибочно направлявший ее к старому месту работы, Бюро судебно-медицинской экспертизы на Екатерининском. Чтобы еще немного себя завести перед предстоящим визитом, Алина включила радио, хотя обыкновенно предпочитала ездить в тишине, наедине со своими мыслями, и даже взялась подпевать: что-то про солнце, луну, и что смысла – ноль, если тебя рядом нет, но это ничего, мы и без тебя смысл найдем, не сомневайся...

Впрочем, рационально она понимала, что простым день не будет и сложиться может по-разному. С одной стороны, внимательно изучив за ночь материалы исследования тел злополучных Вадима и Александры, Алина уже могла составить на заключение экспертизы такую рецензию, которая позволила бы семьям погибших обратиться к прокурору и подать обоснованное заявление на отмену постановления о прекращении уголовного дела. Нет, там не имелось никаких грубых нарушений, и в целом все было исполнено на хорошем профессиональном уровне, но Алина отчасти чувствовала, отчасти знала, на что обращать внимание и где искать, а потому, конечно, нашла. На этом можно было бы остановиться, но, с другой стороны... С другой, возникало сразу несколько мотивов и соображений, главные из которых не описывались доводами рассудка, но ощущались интуитивно – так, верно, хищник чувствует свою будущую добычу и идет по следу, невидимому для других, хотя Алина отдавала себе отчет, что более похожа не на хищника, а на адреналинового наркомана, лезущего на рожон.

– Меня завтра весь день не будет, – сообщила она вечером Зое, когда Белопольская ушла, унося с собой пусть и слабую, но оттого не менее дорогую надежду на справедливость. – Нужно доехать до морга по этому делу.

Зоя, конечно, немного расстроилась, что придется остаться в офисе, но, во-первых, Алина объяснила, что предстоит встреча со одним старым знакомым, которую лучше провести одной. А во-вторых, текущих дел тоже никто не отменял: нужно было разбираться с квалификацией степени тяжести травм после столкновения двух самокатчиков, исследованием следов укуса йоркширского терьера и экспертизой вреда здоровью полумедийной полузвезды, получившей некроз губы после очередного укола гиалуронки.

Черный BMW, блестя каплями дождевой влаги на полированных боках и тонированных стеклах, медленно въехал во двор Бюро судмедэкспертизы, словно кайман, ищущий в тихих заводях жертву. На крыльце кто-то курил, но при виде автомобиля исчез так быстро, что Алина не успела никого рассмотреть. Она решительно миновала проходную, взмахнув просроченным пропуском, который так и не удосужилась сдать, и, печатая шаг каблуками по пожилому сероватому линолеуму коридора, стремительно пошла по коридору; полы пальто развевались, позади скручивались вихри теплого воздуха, в которых оживали и шелестели испуганным шепотом бумажные листы приказов и объявлений на стенах. Кто-то вышел из кабинета, ойкнул и снова скрылся. У лестницы на второй этаж Алина столкнулась с Лерой; та побледнела, но сохранила присутствие духа.

– Здравствуй, Лера.

– Ой, здравствуйте, Алина Сергеевна! А вы к нам?..

Алина остановилась, серьезно взглянула на свою бывшую ассистентку и сказала:

– А вас тут еще не предупредили разве? Нет? Ну передай всем, пусть готовятся.

За пару шагов до ее бывшего кабинета к холодным казенным запахам коридоров добавился жирный дух какой-то неаппетитной еды. Алина рывком распахнула дверь и вошла. Подставки с ароматическими палочками и вазочки с саше, которые она в свое время заботливо расставила по углам, исчезли, зато появилась древняя микроволновка со стоящим поверх здоровенным электрическим чайником. В воздухе не слишком просторного кабинета сгустилась вонь только что разогретой пищи. За рабочим столом сидел человек в голубовато-серой рубашке и сером галстуке и что-то жевал; унылый пиджак висел на высокой спинке кресла, нависая лацканами над головой. Одной рукой сидящий двигал компьютерную мышку, в другой держал большую кружку, над которой поднимался пар, а сбоку свисала нитка с бумажной биркой; на столе рядом с клавиатурой стоял пластиковый контейнер с желтоватыми комьями, источающими запах школьной столовой. Человек оторвал взгляд от компьютерного монитора и уставился на Алину: его и без того немного выпученные глаза округлились, щеки надулись, будто у жабы в брачный период, и смесь пережеванного риса и чая с шумом вырвалась изо рта, забрызгав экран. Он подскочил, непроизвольно взмахнул рукой, уронил чашку с чаем в контейнер и снова рухнул в кресло, шипя и лихорадочно вытирая ладонями рубашку и брюки. Позади на мгновение приотворилась и поспешно захлопнулась дверь кабинета.

– Привет, Эдик, – сказала Алина. – Как дела?

Бывшего – а теперь опять нынешнего – начальника отдела судебно-медицинской экспертизы трупов звали Эдип Михайлович Иванов. В последний раз они виделись на допросе и очной ставке, когда трясущийся от страха Эдип бросал на Алину умоляющие взгляды, а она рассказала очень серьезным людям в строгих костюмах ровно столько, чтобы дело ограничилось для него только увольнением. Впрочем, Эдип никогда не забывал, что и увольнение, и крайне неприятные допросы, и холодная дача, где он несколько дней прятался в компании водки, отчаяния и заряженного ружья, случились в его жизни лишь потому, что некая Алина Назарова, когда-то бывшая его подчиненной, однажды нарушила несколько правил и пошла до конца в своем стремлении отыскать правду и причинить справедливость, поэтому сейчас он выглядел как его античный тезка, узревший висящую в петле Иокасту.

– Алина! – Эдип кое-как поднялся, отряхивая с себя капли и крошки и пытаясь изобразить радостную улыбку. – Вот неожиданность!

– Я, признаться, тоже была удивлена, когда узнала, что ты вернулся.

– Ну так жизнь-то нынче какая! Устаешь удивляться. Опять же, кадровый голод, так сказать... Так что уже почти год, как в должности. Ну а что ж ты так, не позвонила, не предупредила? Незваный гость, он... как там в пословице говорится? Хуже чего?

– Хуже всего, – сообщила Алина и села. – Ты садись, садись, Эдик.

Эдип оставил попытки улыбаться и сел, как-то неловко и боком. Алина заметила, что он похудел, даже полные губы как будто стянулись и побледнели, а в толстых сальных кудрях добавилось седины.

– Чем обязан?

Алина открыла портфель и достала оттуда копию заключения экспертизы.

– Твоих кистей работа?

Эдип вытер пальцы о галстук и взял документы.

– Так... – он пробежал взглядом страницы. Алина внимательно наблюдала. – Ну, заверяющая подпись моя, но собственно предварительный осмотр и исследование делал, как ты можешь заметить, не я.

– Заметила. И давно Лера Беляева стала экспертом?

– Примерно полгода как. Она на стажировке сейчас. Не все же ей ассистентом быть, правда? У нее и образование соответствующее. Дорогу молодым! – он неловко рассмеялся, махнул куда-то рукой, покачнулся в кресле и с трудом удержал равновесие.

– А как так вышло, что эксперт-стажер одна оказалась на месте двойного убийства?

– Была дежурной, вот и все.

– Допустим. И вскрытие тел по делу об убийстве двух и более лиц тоже проводила одна?

– Грешен, – сокрушенно развел руками Эдип. – Привык доверять людям. Да и Беляева, знаешь ли, не новичок, столько лет училась, можно сказать, у лучших... у лучшей... Это исключительно для того, чтобы она могла развиваться, училась сама принимать решения...

– И подписывалась на заключении об ответственности за дачу ложных показаний тоже сама, да? А ошибки, если что, можно на неопытность списать. Жизнь, я вижу, кое-чему тебя научила.

Эдип насупился.

– Так, а в чем, собственно, дело? К чему весь этот, с позволения сказать, напор?

– Как ты знаешь, Эдик, у меня теперь свой центр судебно-медицинских экспертиз... Ты ведь знаешь?

Он кивнул.

– Ко мне обратилась женщина, крайне раздосадованная тем, что некий следователь Мартовский воспользовался состоянием родителей этого мальчика... – Алина показала на лежащие на столе листы, – Вадима, и прекратил дело в связи со смертью подозреваемого, основываясь, в том числе, на результатах твоей...

– ...не моей!

– ...твоей экспертизы. Я взялась за рецензирование и обнаружила некоторые, мягко скажем, огрехи.

– Предположим, и что с того? Пиши рецензию, передавай своей клиентке, пусть составляют ходатайство о выведении экспертизы из материалов дела, сами или через адвоката... Ты же знаешь процедуру. Зачем ко мне-то пришла?

– Дать тебе шанс, – веско ответила Алина. – Не первый раз, заметь. И чтобы задать несколько вопросов.

Она замолчала, пристально глядя Эдипу в глаза. Он с трудом отвел взгляд и принялся старательно смахивать со стола крошки риса.

– Например, мне странно, что с шеи убитой не были сняты отпечатки пальцев. Кровоподтеки на месте сдавливания ярко выраженные, само сдавливание производилось со значительной силой: подъязычная кость сломана, хрящи гортани тоже, следовательно, контакт пальцев убийцы с кожей на шее жертвы был очень плотный. Тела обнаружены довольно быстро, не более чем через шесть часов после смерти, в ранней стадии трупного окоченения, в помещении с низкой температурой воздуха...

– Там окно было приоткрыто, – кивнул Эдип.

– Да, и Лера это учла при определении времени смерти, она молодец. И вот поэтому я удивляюсь, как на хорошо сохранившемся теле при таких условиях не нашли отпечатков?

– Ну, ты же знаешь, такое случается, – пожал плечами Эдип. – Беляева утверждает, что вообще не было никаких потожировых следов, даже смазанных.

– Возможно, и к ошибкам исследования это не относится. Меня гораздо больше интересует другое. Вот, в постановлении о назначении судебной экспертизы в числе прочих содержатся вопросы: могла ли рана на левом плече жертвы быть следствием укуса, и – внимание! – при утвердительном ответе следует уточнить, мог ли данный укус причинить подозреваемый, который, заметим, сам был найден висящим в петле. С ответом на первый вопрос все очевидно. – Алина раскрыла свой экземпляр документа. – Так, вот... следы в виде двух дуг, вогнутых друг к другу... статические вдавленные оттиски... Да, укус. Но почему ты...

– Не я!

– ...ты утверждаешь, что этот несчастный парень отхватил кусок мяса из плеча своей мертвой девушки?

– Заключение экспертизы не содержит такого вывода, – веско ответил Эдип. – Оно отвечает только и исключительно на вопросы, заданные следствием. В данном случае речь идет о возможности: может ли быть, что этот укус нанес он. И экспертиза отвечает: да, может быть.

– На каком основании?

– А почему нет?

– Трасологическую экспертизу зубов проводили?

– Не проводили, но личность достоверно идентифицировать по следам укуса на теле нельзя, ты сама это прекрасно знаешь. Радикального расхождения в размерах челюстей и раны не отмечено, так что повторюсь: почему нет?

– Где отделенный фрагмент тела? В описании содержимого желудка он отсутствует.

– Откуда я знаю? Выплюнул, спустил в унитаз, в окошко выбросил. Не по окладу вопрос, у следствия и криминалистов интересуйся.

– А описание исследования зубов и ротовой полости подозреваемого?

Эдип засопел. Алина с удовольствием поняла, что не ошиблась. Он взял документ, полистал, отложил в сторону, помолчал немного и сказал:

– Да, похоже, что это упустили из виду. И я как-то невнимательно проверил. Признаю. Ошибка вышла.

– Это не ошибка, а безосновательное утверждение, – уточнила Алина, – которое дало формальный повод для прекращения уголовного дела.

– Ну и дальше что? От меня ты чего хочешь?!

– Чтобы ты дал мне разрешение самостоятельно провести повторное исследование трупов.

Эдип в изумлении вытаращился на Алину.

– С ума сошла?! Может, тебе еще их на дом выдать? И думать забудь. Только через решение суда.

– Я полагаю, – продолжала Алина, – что ты просто решил немного помочь следователю Мартовскому прикрыть по-быстрому кажущееся очевидным дело. С кем не бывает, я все понимаю. Я сама много лет работала в системе. Но так вышло, что родители этих убитых детей, на одного из которых следствие желает повесить пожизненно ярлык душителя и едва ли не каннибала, обратились ко мне, и теперь возможны два сценария дальнейших событий. В первом я просто составляю рецензию на судебно-медицинское исследование, достаточную для заявления об отмене постановления на прекращение дела, все проходит спокойно, а ты разрешаешь мне самой перепроверить выводы экспертизы. Вдруг что-то еще важное оказалось упущено. А во втором сценарии ты упрямишься, а я понимаю, что тебе есть, что скрывать, и тогда делаю все от меня зависящее, чтобы создать из этого, в общем-то, пустякового случая настоящее событие, с привлечением Минздрава, Прокуратуры и с назначением служебных проверок в Следственном комитете. Ты знаешь, что я могу такое устроить, и тогда ты исчезнешь из этого кресла так же внезапно, как в нем очутился, после чего запросто можешь себя обнаружить в местах, о которых и говорить лишний раз не хочется. И повезет еще, если я не решу вспомнить старое, а ты знаешь, Эдик, на что я способна, когда по-настоящему разозлюсь, в том числе и заговорить о том, как ты...

– Хватит!

Эдип сидел, закрыв глаза; кадык ходил вверх-вниз по бледной жилистой шее.

– Ты же понимаешь, что никакой процессуальной силы твое заключение по итогам подобной повторной экспертизы иметь не будет?

– Понимаю, – кивнула Алина. – Я и не собираюсь его составлять.

– Тогда зачем тебе это?

Потому что я наперед знаю, что будет дальше, подумала Алина. Уголовное дело возобновят, результаты проведенной экспертизы выведут из материалов, назначат новое исследование, и нельзя быть уверенным в том, что на этот раз не обнаружатся вдруг какие-то новые детали, неопровержимо свидетельствующие в пользу версии следствия: например, достаточно будет микроскопического кусочка кожи, застрявшего между зубов. Отчасти исключить такую вероятность можно было, только самостоятельно осмотрев тела прямо сейчас. Впрочем, даже если ничего подобного не случится, еще через пару месяцев, максимум через полгода, дело приостановят в связи с невозможностью установить подозреваемого, и загадки таинственной смерти, настигшей осенней ночью двух совсем молодых людей в запертой изнутри квартире, разбросанных лилий и вырванного зубами куска плоти останутся неразрешенными.

– Мне интересно, – коротко ответила Алина, и это было чистой правдой. – Звони в морг, пусть подготовят тела и добавят стоматологическое зеркало в набор инструментов. И Леру я заберу на сегодня, будет мне ассистировать.

Она встала, собрала бумаги в портфель и пошла к двери.

– Назарова, – позвал Эдип.

Алина обернулась. Вид у него был совершенно измученный.

– Чтоб тебя черти взяли, – устало сказал он.

– Они пытались. Не вышло.

* * *

Из Бюро Алина уехала уже затемно. Из машины написала Зое – та была в офисе и с радостью согласилась задержаться еще. Алина пообещала подвезти ее до дома и рассказать, как все прошло, хотя рассказывать было почти не о чем.

Искрящаяся утренняя бодрость сменилась разочарованием, тусклым, как неуютные осенние сумерки: такое случается, когда, с одной стороны, все получилось, как запланировано, но желаемых результатов не принесло. Да, Эдип повел себя так, как она и предполагала: не столько из-за мелкой подтасовки в экспертизе, сколько от ужаса, который ему небезосновательно внушала Алина и который вряд ли мог бы искоренить даже самый опытный терапевт. Он вообще никогда не отличался силой характера и принципиальностью убеждений, так что предсказуемо сдался довольно быстро. Алина отправилась в морг и провела там несколько часов в компании двух мертвецов и ассистировавшей ей Леры. Тела Вадима и Саши лежали на соседних столах, погруженные в цепенящее упокоение смерти, которая оказалась не в силах их разлучить, и Алина невольно снова отметила для себя удивительную красоту девушки, существовавшую словно бы отдельно от схваченного крупными скобами Y-образного черного разреза, идущего между грудей и рассекающего брюшную полость. Обыкновенно она не обращала иного внимания на внешность покойников помимо того, что требовалось для проведения экспертизы; возможно, именно потому и никогда не боялась их: и тело, безжалостно сплюснутое гравитацией после падения с высоты нескольких сот метров, и весь покрытый пушистой белой плесенью, будто чудовищной седой шерстью, труп из теплого сырого подвала, и мумифицированные останки, годы пролежавшие в пересохшей ванне, были только объектами исследования, но не людьми. Поэтому зачастую родственники не опознают своих близких даже тогда, когда тела сохранились почти идеально: смерть безвозвратно забирает что-то, составляющее суть человека, и лишенное этого его бледное подобие, лежащее под хирургической лампой, схоже с ним не более, чем посмертный гипсовый слепок с живым лицом. Печать смерти меняет все, но перед величественной красотой Александры Белопольской даже она оказалась бессильна, и мертвенная белизна ее тела смотрелась мрамором, из которого изваяна совершенная статуя.

Впрочем, основное внимание Алина уделила все же не ей, но телу Вадима. Она сразу начала с ротовой полости: вооружилась стоматологическим зеркальцем и тонким скрейлером, наклонилась к приоткрытому рту так близко, словно желала запечатлеть на нем поцелуй, и тщательно сделала несколько соскобов между зубами. Лера, то бледнея, как труп, то краснея, будто бы нагреваясь в ярком свете ламп над столом, светила узким фонариком трупу в рот и говорила:

– Алина Сергеевна, я все-все тщательно осмотрела, и соскобы тоже делала, и в заключении написала, что следы крови и тканей отсутствуют, но потом...

– Что потом, Лера? – спросила Алина, аккуратно отодвигая распухший язык мертвеца, чтобы добраться скрейлером до моляра. – Вот сюда свети, пожалуйста, и фонарик держи ровней... Так что потом?

– А потом удалила, – пролепетала Лера.

– Отлично... Челюсть отодвинь вниз, открой рот пошире, я хочу до третьего моляра добраться... зубы, конечно, у мальчика просто прекрасные, смотри, как вылеплены, да?

– Да, – прошептала Лера, чуть не плача.

– И зачем же ты потом удалила важную часть текста экспертного заключения, Лера?

Та молчала, только мочки маленьких ушек под хирургическим колпачком сделались раскаленно-пунцовыми.

– Предположу, что кто-то тебя попросил об этом, – продолжала Алина. – И этот кто-то, похоже, был очень убедителен, говорил, что это в порядке вещей, и что все так делают, и вообще, нужно помогать следствию. Вот только теперь, Лера, я буду вынуждена отразить в рецензии на твою экспертизу факт безосновательного вывода, что является, по сути своей, дачей ложных показаний. Ответственность за которые несешь именно ты, а не тот некто, кто надоумил тебя изымать важные элементы исследования и заниматься подтасовкой фактов. А это дело подсудное, как сама понимаешь. А если еще и скандал поднимется...

Она посмотрела на Леру, поняла, что той уже хватит, и добавила мягко:

– Послушай, мне самой совершенно не нравится перспектива такого развития событий. Мы столько лет работали вместе, и ты знаешь мое к тебе отношение. Давай так: я придумаю, как смягчить формулировки и обойтись без вмешательства прокуратуры, а ты пообещаешь мне, что сделаешь из этой истории выводы, хорошо? И если мне понадобится твоя помощь, я хочу знать, что могу на тебя рассчитывать. Договорились?

Лера закивала с таким энтузиазмом, что синий колпачок чуть не слетел с головы.

– Ну, вот и славно. Давай продолжать. Снимай скобки с разреза.

Соскобы с зубов Алина взяла отчасти для уверенности в собственной правоте, отчасти с тем, чтобы предупредить возможные неожиданности, но надеялась найти что-то еще – пропущенное, не отраженное в заключении, неверно описанное – что угодно, что могло бы поставить под сомнение версию следствия в целом. Увы, но ничего подобного не обнаружилось, и пришлось довольствоваться весьма скромными результатами, среди которых числились закошмаренный Эдип, от неожиданности заплевавший экран монитора, запуганная Лера, несколько пробирок в портфеле и подтверждение того, что Алина и так понимала без всякого повторного вскрытия. Конечно, была еще в короткий срок и с безупречным качеством выполненная работа, благодаря которой скорбящие родители смогут добиться отмены постановления о прекращении уголовного дела, но это почему-то не вдохновляло. К ответу на вопрос, который не давал покоя, она сегодня не приблизилась.

Во двор Алина заезжать не стала, остановилась у ворот и написала Зое: «Выходи». Сквозь толстые черные прутья решеток были видны ярко освещенные панорамные окна их офиса, смотревшиеся меж сумрачных кривых стен двора странно и чужеродно: то ли похожий на елочный шар космический корабль из далекого будущего, то ли аквариум, в котором сейчас одинокой экзотической рыбкой мелькал силуэт Зои. Окна погасли одно за одним; Зоя вышла, быстрым шагом дошла до ворот, выскользнула через калитку в решетке и быстро села в машину, впустив на мгновение в теплый уют салона влажный промозглый ветер. Полумрак наполнился странным ароматом духов, который казался Алине смесью запахов из церкви в разгар службы и избушки ведьмы-травницы с глухого болота. Она вдруг почувствовала, что очень рада видеть подругу. Зоя отряхнула капли влаги с коротких волос, фыркнула, повертелась на сидении и сказала:

– Ну, рассказывай!

– Он ее не кусал, – отозвалась Алина. – Но я и так была в этом уверена.

Она неспеша развернулась, проехала по Большой Морской, повернула направо, через Фонарный мост пересекла маслянисто-черную узкую Мойку и переулком, узким, как коридор, углубилась в тесные лабиринты Коломны. Здесь на каждом перекрестке маячили тени воспоминаний, из каждой низкой и темной арки двора были готовы выглянуть их туманные призраки: свернуть направо и проехать немного – и окажешься рядом с домом, в подвалах которого сохранился спуск к подземелью с замурованным древним болотом, к гниющим, но все еще полным недоброй силы корням города; еще дальше – и увидишь по сей день забранное зеленой строительной сеткой кирпичное здание медицинского центра «Данко», бывший владелец которого, по совместительству работавший директором Бюро судебно-медицинской экспертизы, исчез без следа, и Алина старалась не вспоминать о том, что с ним случилось; а стоит переехать Подьяческий мост, и окажешься совсем неподалеку от места, где среди бездонных дворов-колодцев и отсыревших, покрытых плесенью стен зияет чернотой обугленного остова дом, с крутой крыши которого она катилась однажды, сжимая тяжелый армейский огнемет... Все, хватит!

Алина покачала головой, привычно отогнав рой назойливых привидений из прошлого, и начала рассказывать:

– Мальчика повесили еще живого, это совершенно точно, так же как и то, что умирал он в петле: странгуляционная борозда одна, хорошо выраженная, ссадины на шее характерны для воздействия веса тела, трупные пятна толком сформироваться не успели, но очевидно свидетельствуют о том, что тело было именно подвешено, причем плотно соприкасалось со стеной, что соответствует картине на месте происшествия. Мы с тобой видели это на фотографиях, которые сделала Катерина Ивановна.

– Да, я этому до сих пор удивляюсь, – кивнула Зоя. – Редкой силы характер у женщины.

– Сейчас, конечно, некоторые признаки уже нельзя подтвердить, но описание в материалах исследования соответствует картине прижизненной асфиксии: жидкая кровь, венозное полнокровие органов, ну и характерные пятна под плеврой и эпикардом еще можно рассмотреть. Иных значимых повреждений нет, кроме довольно обширной прижизненной гематомы на затылке, но кровоизлияния в субдуральное пространство не было, и с уверенностью утверждать, что его кто-то лишил сознания этим ударом, нельзя. Может быть, да, а может, и нет.

– Или в агонии ударился затылком о стену, – предположила Зоя. – С учетом расположения тела, запросто.

– Или так, – согласилась Алина. – У девочки тот же набор признаков смерти от асфиксии, причиненной удушением руками: кровоизлияния, полопавшиеся сосуды в глазных яблоках, переломы подъязычной кости и хрящей, ярко выраженные отпечатки от пальцев на шее. Все, что должно быть в картине событий, которую видит следствие, тут есть. Но меня беспокоит то, чего нет. Например, следов борьбы, и я сейчас не про беспорядок в квартире. Ну вот душит он ее, а она лежит неподвижно и терпит? Даже если согласиться, что они решили поэкспериментировать с удушением во время секса...

– ...А мы можем с этим согласиться, что бы ни говорила Катерина Ивановна про необычайно доверительные отношения с дочерью: не станет восемнадцатилетняя девица во всех подробностях рассказывать маме про свою интимную жизнь. Никогда не поверю.

– И я не поверю. Кстати, сексуального контакта перед гибелью ни у нее, ни у него не было. Так вот, даже если они начинали всё как игру, но потом этот парень внезапно сдурел и принялся ее душить по-настоящему, то в последние минуты она бы дралась так, что исцарапала бы его всего. Человек в предсмертном ужасе бьется за жизнь, как животное, на инстинктах. Но на нем ни царапины, и под ногтями у нее чисто.

Зоя задумалась.

– Хорошо, а если так: пытались поиграть с эротическим удушением, сильной боли не было, он слишком пережал артерии, и девушка потеряла сознание...

– После чего любой нормальный человек сразу отпускает руки и начинает приводить партнершу в чувства...

– Но он ненормальный, – подхватила Зоя, – теряет контроль и начинает сжимать ее горло изо всех сил, пока под ладонями не захрустело. Потом приходит в себя, ужасается и лезет в петлю.

– Обрати внимание, – заметила Алина, – без введения элемента безумия произошедшее объяснению не поддается. Но даже если предположить, что несчастный парень совершенно неожиданно потерял рассудок до такой степени, что несколько минут что есть силы душил любимую девушку, все равно останется кое-что, не вписывающееся даже в гипотезу сумасшествия.

– Что же?

– Укус.

– Почему?

– Потому что он один. И посмертный. Это большая редкость. Мне такого никогда не встречалось, и даже слышать не приходилось о подобном, а я, поверь мне, и насмотрелась, и наслушалась всякого. Видишь ли, укусы бессознательно всегда связаны с каннибализмом, имеющим разные причины и происхождение. Если исключить уже довольно чисто практическое людоедство как способ утолить голод – ну, когда, например, опытные арестанты уводили с собой на побег не самых сильных и не самых толковых заключенных в качестве «консервов», чтобы выжить в тайге или тундре, – и ритуальные его формы, типа поедания сердца поверженного врага, то абсолютное большинство проявлений каннибализма связано с сексуальностью. Во-первых, поедание жертвы – это высшая форма обладания ею. Иногда это принимает формы натурального людоедства, как в том случае, когда двое недорослей изнасиловали свою знакомую, утопили ее ванне, а потом кое-как отрезали кухонным ножом немного мяса с бедра, запекли в духовке с картошкой и съели. Но чаще дело заканчивается просто трупом, изуродованным десятками укусов, как правило, сконцентрированных или на лице, или на половых органах. Обгладывание лица, откусывание губ, языка, носа, ушей вызвано мощным подсознательным чувством вины насильника после совершенного акта, и тогда он уничтожает, уродует и обезличивает ту, из-за которой эту вину испытывает. По той же причине во время охоты на ведьм в XVII веке первыми на костер отправлялись красивые и молодые женщины, чья красота была невыносима для фрустрированной сексуальности их раздавленных мнимым благочестием палачей. Выкалывание или вырывание глаз, кстати, имеет ту же природу. Иногда это чувство вины сосредотачивается на половых признаках и гениталиях как на символе женской сексуальности и того, что привело насильника к падению, за которое он себя неосознанно, но мучительно осуждает. В таких случаях будут откушены соски или, например, буквально выгрызены зубами половые губы. Мне приходилось видеть рану, нанесенную камнем, которым били по вульве с такой силой, что полностью отбили клитор. Но все это – не про наш случай, нет. Внезапная потеря контроля – это когда больше двухсот раз ударил ножом, четыре раза помастурбировал при этом, а потом еще пару раз помочился на труп. Вот это потеря контроля. А одиночный укус точно не имеет никакого отношения к страсти. Это что-то едва ли не ритуальное, как-то связанное, возможно, с этими лилиями, которые тоже та еще загадка: если Александра их терпеть не могла, как они появились в доме, да еще и в количестве, которого бы на небольшой цветочный ларек хватило? Нет, во всем этом видится не ярость, не страсть, но какой-то церемониал, и даже уважение к жертве: вспомни, как она лежала в постели – не брошенная кое-как, что бывает обычно с пострадавшими от насилия, но словно уложенная каким-то специальным образом, как для погребения. Если во всем этом и есть безумие, то системное, а укус больше похож на подпись. И я чувствую, что поставлена она была явно не в первый раз.

– А что стало с девушкой? – тихо спросила Зоя, немного помолчав.

– Какой девушкой? – не поняла Алина.

– Ну... которой камнем отбили клитор.

– Она выжила. Ей повезло.

– А тот, кто это сделал?..

– Его не нашли. Повезло тоже.

Густая осенняя чернота блестела бликами на реке, текущей в наполненном мраком провале между отвесных гранитных стен, сверкала золотистыми и голубыми огнями фонарей: они дрожали и преломлялись в воде, в темных окнах, в каплях дождя на лобовом стекле, и все пространство ночи было наполнено ими, словно потусторонние блуждающие огоньки вновь собрались на праздник сумрачной осени там, где веками ранее были топь и трясина. Алине представлялось обычно древнее болото, придавленное сверху холодным камнем города, будто могильной плитой, сквозь трещины в которой из зловещих глубин поднимаются инфернальные миазмы погребенных в ней безымянных чудовищ, пропитывая души и мысли живых тоской и смутным страхом, но в последнее время ей стало казаться, что там, под городом, только абсолютная черная пустота. Это было гораздо страшнее – и не тем, что ад пуст, а все демоны среди нас, но тем, что нет и не было никогда ни ада, ни демонов, ни чудовищ, а одно лишь хтоническое ничто...

Алина вдруг вздрогнула, как будто очнулась. Они стояли на светофоре у перекрестка Фонтанки с Гороховой улицей, где постепенно таяли вечерние пробки. Алина не смогла бы даже сама себе объяснить, откуда вдруг взялось отчетливое ощущение, что за ними следят, но она не чувствовала, а просто знала это совершенно определенно – и даже с какого именно момента черный джип с непроизносимым китайским названием ведет ее по вечерним улицам – еще до того, как она приехала к офису, от перекрестка Пискаревского со Свердловской набережной. Она резко вдавила педаль в пол на желтый; BMW зарычал и прыгнул вперед; Зоя ойкнула, когда ее вдавило в кресло, и удивленно посмотрела на Алину. Джип, шедший на пару машин позади, стремительно вывернул, обошел их, а потом снова пристроился сзади. Алина перестроилась в левый ряд; джип повторил маневр. Мимо промелькнула какая-то рюмочная с огромными окнами, потом ярко подсвеченное здание театра, и на следующем перекрестке Алина резко свернула поперек полосы вправо, на мост Ломоносова. Раздались яростные гудки.

– Алин, ты чего? – Зоя смотрела уже испуганно.

– Прости, кажется, у меня паранойя, – Алина взглянула в зеркало. – А может, что и нет.

Джип снова появился позади, как только они съехали с моста, все так же держась на небольшой дистанции. Алина повернула один раз, потом еще, а затем въехала в узкий переулок, включила аварийку и остановилась. Зоя тихо сидела рядом. В паре шагов от автомобиля на тротуаре, рядом с открытой дверью под вывеской «БАЗАРА НОЛЬ» стоял, нетвердо расставив ноги, человек в широких трусах, зимней куртке и шлепанцах, и курил, задумчиво глядя в оранжево-серое марево низкого неба.

Джип появился из-за угла через минуту, неторопливо, будто прогуливаясь, проследовал мимо и остановился метрах в двадцати впереди, с индифферентным видом засунув широкую черную морду в арку двора.

– Зоя, видишь внедорожник? Я сейчас проеду вперед, а ты сфотографируй, пожалуйста, номера. И со вспышкой, так, чтобы они видели, что ты снимаешь.

Зоя без вопросов кивнула и достала смартфон. Алина тронулась с места; джип оставался недвижен. Они проехали мимо, и Зоя несколько раз нажала на кнопку; синеватая вспышка сполохами отразилась в непроницаемой тонировке. Перед тем, как выехать из переулка на набережную, Алина обернулась: черный внедорожник все так же стоял, полускрытый тенью от арки.

– Не спрашивать? – осведомилась Зоя.

– Не стоит, – усмехнулась Алина.

Некоторое время они ехали в тишине, мимо молчаливых дворцовых фасадов с яркой подсветкой и черными окнами. Невский проспект был залит светом и похож на реку из жидкого золота; поток машин иссякал, прохожие встречались все реже и в основном целеустремленно куда-то шли по двое и трое. Скоро жизнь на некоторое время замрет вовсе, закроются двери дневных заведений, и парадный Невский будто вывернется наизнанку, явив то, что прячется во вторых и третьих дворах, а на тротуары выйдут старшеклассники и студенты, заманивающие припозднившихся пешеходов и нетрезвых гостей города в сомнительные полуподвалы кальянами и стриптизом.

Зоя жила в высоком шестиэтажном доме на Лиговском, напротив площади у торгового центра, где обычно играют уличные музыканты и танцуют бродяги. На первых двух этажах дома располагались магазины и ресторан; последний венчали шпили башенок и причудливые мансардные окна, за которыми находилась коммуналка из шести комнат, две из которых достались Зое по наследству от бабушки. В квартире она была единственной, кто родился в Петербурге и имел постоянную работу – все прочие комнаты снимали приезжие: девочка-фотограф из Чебоксар, двое парней с разноцветными волосами, называющие себя дизайнерами и подрабатывающие курьерами, усатый тип неопределенного возраста и занятий с очень юной спутницей откуда-то с юга и две подружки из Северосумска, отсыпающиеся днями, а по ночам устраивающие шумные ссоры. Зоя любила повторять, что Петербург – единственный в мире город, куда едут из провинции не работать, а исключительно чтобы бездельничать, а Алине виделась в этом смена поколений в коммунальных трущобах, где из полных молодости фотографов и дизайнеров этот город, словно древний и жадный упырь, медленно, но неизбежно высосет соки жизни, и они превратятся в художников-некрореалистов, безумных философов и сумасшедших старух.

Алина остановила автомобиль у поребрика; прощаться не хотелось.

– Я сегодня еще раз удивлялась тому, какая красивая девочка эта Александра, – сказала она. – Даже в смерти, это такая редкость.

– Конвенциальная красота провоцирует агрессивных подонков, – уверенно сообщила Зоя. – Она заставляет их острее чувствовать свое убожество.

– Тебе виднее, – улыбнулась Алина.

Зоя рассмеялась.

– Это ты просто Вику не видела, мою мелкую! Вот кто красивая по-настоящему, и ей еще семнадцать только, что дальше будет, как представлю – ой-ой! Она, кстати, ко мне переехала, я не рассказывала тебе? Решила, что последний год в школе перед ЕГЭ – это лучшее время съехать от родителей и перебраться к старшей сестре. Теперь на учебу каждый день катается на метро. Зато самостоятельная.

– С соседями подружилась, наверное?

– Нет, она интроверт вообще, как и я. Целыми днями в комнате сидит у себя. Я и то больше тусовалась в ее годы.

Они еще помолчали немного, а потом Зоя спросила:

– Считаешь, что в квартире был кто-то третий?

Алина кивнула.

– Кто-то, способный войти и выйти, оставив дверь запертой изнутри и бесшумно убить двух молодых и здоровых людей, не оставив следов борьбы. Кто-то, бережно укладывающий задушенную девушку на постель среди белых лилий и имеющий настолько мощные челюсти и острые зубы, чтобы после этого одним укусом вырвать кусок плоти из ее мертвого тела.

Зоя поежилась.

– Ты сказала, что этот укус – как подпись, и что, скорее всего, она была поставлена не впервые... Следовательно, можно попробовать отыскать подобные случаи?

– Можно. И у меня есть идея, кто нам в этом поможет.

* * *

Следующий день Алина посвятила составлению текста рецензии на судебно-медицинское исследование тел Вадима и Александры, сдержавшись в формулировках и максимально объективно обозначив единственный вывод, не имеющий достаточных фактических оснований. Пробирки с соскобами были отправлены в одну из партнерских лабораторий. Зоя успела разобраться с самокатчиками и потерпевшей от нападения йоркширского терьера и взялась за организацию дополнительной психиатрической экспертизы для жертвы косметологического вмешательства, решившей, что помимо физических страданий неудачный укол стал причиной ипохондрии, дисморфофобии и генерализированного тревожного расстройства.

Вечером Алине написал ее знакомый из ГИБДД, которого она попросила проверить регистрационные номера черного внедорожника. Сообщения летели сразу целой обоймой, в современном и чрезвычайно раздражающем стиле.

Это было удивительно и, как и все удивительное, настораживало. Алина поинтересовалась причинами.

Алина отправила вчерашнюю фотографию джипа, стоящего в переулке, и подписала: «А это что?!»

Дело принимало все более интересный оборот, и Алина снова вспомнила любимую цитату отца про старого воина.

В четверг около полудня пришла Катерина Ивановна. На ней было легкое белое пальто и розовый шарфик. Платок она больше не комкала, но лицо будто заострилось и окаменело чертами, как бывает, если долго сдерживать горе. Алина, не вдаваясь в подробности своего визита в Бюро, отдала документы и рассказала о том, как использовать выводы рецензии при обращении к прокурору.

– Лучше всего будет передать это адвокату, – посоветовала она. – Вы говорили, что у Тихомировых есть какой-то толковый.

Катерина Ивановна задумчиво погладила титульный лист лежащего перед ней документа, вздохнула, убрала его в сумку, а потом сказала:

– Знаете, я ни на секунду не сомневалась, что Вадим такого сделать не мог. Я много думала, целыми днями, и ночами тоже, и даже готова была бы поверить, если бы это Сашенька его... поверила бы, если бы ее обвинили. Но не Вадюша, нет.

Алина переглянулась с Зоей. Та удивленно распахнула глаза за стеклами круглых очков.

А вечером в тот же день пришло еще одно сообщение: Лера Беляева прислала несколько десятков отсканированных страниц и короткий сопроводительный текст. Алина вышла из кабинета и открыла соседнюю дверь. Зоя что-то быстро печатала на ноутбуке.

– Нашли вторую подпись, – сказала Алина.

Глава 5

«Кто не забудет своей первой любви, не узнает последней», – с бескомпромиссной категоричностью юности утверждали русские футуристы, раздавая пощечины общественному вкусу, и заблуждались, конечно, что извинительно молодым: они еще не прожили столько, чтобы испытанные влюбленности, каждая из которых казалась той самой последней и настоящей любовью, исчислялись десятками, и не узнали на собственном опыте, что первая из них не забывается никогда.

Мне было семнадцать, я окончил китайскую школу-интернат и учился на подготовительных курсах в университете. Начинался апрель; идти на лекцию не хотелось, и я стоял в раздумье на широкой площадке между вторым и третьим этажом. Она поднималась по лестнице. Я заметил ее еще несколько недель назад: сначала увидел в профиль и определил как довольно милую, а потом она повернулась, и тогда решительно признал красивой. Она увидела меня и спросила, в какой аудитории будут занятия; я ответил, а потом предложил прогулять их вместе. И она согласилась.

Был один из тех первых весенних дней, когда так приятно возвращаться из школы домой, расстегнув нараспашку куртку, а то и вовсе стянув ее с плеч, когда ветер становится теплым, солнце ослепительно сияет, как будто вырвавшись из унылого зимнего плена, и от этого тепла и сияния все шалеют и идут, улыбаясь друг другу. Мы прошли пешком от Васильевского до самой Лавры, а за следующие два месяца обошли весь город от Лахты до Пороховых, где она жила с бабушкой, и я пару раз с бешено стучащимся сердцем принял приглашение в гости, поднимаясь по тихой и узкой лестнице кирпичной пятиэтажки, когда той не было дома. Налицо имелись характерные признаки головокружительной юношеской любви: в ход шли стихи про сероглазого короля и жирафа, сравнения с эльфийской принцессой и героическим воином, словом, весь приличествующий ситуации набор очаровательных сумасбродств. А потом были экзамены, я поступил, а Вера нет, и после этого вдруг исчезла. Прояснить ситуацию не помогли ни телефонные расспросы родных, ни круглосуточное дежурство у знакомой парадной. Я помыкался немного в поисках своей внезапно пропавшей любви, но в семнадцать лет душевные раны затягиваются очень быстро, особенно если жизнь мчится стремительно, увлекая потоком ярких событий.

Через год человек, которого все знали под именем Кардинал и который был моим опекуном после смерти родителей, сделал мне предложение, от которого в восемнадцать лет решительно нельзя отказаться, – пройти обучение и стать сотрудником в его частной разведывательной компании, специализирующейся на секретных миссиях по всему миру. Меня и других готовили как многоцелевых городских агентов, одиночек, способных спланировать, организовать и провести акции любой степени сложности, оставаясь в тени и исчезая сразу после их выполнения: добыть информацию, эвакуировать или выкрасть нужного человека, спровоцировать конфликт между криминальными группами, спасти или убить. Я отправился в учебный лагерь на юге Европы и был потрясен, когда снова встретил там Веру, одну из четырех других курсантов. Она сказала, что переехала, что поступила на факультет психологии в другом университете, но ни словом не объяснила, почему не предупредила об этом меня, а предпочла просто молча исчезнуть. Впрочем, времени на выяснение отношений мы тратить не стали: на этот раз все было всерьез и по-взрослому, без литературных аллюзий и баллад на эльфийском, но после нескольких полных будоражащей страсти месяцев мы снова расстались, как казалось, уже навсегда. В последний раз я слышал о ней много лет назад – кажется, она работала где-то на Ближнем Востоке, – а потом с годами и думать забыл, но, конечно же, вспомнил, когда столь неожиданно – как всегда! – повстречал в коридорах Усадьбы Сфинкса.

Мы стояли у перил балюстрады Нижней террасы, обширной площадки, вытянутой вдоль южного фасада, вымощенной огромными, похожими на надгробия каменными плитами, в широких щелях между которыми торчала желтеющая сорная трава, а у подножия невысоких круглых башенок по углам трепетали мелкими листьями тонкие испуганные деревца. Местность с южной стороны шла под уклон, и Усадьба величественно возвышалась над окрестностями, нависая тяжеловесной громадой сумрачных стен и выступающими угловатыми бастионами двух внушительных башен. Вниз с Нижней террасы вела пологая и широкая, как проспект, старинная лестница с обвалившимися перилами, а у верхних ее ступеней на высоких постаментах из серого гранита бесстрастно взирали в пустоту два огромных сфинкса. У них были львиные туловища с мощными когтистыми лапами, выпуклые торсы и изящные шеи, которые венчали с удивительным искусством высеченные головы со строгими и одновременно женственными чертами лиц. Свободные от обыкновенных для подобных скульптур египетских головных уборов прямые волосы ниспадали на плечи.

– Это первые сфинксы, которые появились в России, – сказала Вера. – Обычно считают, что первым изобразил сфинкса скульптор Иван Прокофьев, который в 1786 году украсил им шлем богини Афины на куполе Академии художеств, а собственно изваяния лишь через десять лет установили у своих загородных дач сначала граф Строганов, а потом канцлер Безбородко. При этом берут в расчет только Санкт-Петербург, а не область. Меж тем кто-то из фон Зильберов, служивший лейб-медиком при императорском дворе, во время масштабной реконструкции в 1785 году установил здесь этих сфинксов, что и дало название Усадьбе. Не знаю, откуда их привезли, но есть мнение, что и скульптуры эти тоже одни из самых древних в мире. На это указывает, например, отсутствие позднейших немесов или короны пшент. Так что, когда Аристарх называет это место своим родовым гнездом, он нисколько не преувеличивает. Его предки жили тут не одно столетие.

О предках Аристарха Леонидовича фон Зильбера я знал куда больше, чем о нем самом, но до поры предпочитал об этом молчать.

Холодное солнце неярко просвечивало сквозь бледную сероватую дымку. Воздух пах прелой листвой, костром и грибами. Вокруг тянулась неровная пустошь, поросшая высокой жухлой травой, среди которой местами спутался тонкими ветками мелкий кустарник. На юго-восток уходила узкая полоса грунтовой дороги, ведущая в Анненбаум. На юго-западе за пустошью примерно в трех километрах темнела кромка густого леса, еще почти полностью темно-зеленого, с редкими мазками и пятнами ярко-желтого и оранжево-красного, будто осень, как примеряющийся к картине художник, сделала несколько пробных взмахов кистью и потом пару раз стряхнула ее на холст.

Издалека снизу послышались голоса. На утоптанной песчаной дорожке, огибающей Усадьбу, появились совершавшие утреннюю пробежку воспитанники и фирсы. Впереди неспеша трусил Граф, даже сейчас затянутый в серый китель. За ним следовали остальные – мальчишки в разноцветных спортивных костюмах и фирсы в своей мешковатой форменной одежде. Замыкал вытянувшуюся шеренгу щуплый Василий Иванович, рядом с которым семенил, кряхтя и подпрыгивая, кривоногий седой Петька. Василий Иванович что-то сердито кричал, а потом дал Петьке поджопник.

– Ладно, пойдем, – поежилась Вера. – Что-то уже прохладно становится.

Она подняла воротник черного кашемирового пальто. Мы поднялись по одной из боковых лестниц; у перил Верхней террасы я обернулся: внизу на дорожке Петька посадил Василия Ивановича себе на спину и, подпрыгивая, с гиканьем помчался вперед, обгоняя других.

Если на Нижней террасе можно было бы запросто поставить панельную пятиэтажку, то на Верхней, куда вели две лестницы, вполне разместился бы приличный загородный коттедж, а в распахнутые створы тяжелых дубовых дверей смог бы въехать небольшой грузовик. Впрочем, такие масштабы были под стать только титанам прошедших времен; для людей века нынешнего в правом створе имелась дверь вполне обыкновенных пропорций. За дверью находился холл первого этажа: пустынный, гулкий, погруженный в полумрак, в котором темные жерла каминов казались устьями гигантских пещер. Вдоль стен тянулись потемневшие деревянные панели со скрипучими створками, за которыми располагались гардеробные. Под сводчатым потолком в полумраке виднелись протянутая вниз исполинская растопыренная пятерня и бешено выпученный огромный глаз – фрагменты частично восстановленной фрески, изображавшей, должно быть, разгневанное божество. Двойные застекленные двери открывались в Большую гостиную, через которую меня провели, когда я впервые перешагнул порог Усадьбы. На днях я рассмотрел там роспись на потолке: словно бы увлекаемые мощным вихрем или захваченные водоворотом, в темный провал, из которого свисала гигантская люстра, устремлялись люди, животные, рыбы и фантастические существа, выписанные с изумительным мастерством и детальностью: вместе стеснились слоны, синий кит, кашалоты, солдаты, крестьяне, львы, осьминоги, священники, короли, единороги, зебры, юные девы в белых одеждах с букетами лилий, кальмары, конные рыцари в доспехах, морские змеи, волки, люди с песьими головами, химеры, русалки, тигры и даже огнедышащий дракон – все это походило на средневековый танец смерти, только в исполнении живых, которым еще предстояло или же умереть, или переродиться, а может быть, и вовсе бесследно исчезнуть в черной дыре, куда их влекла незримая сила.

– Некоторые исследователи полагают, что это работа самого Карло Скотти, – сообщила мне Вера. – Но вполне возможно, что росписью занимался кто-то из русских художников, хотя ни одно имя не называется с уверенностью.

– Откуда ты все это знаешь? – полюбопытствовал я.

– Родион, я тут уже два года безвылазно, не считая двух месяцев летних каникул, мне решительно нечем заняться в свободное время, которого навалом, поэтому я много читаю, в том числе и про историю Усадьбы. Кстати, здесь превосходная библиотека, тебе непременно понравится, если у тебя не изменились интересы и вкусы.

Из Большой гостиной можно было выйти через крытую полукруглую террасу во двор, ограниченный с трех сторон главным корпусом и двумя боковыми крылами Усадьбы. Во дворе слева и справа неподалеку от террасы я нашел установленные на низких каменных постаментах массивные старинные диски солнечных и лунных часов; металл давно потускнел, но вырезанные астрологические символы, желобки между подвижных деталей, изогнутые дуги и армиллярные сферы были аккуратно вычищены. В паре десятков шагов от террасы располагался неработающий сейчас фонтан – каменный круглый резервуар, наполненный черной стоялой водой с плавающими в ней желтыми листьями, из центра которого возвышалась пирамида из пяти чаш, поставленных одна на другую, от большей к меньшей, составлявших подобие клепсидры. За фонтаном по двум сторонам от узкой гравийной дорожки располагались хозяйственные постройки: слева тянулись длинные здания псарни и конюшни, добавлявшие к промозглому холодному воздуху резкие ноты навоза и мокрой псины; справа находился обширный автомобильный навес, под которым металлом и лаком блестела шестерка черных внедорожников – два угловатых Mersedes GL, три Toyota Landcruiser и один Porshe Cayenne, – пара минивэнов, еще два невразумительных серых седана и белоснежный Rolls Royes с серебристой крылатой девой над радиатором. Я готов был поспорить, что на нем передвигается лично фон Зильбер. За навесом, вдали и правее, виднелись площадка для спортивных игр и импровизированное стрельбище. Дальше дорожка из гравия заканчивалась и начиналась старинная прямая аллея, вдоль которой росли огромные деревья с толстыми морщинистыми стволами и раскидистыми корявыми сучьями; порода деревьев была мне незнакомой, но я никогда не принадлежал к числу знатоков живой природы. Аллея тянулась на два километра ровно на север, пересекала деревянным мостиком заболоченный ручей, шла мимо остатков парка и затянутого тиной пруда и выходила к северному КПП, в пяти километрах от которого, за пустынным двухполосным шоссе, лениво колыхались ледяные волны залива.

В Большой гостиной было еще две двери, справа и слева: одна – в Большой Обеденный зал, по центру которого стоял огромный массивный стол, такой широкий и длинный, что на нем при случае мог бы приземлиться небольшой самолет; к Обеденному залу примыкала Малая гостиная первого этажа, и в нем же имелась незаметная дверь в Западное крыло, где располагались кухня и помещения для прислуги. Другая дверь из гостиной вела в Бальный зал, из которого можно было попасть в небольшую Картинную галерею. В углу Бального зала молчаливо громоздился, покрытый пыльным белесым чехлом, огромный рояль, рядом с которым располагалась дверь в Восточное крыло, заложенная кирпичом и кое-как прикрытая кривовато висящей портьерой. Аристарх Леонидович сетовал не напрасно: единственным более или менее приведенным в порядок помещением в Восточном крыле был наскоро сооруженный спортзал, с деревянным полом и шведской стенкой, на которой крепились подвесные брусья, турники и пара тяжелых боксерских мешков. Прочее представляло собой захламленные, лишенные света пространства типа того, через которые, пробираясь с фонариками в руках, вели меня Граф и Резеда. В целом весь первый этаж нес на себе некоторую печать запустения и большую часть времени оставался необитаемым, так что только гулкое эхо откликалось в промозглом воздухе на редкие голоса или шорох шагов по мелкому сору на каменных холодных полах.

На втором этаже больше ощущалось тепло и присутствие жизни. Самым обширным было помещение бывшей домовой церкви, то самое, сверкающий витражными стеклами эркер которого нависал над террасой двора. Сейчас тут располагалась учебная аудитория, явно оборудованная уже довольно давно: несколько деревянных скамей со столами расходились небольшим амфитеатром, а на стене обнаружилась коричневая доска в меловых разводах и с аутентичной заскорузлой тряпкой в желобке рядом с кусочками разноцветного мела. Кроме аудитории, тут тоже имелись залы: Китайский и Рыцарский, через которые я шел в апартаменты Аристарха Леонидовича, а еще Зеркальный и Мозаичный, но они были не так велики в сравнении с просторами первого этажа, а на темных паркетных полах, не прикрытых коврами, чернели длинные грязные полосы на местах, где не так давно стояли стенные перегородки.

– Здесь в советские времена находился научно-исследовательский институт, филиал Академии наук, что-то, связанное с биологией и генетикой. Реконструкцию и частичную реставрацию проводили в девяностые, когда у отца Аристарха как-то получилось приватизировать и выкупить Усадьбу у государства.

Еще на втором этаже располагалась Библиотека – и я сразу решил, что здесь будет моя штаб-квартира, рабочее место и логово. Три высоких стрельчатых окна выходили во двор, имелся широкий камин с изящной узорной решеткой, рядом с которым стояло глубокое кожаное кресло, большой письменный стол с бюро и подсвечником на пять свечей, огромные напольные часы, с угрожающим надтреснутым хрипом провозглашавшие наступление каждого полного часа, и десятки стеллажей от пола до потолка, которые тянулись вдоль стен, а некоторые стояли торцами меж окон, разделяя помещение на три части. Рядом с часами была закрытая и заколоченная гвоздями дверь, ведущая на второй этаж Восточного крыла, во мрак запустения, где в полах зияли проломы и дыры, подобные коварным ловушкам, долженствующим быть в любом уважающем себя старом замке. Библиотека примыкала общей стеной к аудитории с восточной стороны, а с западной, симметрично ей, находилась Верхняя гостиная, имеющая прямое сообщение с казармой фирсов. Со второго этажа можно было пройти и в двухуровневые хозяйские покои фон Зильбера в Западной башне, и в такие же в башне Восточной, которую прислуга называла Девичьей, и я скоро узнал почему.

На третьем этаже были только жилые комнаты: шесть слева и шесть справа от небольшого холла, прямо напротив которого находилась дверь в чердачное помещение, располагавшееся над аудиторией, – квадратное, пустое, с большим круглым окном, покрытым толстым слоем пыли и выходящим на север, и двумя лестницами, ведущими в полные тьмы необъятные пространства под высокими крышами.

– Академия готова принимать до двенадцати воспитанников на курсе, некоторым образом освященное традицией число учеников, – объяснял Аристарх Леонидович. – Отцы не против, если условия у их сыновей будут построже, так что комнаты рассчитаны на размещение по двое. Но сейчас каждый живет отдельно. Временно.

Уборных и душевых здесь было две, располагались они в разных концах коридора рядом с боковыми лестницами, ведущими на второй этаж, и если в ученической части жилого третьего этажа у двери в санузел обычно выстраивалась очередь и слышалась перебранка, то на учительской стороне этажа до моего появления была занята только одна комната, и Вера распоряжалась удобствами единолично.

– Теперь придется график посещения душевой составлять, – посетовала она. – И попросить, чтобы освежитель воздуха в сортир поставили.

Если бы Граф был внимательнее во время нашей внезапной встречи, он бы безусловно заметил, что мы знаем друг друга: даже самые выдержанные, опытные и прекрасно обученные люди в подобной ситуации не в состоянии скрыть мгновенного смятения. Но Граф слишком погрузился в собственные переживания и был слишком зол на меня, чтобы замечать что-либо еще.

– Вера, – она улыбалась и смотрела на меня своими глазами цвета темного лесного ореха. – А как зовут вас?

– Родион, – ответил я. – Александрович.

– Родион Александрович, как удачно, сейчас как раз есть пара часов времени до обеда, пока мальчики на физкультуре, – продолжила Вера. – Может быть, обсудим учебные планы? Спускайтесь, когда устроитесь, я буду ждать здесь, в аудитории.

Граф отвел меня на третий этаж, показал рукой на коридор с шестью дверьми и с желчной любезностью произнес:

– Какой вид из окна предпочитаете? Южная сторона или северная? Могу предложить вам sea view, если угодно.

– Sea view подойдет, – согласился я и прошел к дальней комнате по левую руку.

– Я распоряжусь, чтобы принесли ваши так называемые вещи, – сказал мне вслед Граф и удалился.

Если бы не висящий в воздухе влажный мглистый туман, из окна действительно можно было бы разглядеть море. Комната была небольшой, но удобной: письменный стол у окна, книжный стеллаж с пустыми полками, узкая кровать и двустворчатый шкаф для одежды – достаточно, чтобы поместить все движимое имущество, которым я владел в этой жизни. Я повесил пальто на вешалку, посмотрелся в зеркало, подмигнул двойнику и отправился на встречу со своей первой любовью.

* * *

Принято считать, что годы идут на пользу только мужчинам, во всяком случае, за пределами сорокалетнего рубежа; печальный, но имеющий под собой основания стереотип, подтверждающийся редкими, и оттого особенно яркими исключениями. Четверть века назад Вера была дерзкой кареглазой девчонкой, полной очарования юности; сейчас она выглядела так, словно бы достигший творческий зрелости автор нашел свой ранний рассказ и дополнил блеск юношеского таланта мастерством владения слогом и стилем. Я совершенно искренне сказал ей об этом, когда, едва разместившись в своей комнате на третьем этаже, спустился в аудиторию. Она отмахнулась:

– Ой, вот не надо этого твоего подхалимажа, ты же знаешь, терпеть его не могу. Я в курсе, как выгляжу: особых претензий нет, но сама себя бы уже не трахнула. А вот с тобой что случилось такое, почему весь какой-то ободранный? Волосы отросли, как у хиппи, борода эта нелепая... Выглядишь так, как будто собрался делать революцию в Латинской Америке.

Я рассказал, что с революциями давно покончено, что несколько лет назад не слишком хорошо завершил отношения с Кардиналом и теперь буквально перебиваюсь случайными заработками.

– Не ты один, – со вздохом ответила Вера. – Я тоже давно уже рассталась со стариной Карди; кстати, по слухам, дела у него сейчас идут не очень, конкуренция со стороны официальных структур очень высокая, частников прижимают все больше. Так сказать, корона отзывает каперские грамоты, и тем, кто не хочет надевать эполеты, приходится туго. В общем, пару лет назад удалось устроиться сюда по знакомству. Ты же знаешь, я психолог по образованию, вот, пригодилось теперь: рассказываю недорослям про бессознательное и мотивацию и еще читаю логику и риторику. А с прошлого года еще и учебные планы веду. Ну а ты как тут оказался? Вообще не ожидала здесь тебя встретить.

Она внимательно смотрела на меня. Я подумал, что ее прекрасные темно-карие глаза совсем не изменились за эти годы и не потеряли своего юного блеска, сводившего меня с ума в юности, вздохнул и рассказал историю про исчезнувшего клиента, для встречи с которым я приехал из Петербурга в Анненбаум, про случайную стычку с воспитанниками и фирсами ночью в пабе, закончившуюся нокаутом, и о предложении Аристарха Леонидовича читать лекции по истории литературы, которое я принял от безысходности.

– Ничуть не изменился, – заметила Вера. – Чуть что, сразу в драку. Мальчишка.

Мы сочувственно покивали друг другу. Это был прекрасный разговор двух профессионалов. Конечно, я мог сразу отправиться к Аристарху Леонидовичу и поразить того скоростью, с который отыскал шпиона в его Усадьбе. Не думаю, что очень сильно бы при этом ошибся: наша встреча с Верой выглядела невероятной случайностью, наподобие той, что сделала таким правдоподобным мое появление здесь. Но, во-первых, моей главной целью были вовсе не поиски осведомителя, так что торопиться не следовало, а во-вторых, Вера два года провела в Академии и с ее уровнем квалификации наверняка знала о многом получше Графа, а то и самого фон Зильбера, и уж точно могла рассказать мне больше, чем они. Имелся риск, что Вера, имевшая схожие со мной взгляды на совпадения, что-то предпримет первой, но я признал его допустимым, а потому покончил с обменом легендами и предложил:

– Ну что, обсудим учебный план?

Выяснилось, что как такового его в Академии нет.

– Ты можешь рассказывать о чем угодно, – сообщила Вера. – Серьезно: я по своим предметам составила программу на год, дала Аристарху прочесть, так он ее даже не открывал, ему неинтересно. Сам он на своих лекциях вещает о том, что его сейчас увлекает, у Дунина – это философ, единственный приглашенный преподаватель, приезжает сюда раз в неделю – свой личный план, поэтому никакой единой программы как таковой нет. Воспитанникам вообще пофиг, они рандомно выбирают одну тему в семестр и пишут работу по ней кое-как. Для них главное – сдать специальный проект в конце учебного года, но это не связано ни с моим, ни с твоим предметом. Я им сейчас про экзистенциальную терапию рассказываю, а до того – об алекситимии, просто под настроение. Проблем с дисциплиной нет: сидят себе, иногда читают или от скуки записывают что-то, могут пошептаться вполголоса. Им, конечно, и на меня, и на Аристарха наплевать ровным счетом, но вот в чем он молодец и чего не отнять, так в том, что умело выстроил коммуникацию с их отцами и идеально балансирует на тонкой грани между «вы с ним там построже» и «как вы смеете так с моим сыном». Поэтому мальчики знают, что в случае чего он может нажаловаться папам, а вот их они боятся по-настоящему, ибо папы круты и могут запросто вышвырнуть с голой жопой на мороз. Никита, например, столько всего натворил, что для него Академия вообще последний шанс, отец ему так и сказал.

– Да, мне Аристарх рассказывал: какая-то история с автомобильной аварией, то ли убил, то ли покалечил кого-то...

– Шесть человек с увечьями разной степени тяжести, из них двое детей, но это ерунда, потому что изувечивший или убивший вполне может быть наследником отцовского дела, власти и положения, а вот малолетний пьяница, наркоман и бездельник – нет. Так что Никита старается, как может. Его приятель Эльдар – средний то ли из пяти, то ли из семи сыновей, ему приходится постоянно конкурировать за папино расположение. Эти двое здесь учатся уже второй год, а вот Василий Иванович, например, только в начале сентября пришел. Он внебрачный сын достаточно пожилого отца – то ли от массажистки, то ли от педикюрши, не помню, – который его очень любит, но все равно нужно доказывать, что ты не хуже законных детей, если не хочешь остаться потом жить всю жизнь с мамой на деньги от продажи подаренной ей трешки в центре Москвы. Лаврентий – любимый племянник дяди...

– Лорда-адмирала?..

– Именно, его самого. Лаврентий тоже поступил в этом году, в начале лета, что сразу создало некоторое напряжение, потому что в Академии уже второй год учится Филипп, сын лорда-камергера, который на своих олимпийских высотах находится с лордом-адмиралом в контрах, и мальчики переносят это на свои отношения. Так что у нас тут теперь есть фракции: Филипп, Никита и Эльдар с одной стороны, и Лаврентий с Василием Ивановичем с другой. Филипп, кстати, самый толковый из всех и единственный, которому хоть что-то интересно.

Я вспомнил про взъерошенного сероглазого мальчишку, выскочившего из аудитории, и Веру, одергивавшую юбку.

– А Вольдемар?

– Он держится отдельно, да и прочие с ним общаться желанием не горят. Я и тебе советую не трогать его, правда. Вольдемар психопат, и не нужно быть специалистом, чтобы это заметить. Ты обращал внимание на эту его кепку, которую он носит, почти не снимая? Говорят, что это единственный подарок, который сделала ему мать перед тем, как бросить его и сестру в раннем детстве. Парень не в себе, и Аристарх прекрасно это понимает, но предпочитает делать вид и убеждать всех, что его сын гениален, и поддерживать его затеи. Другие воспитанники тоже в них время от времени участвуют, иногда по собственному желанию, но чаще потому, что он сын главы Академии, и просто портить с ним отношения не хотят.

– Эти затеи как-то связаны с тем, что они ночью преследовали девочку в городе?..

Вера странно осеклась, совсем как Аристарх Леонидович, когда я спросил его о том же, и серьезно произнесла:

– Про это, мой дорогой, поговорим как-нибудь в другой раз. Все, давай закругляться, у мальчиков скоро тренировка закончится, у меня еще свои дела есть до обеда.

На следующий день у меня состоялось первое занятие. В целом все прошло так, как я мог ожидать после беседы с Верой, хотя с учетом розданных накануне пинков и оплеух был готов к вариантам. Но нет: все пришли вовремя и чинно расселись, одетые в серые куртки и брюки, которые воспитанники носили в стенах Академии и которые походили на костюмы в стиле military, созданные дизайнерами Hugo Boss, в отличие от формы фирсов, явно скроенной модельерами Военторга. Я последовал совету Веры и стал рассказывать о первом, что пришло в голову, – шекспировском театре и «университетских умах». Эльдар о чем-то негромко переговаривался с веснушчатым вихрастым Никитой, чертил в тетради узоры и предсказуемо заинтересовался, только когда услышал про то, как Кристофера Марло убили в лондонском кабаке ударом кинжала в лоб. Толстый Лаврентий не смотрел на меня вовсе и довольно быстро уснул, положив руки на стол, а голову на руки, к концу занятия залил рукав слюнями из приоткрытого рта. Василий Иванович все полтора часа что-то старательно переписывал из одной толстой тетради в другую, и только Филипп внимательно слушал, скрестив руки и не сводя с меня взгляда. Вольдемар действительно явился в своей изрядно засаленной и потертой салатовой бейсболке; он злобно зыркнул при входе, уселся на самой верхней и дальней скамье, и сосредоточенно складывал перед собой на столе колодец из спичек. За его спиной тускло светился разноцветием мозаичных стекол огромный витраж: на увитом виноградными лозами троне восседала, как мне показалось с первого взгляда, Дева Мария, только облаченная вместо традиционной мафории в подобие длинного, до пят, белого хитона без рукавов, поверх которого на груди висело ожерелье из зеленых камней, а на левое плечо была наброшена пятнистая леопардовая шкура. Голову покрывал белый клафт, из-под которого на плечи ниспадали густые черные волосы, а в скрещенных на груди руках были зажаты серп и короткий пылающий факел. Вокруг головы полукругом расположились пять серебряных звезд с пятью лучами каждая. Выше, слева и справа на небесно-лазурном фоне были изображены золотистое солнце и серая, как свинец, луна с человеческими лицами, их соединяла золотая дуга с двенадцатью делениями; внизу к подножию трона тянулись тесные шеренги людей и животных, похоже, тех самых, что этажом ниже, ровно под помещением домовой церкви, затягивал в черную бездну мистический вихрь. Теперь они были разделены, и с одной стороны к сидящей на троне Деве протягивали руки священники, мудрецы, рыцари и простолюдины, а с другой стремились припасть к босым ногам львы, тигры, киты, осьминоги, орлы и лисицы. Лик Девы был прекрасен, холоден, строг и отливал серебром. Вера, конечно же, назвала мне имя мастера, создавшего этот витраж, но я его тут же забыл.

– Необычное изображение, – заметил я. – Символика явно не христианская, скорее, что-то из алхимии и теургии.

– Тебе виднее, – ответила Вера. – Предки Аристарха исповедовали нечто вроде мартинизма, но точнее я не скажу. Можешь при случае спросить у него.

Я разглядывал витраж все время занятия, пока не отвлекся на Вольдемара: он закончил сооружать колодец из спичек, извлек из нагрудного кармана небольшой пузырек, ловко вытряхнул внутрь получившейся деревянной клетки крупную муху с оторванными крыльями и быстро поднес зажигалку. Серные головки вспыхнули с треском, взметнулось яркое пламя, в котором мелькнуло и скрючилось что-то черное. Резко запахло горелым. Все повернулись, посмотрели пару секунд и равнодушно отвернулись обратно. Вольдемар поднял взгляд от догорающих спичек, с ненавистью посмотрел на меня черным и мертвенно-бледным глазами и задул пламя. Этим эффектным событием завершилось мое первое занятие в Академии Элиты.

Надо сказать, что в целом воспитанники не перенапрягались, и декларируемый Аристархом Леонидовичем спартански суровый быт в Академии можно было счесть таковым только в сравнении с условиями, к которым воспитанники привыкли у себя дома. С одной стороны, существовало довольно четко исполнявшееся расписание дня, но внутри него имелось довольно места для вольностей. В половине восьмого фирсы отправлялись будить своих юных господ, которые спросонья не скупились на ругань и тумаки, и в коридоре третьего этажа начинались пререкания и толчея у дверей душевой. Воспользоваться учительским санузлом, или, тем более, душевыми прислуги никому бы не пришло в голову. Потом все отправлялись на пробежку, а к девяти утра возвращались на завтрак, который проходил в Большом обеденном зале на первом этаже. На желтоватую скатерть, покрывавшую тот самый исполинских размеров стол, ставили приборы на десять персон: Аристарх Леонидович, сидевший во главе этого утреннего собрания, шестеро воспитанников, Вера, Граф, некий неопределенный статус которого позволял приглашать его за господский стол, чтобы не было слишком скучно, а с понедельника к ним присоединился и я. Фон Зильбер весь час, что продолжалась трапеза, развлекал присутствующих монологами, которые слушали с вымученным молчанием, и, намазывая специальным серебряным ножиком масло на тост и добавляя персиковый джем из вазочки мейсенского фарфора, вещал что-нибудь наподобие:

– Простые люди не должны жить хорошо, желательно, чтобы их уровень жизни чуть-чуть не дотягивал до некоего гигиенического минимума. Я собираюсь сделать соответствующие расчеты для своей монографии. Тогда, получая порой, например, возможность пользоваться теплым сортиром в доме вместо выгребной ямы на улице или отправлять детей в школу автобусом, а не за десять километров по морозу пешком, они станут принимать это не как должное, а как особую милость, и будут благодарны вместо того, чтобы постоянно чего-то требовать. Люди должны гордиться тем, что работают тяжко, много, а живут скудно. Пусть видят в этом особый подвиг. К тому же такую жизнь не жалко отдать, желательно даром, за начальственное одобрение или громкое звание и какую-нибудь завалящую идею в придачу. Ну, можно при необходимости и доплатить немного.

После завтрака в десять часов начиналась первая учебная пара, на которой все в основном клевали носом или сонно таращились в тетрадки и книги. Потом был небольшой перерыв, и с полудня до двух часов дня воспитанники отправлялись на физическую подготовку: в хорошую погоду упражнялись в верховой езде или на стрельбище, во время дождя занимались в спортивном зале фехтованием и рукопашным боем. Занятия вели фирсы, вовсе не стремившиеся вызвать неудовольствие молодых господ избыточным напряжением сил, поэтому каждый учился так, как хотел: кто-то по-настоящему, но в основном как-нибудь. В два часа все снова собирались уже на обед, который обычно проходил как-то расслабленнее и в целом приятней, ибо Аристарх Леонидович снисходил только на общий завтрак, предпочитая обедать и ужинать у себя в Западной башне, в компании портвейна и собственной гениальности.

Обеды в Академии были изобильными, с четырьмя переменами блюд и десертом, так что на второй паре все снова осовело боролись со сном, теперь уже по причине обжорства. Зато потом, с половины пятого и до семи вечера, наступало время так называемой самоподготовки, которого старшие воспитанники ждали всегда с нетерпением. Предполагалось, что в эти часы они занимаются своими проектами: у Никиты с Эльдаром был один на двоих, у Филиппа свой собственный, и в связи с этим они имели право каждый вечер в сопровождении своих фирсов уезжать в Анненбаум. Насколько это было нужно для подготовки проектов и в чем, собственно, оные заключались, было мне пока неизвестно, но возможность вырваться на пару часов из опостылевших стен мальчишки не упускали. Василий Иванович с Лаврентием оставались в Усадьбе и маялись или у себя в комнатах, или в Верхней гостиной на втором этаже. Вольдемар территорию Усадьбы покидал редко, и про его индивидуальный проект я неожиданно для себя узнал несколько больше, чем ожидал.

В среду, вооружившись фонариком, я осматривал заброшенные помещения на первом уровне Западной башни, расположенные как раз под тем местом, где я два дня назад за решеткой ожидал аудиенции господина фон Зильбера. Окон здесь не было; толстые каменные стены, чуть скошенные внутрь, уходили во тьму под невидимым потолком. Я пробирался между рядами металлических стеллажей, уставленных распухшими от пыли и неизвестного содержимого картонными коробками всех размеров, слежавшимися мешками со строительной смесью и толстыми досками, брошенными тут так давно, что серая паутина меж ними отсырела и напоминала мокрые тряпки, а плесень разукрасила дерево зеленоватыми болотными росписями. Тем не менее проход, по которому я двигался, очевидно использовался довольно часто, и широкие, отполированные десятками тысяч шагов каменные плиты пола тускло блестели в луче фонаря. Впереди обнаружилась дверь: толстая, обитая железом, закрытая на старинный врезной замок. Изнутри как будто бы доносились слабые запахи дыма и чего-то химического, похожего на формалин. Рядом на полу лежал железный поднос, на котором громоздились несколько грязных тарелок, приборы, пара чашек и большая кастрюля. Помня про обещание Аристарха Леонидовича допустить меня всюду без исключений, я отправился за ключом к Графу, но тот ответил отказом.

– Это лаборатория Владимира Аристарховича, – отрезал он. – Ключи есть только у него. Можете обратиться к нему непосредственно или к Аристарху Леонидовичу.

Я обратился. Старший фон Зильбер занервничал.

– Видите ли, Вольдемар в известной степени является продолжателем дела своего деда, моего отца, – принялся объяснять он. – Мне, конечно, было бы приятнее, если бы его в большей степени увлекала социология или философия, но проект Вольдемара связан с генетикой, и в Восточной башне располагается его лаборатория, куда решительно никто не имеет права входить без разрешения. И даже я, да, потому что уважаю личное пространство своего сына, к чему призываю и вас. Неужели так нужно непременно осмотреть это место? Что вы рассчитываете там найти? Прячущегося шпиона? Радиопередатчик или, может быть, подземный ход?..

Я не стал развивать тему, но дополнил свой список вопросов, оставшихся без ответа, и подумал, что все они так или иначе связаны с Вольдемаром. Младший фон Зильбер действительно изрядно времени проводил в своей лаборатории, часто даже пропуская ужин в семь часов вечера, и тогда еду ему относили туда, причем, насколько мне было известно, ставили подносы со снедью у двери, не занося внутрь. В общих посиделках и развлечениях воспитанников в Верхней гостиной после ужина Вольдемар также участия не принимал, и появлялся в главном корпусе только к отбою в одиннадцать вечера. Тогда закрывались все двери; смолкали голоса, Усадьбу наполняла гулкая тишина, и только ночной дождь шуршал, шелестел или барабанил по высокой металлической крыше и скошенным подоконникам. В полночь отключали свет, и передвигаться по погруженным во тьму лестницам и коридорам, читать у себя в комнате или работать в Библиотеке можно было только с помощью переносных фонарей или же при свечах.

Вновь свет включали в половине шестого, и тогда же начинался рабочий день у прислуги. Аристарх Леонидович, вечно сетующий на непомерные затраты на содержание Академии, штата не раздувал и обходился малым: на почти три тысячи квадратных метров жилой площади Усадьбы и нужды пятнадцати человек, не касавшихся хозяйственных дел ни одним пальцем, приходилось всего восемь слуг.

Главной над всеми и всем была Обида Григорьевна, которая из своих пятидесяти пяти лет почти пятнадцать проработала в семье фон Зильберов и которую, по моим наблюдениям, побаивался даже Граф. С первого взгляда было понятно, что Обида Григорьевна женщина добродетельная, свою добродетель прекрасно осознающая и в добродетели этой совершенно беспощадная. Она вела экономику, распоряжалась прислугой, не жалея при случае ни едкого слова, ни хлесткой пощечины, лично обслуживала Аристарха Леонидовича, а еще, по идее, должна была сама прибирать первый этаж Усадьбы, вследствие чего у порога застекленных дверей Большой гостиной постоянно скапливался сор и сухие листья, между иссохших цветов в высоких вазах протягивалась пыльная паутина, а ветер, иногда залетавший в печные трубы, выдувал из каминов целые тучи черной золы. Свою уставленную иконами и склянками с крещенской водой и песочком из святых мест уютную комнату она делила с супругом Герасимом, мужчиной огромного роста, исполинской физической силы и на редкость спокойного нрава. Герасим был рабочим по зданию, занимался мелким ремонтом, следил за здоровенным газовым котлом в нижней части Западной башни, за электричеством, занимался сантехникой, разгружал приезжающие раз в месяц грузовики с продуктами и хозяйственными товарами, вешал на крюки в морозильнике бараньи туши и свиные окорока, откачивал из подвала воду после сильных дождей и латал крышу, которую то тут, то там коварно проедала ржавчина, проступающая сквозь древнюю грязно-зеленую краску.

На втором этаже прибиралась Дуняша, миловидная, немного полная двадцатилетняя девушка, постоянно словно испуганная и куда-то спешащая, которую Обида Григорьевна ругала бестолочью и пыталась исцелить от бестолковости затрещинами. Дуняша же прислуживала за столом в Большой гостиной и присматривала за небольшим фельдшерским пунктом на том основании, что имела среднее медицинское образование и умела сделать укол и измерить давление.

– Я думал про полноценный медицинский кабинет с врачом и соответствующим оборудованием, но отказался от этой идеи, – говорил Аристарх Леонидович. – Это совершенно неэффективно, только дополнительные затраты на снабжение и зарплаты медикам, которые будут тут целыми днями просиживать штаны и проедать довольствие. У нас есть все нужное для первой помощи, фирсы владеют навыками полевой медицины, ну а если с кем-то из наших воспитанников приключится нечто серьезное, то, поверьте мне, вертолет со всем необходимым прибудет быстрее, чем «скорая» в городе.

Еще Дуняша занималась стиркой в прачечной, расположенной рядом с котельной, и она же принесла мне постельное белье и полотенца в мой первый день в Усадьбе.

– Если что-то понадобится или не хватает чего, вы скажите, – предложила Дуняша, застенчиво блестя карими глазками. – У нас все-все можно заказать, и из города привезут.

Я заверил, что пока вполне обойдусь теми вещами, что вместе с моим ноутбуком привез из Анненбаума предусмотрительный Граф, но блеск глаз взял на заметку.

За третий этаж отвечала горничная по имени Марта, высокая, худая, молчаливая, черноволосая и черноглазая; от нее постоянно исходил какой-то резкий химический запах, как будто она вся пропиталась моющими средствами и полиролью, руки были красными и шелушились, а на левой щеке расплылся уродливый след от ожога. На вид Марте можно было дать и двадцать пять, и тридцать пять лет, но из ее личного дела – тут Аристарх Леонидович обязательство выполнил и информацию по прислуге мне предоставил – я знал, что ей всего двадцать три и что в Усадьбу она поступила много лет назад и состояла тут при своем отце, который служил здесь сторожем и смотрителем здания почти всю свою жизнь.

Традиционно самой тяжелой была работа на кухне, где кухарка Римма, не растерявшая привлекательности женщина сорока лет, не отходила от плит, готовя одновременно и для господ, и для фирсов с прислугой, питавшихся в отдельной столовой при кухне, а ее сын, шестнадцатилетний Сережа, с покладистым нравом и заметной умственной отсталостью, точно так же не отходил от раковины, в которой почти никогда не убывала стопка грязной посуды. Жили они тоже вместе, в одной из комнат прислуги, которые располагались на первом этаже Западного крыла, имевшем отдельный вход и выход с торца, что было удобно для тех, кто работал не в здании самой Усадьбы: рябого тридцатилетнего псаря Николая и седовласого конюха Архипа, во владениях которого то и дело кого-то секли.

Новый человек в любой сформировавшейся группе, тем более появившийся довольно эффектно, сам по себе привлекает внимание. Новелла о новом учителе, которого после специально устроенной драки в городском пабе позвали читать литературу два раза в месяц, никого не убедила. Все поняли, что тут есть какая-то тайна, и оставалось лишь ждать, кто, как и когда попытается ее разгадать. Мне были интересны предположения – они многое говорят о тех, кто их высказывает, и я точно знал, что нужно лишь подождать немного, и кто-нибудь непременно со мной заговорит, попытается подружиться, привлечь на свою сторону, моими руками свести с кем-нибудь счеты или же запугать – так случается во всех коллективах. Но строгая иерархия отношений в Академии обернулась лишь мнимым радушием Обиды Григорьевны, не знающей еще, чего от меня ожидать, и столь же напускным равнодушием фирсов, так что единственным, кто за три дня заговорил со мной обо мне, стала Дуняша. Я задержался немного после завтрака, пока она носила на кухню посуду, сказал какой-то пустяковый комплимент, чуть добавил низов в голос, и Дуняша сначала порозовела, а потом выпалила, округлив глаза:

– А знаете, все думают, что вы тут из-за клада! То ли искать его будете, то ли, наоборот, охранять, чтоб не нашел никто.

С этой ценной информацией я отправился за разъяснением к Вере.

– Это местная легенда, ты разве не знал? – удивилась она. – Многие уверены, что где-то в Усадьбе спрятаны сокровища рода фон Зильберов, что-то вроде золота Рейна. Еще про Белую Деву должны были рассказать... что, нет? Привидение, которое, как и полагается, охраняет упомянутые сокровища, неупокоенный дух дочери кого-то из прежних владельцев, то ли повесившейся на чердаке, то ли утопившейся в пруду старого парка. Говорят, что ее часто видят ночами в Усадьбе, и поэтому никто из прислуги не выходит из комнат после полуночи. Ну, кроме фирсов, которые ночью бродят вокруг Усадьбы, неся караул, но они в своей жизни повидали такое, что их никакими призраками не напугаешь.

– И кроме несчастного мальчика по имени Глеб, – напомнил я.

– Да, и вот результат! Тебе про клад кто рассказал?

– Дуняша.

– Ну вот спроси у нее про Глеба, и она скажет, что шею ему свернула Белая Дева, как раз потому что он шлялся за полночь по Усадьбе.

– Я бы лучше спросил у его фирса.

– Увы, уже не получится, – вздохнула Вера. – Он тоже мертв.

– Как?

– Да вот так. Его сразу после гибели Глеба вывезли неподалеку в лесок, пристрелили и закопали там же, в болотце. За то, что недосмотрел. Граф, кстати, сам и вывез. Тут с личной ответственностью все очень строго.

Я подумал о личной ответственности и решил кое-что уточнить.

– Фон Зильбер что-то говорил про дуэли. Это всерьез или...

– Ну, если судить по академическому уставу, то да, вполне, хотя прецедентов еще не было. Предполагается, что воспитанники или преподаватели могут вызвать на дуэль друг друга в случае нанесенного оскорбления, причем тот, кого вызвали, согласно традиционному дуэльному кодексу, может выбрать оружие: пистолет или сабля. Граф все время напоминает это, когда пытается мотивировать мальчишек заниматься фехтованием и стрельбой. Кстати, по неподтвержденным слухам, его выгнали из армии как раз за дуэль со смертельным исходом, во что мне лично верится. Дело было в зоне боевых действий, так что выбором стали или тюрьма, или служба в Академии.

Со мной Граф держался с той подчеркнутой ледяной вежливостью, какая обыкновенно маскирует, причем не слишком удачно, клокочущую внутреннюю ярость, и напоминал мне топ-менеджера, которому собственник навязал выскочку-консультанта.

– Господа, спешу вам представить, – бесстрастно произнес он, глядя в пространство, когда вечером в понедельник привел познакомиться в казарму к фирсам. – Родион Александрович Гронский, наш новый учитель литературы.

Казарма располагалась на втором этаже Западного крыла, над столовой и комнатами прислуги. Обстановка состояла из двухярусных армейских коек, застеленных серыми одеялами, с тумбочками у изголовий, узких железных шкафчиков, закрытых на навесные замки, и простого стола с несколькими стульями вокруг. На столе лежали журналы со сканвордами, карандаши и пара книг. Рядом с одной из коек стояла гитара. Справа виднелся коридорчик, ведущий в душевые и к лестнице на первый этаж; рядом с ним находилась закрытая электронным замком стальная дверь небольшой оружейки. Ажиотажа мое появление не вызвало, и к нему отнеслись с тем принимающим любые приказы начальства спокойствием, что свойственно военнослужащим. Только Петька, осклабясь, подскочил с койки и пошел ко мне, протягивая широченную ладонь с растопыренными толстыми пальцами:

– Здравья желаем, господин учитель! Где же вы так махаться выучились, позвольте узнать, в педагогическом?

Рукопожатие было сильным, как у гигантского краба. Петька стиснул мне руку, пытаясь поймать на излом суставы кисти, не преуспел в этом, а мне удалось захватить и выломать его большой палец. Некоторое время он стоял, краснея и скалясь, а потом зашипел и разжал хватку.

– Петька, субординация, – сквозь зубы процедил Граф, наблюдавший за нашей молчаливой схваткой из-под приопущенных век.

– А мы что ж, мы ничего! – Петька дурашливо вскинул ладонь ко лбу, изображая воинское приветствие. – Мы завсегда!

Потом не сдержался и добавил:

– В армейке-то служить не изволили, господин учитель?

– Нет, не довелось.

– Оно и видно, дерзкие-с очень, – и, повернувшись, вразвалку пошел прочь, встряхивая правую кисть.

Я познакомился с остальными. Растрепанного, будто дикобраз, широкоплечего приятеля Резеды звали Прах, и его самолюбие, похоже, не было слишком сильно задето полученным от меня ударом в горло. Фирсом Филиппа, сына лорда-камергера, был Скип – высокий, горбоносый, с очень коротко остриженными под машинку черными волосами; он буквально на секунду бросил на меня характерный внимательный взгляд человека, привыкшего мгновенно оценивать обстановку через прицел, и я подумал, что с ним при случае стоит познакомиться ближе. Фирс Никиты оказался здоровенным мужиком лет пятидесяти, с обширным животом и красной физиономией. Его звали Захар, и это, как выяснилось позднее, было не имя, а тоже прозвище: не лишенному чувства юмора и некоторого культурного кругозора Никите нравилось вопить во все горло «Захар! Захаааааар!», подобно герою известного классического романа, таким образом взывавшему к своему слуге. Кстати, Петька рассказывал, что и его прозвище вовсе не было сокращенной формой от имени Петр:

– Мы когда знакомились с малым и с его батей, он так сразу серьезно представился мне: я, говорит, Василий Иванович! А я в ответ: тогда я, значит, Петька! Ну Василий Иванович-то ребятенок еще, ему невдомек, а батя-то как начнет хохотать! С тех пор как увидит меня, обязательно анекдот какой-нибудь расскажет про Петьку и Василия Ивановича, ну и я в ответ тоже, а что ж!

Во вторник, во время второй пары, которую вела Вера, я снова зашел в казарму. Граф в кителе, застегнутом на все пуговицы, сидел за столом и что-то писал карандашом в черном блокноте. Резеда лежал на верхней койке с раскрытой книгой. Захара и Скипа не было видно, а Петька, по обыкновению, зажигательно балагурил, найдя благодарного слушателя в лице Праха своим залихватским историям из времен золотой юности.

– В клуб приезжаешь с пацанами, девку выберешь на танцполе, отведешь в угол, а потом берешь за волосы, головой об стенку ее – и ртом к ширинке! А если не поняла сразу, еще раз об стенку – и все, шелковая! Всегда работает, проверено.

– А если член прикусит? – поинтересовался Прах.

Петька продемонстрировал свои большие пальцы толщиной с девичье запястье.

– Вот так пальцы засовываешь ей поглубже в рот между зубов и держишь челюсть, как будто ящик вытаскиваешь из стола – не прикусит, даже если захочет.

Я деликатно откашлялся и постучал в притолоку. Граф оторвал взгляд от рукописи, посмотрел на меня и сухо сказал:

– Господин Гронский, учителям вход в помещения казармы воспрещен. В случае надобности следует звонить по внутреннему телефону, аппараты есть в холлах каждого этажа.

– Ну если уж я все же зашел, не соблаговолите уделить мне внимание? – отозвался я. – У меня до вас дело.

Граф отложил карандаш, закрыл блокнот, аккуратно замкнул обложку черной резинкой, встал, одернул китель и вышел, старательно не глядя мне в лицо.

Мне следовало выдерживать основную легенду и хотя бы попытаться найти таинственного осведомителя; Вера, хоть и казалась самым очевидным кандидатом в шпионы, могла оказаться здесь по какому-то другому делу, а для моей основной цели было нужно как заслужить расположение фон Зильбера, так и собрать информацию. Я принялся расспрашивать Графа, отвечавшего на вопросы казенно и скупо, с той же охотой, с какой директор предприятия разговаривает с внезапно нагрянувшим налоговым инспектором.

– Генераторы на южном и северном КПП создают широкополосный помеховый сигнал, исключающий использование всех видов радиосвязи, включая мобильную. Для уверенности глушение последней производится с трех близлежащих вышек сотовых операторов. Попыток воспользоваться единственной свободной частотой не зафиксировано.

– Телефонный кабель?..

– Обрезан пять лет назад во время проведения последних ремонтных работ. Точка входа в подвале замурована. Люки доступа к кабелю засыпаны грунтом.

– А что с газовыми и водопроводными трубами? На них тоже можно установить передающее устройство, и если на противоположном конце есть приемник...

– Я в курсе. Внешние трубопроводы, обеспечивающие жизнедеятельность Академии, находятся в технических помещениях Западной башни и регулярно осматриваются.

– Передатчик может быть съемным и храниться среди личных вещей.

– Комнаты персонала досматриваются еженедельно на предмет наличия запрещенных и подозрительных предметов. Предупреждаю, что ваша не станет исключением из этого правила.

– Грузовики с продовольствием и прочим?

– Досматриваются на КПП при въезде, затем непосредственно во время разгрузки, а также после окончания разгрузки и на выезде. Разумеется, личный досмотр водителей производится тоже.

– А как организовано несение караульной службы?

– В ночное время, после выключения фонарей наружного освещения, с полуночи до шести утра, по два часа со сменой в каждый четный час. Патрулирование осуществляется одним сотрудником по дорожке вокруг Усадьбы.

– Без оружия? И что делать в случае опасности, звать на помощь?

– Свистеть в свисток, – с ненавистью ответил Граф. – Кроме того, у патрульного имеется фонарик и резиновая дубинка.

– Ну а канализационный коллектор?

– Заварен решетками. Позволю себе напомнить, что искомый некто передает сообщения непосредственно сразу после случившегося происшествия, что затруднительно сделать, пробираясь по канализационным трубам среди нечистот. Разве что покричать туда, и погромче. Поэтому данную и иные экзотические версии вроде почтовых голубей, телепатии и использования параллельных пространств мы исключили.

– Похоже, что все под контролем.

– Я свое дело знаю, господин Гронский.

– Тем не менее осведомитель так и не найден, – заметил я.

– Посмотрим, как выйдет у вас.

Мы некоторое время молчали, неприязненно уставившись друг на друга. Потом я встал и сказал:

– Ну что ж, пойдемте.

Граф тоже поднялся.

– Куда?

– Я планирую полностью осмотреть Усадьбу и хочу, чтобы вы меня сопровождали. Предпочитаете начинать с чердака или с подвала?

– Это исключено, – заявил Граф. – У меня достаточно важных дел, чтобы не тратить время и не составлять вам компанию в сомнительного рода изысканиях. Могу выдать ручной фонарь и схему здания.

– А у меня есть задача, поставленная лично главой Академии, который обещал мне полное содействие в том, что касается ее исполнения, и я непременно буду сообщать ему обо всех случаях, когда такого содействия не получаю. Или вы давно не были на конюшне?

Граф побледнел от гнева и шагнул вперед. Мы стояли лицом к лицу так близко, что его встопорщившиеся усы почти касались моего носа.

– Слушай меня внимательно, – прошипел он. – Можешь сообщать что хочешь, мне безразлично. Аристарх Леонидович – гений, а гениальным людям свойственно увлекаться. Сейчас ты – его очередное увлечение, которое непременно скоро пройдет, особенно когда он поймет, что ты ровным счетом ничего не стоишь. Я такое уже видел не раз, уж поверь мне. И, когда он в тебе разочаруется, я буду рядом, и обещаю, что конюшней ты не отделаешься.

Граф сверлил меня холодным яростным взглядом. Я не отводил глаз и молчал. Этот импровизированный стердаун продолжался несколько секунд; наконец Граф взял себя в руки и отступил на шаг.

– Честь имею!

Он развернулся, как на плацу, и ушел.

Не то чтобы такое отношение со стороны Графа стало для меня неожиданностью, но он был командиром над фирсами, доверенным лицом фон Зильбера и личным телохранителем его сына и мог создать серьезные неприятности, а потому мне следовало самому что-то предпринять на его счет, причем в ближайшее время. Не прошло и двух дней, а у меня уже появились неплохие шансы получить нож в горло, мышьяк в утренней каше или случайно упасть из окна стараниями прекрасно подготовленной к таким делам бывшей возлюбленной, которая может почувствовать для себя угрозу и решить немного перестраховаться, или схлопотать пулю от отставного военного, управляющего внутренней безопасностью, имеющего доступ к оружию, обладающего хорошим ударом справа и уже вывозившего кое-кого прогуляться в лесок. Впрочем, переносной фонарь и поэтажные планы Усадьбы Граф мне все-таки передал. Их принес Петька: сунул мне свернутые в рулоны и перемотанные бечевкой большие листы бумаги и попытался исподтишка ткнуть указательным пальцем под дых. Я перехватил его руку и вывернул снизу вверх, заставив несколько секунд балансировать на цыпочках, как балерина.

– Я вижу, педагогический-то с красным дипломом закончили, господин учитель? – просипел он, когда я его отпустил.

– С зеленым, – ответил я.

Петька весело ощерился из-под седых усов желтыми, как клыки старого пса, большими зубами, но белесые глазки под колючими кустами бровей оставались холодными и смотрели недобро. Я подумал, что Петька запросто может занять очередь за Верой и Графом, а то и попытается пролезть вперед.

План Усадьбы был датирован 1993 годом, когда тут завершилась самая масштабная и последняя перепланировка. Согласно ему, подвал располагался под всем зданием и занимал около тысячи квадратных метров; чердак был немного меньше, ибо двускатная крыша возвышалась только над башнями и центральным корпусом, а двухэтажные боковые крылья покрывала плоская кровля, но все равно вместе с подвалом и заброшенными помещениями Восточного крыла площадь необитаемого, темного, изрядно захламленного пространства составляла больше полутора квадратных километров. Нечего было и думать о том, чтобы изучить эти сумрачные лабиринты полностью, но мне и не требовалось. Сколько бы странностей и страшноватых загадок не таило в себе это место, я пришел сюда не любопытства ради, но со вполне определенной целью, и собирался немедленно покинуть Усадьбу с ее кладами, призраками и накрепко запертыми дверьми в башне, едва выполню свою миссию. Я решил начать с чердака: поднялся на третий этаж, открыл дверь в пустую квадратную комнату с большим круглым окном, сквозь покрытые дождевыми разводами стекла которого виднелось сливающееся с небом серое море, и по деревянной лестнице забрался выше.

Высота крыши в коньке была чуть больше трех метров, а в остроконечных куполах над башнями доходила до девяти. Тут было темно, тихо и пусто; во мраке переплетались огромные, почерневшие и покрытые длинными трещинами деревянные балки, соединяющие изогнутые стропила; между ними едва колыхались в потоках холодного сквозняка серебристо-серые полотнища мертвой паутины, похожие на обветшавшие дырявые паруса корабля-призрака. Чердак напоминал то ли средневековый готический собор, оставленный навсегда разрушительному и беспощадному времени, то ли покинутый город, некогда населенный горгульями, гарпиями и летучими мышами. Кстати, следов последних, как и признаков пребывания птиц, на чердаке не обнаружилось: на мягком шлаке пола не было ни помета, ни перьев, и лишь местами виднелись цепочки полустертых человеческих следов. В переплетении балок и паутины встречались угловатые стены дымоходов, сложенных из красного кирпича и настолько широких, что на Рождество туда бы пролез не только Санта, но и все его девять оленей с санями в придачу. Дымоходов было восемь: два от каминов в холлах первого и второго этажа и в Большой гостиной; еще два, проходивших углом между стенами Большого Обеденного зала, кухни и Малой гостиной с одной стороны и Бального зала с Картинной галереей с другой; к ним же присоединялись камины Восточной и Западной башен на втором этаже. Два дымохода тянулись вверх от каминов в Верхней гостиной и Библиотеке, один – из котельной, и еще один – из того места, которое именовалось лабораторией младшего фон Зильбера. Я прикоснулся ладонью: кирпич был теплым, совсем как в тот день, когда я прислонился к этому дымоходу, едва придя в чувства. Более на чердаке ничего примечательного не оказалось, лишь местами едва заметно просвечивали отверстия в проржавшей крыше, похожие на далекие тусклые звезды, да стояла неподалеку от лестницы огромная помятая бочка, на треть заполненная черной водой, рядом с которой валялись огромные резиновые сапоги.

В подвал можно было спуститься через четыре входа: по одному в дальних концах Западного и Восточного крыла, по лестнице рядом с входными дверями и еще по одному – в Восточной и Западной башнях. Один располагался за кухней, рядом с котельной и прачечной, а другой – неподалеку от лаборатории Вольдемара, через который я и спустился вниз, в неподвижную затхлость подвала, где сам воздух как будто исчез, обратившись в тяжелые запахи мокнущей штукатурки, отсыревшей бумаги и плесени.

Судя по всему, в подвалы Усадьбы Сфинкса десятилетиями, а может быть, и веками относили все, что жаль было выбросить, но и более невозможно использовать или даже просто хранить наверху, поэтому в непроницаемой черноте запутанных переходов лишенного света подвала я брел, словно перемещаясь меж временны́ми пластами культур и эпох. Темнота, как огромный паук, испуганно отбегала от рассеянного желтоватого света моего фонаря, и среди треснувших каменных стен, мощных кирпичных колонн и сводчатых, сочащихся сыростью потолков становились видны то огромные деревянные ящики, обмотанные ржавой проволокой и с маркировкой полувековой давности, то залежи отсыревших и слипшихся картонных коробок, некогда составленные в пирамиды, а ныне развалившиеся под тяжестью веса и минувших годов, то ряды сундуков с железными уголками и нанесенными белой краской полустертыми цифрами. Что-то было обернуто толстой исцарапанной пленкой, покрытой изнутри испариной и прилипшими мертвыми пауками с тонкими длинными лапками; что-то накрыто толстой брезентовой тканью с неопрятными черными пятнами, что-то сложено или попросту брошено кое-как. Иногда все это громоздилось штабелями до самого потолка, проход между которыми становился то шире, то сужался настолько, что проходилось протискиваться сквозь груды хлама, цепляющегося за одежду, словно окостеневшие пальцы навеки погребенных в душной тьме мертвецов; иногда по бокам открывались провалы, подобные уводящим во тьму коридорам, в которых терялся луч фонаря, или распахивалось свободное пространство, похожее на пещеру, капли влаги на сводах которой поблескивали в электрических отсветах, как самоцветы. На полу кое-где скопились небольшие маслянистые лужи воды, и я заметил, что пол не земляной, как в обычных подвалах, а каменный, причем тщательно сложенный из булыжников, плотно пригнанных друг к другу и обтесанных в прямоугольник. А еще я отметил, что так же, как на чердаке не было следов птиц, в подземельях Усадьбы отсутствовали крысы и даже мыши-полевки, что для огромного, обитаемого людьми здания, стоящего среди пустоши неподалеку от леса, было более, чем удивительно.

Вероятно, большая часть того, что хранилось в подвале, являлось советским наследием научного института, несколько десятилетий работавшего в стенах Усадьбы. Во всяком случае, так мне показалось за те полтора часа, что я провел тут в своей первой вылазке, пройдя туда и обратно по прямой вдоль южного фасада между подножиями Восточной и Западной башен и осмотрев едва ли десятую часть сокрытых тьмой подземелий. Однако я с удивлением обнаружил в одном месте длинную металлическую стойку с плечиками, на которых висели старинного кроя фраки и смокинги, пышные бальные платья, старомодные макинтоши и пальто, изрядно пыльные, но сохранившиеся довольно прилично. Проходя мимо, я задел стойку плечом, и вешалки застучали, раскачиваясь, словно внутри старых костюмов и платьев загремели костями иссохшие мертвецы, призраки которых прятались от тусклого луча фонаря среди непроницаемой тьмы. С вешалкой соседствовал покрытый потеками белой плесени, но еще вполне крепкий книжный шкаф с закрытыми дверцами, за которыми на нескольких полках стояли, тесно прижавшись друг к другу, старые книги с излохмаченными, оторванными корешками и лежала невесть кем тут оставленная морская ракушка. Это место я отметил на своей схеме, чтобы вернуться: архивы и книги в связи с моей целью интересовали меня особенно, пусть даже обнаружить вдруг искомое забытым и засунутым в старый шкаф было чрезвычайно маловероятно.

Но более всего меня поразила находка в подземелье под Восточным крылом: в небольшом тупике оказались свалены в беспорядке оружие и доспехи наподобие тех, что стояли в Рыцарском зале. К стенам прислонились несколько копий и алебард, в одном углу тускло поблескивали выпуклые кирасы, в другом грудой были навалены сабли и палаши, имелся даже арбалет с металлической дугой лука, аутентичным изогнутым рычагом и толстой витой тетивой, висящий на вбитом в стену крюке вместе с рваным колчаном, из которого торчали три оперенных болта. Я не слишком большой знаток цен на подобные артефакты, но совершенно уверен, что продажа даже по самой низкой цене такого количества аутентичного воинского снаряжения почти пятисотлетней давности составила бы вполне приличную сумму, так что оставалось только дивиться, как все это не было разворовано за те годы, когда Усадьба стояла безлюдной, и еще более тому, почему все до сих пор брошено так, как есть.

Звучит как один из тех философских вопросов, на которые никогда не получишь ответа.

Но был и другой вопрос, куда более практический и приземленный, не дававший покоя моему любопытству, а может быть, интуиции. За ответом я отправился в кухню.

Приближалось время обеда, и на кухне было жарко от работающих на полную мощность конфорок и горячего вкусного пара. Пахло жареным луком и свежим хлебом, изрядный ломоть которого сидящий за столом Захар макал в топленое масло и с удовольствием отправлял в рот, наблюдая за Риммой, стремительно двигающейся между плитами и разделочным столом. Судя по всему, я появился в середине какого-то рассказа, который Захар, прожевав, продолжал с видом человека, не сомневающегося в ценности того, о чем повествует:

– ...Ему однажды ружье подарили – два миллиона евро стоит! А рядом с домом у него была построена башня, высокая, ну вот как у нас тут башни, даже выше еще, и наверху – беседка, он там чай любил пить. Каждый день пил, и друзей еще приглашал, так прислуга по винтовой лестнице весь день туда и сюда с самоварами, с тарелками... Я, правда, эту башню только из-за забора видел, нас на территорию не пускали.

Римма охала и кивала, ни на секунду не прекращая движения. Она была невысокой, но ладной, и синий рабочий халат не мог скрыть того, чем одарила ее благосклонная природа. Захар задумчиво посмотрел на мелькающие перед ним обтянутые тонкой тканью упругие сильные ягодицы, повернулся, чтобы обмакнуть хлеб, встретился со мной взглядом, побагровел и вскочил, опрокинув стул. Римма обернулась на грохот и тоже увидела меня.

– Ой, Родион Александрович, напугали! Вы что же к нам? Если хотите чего-то, позвонили бы, я принесла бы сама или Сережу прислала...

– Захар, – спросил я, – почему вы не на занятиях? Что у вас сейчас, верховая езда?

– Не с моей спиной, – прокряхтел он, дряхлея у меня на глазах. – Меня Никита Гаврилович отпустили. У меня же ранение...

Он многозначительно скосил взгляд на Римму. Я знал, что никакого ранения у Захара не было: он единственный из фирсов, кто не имел реального боевого опыта, прослужил двадцать пять лет где-то в снабжении, а спину себе застудил, уснув зимой пьяным на улице.

– Вольно, – сказал я и обратился к Римме: – Подскажите, где мне найти Обиду Григорьевну?

Та сидела в столовой прислуги в окружении толстой раскрытой книги с разлинованными страницами, каких-то скомканных бумажек, чеков и калькулятора и, надев на кончик носа очки, щелкала клавишами и черкала карандашом. Обида Григорьевна вскакивать при виде меня не стала, что для прислуги было определенной вольностью, но возможно более приветливо улыбнулась и поинтересовалась:

– Господин Гронский, каким судьбами?

Я присел рядом с ней на краешек стула и улыбнулся в ответ.

– Обида Григорьевна, вот вы все знаете... – начал я.

– Ну так уж и все, – махнула она рукой, стремительно рдея от удовольствия.

– Безусловно, ведь вы столько лет работаете с Аристархом Леонидовичем и он вас так ценит! У меня есть вопрос: как вам удалось добиться того, что в подвалах нет ни крыс, ни мышей? Ни даже птиц на чердаке, насколько я мог заметить?

– Ой, у нас тут все это было! – закатила глаза Обида Григорьевна. – И крысы, и полевки, и змеи под Нижней террасой, и даже мыши летучие. Дом стоял двадцать лет почти бесхозным, только охрана жила да Леонид Иванович пару раз в год с семейством наведывался, как на дачу. Иногда гости случались, но это уж редко. Когда после его кончины Аристарх Леонидович решил в Усадьбу, так сказать, на постоянное жительство перебраться, мы сюда с мужем приехали – ахнули! И разруха, конечно, и вот живность, про которую вы спрашиваете. Все тут было. А уж с канализацией что творилось – это вообще лучше к обеду и не рассказывать. Герасим, бывало, буквально по колено, с лопатой...

– Так, а потом?..

– Ну а потом же тут был ремонт, когда решили Академию делать, приезжали несколько бригад специальных, ассенизаторы из Петербурга...

– Я про мышей и прочих, как от них удалось избавиться, да еще так, чтобы не возвращались?

– А они все сами ушли.

– Как это сами?

– Ну вот так, – она развела руками. – Буквально через пару недель, как Аристарх Леонидович сюда переехал. Мы уже и отраву закупили, и мышеловки, и дымовые шашки жечь собирались, а они раз – и все. Просто исчезли. Ни мышей не осталось, ни змей.

Она пристально посмотрела на меня через очки, потом опустила глаза и снова взялась за калькулятор и карандаш.

– Усадьба – место особое, Родион Александрович, сразу всего не расскажешь, тут пожить надо, – продолжила Обида Григорьевна, не поднимая взгляда. – Вы вот про птиц спросили, а замечали, что они даже на крышу у нас не садятся? Чайки с залива, бывало, покружат-покружат, да и улетят, но ни одна никогда не села. Вот так.

– Спасибо. Непременно за этим понаблюдаю.

Я встал и направился к двери.

– Позвольте мне поинтересоваться, – окликнула меня Обида Григорьевна, – если уж у нас такой разговор вышел. Не сочтите за дерзость, просто стало вдруг любопытно: а что это вы делали в подвалах и на чердаке?

Я подумал секунду и неожиданно решил сказать правду. Со мной такое случается изредка.

– На чердаке и в подвалах, Обида Григорьевна, я искал одну очень редкую книгу.

* * *

На субботу в Усадьбе Сфинкса был назначен большой прием – званый ужин и традиционный бал в честь осеннего равноденствия, а за день-два до него для воспитанников обыкновенно устраивалась парфорсная охота – во всяком случае, рекомендовалось это мероприятие именно так. По такому случаю завтрак в четверг перенесли на полчаса раньше, а Аристарх Леонидович был особенно красноречив, не в последнюю очередь еще и потому, что успел употребить портвейну прямо с утра, до того, как сесть за стол.

– Охота – освященная традицией привилегия знати! – сообщил он, значительно подняв палец. – До так называемой аграрной революции основу рациона питания человека составляла охотничья добыча. После того, как люди уселись на землю и стали кормиться с нее, большая часть утратила охотничий навык, а вместе с ним и право охотиться. Оно осталось лишь у правителей, военной элиты, сохранивших инстинкты хищников, на столах у которых всегда было свежее мясо, в то время как простолюдины ели зерно, будто мыши, и плодились, кстати, так же... Или траву, как скотина, впрягшись вместе с которой в плуг пахали землю, чтобы вырастить себе корм. Добытое на охоте мясо стало пищей для рыцарей и королей, а еще для тех, кто имел достаточно смелости им противостоять. Во времена моего детства была такая аудиосказка и еще мультфильм по «Бременским музыкантам», и вот там звучала фраза: «Разбойники жарили мясо и пили вино». Разбойники! Шериф Ноттингема преследовал Робина Гуда, ибо тот смел охотиться в его лесах, а крестьяне восхищались и складывали про него свои песни не потому только, что он что-то им раздавал из награбленного – в чем я лично, знаете ли, сомневаюсь, хотя может быть, – но потому, что он делал то, решиться на что не могли они сами, – жить свободным, а не покорно жевать запеченное перемолотое зерно, сетуя на тяжкую жизнь. Ну-ка, Дуняша, подай-ка мне ростбифу...

Дуняша двузубой серебряной вилкой подцепила восхитительно нежный, сочащийся розовым ломоть говядины и положила Аристарху Леонидовичу на тарелку. Василий Иванович вытащил изо рта косточку от вишневого варенья, зажал пальцами, стрельнул в сидевшего напротив Лаврентия и тихонечко захихикал. Тот выпучился, скатал шарик из хлебного мякиша и щелчком запустил в своего приятеля. Аристарх Леонидович отрезал кусочек ростбифа, поднял его на вилке и продолжал:

– Мясо – источник силы и дерзости! Вспомним, как у Диккенса про вдруг взбунтовавшегося Оливера Твиста спрашивали: вы что, давали ему есть мясо?! В этом контексте, кстати, современная натужная популяризация вегетарианства среди масс выглядит весьма недвусмысленно. Я непременно напишу когда-нибудь об этом в своей монографии. И в особенности источником храбрости является мясо, добытое на охоте! Вообще ген охотника, как и ген убийцы, есть только у двух процентов людей, которые и составляли традиционно истинную элиту общества. Наша современная знать о чем-то таком подозревает, а потому в их среде тоже сделалось модным выезжать на охоту, но так как они и сами в большинстве своем являются лишь симулякром настоящей элиты, то симулируют и охоту тоже: то расстреливают картечью кабана, закрытого в клетке, то стреляют в голову спящей в берлоге медведице, или же просто пьянствуют, пока челядь ловит им кроликов.

Он понял, что его занесло немного не туда, торопливо прожевал ростбиф и поспешил добавить:

– Но! В Академии Элиты проходят обучение представители только истинно благородных семей, а потому наша ежегодная парфорсная охота...

Вдруг из застекленных дверей Большой гостиной появилась Марта: она почти бегом пересекла обеденный зал, на ходу сделала книксен и бросилась в двери кухни. Фон Зильбер проводил ее недоуменным взглядом, поднял брови, покачал головой и попытался продолжить:

– Так вот, у нас традиционная парфорсная охота...

В кухне загремело и рассыпалось с металлическим дребезгом по плиткам пола. Зазвучали возбужденные голоса, а потом из двери выбежала Обида Григорьевна с криком:

– Молодая госпожа приехала! Молодая госпожа приехала!

Дуняша всплеснула руками, охнула и уронила оладушек с вилки на брюки Никите. Обида Григорьевна пронеслась мимо стола, опомнилась, на мгновение развернулась, поклонилась стремительно, задыхаясь, быстро сказала:

– Аристарх Леонидыч, молодая госпожа приехала!

И помчалась к дверям в Большую гостиную. За ней поспевала Марта. Фон Зильбер, как мне показалось, чуть побледнел. Он поднялся, вытер губы белоснежной салфеткой, смял ее, бросил в тарелку и произнес:

– Господа, судя по всему, в Усадьбу прибыла моя дочь.

Все пришло в движение; загрохотали отодвигаемые тяжелые стулья, о фарфор зазвенели приборы.

– Что происходит? – поинтересовался я у Веры.

Она деланно округлила глаза.

– Молодая госпожа приехала! Пойдем, поучаствуем.

Вслед за всеми мы поспешили через Большую гостиную и холл к Верхней террасе. Утро было по-осеннему свежим, солнце растворилось неярким светом в бледной дымке на небе, в кристально-прозрачном прохладном воздухе серо-зеленые пустоши и резная кромка далекого леса различались как-то особенно четко. По узкой ленте грунтовой дороги со стороны Анненбаума неспеша приближался большой молочно-белый внедорожник. Все столпились у балюстрады; на террасу высыпали Римма с Сережей, Дуняша, протиснулся в невысокую дверь Герасим. Позади грохотали засовы и переговаривались голоса.

– Отпереть обе створки! Двери настежь!

– Лестницу несите!

– Не надо лестницу! Прах, подсади!

– Дунька! Бестолочь! Куда лезешь?! Вот, вставай рядом с Сережей!

– Что возитесь?!

– Сейчас, заело чего-то...

– Римма, подотри ты ему сопли, смотреть тошно!

– Открыл!

С гулким протяжным скрипом раскрылись огромные двойные двери, из холла потянуло сквозняками и холодом. На террасе добавилось публики: фирсы, псарь Николай и конюх Архип. Все смотрели, как белый джип подъезжает все ближе. Когда автомобиль поравнялся с лестницей Нижней террасы, Обида Григорьевна не выдержала:

– Аристарх Леонидыч, я побегу уже, можно?

И, не дожидаясь ответа, стремительно посеменила вниз по ступеням. За ней огромными шагами стал спускаться Герасим. Машина остановилась. Водитель в черном костюме вышел, обогнул джип спереди и открыл правую заднюю дверь. Обида Григорьевна понеслась опрометью. Я всерьез опасался, не скатится ли она кубарем по ступеням, но обошлось, и, едва из машины вышла девушка в чем-то розовом, Обида Григорьевна с ликующим криком заключила ее в объятия. До террасы донеслись возбужденно-радостные голоса.

– Она была няней у нее несколько лет, – негромко сказала Вера и вздохнула. – Так трогательно, обрыдаться можно.

К раскрытому багажнику подоспел Герасим, готовый взяться за чемодан. Мария Аристарховна оживленно о чем-то говорила со своей бывшей няней и вдруг села обратно в автомобиль, делая приглашающие жесты. Обида Григорьевна обежала машину и забралась с другой стороны, водитель закрыл дверцы и отправился обратно за руль. Крышка багажника медленно опускалась. Герасим постоял мгновение в растерянности, а потом побежал по лестнице вверх, перепрыгивая две ступени за раз.

– Господа, господа, идем к северной террасе, господа! К северной террасе! – вскричал Аристарх Леонидович.

На несколько секунд возникла суетливая толчея: фирсы и прислуга расступались, чтобы пропустить воспитанников и нас с Верой. Все почти бегом устремились назад через холл, потом через Большую гостиную к застекленным дверям на террасу, глаз божества с потолка таращился возбужденно, и казалось, что сейчас к общему движению присоединятся кружащиеся в вихре королевские особы, тигры и крокодилы. Мимо, разя запахом пота, промчался Герасим. Марта раскрыла двери. Белый Land Сruiser торжественно въехал во двор, скрипя гравием под колесами. Все выстроились полукругом; распахнулись дверцы автомобиля, и через несколько мгновений порог гостиной переступила миловидная девушка среднего роста в модном розовом тренче. У нее были русые, чуть вьющиеся волосы, аккуратно забранные на затылке, детские припухлые губы, большие глаза, синие, как июньское небо, и очень правильные, классические черты лица, с которыми можно было бы позировать для портрета юной русской аристократки или легко пройти кастинг на главную роль в фильме про гимназистку из дворянской семьи. На вид ей было никак не больше семнадцати лет; а еще я отметил, что она совершенно не походила ни на отца, ни на брата. Позади нее стояла сияющая Обида Григорьевна с радостно слезящимися глазами, и Герасим с небольшим голубым чемоданчиком, который в его руке казался аксессуаром из кукольного домика.

– Машенька, душа моя! – Аристарх Леонидович шагнул вперед, широко раскрывая объятия. – Что за прекрасный сюрприз!

Машенька чмокнула губами рядом с его щекой и ловко выпорхнула из объятий.

– Ах, папа, вы все время устраиваете такую встречу, что мне, право, неудобно!

Она взглянула на неловко выстроившихся мальчишек, улыбнулась и склонилась в шутливом полупоклоне:

– Господа, я очень рада всех видеть!

Щелкнули каблуки. За моей спиной кто-то громко цокнул языком. Я обернулся и увидел, что Граф грозно смотрит на плотоядно улыбающегося Петьку. Вольдемар с отсутствующим видом глядел в стену.

– Но что же ты не предупредила, что приедешь раньше! – восклицал Аристарх Леонидович. – Твои комнаты еще не готовы, и...

– Ой, это ничего, это мы мигом! – вмешалась Обида Григорьевна. – Марта, Дуняша, что встали столбами! Одна за бельем, другая в Девичью башню – проветрить, прибрать!.. Мария Аристарховна, пока позавтракать не желаете?

Все снова пришло в движение и смешалось. Марта и Дуняша исчезли, как ветер; Герасим, держа голубой чемоданчик бережно, словно детскую люльку, понес его куда-то наверх; Аристарх Леонидович откашлялся, посмотрел на меня и произнес:

– Позволь представить тебе, душа моя, новое лицо у нас в Академии: Гронский Родион Александрович, учитель литературы!

Я сделал шаг вперед, чуть поклонился, чувствуя себя довольно нелепо, и сказал:

– Очень рад знакомству.

Машенька скользнула по мне взглядом своих изумительно синих глаз, вздернула подбородок, повернулась к Обиде Григорьевне и сообщила:

– Я бы не отказалась от кофе с молоком, – и направилась в обеденный зал.

– Похоже, вы подружитесь, – заметила Вера.

Зашаркали шаги; кто-то потянулся обратно к неоконченному завтраку, кто-то отправился к выходу в холл. Аристарх Леонидович чуть задержался, и, проходя мимо, я услышал, как он говорит Графу:

– Ну не отменять же теперь всё в самом деле...

Вольдемар не обменялся с сестрой ни словом, ни взглядом.

После завтрака и неожиданной церемонии встречи я отправился на конюшню выбирать себе лошадь. Честно говоря, меня до последнего не покидала надежда, что обойдется без этого: я могу выжить и за несколько дней адаптироваться в любом городе мира, даже если окажусь в нем без документов, связи и денег, способен легко раздобыть оружие и информацию, наладить контакт с любыми людьми – от бродяг, живущих в колодцах у теплотрассы, до первых лиц транснациональных компаний; могу войти в доверие, вызвать любовь, страх или ненависть; знаю несколько европейских и азиатских языков, не считая арго и диалектов, владею принципами шифровки, дешифровки и передачи любых сообщений; умею стрелять практически из всех видов оружия, от лука до армейского огнемета, и побеждал в рукопашном бою противников, перед которыми спасовали бы мастера Шао Линя; в состоянии разобраться с управлением каким угодно городским транспортом, но вот верховая езда в программу моего обучения не входила, и в седле я не сидел никогда.

– Ваш статус предполагает участие в парфорсной охоте в качестве зрителя, – объяснил Аристарх Леонидович. – Это значит, что вы и Вера Андреевна будете, сидя верхом, наблюдать за происходящим. Разумеется, вместе со мной.

Я поинтересовался, нельзя ли понаблюдать стоя или, скажем, на раскладном стульчике, но здесь фон Зильбер оказался непреклонен.

– Традиция! – веско сказал он, а с этим аргументом, как известно, дискутировать невозможно. – К тому же я убежден, что нет причин для волнений: скакать вам никуда не придется, нужно всего лишь доехать шагом от конюшни до места, посидеть в седле, пока мальчики будут гонять зайцев и лис, а потом спокойно вернуться обратно. Я тоже, знаете ли, не великий наездник, но справляюсь. Вот увидите, вам еще и понравится: в Академии изумительная конюшня, все лошади – гонтеры с изумительной родословной, и каждая стоит, замечу, как неплохая городская квартира!

В конюшне мне первым делом бросились в глаза недвусмысленного вида деревянные козлы с привязными ремнями, стоящие в углу у входа. Пахло деревней и зоопарком из детства. Конюх Архип, по случаю дня охоты промывший спутанную грязную седину, вел меня широким проходом между стойлами, откуда выглядывали, иногда шумно вздыхая, умные лошадиные морды с блестящими черными глазами.

– Это вот Нейман, – говорил Архип, показывая по сторонам, – это Буцефал, тут Лизетта... вот, хорошая моя... здесь Моренго, Эклипс, Делир...

Лошади были в основном гнедой масти, встречались серые и вороные, и только одна белая, как январский утренний снег, с густой длинной гривой.

– А это?

– Это Медуза, лошадка Марии Аристарховны, – ответил Архип. – Чудо, а не лошадка! А вы, господин Гронский, как в седле держитесь?

– Надеюсь, что вообще удержусь, – честно признался я.

– Ну, тогда я дам вам Сибиллу, она лошадь взрослая, спокойная, рассудительная, довезет вас до места и будет стоять себе смирно. Так сказать, «generosus equus haud curat latratum canum», – внезапно процитировал он. – Вот, познакомьтесь пока, а я амуницию принесу.

Сибилла была серой масти и посмотрела на меня с той задумчивой мудростью, которая часто встречается во взгляде лошадей и которая позволила некогда одному ирландскому пастору даже поставить их выше людей. Я решил, что мы поладим.

В седле я чувствовал себя так же ловко, как если бы меня посадили на табуретку, водруженную на шест, поднятый метров на пятьдесят над землей и постоянно слегка движимый ветром, но Сибилла, казалось, индифферентно относилась к тому факту, что кто-то сидит у нее на спине, и спокойно стояла на месте, время от времени флегматично опуская вниз морду, чтобы ущипнуть немного увядающей зеленой травы между сухих и жестких сорных стеблей.

– Рыцарь Печального Образа, – фыркнула Вера, увидев меня верхом. Сама она сидела в седле с уверенностью королевы воинов и превосходно смотрелась на вороном коне в бархатной красной куртке с меховой оторочкой и черных лосинах, до блеска натянувшихся вокруг бедер.

– Действительно, милейший Родион Александрович, вы в этом своем пальто на лошади словно какой-то назгул, – добавил Аристарх Леонидович. Сам он был облачен в узорный жакет, отороченный золотыми кистями и позументами, словно скроенный из вычурных занавесок, и курил короткую гнутую трубку, сидя на сером в яблоках жеребце. – Нужно было попросить подобрать вам в каптерке что-то более приличествующее случаю.

Мы стояли на небольшой возвышенности к западу от Усадьбы. Перед нами расстилалась поросшая высокой травой пустошь, серовато-зеленый фон которой местами расцвечивали желтоватые пятна мелких осенних цветов. Впереди, километрах в пяти, протекала узкая речка или ручей с непроницаемо черной водой, сразу за ним, невидимая отсюда, пространство ограничивала проволока электрической изгороди. По левую руку темнела широкая полоса леса, а на севере виднелась длинная линия камышей вдоль заболоченного ручья, ограждающая справа пространство предстоящей охоты. По полю уже проезжали на лошадях воспитанники и фирсы, в промозглом воздухе слышались голоса и отрывистый лай собак.

Я не очень разбираюсь в развлечениях знати, но то, что фон Зильбер с гордостью именовал парфорсной охотой, лишь отдаленно походило на свой пышный аристократический образец. Неподалеку от границы леса стоял небольшой неопрятного вида фургон, где в клетках ожидали своей участи зайцы и лисы, привезенные из охотничьего питомника.

– Десяток зайцев и две лисы, – рассказал Аристарх Леонидович. – Достаточно, чтобы не утомиться и чтобы это развлечение не наскучило.

Тут же неподалеку располагался со сворой из дюжины гончих псарь Николай, готовый спустить их, едва человек, которого по традиции именовали выжлятником, откроет клетку и испуганное животное выскочит из нее прочь.

– Это исключительно вышколенные фоксхаунды! Обычно гончие разрывают добычу, а эти безупречно обучены загонять ее, но не притронутся к ней без команды! Каждая собака стоит, между прочим, как автомобиль! Николай, хоть и выглядит неказисто, дело свое очень хорошо знает, и свора слушается его беспрекословно. Я его купил вместе с псами, ну то есть нанял, конечно, но, по сути, это одно и то же.

Собаки должны были гнать животное по пустоши, не давая уйти в лес или через поле, а верховые охотники, вооруженные длинными кнутами-арапниками с зашитыми в кончик навоя металлическим утяжелителем, наперегонки преследовали добычу, стараясь нагнать и разбить ударом арапника голову. Дело это совсем непростое, требующее изрядной сноровки, но занятия верховой ездой не проходили даром. За убитого зайца присуждалось одно очко, за лисицу – пять, и победитель объявлялся в итоге царем охоты. Охотниками были только воспитанники; фирсам разрешалось помогать молодым господам, собирать добычу, но охотиться наравне с ними они не могли и арапников не имели.

Над пустошью разнесся долгий надтреснутый звук медного охотничьего рожка.

– Смотрите! Смотрите! Начали!

Всадники выстроились в ряд; выжлятник открыл дверцу фургона, повозился, и оттуда, мелькнув серой тенью, выскочил заяц и понесся по полю, петляя в траве, за ним с яростным лаем кинулись гончие. Охота началась.

Строй наездников распался. Щуплый Василий Иванович тщетно пытался заставить своего коня двинуться с места: тот не слушал поводьев и шенкелей, выгибал шею и вертелся на месте. Петька, растопырив кривые ноги, гарцевал рядом на каурой лошади, пытаясь помочь, но добился лишь того, что разозлившийся Василий Иванович, от досады принявшийся хлестать коня плетью, угостил и его. У Лаврентия получилось пустить лошадь мелкой рысью, но о том, чтобы подобным манером догнать бешено мечущегося в траве зайца, нечего было и думать. Эльдар и Никита довольно уверенно скакали галопом, но и они далеко отстали от Филиппа и Вольдемара, стремительно помчавшихся через пустошь. Я невольно засмотрелся: оба, вне всяких сомнений, были искусными и опытными наездниками, но если Филипп посадкой и стилем напоминал наследного принца, то облаченный в черный жакет Вольдемар несся на сером коне, словно демонический всадник из Дикой охоты, и только развернутая козырьком назад нелепая детская кепка, из-под которой развевались длинные черные волосы, одновременно и рушила образ, и добавляла ему какой-то сумасшедшей жути. Не прошло и минуты, как он чуть нагнулся и резко взмахнул кнутом. Раздался душераздирающий вопль, в предсмертной муке и ужасе почти не отличимый от человеческого. Заяц заходился отчаянным криком, пока Вольдемар, круто развернув коня, не проехал мимо него еще раз. Взметнулся арапник, и крик оборвался.

– Мой! – закричал Вольдемар.

Граф спрыгнул с лошади, подобрал в траве безжизненную серую тушку и засунул в седельную сумку.

– Итак, счет открыт! – объявил Аристарх Леонидович. – Неправда ли, Вольдемар исключительно блестяще держится в седле?

– Филипп тоже неплох, – прищурилась Вера.

– Желаете пари? – шутливо осведомился фон Зильбер. – Готов поставить на Вольдемара ящик портвейна из своих личных запасов!

Николай свистом подозвал гончих обратно, верховые тоже вернулись на позицию. Второй заяц оказался резвее и продержался чуть дольше, но все равно был настигнут Вольдемаром, оттеснившим в последний момент крупом своего коня гнедую лошадь Филиппа.

– Мой!

Мне показалось, что Филипп, настигая удирающего зверька, не торопится нанести смертельный удар. В третий раз он обогнал Вольдемара, но заяц шмыгнул между ног его лошади и понесся прямо на Эльдара с Никитой. Они закружились, со свистом рассекая воздух арапниками; свора гончих, заливисто лая, образовала круг, в который ворвался Филипп, а следом за ним Вольдемар. В толчее невозможно было разглядеть и понять, что происходит, но тут раздался пронзительный заячий вопль, а потом крик Эльдара:

– Мой!

Я увидел, как Вольдемар замахал руками, привстал в стременах и толкнул Эльдара в грудь. Тот попятился; Филипп попытался встать между ними. Фирсы спешились и принялись растаскивать лошадей под уздцы.

– Ничего, ничего, – пробормотал Аристарх Леонидович, щурясь сквозь дым. – Пусть сами разберутся.

Младший фон Зильбер что-то выкрикнул и помчался к исходной. Остальные тоже вернулись в строй. Николай подозвал гончих, на минуту присел рядом с ними, словно тренер, взявший для команды минутный тайм-аут, а потом махнул рукой выжлятнику. Охота продолжилась. Вскоре из сумок на седле у Графа торчали уже пять заячьих тушек; Филипп записал на свой счет двоих; один достался Эльдару и еще одного случайно затоптал конем Никита. Лаврентий не сдавался и рысил взад и вперед по полю. Василий Иванович слез с коня и хлестал арапником траву, сшибая сухие верхушки. Последний заяц боролся за жизнь дольше всех: он измотал фоксхаундов ложными петлями, запутал всадников и вдруг, вырвавшись из кольца собак и охотников, понесся прямо на нас. Вольдемар устремился следом. Заяц летел стрелой к нашей возвышенности; Вера приподнялась в стременах и глядела, приоткрыв рот, Аристарх Леонидович азартно пыхтел трубкой. Я мысленно от всей души пожелал зайцу удачи, но метров за пятнадцать до нас Вольдемар все-таки настиг его и махнул плетью. Заяц закричал и перекувырнулся через голову. Вероятно, металлический наконечник арапника перебил ему хребет, и он, не переставая кричать, скреб землю передними лапами, пытаясь встать. Вольдемар остановил коня и спешился, тяжело дыша. Он подошел к зайцу, поднял его за уши, вытащил из ножен на поясе нож и одним взмахом рассек зверьку горло. Тот задергался и затих; кровь плеснулась на черный жакет молодого фон Зильбера, несколько капель попали ему на лицо.

– Ну что ж, – подытожил Аристарх Леонидович. – Общий счет убедителен: шесть-четыре в пользу Вольдемара. Но впереди самое интересное – охота на лис! Так что все еще вполне может измениться.

Воспитанники и фирсы выстроились в ожидании. Сквозь тонкие облака ярким пятном проступило холодное солнце. В неподвижном безветрии звуки доносились издалека, и я слышал, как фыркают кони, как устало дышат собаки, вывалив языки, и негромко переговариваются охотники. Выжлятник возился у открытой дверцы фургона, потом повернулся, замахал руками и прокричал:

– Сдохла!

– Как неприятно, – пробормотал фон Зильбер. – Ну, осталась еще одна, так что, Вера Андреевна, у вашего фаворита есть шанс на победу.

Вновь протрубил рожок. Из фургона выскочила маленькая рыжая лисичка и метнулась в траву. Гончие зашлись заливистым лаем и кинулись следом; с другой стороны, на скаку разворачиваясь в полукруг, поскакали всадники с арапниками наготове. Лисица заметалась; собаки и охотники приближались, сжимая кольцо. В этот момент я повернул голову и увидел, как со стороны Усадьбы, наперерез через пустошь галопом несется белая лошадь с наездницей. На Машеньке был ослепительно голубой жакет, белый тонкий шарф развевался, как призрачный шлейф, она низко пригнулась к выгнутой шее лошади, и мне показалось, что держится не за поводья, но вцепилась в густую, белоснежную гриву. Медуза мчалась неправдоподобно быстро, будто летела, не касаясь земли. Я не смогу объяснить, что со мной произошло в тот момент: это была абсолютная, безусловная уверенность в том, что лошадь понесла и дело грозит смертельной опасностью. Действуя по какому-то неосознанному наитию, я натянул поводья так, что Сибилла повернула голову вправо и изумленно воззрилась на меня карим глазом, а потом что есть сил сжал ей ногами бока. Лошадь прыгнула так, что у меня лязгнули зубы, и поскакала, взяв с места в галоп. Позади что-то кричали фон Зильбер и Вера, но я их не слышал: ветер шумел у меня в ушах, Сибилла мчалась следом за белой лошадью Машеньки, седло беспощадно лупило меня по заднице при каждом прыжке, и я понятия не имел, что буду делать, если мне удастся нагнать Медузу.

Меж тем лисичка, бросившись вправо и влево, в отчаянии прижалась к земле. Фоксхаунды с лаем приближались с одной стороны, с другой летели Вольдемар и Филипп. Я увидел, как Машенька направляет Медузу наперерез своре гончих; за мгновение до того, как несущаяся галопом лошадь должна была врезаться в них, собаки вдруг остановились, как будто в растерянности, молча вывалив языки и виляя хвостами. Машенька проскакала мимо и развернулась, направляясь навстречу Филиппу и Вольдемару. Филипп, натянув поводья, притормозил, а Вольдемар, увидев сестру, только оскалился и помчался вперед еще быстрее. Расстояние между ним и сжавшейся в траве лисицей стремительно сокращалось, но через мгновение белоснежная Медуза поравнялась с его конем и стала теснить того корпусом. Вольдемар занес руку с арапником; в этот момент его гнедой вдруг резко остановился, выгнув шею, и закружился. Машенька проскакала вперед, остановилась рядом с лисичкой и спрыгнула на землю. Моя Сибилла, видимо, поймав кураж, продолжала нестись так, словно собиралась взять гран-при на скачках «Золотая Корона»; я понятия не имел, как ее остановить, и чувствовал себя, будто оседлал ураган. Лошадь летела прямо на Машеньку; та вдруг повернулась, я на мгновение увидел взгляд ее синих глаз, а потом Сибилла, заржав, поднялась на дыбы, и я вылетел из седла, с силой впечатавшись в землю спиной и затылком. Вероятно, падение оглушило меня на несколько секунд, потому что, когда я поднялся, Сибилла уже смирно стояла рядом с Медузой, а Машенька, держа на руках лисичку, нахмурясь, смотрела на меня.

– Какого дьявола вы так неслись, позвольте узнать?! – спросила она.

– Хотел вам помочь, – ответил я, злясь на себя самого за то, как глупо это прозвучало.

– Да? – иронически усмехнулась Машенька. – И кому тут нужна помощь?

Снова отрывисто залаяли гончие. Свора неуверенно приближалась, следом спешил запыхавшийся псарь Николай. Собаки подбежали на несколько шагов и остановились. Со всех сторон скакали люди.

– Почему они встали?! Почему встали?!!

Разъяренный Вольдемар подлетел к нам и выпрыгнул из седла; его конь хрипел, на гнедой шкуре алели влажные кровавые полосы. Он метнул яростный взгляд на сестру и срывающимся фальцетом закричал:

– Почему собаки остановились?!

– Владимир Аристархович, они же без команды не станут... – пробормотал Николай.

– Так дай команду! – взвизгнул Вольдемар.

Николай покраснел и шумно задышал, глядя то на Машеньку, то на ее взбешенного брата.

– Да как же я дам... ваша сестра же ее на руках держат... не могу...

– Дай команду, я приказываю тебе!

Он взмахнул арапником, указывая на Машеньку, и закричал своре:

– Ату! Ату!

Собаки не сдвинулись с места.

– Ату ее! Ату!!!

Гончие легли и прижали морды к земле.

Вольдемар в ярости вытянул кнутом одну собаку, потом вторую; раздался пронзительный визг.

– Ату!!!

Он еще раз хлестнул арапником гончих и вдруг обрушился на Николая. Тот заслонился руками и что-то кричал, плеть со свистом разрезала воздух; между пальцев псаря, которыми тот прикрывал голову, потекла кровь. Вокруг в немом молчании собрались воспитанники и фирсы. Кони испуганно прядали ушами и фыркали, дыхание паром вырывалось в холодный воздух. Вольдемар в ярости наотмашь хлестал Николая, а потом повернулся к сестре.

– Ты!..

– Ну давай, – негромко сказала Машенька. – Попробуй.

Вольдемар ощерил мелкие острые зубы и занес руку с арапником. Машенька не двинулась с места, все так же держа на руках сжавшуюся в клубок, дрожащую лисицу. Я шагнул вперед. Граф спешился и встал рядом с Вольдемаром.

– Довольно!

Подоспевший Аристарх Леонидович восседал на своем жеребце и сурово взирал сверху вниз.

– На сегодня достаточно, господа. Я объявляю охоту оконченной.

– Ты обещал мне больше не устраивать этих диких забав, папа! – выкрикнула Машенька. – Ты обещал!

Ее голос был звенящим и твердым, как лед. Все посмотрели на старшего фон Зильбера. Он заметно стушевался, но постарался не подавать виду.

– Мы сможем это обсудить в другое время и в более подобающем месте, Мария. А сейчас я предлагаю всем вернуться в Усадьбу.

Он неловко и, как мне показалось, немного поспешно, развернул коня и пустил его рысью. Вольдемар швырнул арапник на землю и молча вскочил в седло. Граф, бросив на меня испепеляющий взгляд, отправился следом. Вера посмотрела на меня с сочувствием, покачала головой и покрутила у виска пальцем. Все молча разъехались. Псарь Николай, ощупывая голову окровавленными пальцами, пошатываясь, побрел прочь. Собаки, размахивая хвостами, окружили его, словно бы утешая, и ушли вместе с ним.

– Подержите, – Машенька сунула мне в руки лисичку. Та зашипела и щелкнула зубами.

– Ну-ка, тихо!

Она одним движением взлетела в седло, протянула руки в перчатках из белой кожи, приняла присмиревшую лисицу и погладила ее между ушей.

– Надеюсь, вы доберетесь благополучно. Только не пускайте больше Сибиллу в галоп. Верховая езда – это явно не ваше.

К обеду Машенька не спустилась и к ужину тоже не вышла, попросив принести еду в комнаты для нее и для лисицы. Аристарх Леонидович, председательствовавший на обеде, делал вид, что ничего не случилось, пытался шутить, но выходило неубедительно. Вольдемар был мрачен, как туча, и совершенно не отреагировал на нарочито торжественные отцовские поздравления с победой. Прочие приветствовали их вымученными аплодисментами. Это было похоже на большое семейство, где все недолюбливают друг друга, но вынуждены раз или два в год собираться вместе.

На ужин подали убитых зайцев; из кухни приглушенно слышались плач и разговор на повышенных тонах. Когда Дуняша выносила блюдо с целиком запеченной заячьей тушкой, через открытую дверь донесся громкий рев, как будто плачет годовалый ребенок с легкими и голосовыми связками взрослого человека, и раздраженный голос Обиды Григорьевны:

– Римма, или ты его успокоишь, или я сама вышвырну отсюда, ей-богу, и ты следом пойдешь! Нет моего терпения больше!

– Это Сережа, – сказала мне Вера. – Плачет, потому что ему зайцев жалко. В прошлом году то же самое было.

Вольдемар за ужином отсутствовал: обычай, согласно которому царь охоты первым разрезает приготовленную добычу и раскладывает ее по тарелкам, он проигнорировал. Двух тушеных зайцев отнесли ему в подвальную лабораторию. Аристарх Леонидович явно выпил больше обычного и уже не пытался делать вид, что всё в порядке. Остальные кое-как поковыряли еду и разошлись, оставив на нескольких блюдах растерзанные и разбросанные куски зайчатины. Всем хотелось, чтобы этот день поскорее закончился. Я собирался улечься пораньше, но сон не шел, я ворочался в темноте, то погружаясь в мгновенную дремоту, то просыпаясь от неожиданно ярких видений: Машенька, стремительно мчащаяся на белой лошади, Вольдемар в залитом кровью черном жакете, жуткие предсмертные крики зайцев, перепуганная лисичка – и в итоге понял, что не усну. На часах было начало первого ночи. Хотелось выбраться из четырех стен и подышать свежим воздухом. Я встал, оделся, набросил пальто и вышел из комнаты.

На плоских крышах Западного и Восточного крыла было устроено что-то вроде портиков с небольшими навесами. Когда-то туда можно было выйти через двери в разных концах коридора третьего этажа, то теперь открытой осталась только одна, ведущая на крышу Западного крыла; другая была заколочена. Я зажег переносной фонарь и, стараясь ступать тихо, прошел коридором мимо пустых комнат и выхода на чердак, почти физически ощущая настороженную, молчаливую тьму, притаившуюся за закрытыми дверьми.

Ночь была неожиданно теплой – такое бывает порой в конце сентября перед наступлением холодов, когда земля отдает осени последнее, что осталось от солнечных летних дней. Вверху царило смятение: клочья изорванных невидимым ветром серых туч бесшумно мчались по небу бесконечным потоком теней, мелькающих причудливыми очертаниями в тусклом свете изогнутой растущей луны. Но внизу было удивительно тихо, лишь изредка легкое дыхание ветра проносилось над пустошью, отзывавшейся потусторонним шепотом трав.

Уличные фонари уже выключили, и было абсолютно темно, как бывает только вдали от негаснущего марева больших городов; ни месяц, едва просвечивающий сквозь рваные облака, ни крупные звезды, мелькающие в прорехах туч, не рассеивали темноты. Ни луча фонаря, ни звука шагов караульного не было ни слышно, ни видно. Я прошел по крыше вперед и остановился, глядя туда, где сегодня разыгралась охотничья драма; сейчас все было погружено во мрак, и пустошь дышала почти осязаемой тьмой.

Для городского жителя непривычно и не слишком уютно пребывание в камере обскура первобытной, истинной ночи. Я уже собирался вернуться в комнату, когда вдруг услышал странный звук, очень тихий, почти на пределе слышимости. Вот он стал громче; теперь это было похоже на свист или какой-то монотонный напев, исполняемый чьим-то очень высоким голосом. Звук доносился со стороны пустоши; я стал вглядываться в темноту и через некоторое время различил светлое пятно, похожее на тусклую серебристую искру, медленно перемещающуюся во мраке чуть дальше линии возвышенности. Что-то гипнотическое было в этом напеве и серебристом отблеске. Я замер, стараясь расслышать и рассмотреть больше, но тут вдруг лязгнул засов, загремели запоры и заскрипела дверь. Темноту разрезал яркий клин желтого света из открывшейся двери псарни. Я увидел, как Николай вышел наружу и, подняв над головой фонарь, стал всматриваться туда, откуда доносился странный напевный звук. Меня он не замечал. Серебристая искра во мраке как будто приблизилась, стала больше, и мне показалось, что я различаю какой-то силуэт, но он постоянно менял очертания и форму. Тем временем Николай свистнул, и гончие одна за одной выбежали из псарни.

– Ату! – резко произнес он. – Ату!

Тишину мгновенно разорвал многоголосый лай. Собаки бросились в темноту, и Николай, размахивая фонарем, побежал за ними следом. Чем бы ни был серебристый силуэт во мраке, тренированные гончие должны были добраться до него за минуту. Свора исчезла из виду, слышался только яростный лай. Николай успел добежать до линии возвышенности и уже стал спускаться к пустоши, но внезапно напевный звук изменился, взметнулся на миг словно бы очень высоким криком и смолк; серебряная искра исчезла. Собачий лай тоже стих, как будто бы тьма внезапно поглотила всю свору гончих. Николай остановился, взмахнул фонарем, несколько раз свистнул и еще раз крикнул:

– Ату!

В тот же миг я увидел собак: они стремительно возникли из темноты, молча ворвались в желтоватый круг фонаря в руках Николая и с яростным рычанием набросились на псаря. Он страшно закричал, взмахнул руками, но гончие мгновенно повалили его и стали рвать с невероятным остервенением. Псарь катался по земле, истошно крича и пытаясь сопротивляться, но на его руках и ногах висело сразу по две собаки, а остальные впились в живот и лицо. Фонарь выпал у него из рук. Крик оборвался. Я бросился было к выходу с террасы, но внизу зазвучали голоса, ударила дверь, яркие лучи света прорезали тьму, а потом захлопали выстрелы: раз, другой, третий. Судя по звуку, это был «наган» Графа. Раздался собачий визг, потом вой, и «наган» заговорил снова: один, два, три, четыре. Опять завизжала собака. Во дворе нарастала суматоха. Пора было уходить. Я повернулся, и мне показалось, что я увидел на крыше Восточного крыла девичий силуэт в белом платье. После короткой паузы прогремел еще один выстрел, я всего на мгновение рефлекторно отвел взгляд, а когда посмотрел на соседнюю крышу, она была уже пуста.

Глава 6

...Я знаю, что в квартире кто-то есть. Вадим сидит в наушниках за ноутбуком и ничего не замечает, но я не хочу говорить ему об этом, потому что он снова рассердится. Совсем как два дня назад, когда я сказала про это в первый раз. Я его не виню, потому что прекрасно понимаю, как это выглядит.

Все началось с того, что дверь неожиданно оказалась закрыта на ключ. В воскресенье мы выходили из дома, я открыла задвижку и поняла, что заперт нижний замок. Мы никогда не закрываемся на замок, когда находимся дома. Я точно помню, что не запирала дверь, и Вадим сказал, что тоже этого не делал. Он отмахнулся, сказав, что я, наверное, просто автоматически повернула ключ в замке, а потом забыла, но мне стало не по себе. Мы пошли на выставку в «Эрарту», но я все время думала про этот чертов замок и про ключ и совершенно не запомнила ни одной картины, так что, когда Вадим захотел со мной их обсудить, отвечала невнятицу. Потом вечером вдруг потерялась зарядка от телефона: я никогда не вытаскиваю ее из розетки у тумбочки в изголовье кровати, но не нашла на месте. Мы искали по всей квартире и нашли почему-то на полочке в ванной, где ее никак не могло быть. Вадим смеялся, а я в тот момент впервые почувствовала, что дома мы не одни. Это было совершенно определенное и жуткое чувство, я пыталась бороться с ним, но все же поделилась с Вадимом и попросила его вместе пройти по всей квартире и зажечь везде свет. Он сделал недовольное лицо – я знаю такое его выражение, оно всегда появляется, если я напоминаю ему, что сегодня его очередь мыть посуду или выносить мусор, – но согласился, и мы включили весь свет в ванной, в туалете, и на кухне, и в коридоре. Стало легче, но ненамного: у меня было странное чувство, что кто-то прячется на периферии зрения, внутри яркого света, если такое возможно.

В понедельник я пришла домой первой: у Вадима был спецсеминар, а я хотела что-нибудь приготовить к его приходу. Мне стало страшно, когда я еще поднималась по лестнице, а едва открыла дверь, как на меня словно что-то бросилось из полумрака квартиры – таким ужасающе сильным было ощущение чьего-то присутствия, как будто меня поджидали. Так, верно, животные чувствуют присутствие хищника. Я почти сбежала по лестнице вниз и два часа ждала Вадима у двери парадной. Ему я сказала, что просто хотела погулять и подышать свежим воздухом, хотя на улице лил дождь и я промокла и замерзла до дрожи.

Сегодня терялся смартфон – сначала он пропал с подушки, стоило на секунду отвести взгляд, и снова появился там же, когда я уже все обыскала, – а потом тетрадь с конспектом по химии, которая нашлась между книгами. Это сводило с ума, а потом курьер принес эти лилии. Я была в ужасе и не могла понять, почему это не пугает Вадима. Он только посмеялся и назвал это чьим-нибудь розыгрышем, а может быть, лилии прислал якобы влюбленный в меня Горохов из третьей группы, хотя известно, что Горохов даже булочкой в столовой не угостит, не говоря уже о том, чтобы потратиться на двадцать пять длинных белых лилий. Я сложила их ворохом на кухонном столе, не в силах притронуться.

Весь вечер я сижу на кровати, боясь даже выйти в уборную. Я пытаюсь отвлечься на рилсы, но не понимаю, что смотрю. Меня пугает все: зловеще изогнутая люстра под потолком, жуткий замок посреди пустоши на огромной картине, серый мрак за окном. Ощущение чужого присутствия делается невыносимым: я почти физически чувствую, как что-то смотрит из-за дверной притолоки, и, если резко повернуть голову, можно заметить, как в темноту мгновенно прячется белесая тень. Я не выдерживаю и прошу Вадима, чтобы он опять включил везде свет и прошел по квартире. Он недовольно снимает наушники, но все-таки выполняет мою просьбу и выходит в коридор. Я слышу, как щелкают выключатели на кухне и в ванной. Вадим возвращается и говорит: «Видишь, никого нет», – а я смотрю на него и немею от ужаса, потому что вернулся он не один. Вадим не видит того, что стоит у него за спиной, а я не могу его предупредить, не могу даже раскрыть рта, и тут он молча падает лицом вниз. Я ощущаю внезапную ярость, чувствую, что хочу драться, но на меня бросаются со стремительностью дикой кошки, мгновенно стискивая ледяной хваткой горло. Я теряю сознание почти мгновенно и выныриваю из забытья от ощущения смертельного удушья. Вокруг темно, что-то давит на грудь, горло стиснуто холодом, я не могу двигаться и проваливаюсь все глубже в непроницаемый мрак...

* * *

...Алина проснулась, тяжело дыша и сжав кулаки, изо всех сопротивляясь вязкой тьме, в которую затягивал ее сон. Она несколько раз тряхнула головой и резко села. Квартира казалась пугающей и чужой. Алина протянула руку и щелкнула выключателем, на мгновение ощутив страх, что свет не зажжется, но лампа на тумбочке засветилась успокаивающе теплым и желтым, и остатки кошмара растаяли, как паутина.

За высоким окном в неподвижности глубокой ночи замер город. Пурпурно-серое небо нависло над угловатой чернотой погруженных в сон домов и безлюдных проспектов. Нигде не было ни движения, ни света, и только редкие оранжевые и голубые огоньки тускло мерцали вдали. Казалось, как будто весь мир обезлюдел; такое чувство возникает порой в глухой предутренний час. Алина смотрела во мрак и пыталась унять дыхание и тревожное биение сердца. В черном зеркале окна ее тело в свете прикроватной лампы было алебастрово-белым, лишь темнели соски и треугольник внизу живота. Она прижалась раскрытой ладонью к холодному стеклу, накрыв ею одинокие искорки фонарей, и прошептала:

– Это сон, всего лишь твой сон...

Наверняка дело было в тех документах, что она получила вчера вечером. Лера, равно движимая страхом и чувством признательности, выполнила свое обещание и нашла в результатах судебно-медицинских исследований последних полутора лет, в течение которых Алина уже не работала в Бюро, единичный укус с травматическим удалением тканей – еще одну идентичную кровавую подпись, поставленную совсем недавно, в июле этого года.

– Девственницы-самоубийцы! – воскликнула Зоя, едва взглянув на распечатанные и разложенные на столе документы. – Я помню, об этом писали, даже найду сейчас, вот...

Кошмарная в своей простоте фабула происшествия была такова: вечером 17 июля в комнате студенческого общежития Медицинского колледжа № 5 – древнем пятиэтажном здании, высоком, как замок, отдельно стоящем наискось двора где-то на Черной речке, пронизанном насквозь длинными коридорами с дощатыми крашеными полами – нашли мертвыми трех шестнадцатилетних студенток третьего курса. Первая висела под потолком в короткой петле, завязанной на крюке от пыльной старинной люстры, аккуратно лежавшей на стуле. Два других тела обнаружились за плотно закрытыми створками большого шкафа, повешенными на перекладине лицом друг к другу, одна на брючном ремне, другая на поясе от банного халата. Дверь комнаты была закрыта на ключ; ни следов борьбы, ни выраженных травм на трупах обнаружено не было, зато нашлись с десяток пустых банок из-под слабоалкогольных коктейлей, недопитая бутылка вина и разбросанные на столе карты египетского таро, что дало возможность сделать вывод о коллективном самоубийстве под влиянием выпивки и чуждых духовных практик. Фотографии тел в новостной публикации были заблюрены, но на двух из них по краям отчетливо различались десятки раскрывшихся белых лилий, устилавших кровати и пол под повешенной.

– Я тогда совершенно внимания не обратила на лилии, поэтому и не запомнила, – сказала Зоя. – Наверное, потому, что меня покоробило вот это ироническое «девственницы-самоубийцы» в конце заметки; знаешь, для некоторых каналов характерно отпускать шутки по любому поводу, о чем бы ни приходилось писать – хоть о насилии, хоть о катастрофе. А потом и забыла совсем. Это раньше тройное самоубийство подростков обсуждали бы две недели, а сейчас время такое, что любая трагедия забывается за полдня.

Она посмотрела на фотографии трех девушек – еще полных жизни, еще улыбающихся – и предположила:

– Спорим, я угадаю с первой попытки, на теле какой из них найден укус?..

Светловолосая Ольга Афанасьева была круглолицей, пухлогубой и симпатичной, и Мария Марцуль, курносая веснушчатая брюнетка с нарисованными широкими бровями, тоже выглядела хорошенькой, но они обе смотрелись просто милыми, и не более, в сравнении с Ириной Прозоровой: изумительные мелкие рыжие кудри обрамляли точеное белое личико, словно отрисованное для какой-то из героинь японских мультфильмов, с маленьким ртом и огромными зелеными глазищами – от ее пронзительной девчоночьей красоты даже у Алины перехватило дыхание, и именно Ирина висела в петле в центре комнаты, и на ее шее сзади темнела кроваво-красная рана.

– Я же говорила, что конвенциальная красота притягивает смерть и насилие.

С этим сложно было поспорить. Алина взяла фотографию, на которой след от укуса был снят крупно, с приложенной рядом линейкой.

– Смотри, рана практически идентична той, что оставлена на теле у Белопольской: укус один, никаких отметин вокруг, кожа и мышцы вырваны одним движением с первого раза... Тебе приходилось кусать кого-нибудь за шею?

Зоя смутилась и ответила с некоторым вызовом:

– Предположим, случалось!

– Господи, да я не про это... Задняя длиннейшая мышца очень сильная и жесткая, а убийца выхватывает из нее фрагмент вместе с кожей одним укусом. От сырого мяса попробуй кусок откусить, а тут человеческое тело практически сразу после смерти.

Добросовестная Лера старательно выделила желтым маркером все самое интересное и противоречивое в заключении экспертизы, наверное, потому, что проводила ее не она – хоть бери и пиши рецензию с серьезной перспективой повторного возбуждения уголовного дела. У очаровательной рыжей Ирины имелись выраженные признаки смерти от асфиксии: цианоз, кровоизлияния в глазах и коже век, крепитация легких при вскрытии; зато к прижизненности странгуляционной борозды были вопросы: обычные при повешении живого человека кровоизлияния и капиллярная гиперемия выражались слабее, чем следовало, да и ссадины на коже выглядели подозрительно. Более того, хотя в заключении это не было отражено, но на фотографии хорошо различались – и Лера их тоже обвела овалами – синеватые следы под бороздой от веревки, очень похожие на отпечатки сдавливавших горло пальцев. Мария и Ольга были найдены повешенными в положении, при котором смерть наступает исключительно от удушья: в шкафу, почти стоящими на коленях, с подогнутыми ногами. Но вот у них с признаками такой смерти дело обстояло так себе, зато имелись переломовывихи шейных позвонков с повреждением спинного мозга, что встречается довольно редко, даже если висельник почтенного возраста с петлей на шее прыгает с табуретки, и уж совершенно невозможные у двух юных девочек, повисших в удавках, касаясь ногами деревянного днища шкафа.

– Знаешь, я в этой системе никогда не работала, но мне странно, как подобное можно проигнорировать, – заметила Зоя.

Алина пожала плечами.

– Заключение судебно-медицинской экспертизы – далеко не единственное, с чем работает розыск и на что следствие опирается в своих выводах. Есть осмотр места происшествия, опрос свидетелей, работа с родственниками и друзьями, заключение криминалистической экспертизы. Судя по всему, оснований для предположения об убийстве было недостаточно, зато имелись по полторы промилле алкоголя у каждой, отсутствие следов сексуального насилия и признаков борьбы. Да, укус вообще не вписывается ни в какую гипотезу произошедшего, но если одна деталь диссонирует с общей картиной, то ею обычно пренебрегают как аномалией, точкой экстремума, находящейся вне графика.

Зоя поискала в Сети: погибшая брюнетка Мария – она жизнерадостно улыбалась на всех фотографиях – приехала из Барнаула, родители круглолицей Ольги жили в Воронеже, а вот Ирина была коренной петербурженкой и поселилась вместе с подругами в одной комнате, предпочтя общежитие тесной «хрущевке» на Трамвайном проспекте, где кроме нее и родителей проживали две младшие сестры, старший брат, большая собака и три кошки. Судя по фотографиям на личных страницах, вопрос о том, на кого же похожа Ирина, членам семьи был привычен: на мать она походила только вьющимися рыжими волосами, а с отцом как будто ничего общего не имела вовсе.

– Две очень красивые коренные петербурженки до восемнадцати лет, – задумчиво сказала Зоя.

За окном дождливый день словно бы засыпал, погружаясь в цепенящие серые сумерки. На большом панорамном стекле дрожали крупные капли, оранжевые в свете уличного фонаря. Оборванный крупный мужик с желтой свалявшейся бородой, шаркая и пошатываясь, прошел мимо, на мгновение зыркнув в окно. Зоя встала и опустила жалюзи.

– Наверняка есть еще что-то, – ответила Алина. – Какой-то признак, и наверняка не один, по которым он выбирает жертв.

– Кто?

– Убийца. И чем точнее мы поймем, каким принципом он руководствуется, тем проще будет его вычислить, хотя бы теоретически. Пока у нас есть его жутковатая и странная подпись; с одной стороны, подобная маркировка встречается у серийных убийц – они оставляют ее иногда неосознанно, как элемент своего modus operandi, типа крестообразных надрезов поперек глазниц, или вполне сознательно, если не чужды тщеславию, и тут каждый действует в меру своего умственного развития и фантазии: кто-то бросает на месте убийства игральную карту, кто-то ветки засовывает в проломленные молотком черепа. Этот случай явно относится ко второй категории, но вот в чем противоречие: индивидуальная подпись предполагает демонстративность, и вычурная выходка с лилиями ей соответствует, но при этом наш злодей пытается маскировать убийства под суицид, и ему пока удается быть достаточно убедительным с учетом того, как необыкновенно умело он их совершает. Во всем этом есть система, как и в выборе жертв: то, что убийца не выбирает легких мишеней, говорит о мотивах избирательности. Ему нужны были именно эти девушки, а не любые симпатичные юные петербурженки, если предположить, что место рождения вообще играет тут роль, а не является простым совпадением. Нет, он шел конкретно за ними и совершенно не считался ни со сложностями, ни с сопутствующими жертвами.

Зоя поежилась.

– Как можно рационально вычислить мотивы убийцы, если он сумасшедший?

«Сумасшествие – вот его основной и единственный мотив!» – Алина вспомнила, как с уверенностью произнесла эти слова ненастным осенним вечером в полумраке паба «Френсис Дрейк», глядя на вот так же разложенные на столе фотографии страшно истерзанных тел. Она оказалась тогда неправа, и вот прошло несколько лет, на месте «Френсиса Дрейка» открылась ярко-пластмассовая пиццерия, и теперь ей самой приходится объяснять, что и в безумии можно найти собственные порядок и логику.

– Я дважды предполагала, что невообразимо иррациональные и чудовищные убийства совершал сумасшедший, и оба раза ошиблась. Все зависит от того, что мы называем безумием: если потерю способности здраво мыслить, контролировать свои импульсы и хладнокровно планировать, то перед нами явно другой случай. Если считать сумасшествием уверенность в реальности собственной картины мира, которая существенно отличается от нашей, то безумными придется признать слишком многих. Безумие ли верить в то, что рационально недоказуемо? Например, в бога? А в заговор мировой закулисы? В предсказание будущего по обложке журнала или по брошке главы Центробанка? Тот, кто верит, не нуждается в доказательствах, для того, кто не верит, доказательств не существует. Человек всегда действует в соответствии со своей верой и убеждениями, но один всего лишь переходит улицу, если перед ним пробежала черная кошка, а другой берется за керосин и молоток, полагая, что окружен ведьмами и сатанистами, которых, кроме него, не замечает никто. Сейчас мы точно знаем, что некто, способный одним укусом вырвать кусок плоти из человеческого тела и питающий специфическую слабость к красивым девушкам и белым лилиям, сначала совершил тройное убийство во второй половине июля, потом убил еще двух человек в начале осени, и у нас нет оснований предполагать, что этим закончится. Наверняка на месте происшествия или в обстоятельствах дела есть еще что-нибудь, что поможет понять, чем он движим...

– Но как об этом узнать?

Алина улыбнулась.

– Попробую спросить у кого-нибудь.

* * *

На рассвете зарядил моросить мелкий дождь; монотонно сыпался с бледно-серого бесстрастного неба на всем пространстве от Онеги и до Балтийского моря и явно намеревался идти так до самой ночи. Наступало усталое утро пятницы. К десяти часам автомобильные потоки на набережных и проспектах слегка проредились; оставшиеся ползли равнодушно, то ли смирившись с тем, что уже опоздали, то ли никуда не спеша вовсе.

Алина проехала сквозь завесу туманной измороси по мосту над рекой и по Малому проспекту отправилась вглубь Васильевского острова. По сторонам мелькали выцветшие фасады, все разные, но одинаково выщербленные временем, как лица стариков в толпе. Потом справа показалась кованая ограда и кладбищенские надгробия в тени густых зарослей под изжелта-зелеными кронами высоких деревьев; когда Алина проезжала мимо, зазвучал колокол, и отзвук протяжных одиночных ударов в промозглом воздухе долго несся ей вслед.

Здание районного Следственного комитета втиснулось между заправкой, какими-то складами и автосервисом, контрастируя с окружающей безысходностью оптимистичной расцветкой ярко-синих и белых квадратов пластиковой облицовки. У закрытой двери мыкались ссутулившиеся фигуры. Кто-то курил. Алина припарковалась, вышла, под молчаливыми взглядами решительно направилась к двери и нажала звонок.

– Тут очередь, женщина! Дама! – с неприязнью окликнули несколько голосов.

– Я Назарова, к следователю Дмитрию Мартовскому, – сообщила она открывшему дверь дежурному и вошла, не без удовольствия услышав за спиной злобное шипение и хриплый шепот предположений о способах, которыми она приобрела свой автомобиль.

Следователь Мартовский был молод, подтянут, одет в белую рубашку с безупречно сидящим на спортивной фигуре клетчатым костюмом-тройкой, с тщательно выбритым пробором в свежей стрижке и с бородой такой безукоризненно ровной и аккуратной, как будто налепил на лицо использованную клейкую ленту для эпиляции. Он мог бы рекламировать курсы успешных предпринимателей, если бы не избрал стезю борьбы с преступностью. Увидев Алину, Мартовский быстро встал и принялся перекладывать на столе бумаги, озабоченно глядя на массивные часы на запястье.

– О, привет! – сказал он. – Алина, да? Слушай, у меня буквально пара минут, убегаю. Что у тебя?

В иное время Алина непременно отозвалась бы на обращение «ты» от человека, которого ни разу в жизни не видела, вопросом о том, когда они пили брудершафт или еще чем-нибудь в этом роде, но сейчас решила сдержаться. Она улыбнулась, села и устроилась поудобнее. Мартовский еще пару раз переложил на столе документы и тоже уселся, откинувшись на спинку кресла. Над ним на стене висела в рамке его фотография: на квадроцикле, в черных очках, арафатке, на фоне египетских пирамид.

– Я по поводу Белопольской... – начала Алина.

Мартовский засунул в рот зубочистку и прищурился.

– Ну, я знаю, что ты для них делала рецензию на заключение экспертизы и к прокурору отправила. Ты приехала, чтобы я за это лично спасибо сказал или что?

– Дима, это теперь моя работа, – Алина вздохнула. – Но я совершенно не хочу никому усложнять жизнь, правда. Поэтому пришла к тебе не с пустыми руками. Ты же помнишь результаты судебно-медицинского исследования и обстоятельства дела?

– Разумеется.

– Ну вот, посмотри.

Алина вытащила распечатки с пометками желтым маркером и начала рассказывать про второй след – укус на шее жертвы очевидного тройного убийства. Мартовский внимательно слушал; лицо оставалось бесстрастным, только ноздри чуть раздувались, и крепкие зубы перемололи тонкую зубочистку в мелкие щепки.

– Откуда ты это достала? – поинтересовался Мартовский. – Опять Эдика закошмарила? Он, когда мне звонил и рассказывал про тебя, заикался даже.

Алина махнула рукой.

– Это неважно. Но ты теперь можешь не ждать, пока прокурор подпишет постановление об отмене прекращения уголовного дела по заявлению Тихомировых, и инициировать его сам в связи с вновь открывшимися обстоятельствами. Ты же понимаешь, что это серия, Дима?.. И следователь Мартовский будет тем, кто проницательно увидит ее признаки. Причем тебе даже возиться и самому это дело вести не придется: два эпизода убийства двух и более лиц в разных районах объединяются в одно производство и передаются в городской СК, а ты молодец, без прекращенных дел и прокурорских постановлений.

– То есть мне ты жизнь усложнять не желаешь, зато предлагаешь, чтобы я ее усложнил другому следаку из Приморского района, да? – Мартовский усмехнулся. – Так себе оффер, но допустим. Ты что за это хочешь? Это же не просто акт дружелюбия с твоей стороны, я правильно понимаю?

Игру можно было не продолжать, и Алина ответила:

– Я хочу посмотреть материалы дела по убийству Белопольской: осмотр места происшествия, результаты криминалистической экспертизы, свидетельские показания – все, что есть.

Мартовский воззрился на нее изумленно.

– Зачем?!

– Мне интересно.

– Шутишь, что ли? Ты частное лицо, с какой стати?!

Алина пожала плечами и стала аккуратно собирать распечатанные листы.

– Ну как знаешь. Я ведь могу с этим и в Главное следственное управление поехать, мне есть, с кем там пообщаться.

– Да общайся с кем хочешь! – Мартовский снова поднялся. – Я в курсе, что у тебя имеются кое-какие связи, с кем-то ты знакома, я тебя и принять по звонку согласился только поэтому, но мне, если честно, пофиг. Я не знаю, что там у тебя есть на Эдика и чем ты его довела до икоты, только ты больше не судебно-медицинский эксперт, не должностное лицо в системе, ты просто гражданка, пусть даже с медалью от Комитета, и со мной так не выйдет. Хочешь повоевать – ну попробуй, и посмотрим, кому будет хуже. Если все у тебя, то давай, до свидания, я и так опаздываю.

Когда Алина вышла на улицу, у входа уже никого не было, а на блестящем черном боку BMW рядом с крышкой бензобака серебрилась глубокая крестообразная царапина, как мстительный трусливый укус. Алина шепотом выругалась и села в автомобиль. Оставался еще один способ больше узнать про обстоятельства смерти злосчастных Александры и Вадима, но прибегать к нему не хотелось.

– Почему бы не поговорить с этим оперативником, Чеканом? – спросила ее Зоя. – Вы же знакомы, насколько я поняла?

– Он мой несостоявшийся бывший, – отвечала Алина.

– Это как?

– Это значит, что, если бы у нас что-то было, мы бы все равно расстались, но у нас не было даже того, что могло быть.

– Все настолько плохо?

– Однажды он прислал мне домой сотню роз.

– Да, это действительно ужасно!

Несколько лет назад Семен Чекан был оперативником-«убойщиком» в Главке и пытался ухаживать за Алиной. Последний их разговор закончился тем, что Чекан помчался Алине на выручку и едва не погиб в схватке с бродягами-людоедами, а потом и в пожаре, уничтожившем зловещий абандон на Аптекарском острове. Не то чтобы этот драматический эпизод сам по себе стал ударом по так и не начавшимся отношениям, но после него Алина, разок навестив Чекана в больнице, предпочла молча исчезнуть из общения, что ранит куда больнее, чем молоток или пуля.

Алина собралась с духом, открыла мессенджер, отыскала где-то в самом низу так и не удаленный чат переписки и набрала сообщение, ни на что особенно не надеясь. Ожидать можно было всякого, но ответ пришел буквально через минуту и состоял всего из одного слова: «Приезжай».

Ехать было совсем близко: буквально через пять минут Алина уже парковалась на 8-й Линии рядом с видавшим виды желтым трехэтажным зданием райотдела, выгодно расположенным между часовней и храмом с высокой, словно донжон, колокольней. Вход находился со стороны церковного двора. Внутри пахло старыми полами, сыростью и казенщиной. Алина прошла коридором мимо граждан, ожидающих на продавленных стульях защиты и справедливости, нашла нужный кабинет, постучала и распахнула дверь.

– ...если повезет не уехать в СИЗО до суда! – громыхнул знакомый напористый баритон.

В тесном кабинете на стуле рядом с одним из двух столов сидела перепуганная, бледная и тоненькая девица в желтых кедах и с синими волосами, похожая на болотную сыроежку. Над ней нависал атлетическим торсом, перетянутым ремнем наплечной кобуры, старший оперуполномоченный Семен Чекан.

– Можно? – спросила Алина.

Чекан свирепо обернулся, узнал и немного смягчился.

– Закончите тут без меня, я на полчаса выйду, – буркнул он кому-то невидимому за приоткрытой дверью, сорвал с вешалки короткую кожаную куртку и вышел.

– Работы просто завал последнее время, – сообщил он Алине. – Привет.

– Да, я вижу, – согласилась она. – Это ты что за злодейку такую поймал? Выглядит очень опасной, я бы с нее наручников не снимала.

Чекан криво усмехнулся. За эти годы он чуть похудел, но остался по-прежнему крепким, широкоплечим, только на висках и в щетине появилась первая седина. Алина заметила это, когда они сели напротив друг друга за пластиковый столик в маленькой кофейне на другой стороне улицы.

– Как так вышло, что ты теперь здесь? – спросила Алина.

– Ну вот так: кому-то медаль от Следственного комитета, а кому-то пуля в грудь, внутреннее расследование и перевод из Главка в районный отдел.

Алине стало неловко.

– Не переживай, ты в этом не виновата. Рассказывай, что привело; ты же не карьерные зигзаги ко мне приехала обсуждать спустя... сколько там лет?

Алина с облегчением открыла портфель и снова достала скопированные страницы судебно-медицинских исследований, где среди привычных формулировок и кажущейся очевидности скрывалась настоящая загадка пяти мертвых тел. Чекан внимательно слушал, читал, стряхивая с листов крошки от печенья, которое взял себе к кофе; потом отложил все в сторону, вздохнул и сказал:

– Послушай, я понимаю, к чему ты клонишь. Ты заметила, как хитрый Эдик попытался замести под коврик деталь, слабо укладывающуюся в версию следствия, ну а Дима, может быть, немножко запутал этих Тихомировых, чтобы прекратить дело. Но не надо пытаться найти тут заговор, или что ты там ищешь. Если бы имелись основания продолжать поиск злодея, мы бы продолжили, но их не было. Сама посуди, в закрытой изнутри квартире находят тела совместно проживающей пары: она задушена и лежит на кровати, он висит в петле на крюке от картины. Признаков присутствия третьих лиц, следов борьбы или сексуального насилия не обнаружено. Общий порядок нарушен не был. Поквартирный обход и опрос соседей ничего не дал: жили тихо, гостей, пьянок, криков, ссор не было, в том числе и в ночь убийства. Ну, только одна бабуля снизу показала, что как будто бы около полуночи кто-то запел, но она не уверена. Отработка контактов не выявила конфликтов, долгов, ревнивых бывших, сталкеров и прочего в таком роде. Что еще кроме версии убийства по неосторожности и последующего суицида можно здесь предположить? Ребята экспериментировали с удушением во время секса, паренек перестарался, запаниковал и повесился. Всё.

– На фотографиях я не видела рядом с ним ни стула, ни табуретки. Как он влез в короткую петлю на стене, подпрыгнул?

– Теоретически мог опереться на раму стоявшей рядом картины, – пожал плечами Чекан. – Но я еще раз повторяю: дверь заперта изнутри.

– Одно окно в комнате было приоткрыто.

– Алина, там высокий четвертый этаж и водосточная труба в полутора метрах от окна. Мы все осмотрели. Кто, по-твоему, мог выбраться таким путем? Орангутан?

– Хорошо, а лилии? Выяснили, откуда они взялись?

– Да, нашли курьера, который их доставил, – немного замявшись, ответил Чекан. – Но вот с заказчиком вышла странная неразбериха. Диспетчер интернет-магазина приняла заказ на двадцать пять белых лилий с указанием адреса, имен и телефонных номеров получателей, передала курьеру, оплата поступила на счет, но откуда пришли деньги, установить не удалось.

– Это как?!

Чекан развел руками.

– Сами удивляемся. Я не силен в информационных технологиях, какой-то сбой, передали в Управление «К», там разбираются, но пока не ответили.

Алина подумала, что почти наверняка точно так же не смогли установить, кто заказал лилии для трех несчастных девочек, встретившихся со смертью в комнате общежития, но промолчала об этом.

– Погибшая Саша Белопольская терпеть не могла лилии, – сказала она. – Вадим не мог заказать их для нее. И он совершенно точно ее не кусал.

– Знаешь, на местах преступлений порой встречаются странные вещи, которые кажутся рационально необъяснимыми, – произнес Чекан. – Случается, сам злодей в состоянии стресса действует бессознательно, а иногда мы просто не знаем контекста. Однажды я приехал в квартиру, где топором перебили всю семью: бабушку, мать и четырехлетнего мальчика. В живых остался только отец, он был на работе, а убийство совершил, как потом оказалось, его родной брат. Так вот, можешь себе представить, как выглядит тесная трехкомнатная «хрущевка», в которой жертвам нанесли совокупно больше сотни рубленых ран: под ногами все скользит, прилипшие пряди волос свешиваются с потолка – и среди этого кровавого кавардака рядом с телом ребенка к крышке игрушечного пианино прилеплена церковная свечка, почти полностью сгоревшая. Ее убийца зажег и поставил рядом с убитым малышом. Ну вот что нужно было предположить? Колдовские ритуалы? Оказалось потом, что преступление было спонтанным, и злодей в состоянии шока от содеянного вдруг встретился взглядом с иконами, стоявшими, как водится, где-то в серванте. Говорит, что сам не вполне понимает, зачем взял лежавшую рядом с ними свечку, зажег и поставил возле зарубленного ребенка, типа, за упокой. Или еще был случай: мы выехали на труп с признаками насильственной смерти – лежал в ванной с разбитой головой, квартира заперта изнутри, а на столе в комнате стоит рюмка водки, накрытая сверху кусочком хлеба, знаешь, как ставят по обычаю на могилах или рядом с фотографиями покойников, за помин души. Выглядело страшновато. Потом оказалось, что смерть наступила от закупорки сосудов – тромб оторвался, телесные повреждения получены при падении, а по показаниям родственников, погибший любил выпивать перед сном водки, закусывая черным хлебом с солью, так что запросто мог приготовить себе рюмочку и отлучиться на минутку в сортир, где его и настиг удар.

– Или убийца с топором принес в жертву всю семью, и свеча была частью обряда, – негромко сказала Алина, – а сам не захотел признаваться в том, что он колдун. А к тому, кто скончался в ванной, за минуту до этого явилась сама смерть, и он оставил себе эту поминальную рюмку...

– Умеешь ты нагнать жути.

– Семен, согласись, что все это очень странно: укусы, лилии...

– Согласен, но странно – это оценочное суждение, а не факты.

– Вадим Тихомиров не кусал свою мертвую девушку, и это факт.

– Из этого не следует автоматически, что он ее не убивал.

– А что следует из того, что и точно такой же укус, и лилии были на месте тройного убийства в июле, которое так поспешно квалифицировали как групповой суицид?

Чекан невесело усмехнулся.

– Знаешь, вот подумал сейчас: все-таки хорошо, что я больше не в Главке.

– Почему это?

– Потому что ты опять отыскала нечто, грозящее грандиозным скандалом, причем с отчетливым привкусом чертовщины.

– Ты же сыщик, Семен. Когда-то тебя подобное заводило.

– Знаешь, как говорят: времена меняются. Теперь все, хватит с меня, пусть другие расхлебывают. Я просто опер в районном сыске, а дело следователь прекратил.

– Постановление о прекращении скоро отменят.

– Вот тогда и займемся снова. У меня сейчас дел по горло, и одно другого важнее.

– Более важных, чем возможная серия убийств?

– Приоритеты расставляет начальство, – зло огрызнулся Чекан.

Алина замолчала. За покрытым дождевыми потеками оконным стеклом неспеша проезжали машины. Одинокая мокрая ворона отряхивала перья, сидя на церковной ограде. Насупившийся Чекан отвернулся, и Алина подумала, что время не просто слегка коснулось его сединой, но изменило гораздо сильнее, чем можно было предположить.

– Давай как-нибудь напьемся? – вдруг прервал молчание он.

– С годами ты стал менее романтичен, Семен, – улыбнулась Алина. – Раньше присылал мне розы и звал в Париж.

– Париж подождет. Не до Парижа сейчас. Ну так как?..

– Может быть, как-нибудь...

Алина поднялась и стала собирать документы.

– Я подумаю, чем можно тебе помочь, – сказал Чекан. – По старой памяти.

– Кстати, – вспомнила Алина, – можешь пробить регистрационный номер автомобиля по своим каналам? Странная история вышла: я попросила у знакомого из ГИБДД, а мне ответили, что такого номера не существует, хотя я лично видела и машину, и сам номерной знак, и даже фотография есть...

Чекан странно посмотрел на нее снизу вверх.

– Уже началось, да?

Алина промолчала.

– Ведь ты, как я пониманию, не оставишь это дело в покое?

– Нет, не оставлю.

– Ты сумасшедшая, Назарова. Знаешь об этом? Ты совершенно больная баба.

Алина вспомнила старательного Олега и расхохоталась.

* * *

В субботу Алина отогнала поцарапанный BMW в сервис; ей повезло: очереди не было, и шлифовку крыла с полировкой всей правой стороны обещали закончить до понедельника. Настроение было каким-то неприкаянным: отчасти из-за той неловкости, которую ощущает каждый автомобилист, вдруг оставшийся без машины, но в большей степени от досады за то, что встречи с Мартовским и с Чеканом прошли впустую – да, если быть реалисткой, иного ожидать не приходилось, но все же. Алина с детства не терпела слов «невозможно» и «нет» и, не будучи девочкой вздорной или капризной, всегда принимала невозможное как вызов и не отступала, пока не добивалась своего. Но сейчас она словно уперлась в стену – это бесило. Она знала себя: ни стрельба, ни бокс тут бы не помогли, и потому, чтобы не метаться, будто львица по клетке, в четырех стенах квартиры, поехала в гости к отцу, тем более что не виделась с ним уже две недели.

Приехала и пожалела, хоть и стыдно было в этом признаться. В ее детстве папа представлялся могучим и светлым защитником-великаном, в юности – помощником и добрым другом, с которым весело было проводить время и стрелять из ружья по тарелочкам, и даже после того, как открылись обстоятельства смерти мамы, позволяющие косвенно обвинить отца, он оставался для Алины чем-то вроде хранителя крепости, куда всегда можно отступить и спрятаться от невзгод. Но вот прошло время, и крепость пришла в запустение: цепи подвесного моста проржавели, ворота распахнуты, стены поросли травой и дикими деревцами, а сам хранитель как-то внезапно сильно сдал, постарел, и сидел теперь на покрытой опавшей листвой террасе своего дома в плетеном кресле, поседевший, заросший щетиной, с открытой бутылкой вина на столе и еще двумя опустевшими, стоявшими в углу у перил, и старался бодриться.

– На самом деле предложений довольно много, – рассказывал Сергей Николаевич, поглядывая на дочь. – Ребята знакомые зовут генеральным; я пока по найму не готов работать, но они сказали, что будут ждать, сколько нужно. Деньги обещают хорошие. Есть двое-трое инвесторов, предлагают войти со своими активами в слабоалкогольное производство, но это не мое немного; еще вариант с новой сетью алкогольных супермаркетов, ну, думаю пока...

Потом стемнело, на ненадолго расчистившемся от серых туч черном небе засверкали крупные и яркие осенние звезды, и папа, уже приговоривший к тому времени третью бутылку Barolo, вдруг вспомнил, как много лет назад рассказывал Алине про их названия, и снова начал:

– Смотри, вот это Полярная звезда, а вот это Альфа Центавра...

Алина уже лет пятнадцать как знала, что Альфа Центавра не видна в Северном полушарии и что папа путает Полярную звезду с Юпитером, но промолчала. Потом стали вспоминать маму, и Алина невольно вернулась памятью к старому делу, к расследованию, а там и Гронский снова замаячил в мыслях безмолвной трагической тенью, как ни старалась она изгнать его навсегда из воспоминаний, и опять болезненно кольнуло сердце, как было всегда, когда она о нем вспоминала. Чертов нарцисс!..

В общем, если сначала Алина планировала, что останется на ночь, то в итоге дождалась, пока отец соберется ко сну, убедилась, что в доме перекрыт газ, а в цокольном бассейне нет воды, спрятала в ящик стола ключ от сейфа с охотничьими ружьями и вызвала такси.

Воскресенье прошло в компании белого вина и сериала про сочных девиц из элитарного девичьего общества в заграничном колледже, за изощренными и кровавыми убийствами которых она наблюдала с мрачным удовольствием, а понедельник начался со странного поведения Зои. Алина забирала с утра автомобиль из автосервиса и приехала позже; обычно их утренняя планерка с печеньем и кофе проходила довольно живо, даже весело временами, но сегодня Зоя почти не смотрела на Алину, печеньем не угощалась и читала по ежедневнику сухо, как чиновница на совещании профильного комитета.

– Получен ответ по результатам анализа соскобов с зубов Тихомирова Вэ Вэ, – сообщила она. – Частиц тканей и следов крови не обнаружено. Заключение по факту причинения телесных повреждений укусами собаки породы йоркширский терьер передано клиенту, денежные средства поступили в полном объеме...

Алина слушала, удивляясь внезапному канцеляриту.

– Клиентка с некрозом губы расширила иск к клинике, дополнив нервно-психические расстройства облитерирующим эндартериитом в связи с сосудистыми спазмами, что приводит к необходимости проведения еще одиннадцати клинических исследований, дополнительное соглашение на которые подготовлено и направлено на согласование...

– Зоя, всё в порядке? – перебила Алина.

– Да, всё в полном порядке, – отрезала Зоя таким тоном, который однозначно и исчерпывающе свидетельствовал о том, что не в порядке ничего вовсе.

– Встречу с господином Безбородко А Вэ по поводу тендера я поставила на тринадцать часов, – продолжала она. – Кстати, поздравляю с победой, хотя я понятия не имела, что...

Алина потеряла терпение.

– Так, что происходит? Что за Безбородко? Какой тендер?

Зоя посмотрела недоуменно и моргнула.

– Ну как какой... Безбородко Алексей Владимирович, исполнительный директор компании «ПетроСпецПроектМостоСтрой», мы – прости, в смысле, ты, конечно, – выиграла тендер и...

– Зоя, я понятия не имею ни о тендере, ни о «Петро-Как-Его-Там», ни о каком-то Безбородко.

Как оказалось, ровно в девять утра, когда Зоя только переступала порог офиса и отряхивала крупные грязные капли с плаща, мысленно посылая проклятия водителю чумазой маршрутки, окатившему ее веером брызг из широкой, как Финский залив, холодной лужи, раздался звонок на городской телефон. Девичий голос представился ассистенткой упомянутого А Вэ Безбородко, поздравил с победой в тендере и поинтересовался, в какое время удобнее будет организовать личную встречу в офисе... кстати, уточните название вашей компании?

Зоя уточнила, назначила визит на час дня и немедленно отправилась на сайт госзакупок: в самом деле, ФГУП с невыговариваемым названием «ПетроСпецПроектМостоСтрой» ровно неделю назад, 18 сентября, разместило в ЕИС информацию об электронном аукционе на оказание услуг судебно-медицинской экспертизы на случай подачи гражданских исков, единственным участником и победителем которого оказалось ООО «Центр независимой экспертизы» с генеральным директором Назаровой А. С. Заявка на аукцион была подана днем в пятницу.

– Прости, это глупо, конечно, ты не обязана... но мне стало обидно, что ты подала заявку на тендер, а я ничего не знаю об этом.

– Я и о тендере, и о подаче заявки первый раз слышу, – заверила Алина.

Зоя покраснела и расцвела.

Ровно в час дня в дверь позвонили. Алексей Владимирович Безбородко оказался высоким грузным мужчиной с одутловатым лицом и солидным, представительным животом, указывающим на принадлежность его обладателя к старой школе высшего менеджмента в сфере освоения госконтрактов. Очевидно было, что он привык к более многочисленной свите, но сейчас его сопровождал только некто в костюме и галстуке, совершенно слившийся с сероватым светом осеннего дня за окном, а сам господин Безбородко выглядел немного растерянным, как человек, которого огорошили неожиданной вестью сразу по пробуждении.

– Признаюсь, Алексей Владимирович, все это несколько внезапно, – дипломатично заметила Алина, и ей показалось, что для ее собеседника неожиданность была не меньшей.

Безбородко развел руками, взял поданные ему распечатанные листы документов и положил на стол.

– Алина Сергеевна, вот проект договора, готовы обсудить с Вами детали... сумма, как видите, соответствует заявленной вами на электронных торгах...

Сумма была чуть более чем в два раза выше самого оптимистичного плана по выручке, который Алина ставила себе на год.

– Кроме собственно строительного направления у нас есть несколько вспомогательных производств, дело не обходится без несчастных случаев, и вот как раз в целях защиты интересов предприятия при рассмотрении исков об ущербе здоровью в суде нам нужен постоянный партнер в области медэкспертизы... – монотонно гудел Безбородко.

– Простите, Алексей Владимирович, – осторожно перебила Алина. – А сколько несчастных случаев на производстве произошло за прошедший год?

Безбородко помялся немного и сказал:

– Два.

– Насколько тяжкими оказались последствия?

– Ну, строго говоря, один инцидент сложно назвать несчастным случаем, ночной сторож получил бронхит после дежурства... И еще один рабочий сломал ногу, упав со строительных лесов во время ремонта офисного помещения.

– Эта статистика довольно слабо коррелируется со стоимостью контракта, – заметила Алина.

– Здесь главное не объемы работ, а ваша готовность в любой момент времени подключиться, так сказать, в случае инцидента. Именно поэтому, как вы можете заметить, важным пунктом договора является эксклюзивность: в течение всего времени его действия вы занимаетесь исключительно делами нашей компании. Всякая иная деятельность, прямо или косвенно связанная с судебно-медицинскими исследованиями, полностью исключена.

Алина задумчиво посмотрела на старомодную визитную карточку с логотипом в виде стилизованного изображения Египетского моста, и уточнила:

– Что имеется в виду под деятельностью, косвенно связанной?

Безбородко замялся.

– Это... скажем, инициативное проведение разнообразных экспертиз... или поиск оснований для проведения таковых... или... ну, одним словом, вы понимаете.

На некоторое время наступило молчание.

– Что ж, – сказала Алина, – большое спасибо, что нашли время для личной встречи, Алексей Владимирович. Я передам договор в работу нашим юристам, если у них не возникнет корректировок или замечаний, мои сотрудники свяжутся с вашими для решения процедурных вопросов.

– Нашим юристам? – переспросила Зоя, когда тучный Безбородко и его почти невидимый спутник покинули офис.

– Убери пока все, что они принесли, в сейф под ключ, я потом решу, что с этим делать, – сказала Алина. – Самые странные переговоры из всех, что мне приходилось вести.

– Но деньги очень хорошие, – вздохнула Зоя.

– И это только усиливает странность происходящего. Не говоря уже о том, что я понятия не имею, откуда взялась заявка в ЕИС.

«Уже началось, да?» – вспомнила она слова Чекана.

«Совершенно сумасшедшая баба».

– Типичный патриархальный сексист твой Чекан, – заявила Зоя, когда Алина за обедом рассказала ей про встречи со следователем Мартовским и бывшим своим ухажером. Но тревожность передалась и ей, так что, когда, возвращаясь в офис, они увидели слоняющегося у дверей незнакомца, Зоя решительно выступила вперед и воинственно окликнула его:

– Молодой человек! Потеряли тут что-то?!

Тот обернулся. Он и в самом деле был очень молод, едва ли старше двадцати пяти лет, невысок, в классическом бежевом тренче, с коричневым кожаным портфелем и зонтиком-тростью в руках; аккуратно постриженные черные волосы разделял косой пробор, на лице с ярко выраженными восточными чертами поблескивали стекла очков без оправы с золотистыми заушниками. Молодой человек обернулся, посмотрел на Зою, потом перевел взгляд на Алину, сверкнул белозубой улыбкой и произнес:

– Добрый день! Простите, я не уверен, что это нужный мне адрес, здесь нет вывески... Я ищу Алину Сергеевну Назарову.

В речи чуть слышался среднеазиатский акцент. Зоя насупилась.

– Вывеска скоро будет, – пообещала она. – А вы кто, позвольте спросить?

Молодой человек с любопытством окинул ее взглядом, чуть нагнув голову.

– А вы?

Алина почувствовала, как в кармане пальто вздрогнул смартфон. Она взглянула на экран: там высветилось имя абонента «Семен Опер».

– Зоя, все в порядке, – сказала она. – Это ко мне.

Они вошли в офис. Под бежевым тренчем у молодого человека оказался коричневый костюм из тонкой шерстяной ткани и голубая рубашка. Он сел за стол, поставил рядом портфель и представился:

– Меня направил к вам Семен Валерьевич Чекан, я прохожу у него стажировку в качестве оперуполномоченного уголовного розыска. Мое имя Адахамжон Угли Хожиакбор Абдурахимов.

У него за спиной Зоя закатила глаза и картинно воздела руки.

Как оказалось, Адахамжон Абдурахимов летом окончил с красным дипломом Университет МВД и там же поступил в аспирантуру.

– Я планирую писать диссертацию по практическому использованию технологий больших данных в оперативно-розыскной работе и следственных действиях. Собственно, этой темой я занимаюсь уже три года.

Однако каждый курсант Университета МВД после окончания обучения обязан поступить на службу, вне зависимости от научных интересов и собственных карьерных планов. Адахамжон имел звание лейтенанта полиции, в каковом качестве и попал на стажировку в районный отдел уголовного розыска.

– Семен Валерьевич сообщил, что у вас есть собственное видение в отношении нескольких тяжких преступлений, совершенных в последнее время. Он высказал уверенность, что мне будет интересно и небесполезно оказать вам посильное содействие, и, будем честны, недвусмысленно дал понять, что от этого зависит успех моей стажировки.

Алина улыбнулась.

– Давно работаете с Семеном Валерьевичем?

– Две недели.

– А вы к нам, позвольте узнать, откуда приехали? – сварливо поинтересовалась Зоя.

– С улицы Академика Павлова, – любезно ответил Адахамжон. – Я там живу.

– А родились где?

– В Санкт-Петербурге. А вы?

– Представьте себе, я тоже.

Алина достаточно долго работала в системе, чтобы понять ситуацию: Адахамжона было сложно представить допрашивающим с пристрастием насильника, надругавшегося в парадной над несовершеннолетней девушкой и вырвавшего у нее из ушей серьги, или заламывающего руки залитому собственной и чужой кровью убийце, в алкогольном психозе перерезавшему собутыльников, или даже ведущим переговоры с диаспорами своих соплеменников, не желающих выдавать участников поножовщины со смертельным исходом. А еще она хорошо знала Чекана и буквально чувствовала, какую тоску на него должны были нагонять новеллы про большие данные.

– Семен Валерьевич просил передать, – продолжал Адахамжон, – что ему тоже не удалось установить принадлежность регистрационного номера автомобиля, о котором вы говорили. Я предпринял попытку прояснить ситуацию своими методами, но пришел только к двум выводам: во-первых, автомобиль с такими знаками действительно существует, он неоднократно появлялся на камерах городской системы видеонаблюдения; во-вторых, номера эти, вероятнее всего, ведомственные, но для того, чтобы выяснить, к какому именно ведомству они относятся, моих возможностей и уровня доступа к информации недостаточно.

– А какой у вас уровень доступа? – полюбопытствовала Алина.

– У меня оформлена вторая форма, достаточная для работы с совершенно секретными сведениями. Мне посодействовал мой научный руководитель, это необходимо для исследовательской деятельности в рамках подготовки диссертации.

Алина переглянулась с Зоей. Та пожала плечами.

Адахамжон извлек из портфеля тонкий серебристый ноутбук, открыл и поставил перед собой, словно студент-отличник на лекции или молодой ответственный яппи на важном совещании. На столе появились распечатанные документы с сероватыми фотографиями и яркими линиями маркеров и чашки с кофе. Алина излагала историю в хронологической последовательности, от появления Катерины Ивановны Белопольской до получения от перепуганной Леры копий заключений судебно-медицинского исследования тел несчастной Ирины Прозоровой и двух ее юных подруг. Адахамжон внимательно слушал, время от времени что-то спрашивал и печатал, легко и бесшумно касаясь клавиш; в стеклах очков отражались зеленоватые блики.

– Это действительно очень интересный кейс, – признал он. – Я съезжу завтра в Архив ГУВД на Фонтанке, посмотрим, что можно сделать. Постараюсь вернуться с обратной связью не позже среды. Спасибо за кофе.

Алина и сама не могла перестать думать, что за мрачная тайна объединяет смерти трех молодых девушек, погибших июльской ночью в комнате общежития, и двойное убийство, совершенное под покровом дождливого сумрака в начале осени. Неопознанный черный внедорожник, а в особенности престранный визит тучного Безбородко с контрактом неслыханной щедрости, вся суть которого сводилась к обязательству год бездельничать за огромные деньги, добавляли тревожной загадочности. Конечно, все это совершенно необязательно могло быть связано между собой, но Алина чувствовала, что такая связь существует. Она провела пару вечеров, то по старой памяти примеряя на даты убийств фазы луны (не вышло: в июле она росла, а в начале сентября, наоборот, убывала), то пытаясь увидеть закономерности в датах рождения и смерти жертв, дойдя в итоге до изучения зодиакальных созвездий, но в итоге добилась только того, что в ночь на среду не могла уснуть до трех часов ночи. Ей приснились какие-то причудливые механизмы, похожие на старинные арифмометры, на их вращающихся барабанах менялись числа, и Алина во сне совершенно четко увидела закономерность и некую формулу, которая объясняла все, и проснулась, едва захотела ее записать.

Адахамжон действительно объявился в среду, правда, довольно поздно: Алина уже выключила свет на втором этаже и спускалась вниз, к ожидающей ее у дверей Зое, когда смартфон завибрировал и мелодично пропел первые ноты знаменитой мелодии Марка Сноу.

– Прошу меня извинить за некоторое запоздание, – послышался в динамике мягкий голос с едва заметным акцентом. – Но, если вы сможете подождать немного, я с удовольствием поделюсь с вами тем, что получилось найти в архивах.

Алина заверила, что задержится без всяких проблем. Зоя изобразила на лице недовольство, но видно было, что ее распирает любопытство.

– Надо только мелкую проконтролировать, дома она или нет, – сказала Зоя. – Волнуюсь за нее в последнее время.

– Что-то случилось?

– Кажется, у нее появился ухажер, и меня это почему-то беспокоит. А еще я интуитивно чувствую, что она то ли врет мне, то ли что скрывает. Сейчас напишу, если ответит, что дома, попрошу видео записать.

– Лучше видеозвонок, – посоветовала Алина. – Если она не дурочка, то таких видео может заранее наснимать, специально для тревожной сестры.

Зоя ушла звонить, а Алина сидела и смотрела в блестящую ночными отсветами и отражениями тьму за панорамным окном.

Адахамжон появился через двадцать минут, вынырнув светлым призраком из кромешного мрака арки двора. Развесил на плечиках тренч, поставил зонт и уселся за стол с ноутбуком, собранный, серьезный и аккуратный. Зоя закрыла жалюзи, выключила верхний свет и зажгла настольные лампы; чашки наполнились чаем и кофе, и офис преобразился, сделавшись похожим не то на сказочный погребок, не то на затерянную в лесу харчевню, отрезанную непогодой от мира, где странные постояльцы по воле случая собрались у камина, чтобы поведать друг другу невероятные истории.

– Я был готов к тому, что придется обратиться в Центральный архив, – начал Адахамжон, – однако информации, содержащейся в петербургском Архиве, оказалось достаточно, по крайней мере, на данном этапе. С одной стороны, это упрощает дело, но с другой... Впрочем, я изложу только факты, судите сами. Это еще далеко не полное исследование, многое предстоит уточнить, но в общих чертах...

– Давай уже, – сказала Зоя. – Хватит держать интригу.

– Я совершенно согласен с Алиной Сергеевной в том, что характерный одиночный укус – это весьма специфический маркер, и взял этот признак за основу сбора и обработки информации. Первые обнаруженные мной уголовные дела, в материалах которых упоминается данный укус с травматической ампутацией тканей, датированы весной 1963 года, в период с конца февраля по конец мая. Их три: убийство Огаревой Нины Ильиничны, учащейся десятого класса средней школы, 17 лет; Рукавишниковой Евгении Александровны, также учащейся, 16 лет; а также Саабир Агриппины Эдуардовны, 18 лет, студентки первого курса Политехнического института. Насколько я могу судить, тогда эти дела не были объединены в одно производство. Однако летом и осенью 1968 года одиночный укус появляется снова, в этот раз на телах уже пяти жертв: Бертельс Анны Валентиновны, помощницы библиотекаря, 18 лет; Субботиной Аллы Дмитриевны, учащейся текстильного техникума, 16 лет; Горемыкиной Виктории Михайловны, неработающей, 18 лет; Флиге Лидии Львовны, упаковщицы кондитерской фабрики, 18 лет; и Филатовой Дианы Викторовны, восьмиклассницы, которой на момент убийства едва исполнилось 15 лет. В том же году эти дела, а также еще три аналогичных случая пятилетней давности были признаны результатом преступных действий одного или, что менее вероятно, нескольких преступников, с ярко выраженным modus operandi. Во-первых, как вы можете догадаться, причиной смерти всех жертв стала механическая асфиксия. Жертвы были задушены, причем исключительно руками, которыми неизвестный убийца сдавливал шеи с такой силой, что ломал не только подъязычные кости, но и хрящи гортани. На телах не было иных повреждений, свидетельствовавших о том, что перед смертью жертвы смогли оказать сколь-либо активное сопротивление; также отсутствовали признаки сексуального насилия. Я избегаю личных оценок и эмоциональных суждений, но в том, как обращался преступник с телами своих жертв, мне видится некое своеобразное уважение: во всех случаях девушки уходили из дома на лекции, в школу или на работу и не возвращались, а на следующий день их находили в уединенных городских скверах, на аллеях парков и даже на остановках общественного транспорта. Одежда всегда сохранялась в относительном порядке, чистая, не разорванная, деньги и ценности оставались на месте, хотя у задушенной Горемыкиной на руке были надеты довольно дорогие золотые часы. Погибшие сидели или лежали на скамейках: не брошены как попало в грязь у обочины или в какой-нибудь яме, но старательно и, я бы даже сказал, нежно усажены или уложены так, чтобы издали казаться спящими. Агриппину Саабир, например, и вовсе оставили на лавочке у парадной ее дома, и обнаружившие свою дочь родители некоторое время еще пытались привести ее в чувство и даже занесли в квартиру, от потрясения игнорируя очевидное трупное окоченение. Кроме того, все укусы были нанесены в область тела, неприкрытую одеждой, – это свидетельствует о том, что убийца не раздевал своих жертв. Никаких существенных улик обнаружено не было, а из всех свидетельских показаний интерес представляют только слова дворничихи Наргизы Мурадовны Магомедовой, которая ранним июльским утром успела заметить большой черный автомобиль – цитирую: «Как тот, в котором начальство ездит», – отъезжавший от автобусной остановки, где та же Магомедова нашла труп Анны Бертельс, сидевший удивительно прямо и смотревший перед собой закатившимися глазами. Очевидно, убийца под неизвестным предлогом заманивал девушек в машину, каким-то образом подавлял в них волю к сопротивлению, душил, откусывал кусок плоти от еще теплого тела, после чего под покровом ночи вывозил трупы в различные районы города.

– С одной стороны, это чрезвычайно функциональное поведение, – заметила Алина, – и укус является не следствием удовлетворения непреодолимого желания или несдержанной страсти, а тоже несет в себе какую-то пока неизвестную еще нам функцию. Но с другой, это все очень сложно и чрезвычайно рискованно: охотиться с использованием автомобиля, усаживать будущих жертв в салон среди бела дня, возиться с возвращением тел обратно вместо того, чтобы вывезти из куда-нибудь на болото или в карьер. Если бы он был просто маньяком с фиксацией на самом акте удушения молодой девушки, проще было бы подкарауливать их ночами в темных подворотнях, душить и кусать в свое удовольствие, а потом бросать и спокойно скрываться во тьме. Я уже говорила об этом, а сейчас почти на сто процентов уверена, что ему по какой-то причине нужны были именно эти девушки и он шел на любые трудности, чтобы настичь их.

– Это разумное предположение, – кивнул Адахамжон. – Поэтому я отдельно занялся изучением жертв. Прежде всего, конечно, обращает на себя внимание вот что...

Он развернул к Алине и Зое ноутбук.

– Полистайте, пожалуйста.

– Как артистки, – выдохнула Зоя.

– О да, – согласился Адахамжон. – И даже лучше.

С черно-белых фотографий на экране, как будто с афиш старых нуарных фильмов, смотрели восхитительные красавицы: темные локоны и светлые кудри, глаза, прикрытые по-девичьи томно или смотрящие весело и озорно; чудесно очерченные губы, белозубые улыбки, теплая женственность и юная свежесть образов – каждая из восьми девушек составила бы украшение любой киноленте. Возможно, когда-нибудь такое действительно могло бы произойти, но дальше шли уже совсем другие снимки: тела, недвижно лежащие ничком на лавке, прислонившиеся к спинкам парковой широкой скамьи, поникшие или запрокинутые головы, слетевшая с ноги туфелька, упавшая сумочка, жуткое ожерелье из черных округлых пятен на горле и зияющие вырванной плотью рваные раны на шее, запястьях и даже на щиколотках.

– Ему вообще все равно, куда кусать, – сказала Алина. – Важен сам факт укуса.

– Почему же обязательно «ему», – заметила Зоя. – Что за стереотипы.

– Я очень высокого мнения о женских возможностях, но повреждения, полученные жертвами при удушении, свидетельствуют об огромной силе убийцы. Если это сделала женщина, то ее физические способности далеко выходят за рамки нормы.

– Ты сама говорила, что и способность вырвать зубами кусок тела тоже является аномальной, значит, нельзя исключать и убийцу-женщину. Слово «убийца», между прочим, женского рода.

– Слово «убийца» общего рода, – негромко отозвался Адахамжон.

– Такого рода нет!

– Есть. Как плакса или ябеда, например. Учите русский язык.

Зоя схватила смартфон, потыкала в экран, вспыхнула и замолчала.

– На этой стадии исследования я избегаю любых предположений, – продолжал Адахамжон. – Принцип работы с большими данными – сбор и систематизация максимального объема информации, который поможет сделать обоснованные выводы тем, кто ведет расследование. Итак, как видите, все погибшие девушки объективно очень красивы, даже с поправкой на время и существовавшие тогда стандарты и представления о женской привлекательности. Среди жертв нет ни одной старше восемнадцати и ни одной младше пятнадцати лет. На этот факт я рекомендую обратить особенное внимание, так как некоторые девушки выглядели старше: например, Лидии Флиге и Виктории Горемыкиной легко можно дать на вид больше двадцати. Все убитые коренные петербурженки, то есть ленинградки, конечно. В данном случае это означает, что здесь родились они и хотя бы один из родителей, дальше я пока не заглядывал. Кроме того, я проанализировал физические параметры жертв: рост, вес, размер стопы, а также наличие или отсутствие сексуального опыта. Убедительных закономерностей не выявлено: например, из пяти убитых в 1968 году четыре были девственницами, а одна нет – что никак не выделило ее от других, – но при желании вы можете все изучить самостоятельно, я пришлю ссылку на папку.

– А что насчет лилий? – поинтересовалась Зоя.

– О лилиях упоминания в материалах дел отсутствуют, но есть кое-что другое. Соль.

– Соль? Какая?

– Обычная поваренная соль, хлорид натрия. Крупная, нулевого помола. Ее кристаллы находили в складках одежды и на телах всех жертв. Похоже, что убийца сыпал ее после того, как укладывал или усаживал трупы.

– Тоже ритуал, – задумчиво сказала Алина.

Адахамжон пожал плечами.

– Возможно. У меня пока нет достаточных оснований для такого предположения.

Он снова развернул к себе ноутбук.

– В 1968 году следственные мероприятия результата не дали, а убийства прекратились в середине ноября. Однако с февраля по май 1973 года в Ленинграде были задушены еще пять девушек: Игнатьева Диана Михайловна, 18 лет, студентка первого курса Санитарно-гигиенического института; Сологуб Екатерина Викторовна, 16 лет, учащаяся 10 класса; еще одна школьница, Загряжская Елизавета Петровна, 16 лет; Чернова Ольга Валерьевна, 18 лет, стажерка районного комитета ВЛКСМ; Арцыбашева Елена Юрьевна, 15 лет, воспитанница интерната для детей-сирот. Образ действия преступника, метод убийства, наличие укушенных ран на телах жертв, их внешность и возраст, а также крупицы соли на местах обнаружения трупов позволяли с уверенностью утверждать, что в городе появился так называемый цикличный или возвращающийся серийный убийца.

– Пять жертв, – сказала Алина. – Каждые пять лет.

– Абсолютно верно, – согласился Адахамжон. – Причем совершены все убийства в основном весной и осенью. Убийца продолжает действовать довольно рискованно, даже с некоторой, если можно так выразиться, артистической дерзостью. Так, например, Елена Арцыбашева пропала с территории загородного пионерского лагеря, куда в конце мая отправилась вместе со старшими воспитанниками интерната готовить корпуса к сезону. Ее искали всю ночь соученики, педагоги, участковый и некоторые местные жители, а когда вернулись под утро, то обнаружили задушенную девочку лежащей в ее собственной кровати.

...Яркое солнце погожего майского утра светит сквозь пыльные окна, распахивается белая дверь, звонкий мальчишеский голос кричит: «Евдокия Никифоровна, она здесь!», свирепо грохочут тяжеленные шаги по дощатому полу, Евдокия Никифоровна врывается в палату: «Арцыбашева, что ты устроила!» – сдергивает рывком одеяло и потом остаются только крики и темнота...

– Эй, ты в порядке? – Зоя смотрела встревоженно. – Ты как будто отрубилась сейчас на секунду.

Алина встряхнула головой и наваждение исчезло, как мимолетный сон.

– Да, все хорошо. Я просто задумалась о том, что убийце не просто нужны именно эти девушки – они требуются ему в определенный период времени. Поэтому он не может слишком долго ждать максимально удобного случая и нападает в любой подходящий момент. Адахамжон, продолжайте, пожалуйста.

– В 1973 году впервые появилась сопутствующая жертва: тело Черновой Ольги Валерьевны было обнаружено рядом с трупом некоего Кульбачного Г. С., 33 лет, руководителя отдела агитации и пропаганды райкома комсомола, причиной смерти которого стал скрученный переломовывих шейных позвонков с третьего по седьмой включительно. Убийство произошло 5 мая, тела были обнаружены на пологом берегу реки Оккервиль лежащими на расстеленном одеяле неподалеку от остывшего мангала и автомобиля марки «Москвич-412», принадлежавшего вышеупомянутому гражданину Кульбачному. В том же году произошло и нечто гораздо более важное: преступник впервые напал на жертву в ее доме, и это привело к тому, что появился свидетель, лично видевший убийцу с близкого расстояния. Диана Игнатьева была убита в воскресенье днем в квартире на улице Зины Портновой, пока родители отсутствовали, однако в момент убийства там находилась ее младшая сестра, Раиса, 13 лет. Ее нашли сидящей в шкафу в той самой комнате, где на диване лежало тело сестры. Однако следствию это не помогло. Протокол допроса краток, а вывод неутешителен: опознание преступника невозможно. Объяснений этому я не нашел. Была сформирована следственная группа, проведен впечатляющий объем розыскных мероприятий, дан запрос в органы милиции, морги и медицинские учреждения по всему Союзу, но нигде ни разу не встретился подобный образ действия преступника – наверное, установление факта, что он действует только на территории Ленинграда, можно считать единственным результатом того года. В 1978 году осенью были задушены еще пять девушек в возрасте от 15 до 18 лет – да, все красивые, хотя и разного типа внешности, все рождены в Ленинграде. После первого убийства из Москвы прибыли опытнейшие эксперты во главе со знаменитым следователем Берлинским, была сформирована специальная следственная группа с широкими полномочиями, но успеха достичь не удалось...

Алина словно видела, как из непроницаемо темных глубин времени всплывал чудовищный левиафан: сначала появляется только тень, она приближается, постепенно оформляясь в исполинский ужасающий силуэт, над которым дрожат и расходятся волны, вот уже различаются отвратительные наросты на бурой бугристой шкуре, а неправдоподобно огромный монстр все всплывает, и остается только в страхе гадать, каковы его истинные размеры.

– ...до весны 1983 года, когда после пятого убийства преступник был наконец задержан. Точнее, он пришел сам. Твердых подозреваемых на тот момент у следствия не было, и ситуация складывалась такая, что всерьез обсуждалась огласка и обращение за деятельной помощью к гражданам, чего в советские времена старались до последнего избегать, а про серийных убийц не сообщали почти никогда. И вот на пороге кабинета Берлинского появляется некто Чагин Александр Григорьевич и приносит явку с повинной, признаваясь во всех двадцати четырех убийствах. Разумеется, версия самооговора возникла и следствие ее отработало, хотя и не слишком старательно. Чагин идеально соответствовал составленному к тому времени психологическому портрету предполагаемого преступника: 42 года, одинок, никогда не был женат, жил с матерью, вел замкнутый образ жизни, друзей и подруг не имел и работал старшим научным сотрудником в филиале НИИ Генетики в Ленинградской области, где характеризовался как сотрудник исполнительный, добросовестный, но не участвующий в жизни коллектива. Кстати, любопытно, что характеристику с места работы ему подписал директор филиала, академик Леонид Иванович Зильбер, который буквально за пару месяцев до того уже был допрошен в качестве свидетеля: ранним утром его автомобиль остановили у поста ГАИ неподалеку от того места, где тогда же нашли труп третьей жертвы, и следствие пыталось выяснить, каким маршрутом он следовал и не проезжал ли мимо. У Чагина тоже имелся автомобиль, красный «Запорожец» модели ЗАЗ-966, так называемый «ушастый», в который он, по собственному признанию, под надуманными предлогами заманивал юных красавиц. Свои действия Чагин объяснял неудачами в личной жизни и туманной историей про юношеские обиды, явку с повинной обосновал тем, что устал убивать, но не смог дать никаких разъяснений ни про укусы, ни про соль, только что-то невразумительное сказал про чувство раскаяния, заставлявшее его возвращать тела и рассаживать их по скамейкам. Смысл пятилетних перерывов между убийствами и такого же числа жертв также остался невыясненным. Зато Чагин знал такие подробности преступлений, которые были известны только следственной группе, рассказывал убедительно, и поэтому, после психического освидетельствования, подтвердившего вменяемость, его осудили и в январе 1984 года приговорили к высшей мере наказания. Прошения о помиловании Чагин не подавал, и в ноябре того же года его расстреляли. А через четыре года, в начале августа 1988-го, в дачном поселке Токсово нашли мертвой семью из трех человек: у отца и матери были свернуты шеи, а на плече их задушенной шестнадцатилетней дочери зияла укушенная рана.

Времена менялись стремительно, и, если четыре года назад немыслимо было бы признать роковую ошибку следствия, из-за которой казнили невиновного человека, то в 1988-м это признали, пусть и не без труда. Старое дело поручили новой группе, которой руководили старший следователь по особо важным делам Олег Кравченко и начальник второго отдела милицейского Главка Игорь Пукконен. Тогда же убийцу внутри группы стали называть Сфинксом – неофициально, конечно...

– Сфинксом? Почему? – удивилась Алина.

– Я не знаю, – признался Адахамжон, – в материалах следствия информации об этом нет. Может быть, потому что он задает неразрешимую загадку, а за неправильный ответ приходится платить человеческими жизнями, хотя это слишком романтическая версия для таких прагматичных людей, как сотрудники органов сыска и следствия. Как бы то ни было, группа Кравченко и Пукконена в 1988 году к разгадке тоже не приблизилась. Времена продолжили стремительно меняться, и в 1993 году было зафиксировано только три убийства, очевидно совершенных Сфинксом. Вполне возможно, что в хаосе тех лет два тела были просто не найдены. В 1998 убийца снова вернулся, и это стоило жизни еще восьми жертвам: двум девушкам, чьи тела были найдены в парке Лесотехнической академии и в Сосновке; еще одной, обнаруженной вместе со своим кавалером в его автомобиле, припаркованном в тупиковом дворе в центре города на улице Репина, и четырем людям, погибшим в октябре в частном доме в Лисьем Носу, где кроме пятнадцатилетней жертвы были убиты ее отец, мать и их домработница.

– В 1998 году убитых девушек было четыре? – уточнила Зоя.

– В материалах уголовного дела указано именно столько, да, – подтвердил Адахамжон. – Потому что после убийства в Лисьем Носу Кравченко и Пукконен все же арестовали убийцу. В отличие от несчастного Чагина, в отношении которого невозможно с уверенностью утверждать, убил он кого-либо или нет, на этот раз убийца был, по-видимому, реальный – некто Анатолий Швец, 1948 года рождения, за год до этого задержанный по подозрению в изнасиловании и убийстве несовершеннолетней, совершенном с особой жестокостью (на теле тринадцатилетней девочки обнаружили более сотни укусов, не считая полутора десятков колото-резаных ран в области половых органов), однако впоследствии отпущенный в связи с недостаточностью улик.

– Совершенно иной образ действия, – заметила Алина. – И возраст жертвы не совпадает. К тому же первое убийство, совершенное Сфинксом, произошло в 1963 году, Швецу тогда было пятнадцать лет.

– Первое убийство, известное нам, – уточнил Адахамжон. – Более ранние архивные материалы еще не оцифрованы, и я не успел с ними ознакомиться. Но вы совершенно правы: в единственном криминальном эпизоде, в котором Швец фигурировал как подозреваемый, действия преступника существенно отличались от десятков убийств, совершенных Сфинксом. Я согласен и с тем, что сложно представить себе пятнадцатилетнего подростка, который не просто с необыкновенной силой задушил, но и подавил волю к сопротивлению хорошо физически развитых девушек, старших по возрасту. Это далеко не единственные странности в деле Швеца, и список их довольно длинен, однако имелись и серьезные доказательства. Во-первых, впервые в деле Сфинкса была применена ДНК-экспертиза: на теле последней жертвы обнаружились потожировые следы, и на основании проведенного анализа был сделан однозначный вывод об их принадлежности подозреваемому.

– А кем проводилось исследование образца ДНК?

– В связи с высокой важностью дела, а также с критически малым объемом материала для исследования, Научно-криминалистический центр МВД обратился за содействием в НИИ Генетики, а именно в его Экспериментальный филиал под руководством академика Леонида Ивановича Зильбера, который первым в Советском Союзе начал исследования по генотипоскопии. Анализ ДНК проводился в его лаборатории совместно сотрудниками МВД и специалистами НИИ. Высокий авторитет в научной среде Экспериментального филиала и лично академика Зильбера послужили дополнительным аргументом достоверности полученного результата.

– Это тот самый Зильбер, у которого работал оговоривший себя и расстрелянный Чагин? – уточнила Алина.

Адахамжон поморгал, задумался и сказал:

– Да, получается, так. Интересное совпадение. Но и это еще не всё: на этот раз у следствия появился свидетель. Раиса Игнатьева, которая девочкой пряталась в шкафу во время убийства сестры двадцать пять лет назад и не смогла тогда дать никаких внятных показаний, вдруг с уверенностью опознала в Швеце того самого преступника и в подробностях рассказала о том, как Диана открыла дверь мнимому соседу снизу, по обыкновению заявившему, что его заливают, как потом в коридоре послышался крик и как она спряталась в шкаф, прихватив со стола тетрадь и школьный учебник, чтобы не выдать своего присутствия дома, и едва успев притворить изнутри створки. Швец все отрицал, но в итоге его признали виновным в совершении по меньшей мере сорока двух убийств, а по итогам проведения судебно-психиатрической экспертизы признали невменяемым и приговорили к принудительному лечению. Через полгода он был найден повешенным в удавке из скрученной простыни на решетке окна тюремной больницы. Больше убийца под условным именем Сфинкс не упоминался нигде. Вся информация о нем остается засекреченной по сей день. Следователь Кравченко после этого дела больше не занимался непосредственно следственной работой и перешел на административную службу в аппарате Прокуратуры, затем в Следственном комитете. Пукконен уволился из МВД сразу по достижении срока выслуги лет, в 2000 году. Годом раньше, как только завершился судебный процесс над Швецом, с должности руководителя отдела Судебно-медицинской экспертизы трупов ушел Генрих Осипович Левин...

– Левин? – перебила Алина. – Постойте, я хорошо его знала... Это он проводил экспертизы по делу Швеца?

– Судя по архивным материалам, Генрих Осипович занимался судебно-медицинскими исследованиями жертв Сфинкса с 1978 года, на всех заключениях стоит его подпись. После того, как Швец был признан виновным, он перешел на позицию руководителя гистологической лаборатории.

– Значит, сейчас Сфинкс снова появился впервые с 1998 года? – спросила Зоя.

– Не совсем так, – ответил Адахамжон. – Я сказал, что не упоминался Сфинкс, а вот одиночный укус и рассыпанные кристаллы соли в сочетании со смертью от механической асфиксии встречались неоднократно в заключениях судебно-медицинских экспертов или в протоколах осмотров мест происшествия, но все уголовные дела были прекращены по различным основаниям. В 2003 году четыре подобных случая были квалифицированы как самоубийство – три повешения и один суицид при помощи обматывания головы пищевой пленкой, в еще одном смерть признали результатом эротической аутоасфиксии, что у женщин, тем более таких молодых, встречается очень редко. Следует отметить изменение образа действия: теперь жертв, как правило, обнаруживали внутри жилых помещений, а общая картина на месте происшествия давала основания для гипотезы о суициде. Исключения составляли два эпизода 2008 года и один в 20130 м, когда дело прекращалось, так как, по версии следствия, имело место убийство и последующее самоубийство. Еще дважды дело было приостановлено в связи с невозможностью установить подозреваемого, в обиходе оперативных сотрудников это принято называть «глухарем».

– Он совершенствуется, – сказала Алина.

– О да. Всего с момента ареста Швеца в 1998 году в течении еще пятнадцати лет, в 2003, 2008 и 2013 годах больше двух десятков человек, если считать и сопутствующих жертв, погибли при обстоятельствах, позволяющих с известной уверенностью предположить, что так называемый Сфинкс продолжил убивать, сохраняя при этом важнейшие элементы своего специфического почерка: удушение руками, укус и рассыпанные кристаллы соли.

– В 2013 году я начала работать в Бюро в качестве эксперта, – сказала Алина, – и допускаю, что эти дела могли пройти мимо меня. Но пять лет назад я уже была начальником отдела судебно-медицинской экспертизы трупов, все заключения прочитывала и подписывала лично, но ничего подобного не видела, это совершенно определенно.

– Потому что в 2018 ничего подобного и не произошло, – отозвался Адахамжон. – Ни задушенных девушек, ни укусов, ни соли.

– Он пропустил один цикл, – сказала Зоя. – И через десять лет вернулся без соли, зато с цветами. Сколько ему должно быть сейчас лет, если убивать он начал в 1963?

– Не меньше восьмидесяти, полагаю, – ответила Алина. – Многовато для маньяка-убийцы.

– Педро Родригес Фильо начал убивать подростком и занимался этим на протяжении тридцати шести лет, с 1967 по 2003 год, а потом еще пять лет был успешным видеоблогером, пока его самого не застрелили, – сообщил Адахамжон. – А Сэмюэл Литтл, изнасиловавший и задушивший около сотни женщин, совершил последнее убийство в возрасте 65 лет, дожил до 80 в здравом уме и по памяти рисовал портреты своих жертв. Серийные убийцы-долгожители редко, но все же встречаются.

– Но все-таки шесть десятков лет подобного стажа – это слишком, – с сомнением произнесла Зоя. – Может быть, подражатель?

– Как я уже говорил, мой принцип – воздерживаться от предположений, не имея на то достаточно оснований.

– Адахамжон, а вы можете узнать, где сейчас Кравченко и Пукконен, арестовавшие Швеца в 1998?

– Я это уже выяснил: к сожалению, Игорь Оскарович Пукконен скончался девять лет назад, а вот Кравченко Олег Евгеньевич три года назад вышел на пенсию, живет в Петербурге и, насколько мне известно, здравствует и поныне.

– Что ж, – сказала Алина, – похоже, пришло время навестить старую гвардию.

Глава 7

Граф стоял в двух шагах от стола Аристарха Леонидовича, опустив руки по швам, и с отсутствующим выражением на лице смотрел перед собой. Отсветы неяркого утреннего солнца тускло поблескивали на позолоченном письменном настольном приборе, стекле и полированной меди обстановки кабинета. Я устроился с бокалом портвейна в вольтеровском кресле и обменивался взглядами со своим двойником в напольном зеркале: тот смотрел иронически и, по-видимому, чувствовал себя превосходно – как человек, при котором другим устраивают жестокий разнос за то, в чем он лично не виноват нисколько.

– Так как же вышло, что в момент, когда Николай по неизвестной причине вывел свору из псарни и вышел вместе с собаками сам, никто не патрулировал территорию?

Фон Зильбер восседал на своем резном троне, опершись обеими руками о подлокотники, и хмурился, стараясь придать свирепости взгляду маленьких водянистых глаз, уже начинавших блестеть от пьяной слезы. К завтраку он сегодня не вышел, видимо, чтобы избежать необходимости так или иначе объяснять ночное происшествие, и теперь компенсировал утренний прием пищи двойной порцией своего превосходного порто.

– Патрулирование согласно установленным правилам несения караульной службы осуществлял фирс Захар, – отозвался Граф, глядя поверх головы Аристарха Леонидовича, так что казалось, что он разговаривает с его портретом. – В момент нападения собак на псаря Николая он находился на противоположной стороне Усадьбы, следуя мимо Восточного крыла, и не мог своевременно среагировать...

– Захар никуда не следовал, – сообщил я.

Граф стиснул челюсти и метнул в меня ненавидящий взгляд. Я улыбнулся, посмотрел на него сквозь рубиновый хрусталь бокала и продолжал:

– Продолжительность маршрута патрулирования по периметру не более восьмисот метров, даже если обходить вокруг конюшни и автомобильной парковки. Это расстояние можно пройти спокойным шагом за десять минут. Я стоял на террасе около получаса и ни разу не видел, чтобы кто-то прошел с фонарем по дорожкам.

– Что же вы изволили делать на террасе ночью? – желчно поинтересовался Граф.

– Дышал свежим воздухом. И, кстати, был в этом не одинок: на крыше Восточного крыла я заметил Марию Аристарховну; можете и у нее спросить, видела она вашего бравого Захара или нет.

Граф и фон Зильбер переглянулись.

– От этого, пожалуй, можно пока воздержаться, – сказал Аристарх Леонидович.

– Отчего не забили тревогу, когда Николай вместе с собаками вышел из псарни? – продолжал спрашивать Граф.

– Бить тревогу относится к области вашей компетенции, – ответил я. – К тому же откуда я мог знать, что он просто не вывел своих гончих на прогулку? Ну а само нападение произошло, как вы знаете, очень быстро. К тому времени, когда я спустился вниз, все уже было кончено...

...В темноте метались широкие лучи фонарей, раздавались крики и пронзительный собачий визг. Когда я оказался во дворе между Западным крылом и псарней, снова сухо хлопнули выстрелы из «нагана» – один, другой – и визг оборвался.

– Свет! Дайте свет! – кричал кто-то.

Я видел Праха, Резеду, Скипа, через полминуты после меня во двор выкатился Петька в распахнутой черной куртке; тут же стоял, трясясь спросонья, всклокоченный конюх Архип. Из открытой двери корпуса прислуги испуганно выглядывала Дуняша, за ней высилась, похожая на вестницу смерти, черноволосая бесстрастная Марта. Желтоватые лучи света сошлись кругом на распростертом теле псаря Николая: он лежал ничком, одна изуродованная множеством укусов рука прикрывала затылок, другая, со скрюченными окровавленными пальцами, была неестественно заброшена за спину. Под головой темнело обширное пятно крови, пропитавшей мелкий гравий дорожки. Прах присел над телом, перевернул его на спину и присвистнул:

– Ничего себе! Резеда, глянь: мы такое в Мали видели, когда гиены того бойца местного загрызли, помнишь?

Резеда кивнул. Все молча смотрели на то, что осталось от Николая, и он тоже как будто таращился в ответ единственным уцелевшим глазом, выпучившимся посреди рваных ран; на лоб свисал с темени кровавый лоскут кожи с волосами, разорванная левая щека открывала поблескивающие среди обнажившейся плоти желтоватые зубы, а в растерзанном горле еще была едва заметна слабая пульсация густой темной крови, покидающей тело.

В световой круг вступил Граф. Он мельком взглянул на труп, аккуратно вытряхнул из барабана в ладонь пустые гильзы и сказал:

– Скип, проверь, что со следами на пустоши.

Тот кивнул и бесшумно исчез во тьме. Наконец вспыхнули уличные фонари. Появился Захар, перепачканный какой-то белесой пылью. В дверях воздвигся могучий силуэт Герасима. Слышно было, как Обида Григорьевна на кого-то кричит, наверное, снова на Римму или Сережу. Прах принюхался, нагнулся пониже к обезображенному лицу Николая и еще раз с шумом втянул воздух:

– Да он же бухой!..

– ...Полагаете, дело именно в этом? – спросил Аристарх Леонидович.

– Как известно, собаки очень агрессивно реагируют на пьяных, – ответил Граф. – И я не вижу других причин, по которым свора могла бы выйти из-под контроля.

– А следы? Скип что-нибудь обнаружил?..

...Скип отсутствовал минут двадцать. Герасим к тому времени уже притащил здоровенный рулон плотной прозрачной пленки, и Прах с Резедой, кряхтя, но сноровисто заворачивали в нее труп Николая, стараясь не слишком измазаться кровью. Выскочившие на шум Эльдар и Никита глазели и оживленно комментировали происходящее, а Граф пытался увещевать их:

– Господа, господа, тут решительно не на что смотреть! Я убедительно прошу вас вернуться в комнаты, господа, прошу!

Во двор спустилась и Вера.

– Что за переполох? – спросила она, кутаясь в черное длинное пальто.

– Псаря Николая загрызли его же гончие.

– Господи, – она зевнула, – и делов-то. Пойду дальше спать.

Из-за границы возвышенности, разделяющей свет и тень, вынырнул Скип и направился к Графу. Я подошел ближе.

– Есть цепочка следов. Будто человек шел на цыпочках, но не уверен, следы слишком легкие. Времени мало прошло, трава бы не поднялась так. На зверя тоже не похоже, кто-то двигался на двух конечностях. Идут со стороны леса и заканчиваются у склона. Просто обрываются...

– ...Похоже, пока действительно придется принять, что все объясняет версия пьянства, – задумчиво произнес Аристарх Леонидович. – И странную вылазку Николая среди ночи, и поведение его собак.

– Но не объясняет, как Николай раздобыл алкоголь, который, насколько я помню, тут под запретом, – заметил я, с удовольствием наблюдая, как Граф побледнел, а потом покрылся красными пятнами.

– Да, в самом деле! Граф, есть ли у тебя соображения, где Николай взял выпивку?

Граф с усилием расцепил сжатые зубы и ответил:

– Никак нет.

Фон Зильбер снял трубку телефонного аппарата, два раза крутанул диск, дождался ответа и произнес:

– Поднимитесь ко мне.

Мы молча ждали. Крупная осенняя муха прожужжала по кабинету, громко стукнулась о блестящую кирасу рыцарского доспеха и обескураженно стихла. Минут через пять кто-то почтительно поскребся в дверь.

– Войдите!

Обида Григорьевна проскользнула в кабинет, опытным взглядом прислуги со стажем мгновенно оценив мизансцену – я в кресле с бокалом, Граф навытяжку перед столом, – и почти поклонилась мне, при этом даже не посмотрев в сторону Графа, чтобы ненароком не выказать дружелюбие.

– Обида Григорьевна, голубушка, – начал Аристарх Леонидович, – мы вот тут собрались и думаем, как это бедняга Николай умудрился перед смертью напиться? Ты наши запасы спиртного давно проверяла?

– Да вот только сегодня утром, – быстро отозвалась Обида Григорьевна, часто заморгав от усердия, – и каждый день проверяю, у меня все учтено. Две недели назад получили четыре коробочки вашего портвейна по двенадцать бутылочек в каждой, из них одну коробочку вы изволили употребить полностью, еще одна у вас в кабинете, а две в кладовой, в целости и сохранности. И две коробочки красного сухого вина по шесть бутылочек, из них вы с господином Дуниным три бутылочки распить изволили, а белое, игристое и коньяк в неприкосновенности, и коробка того рома, что вам подарили, тоже в кладовой у меня, я уж слежу, не подумайте...

– Стало быть, из наших запасов он украсть ничего не мог, – подытожил Аристарх Леонидович.

– И думать о таком невозможно, – энергично замотала головой Обида Григорьевна.

– Следовательно, существует действующий канал контрабандной поставки алкоголя в Усадьбу, – сказал я.

– Исключено, – отрезал Граф.

– Давайте пока запишем это в загадки, – примирительно предложил фон Зильбер. – Сейчас и без того есть, над чем поразмыслить. Обида Григорьевна, ты свободна, ступай.

– Простите великодушно, – заговорила Обида Григорьевна, почему-то присев в мою сторону в неожиданном реверансе, – но если уж зашел разговор, то хочу спросить: когда вы его из холодильника-то заберете?

– Кого? – не понял Аристарх Леонидович.

– Так Кольку-то! Ребята же его в целлофан обернули, а Герасим в холодильник отнес, там он теперь и лежит, прям на проходе. А нам и обед готовить, да еще бал и ужин сегодня, скоро фрукты начнут привозить и рыбу, куда я это все до вечера дену? В кладовой все не вместится, а еще льда нужно наморозить для ведерок с шампанским, а покойник-то лежит поперек, ходишь да перешагиваешь. Ну не на крюк же его вешать к бараньим тушам, прости господи! Римма с утра от плиты не отходит, из Сережи помощник так себе, Марта на уборке, дала на кухню Дуньку в помощь, так она, дуреха, в холодильник идти отказывается, говорит, что мертвых боится, а чего их бояться? Я говорю ей: животворящему кресту читай или псалом 90-й и иди себе, а она ни в какую, уж и прибила ее, да все без толку...

– Ладно, ладно, все, – поморщился Аристарх Леонидович. – Не тараторь, голова разболелась. Граф, и правда, надо бы мертвеца убрать. Родственники же есть у него?

– Так точно, есть мать. И младший брат.

– Ну тогда сделаем, как обычно: тело выдадим, подпишем отказ от претензий и пусть похоронят по-быстрому. Я позвоню кому нужно, а ты организуй погрузку трупа, когда за ним приедут. Компенсацию придется, правда, выплачивать, но что уж поделать.

– Можно просто отвезти в лес, – предложил Граф. – Родственникам сообщим, что самовольно покинул Усадьбу, будет считаться пропавшим без вести.

– И я вот тоже с этим согласная, – вступила Обида Григорьевна, – в лесок его отвезти, и дело с концом. Иначе сколько ему у нас еще в холодильнике валяться, пока с родственниками договариваться будем? А покойнику же все равно, где лежать, в болотце, например, даже и мягче; а на нас он в обиде не будет: Колька и при жизни-то был парень незлой, а я за него помолюсь да на сорокоуст передам...

– Так, ладно, – вздохнул Аристарх Леонидович, – уговорили. Нехорошо получается, но бюджет у нас и так трещит, а тут еще бал этот... Граф, организуй все как надо и не мешкай тогда.

– Аристарх Леонидович, и уж коли заговорили, а нельзя ли нам кого-то еще прислать в помощь? Ну с ног сбиваемся, посудите сами: всех людей только Марта, Дуняша да Герасим мой, Римму и Сережу я не считаю, они на кухне, а ведь и три этажа прибрать надо, и столы накрыть, и буфетные еще, и во время бала прислуживать, а вот если бы еще пяток человек на уборку, да еще чтобы на стол подавали...

– Обида Григорьевна, не испытывай судьбу, проваливай по-хорошему!

Та почтительно попятилась и исчезла за дверью. Фон Зильбер поднялся, встал у окна, заложив руки за спину, и некоторое время смотрел в блеклую пустоту серого неба.

– Итак, подведем итоги. У нас опять происшествие со смертельным исходом. Правда, к счастью, погиб не воспитанник, но все равно приятного мало. Мы потеряли псаря, три гончих застрелены, оставшихся придется отослать из Усадьбы и про охоту забыть, во всяком случае, до следующей осени. Все произошло исключительно оттого, что этот увалень Захар вместо того, чтобы нести караул, где-то прохлаждался, – но это частное следствие из общего, которым является очевидный недостаток дисциплины, за подержание которой, Граф, ты отвечаешь лично. Согласен?

– Так точно.

– Я тоже думаю, что именно так и точно. Поэтому, во-первых, стоимость трех фоксхаундов я вычту в равных долях из общего жалования. А во-вторых, приказываю немедленно всыпать всем по десятку плетей... Хотя нет, постой-ка: тебе, как командиру, пятнадцать, а Захару влепить два десятка, а еще непременно узнать, где он ошивался во время дежурства, и мне доложить. Исполняй, голубчик.

Аристарх Леонидович снова отвернулся к окну.

– Разрешите обратиться?

– Ну чего тебе еще? – раздраженно откликнулся фон Зильбер.

– Сегодня весь личный состав задействован на мероприятиях по подготовке к проведению бала. В течение дня ожидается прибытие изрядного количества транспорта с различными видами продовольствия; согласно протоколам безопасности, фирсы обеспечивают его досмотр как по прибытии, так и по убытии с территории Усадьбы. Через час приезжает хореограф для проведения с молодыми господами танцевальной репетиции, на которой обязательно присутствие минимум двоих фирсов для своевременного вмешательства в случае недоразумений: полагаю, вы помните, что случилось год назад, когда прошлый хореограф неосторожно схватил за бедро Эльдара, чтобы помочь встать в нужную позицию?

– Еще бы не помнить, – ворчливо отозвался Аристарх Леонидович. – На два миллиона компенсации пришлось раскошелиться, и то потому, что договориться помогли.

– Помимо этого, в Усадьбу прибывают тапер с настройщиком рояля и распорядитель бала, бесконтрольное перемещение которых по территории исключается также с участием фирсов...

– Ну хорошо, к чему ты клонишь?

– Смею утверждать, что осуществление порки до проведения мероприятий по обеспечению безопасности существенно снизит качество работы.

– Ну уж ты хватил, голубчик, – возразил фон Зильбер. – Высечь-то вас все равно нужно.

– Так точно, нужно. Предлагаю отложить наказание на вечер и провести его сразу после начала бала, когда безопасность будет частично обеспечена сотрудниками охраны, прибывающими с гостями.

– Ну хорошо, хорошо. Сбор гостей назначен на восемь вечера, а сам бал начинается в девять, вот тогда и отправитесь на конюшню. Выпорешь своих самостоятельно, а тебя пусть высечет Петька, я его знаю, он халтурить не будет. И, кстати, не забудь, что ты, как учитель, тоже в числе приглашенных. Так что получишь свое, и сразу на бал. Если сможешь, конечно.

Граф щелкнул каблуками, коротко кивнул и вышел. Я остался сидеть. Аристарх Леонидович тоже опустился в кресло.

– Знаете, Николай всех этих собак лично растил, со щенков, – заговорил фон Зильбер. – Они ему были все равно как родные и слушались беспрекословно. Полагаете, возможно, чтобы гончие вдруг словно взбесились и накинулись на него из-за того только, что он выпил лишнего?

– Я полагаю, что если алкоголь тут и сыграл какую-то роль, то лишь второстепенную. Судя по всему, псы почуяли что-то и забеспокоились, а Николай вместо того, чтобы попытаться их успокоить, выпустил прочь из псарни. Возможно, оттого, что был пьян, или сказался стресс прошедшего дня: как вы помните, охота выдалась для него, скажем так, непростой. Но вот почему потом свора накинулась на него – это действительно вопрос, пока не имеющий удовлетворительного ответа. Думаю, все дело в том, что или кого встретили гончие на ночной пустоши.

– Не человек и не зверь... – задумчиво произнес Аристарх Леонидович.

– Если верить Скипу.

– Ему стоит верить: Скип первоклассный следопыт, в прошлом разведчик-спецназовец, я видел рекомендации из военных частей, где ему приходилось служить, и они впечатляют.

Он помолчал немного и вдруг спросил:

– Вы уверены, что видели мою дочь ночью на крыше?

Я кивнул.

– Да, разве что кто-то другой в белом платье мог стоять на террасе Восточного крыла.

– Если спросить у Дуняши или Обиды Григорьевны, то у них наверняка найдется на этот счет своя версия, – усмехнулся фон Зильбер. – Что ж, давайте перейдем из области тайн и загадок к вопросам практическим. Сегодня в шесть тридцать утра меня разбудил звонок – я как раз едва задремал после ночной шумихи. Звонил лично лорд-адмирал с вопросами о том, какого черта у нас тут снова случилось... Одним словом, беседа вышла односторонней и далекой от комплиментарности. Лорд-адмирал, знаете ли, человек старой закалки, свои мысли доносит предельно доходчиво и выражается, так сказать, шершавым языком плаката. А через десять минут после него позвонил лорд-камергер, который, хоть и изъясняется более интеллигентно, но к неприятным вопросам по сути произошедшего присовокупил еще один, а именно: почему он лично, будучи куратором и покровителем Академии Элиты, узнает о чрезвычайных происшествиях не от меня, а от лорда-адмирала, с которым, напомню, отношения у них довольно натянутые. Как вы понимаете, это означает, что осведомитель внутри Академии снова успел передать информацию буквально сразу после трагического события. В связи с этим, любезнейший Родион Александрович, у меня резонный вопрос: как продвигаются наши дела? Есть, что сообщить? Уже почти неделя прошла.

Я вспомнил, как Вера, правдоподобно зевнув, сказала: «Пойду дальше спать», и ответил:

– У меня имеются некоторые наметки и соображения, но выводы делать еще слишком рано. Если мы ошибемся, то настоящий осведомитель поймет, что я здесь для того, чтобы его найти, и на время затихнет, усилит конспирацию, поменяет способы коммуникации, и тогда выявить его станет почти невозможно.

– Да, понимаю, но все же не стоит медлить. Я ожидаю сегодня прибытия на бал очень высоких гостей, – он многозначительно поднял вверх палец, – и было бы неплохо иметь хоть какие-то, но ответы. Кстати, про бал: вы, безусловно, приглашены, и я хочу знать, во что намерены по сему поводу облачиться?

– Ну, у меня есть довольно приличный черный костюм.

– Из тех вещей, которые Граф привез из вашей квартиры в Анненбауме? Ах, увольте! – Аристарх Леонидович замахал руками. – Это совершенно исключено. Я распоряжусь, вам подберут что-то, более приличествующее случаю. Хорошо бы еще что-то с волосами и щетиной придумать, но уж ладно, отложим.

И действительно, около полудня в дверь моей комнаты постучали. Я отложил в сторону книжку и поднялся с кровати. На пороге стояла Дуняша; в руках у нее был объемный полотняный чехол с торчащим крюком вешалки.

– Меня Обида Григорьевна прислали с костюмом для вас, – тихо сказала она.

– Спасибо, давайте, – ответил я и взялся за вешалку.

Дуняша потянула чехол назад, смущенно потупила взгляд и еще тише произнесла:

– Померить надо. Вдруг подогнать придется.

Я пропустил Дуняшу в комнату и закрыл дверь. Было тихо. В окно лился тусклый свет пасмурного осеннего дня. Под чехлом оказался старомодный черный фрак, брюки с лампасами, белая рубашка с манишкой и жилет цвета слоновой кости; ткань была превосходного качества, чистой, но местами заметно потертой, и я вспомнил о висящих в подвалах старинных нарядах с притаившимися внутри призраками давно истлевших и рассыпавшихся мертвецов, так что, как показалось на миг, даже ощутил сладковатый запах гниения. Дуняша протянула мне небольшой бархатный мешочек: там оказались белые лайковые перчатки и свернутая лента галстука-бабочки. Комната была небольшой, Дуняша стояла совсем близко ко мне и возникла неловкость.

– Вы переодевайтесь, я не стану смотреть, – сказала она и по-детски зажмурилась.

Я снял брюки, стянул водолазку и стал одеваться. У Дуняши дрожали веки.

– Я готов, можете открывать глаза.

Дуняша поморгала и принялась меня осматривать: провела ладонями по лацканам, чуть одернула полы, а потом, приподнявшись на цыпочки, расправила стоячий воротничок. Ее дыхание пахло мятой и щекотало шею. На левой щеке краснело пятно, в котором отчетливо различались очертания пятерни.

– Слышал, что вы пугаетесь мертвецов, – сказал я.

Дуняша поняла, зарделась и помотала головой.

– Нет, это за другое. Я скатерть прижгла. Такая суматоха сегодня с утра, надо и Римме помочь, и шторы со скатертями погладить, а тут вдруг на кухню звонит молодая госпожа и просит принести для ее лисички молока и поесть что-нибудь. Ну это же Мария Аристарховна, я и метнулась, и впопыхах утюг забыла на скатерти, а когда прибежала, там пятно уже. Вот Обида Григорьевна и рассердилась... Но это ничего, я сама виновата.

Дуняша смотрела на меня снизу вверх. У нее были блестящие влажные глаза цвета спелых каштанов.

– Спасибо большое, – сказал я. – Фрак подошел идеально.

– Хорошо, – вздохнула она. – Я побегу тогда, а то еще дел столько...

Дуняша ушла. Я посмотрел в зеркало: бальный костюм действительно был словно на меня скроен, и мой зеркальный двойник походил на мертвеца, воспрянувшего из небытия, чтобы сплясать мазурку на балу в ночь осеннего равноденствия.

* * *

К восьми часам вечера Усадьба Сфинкса сверкала огнями. Всегда скуповатый Аристарх Леонидович, экономящий на электричестве, нынче велел зажечь все уличные фонари, так что и прямая аллея к северным воротам, и длинная извилистая дорога к южному въезду, обычно освещенные редким пунктиром тусклых огоньков, сейчас сияли золотистыми праздничными гирляндами. На террасе у входа ярко горели темно-красным чадящим пламенем большие факелы и трепетали на осеннем ветру уличные свечи. Фонтан неожиданно ожил, и переливающиеся отражением разноцветных отблесков струи воды стекали по пирамиде из пяти чаш, разбегаясь рябью по черной воде бассейна. В Большой гостиной не было и следа сухих листьев и сора: каменные плиты пола сверкали чистотой, вместо засохших цветов в каменных вазах пламенели крупные розы и распускали бутоны нежнейшие белые лилии, на высоких окнах от потолка до самого пола висели тяжелые, изумрудного цвета портьеры, забранные витыми золотыми шнурами. В исполинской люстре под потолком ярко сияли стилизованные под свечи электрические лампы. На белой скатерти огромного стола в Большом Обеденном зале сверкали серебро и хрусталь, возвышались витые причудливые подсвечники, а в самом центре огромное блюдо мейсенского фарфора, в котором сочились слезой толстые ломти ананасов, проложенные яблоками и спелыми грушами, удачно прикрывало коричневое пятно от утюга. Торжественно и уютно пылали, потрескивая, поленья в каминах, наполняя пространства залов легким ароматом древесного дыма. В Бальном зале приглашенный тапер в белом фраке уже сидел за клавишами огромного старинного «бехштейна»; в Картинной галерее Архип, вполголоса матерясь, заканчивал собирать буфетную стойку, а Герасим вносил в двери Малой гостиной ломберный стол, легко подняв его над головой, словно восточная женщина, несущая поднос с фруктами.

Аристарх Леонидович, в длинном черном бархатном сюртуке с позолоченными позументами и газырями, тревожно метался между холлом первого этажа и Большой гостиной, ожидая гостей и не выпуская из рук громоздкий спутниковый телефон. Филипп, Эльдар, Никита, Лаврентий и Василий Иванович, одетые в одинаковые черные фраки, скучали, прислонившись к стене у входа в Большой Обеденный зал. Мы с Верой расположились напротив; на ней было темно-красное платье со шлейфом, маленькая красная шляпка, приколотая заколками к темным волосам, а в руках большой веер из черно-красных павлиньих перьев. У дверей на террасу стоял долговязый носатый распорядитель бала в криво сидящей на нем фрачной паре. Герасим, покончив с переноской столов, встал рядом с ним, подобный великану в мешковатой серой робе. Гости, похоже, были превосходно знакомы с этикетом, а потому первая машина показалась на северной аллее только в начале девятого. Аспидно-черный GL неспешно объехал фонтан, проскрипел шинами по гравию и остановился у ступеней террасы. Герасим распахнул двери, впустив свежий воздух осеннего вечера. Аристарх Леонидович поспешил выйти навстречу.

– Княжна Юлия Абамелик-Лазарева! – провозгласил распорядитель прекрасно поставленным голосом, эхом отразившимся в пока пустующем зале.

Изумительно худенькая девушка в нежно-розовом платье и массивном серебристом колье на тоненькой белой шейке вошла в двери и на мгновение остановилась. Вместе с ней зашла седоватая тихая женщина в темном платье. Наши воспитанники выпрямились, поклонились и вразнобой щелкнули каблуками. Хрупкая княжна Абамелик-Лазарева развернула пушистый розовый веер, просияла, блеснув очками и брекетами, и прошла в зал.

– Она из Пансиона благородных девиц, где учится Машенька, – сказала Вера. – Фон Зильбер каждый год приглашает гостей оттуда, а еще курсантов Дворянского кадетского корпуса – это что-то вроде нашей Академии, только в Москве, ну и состав воспитанников не такой представительный.

Аристарх Леонидович, напряженно улыбаясь, вернулся на террасу. Сквозь застекленные двери видно было, как у него изо рта вырываются облачка пара. Гости как будто ждали где-то до времени, когда можно подъехать так, чтобы не было слишком рано, и теперь стали прибывать один за другим: на минивэнах и внедорожниках, с машинами сопровождения и без, вместе и порознь. Аристарх Леонидович раскрывал объятия, почтительно жал руки, целовал девичьи пальчики, затянутые в белые лайковые перчатки, а распорядитель громогласно выкрикивал:

– Графиня Дарья Боде-Колычева! Господин Георгий Ледицкий! Госпожа Виолетта Мертваго! Князь Владимир Цукато!

В гостиной образовывались кружки: девушки в персиковых, голубых и сливочно-белых платьях с легкими паланкинами, обмахиваясь веерами, оживленно болтали, иногда принимая к себе в компанию молодых людей в черных фраках или красно-синих мундирах. Появились Дуняша и Марта в праздничных плиссированных платьях с белыми фартуками, обходящие гостей с подносами газировки и соков для кадетов и пансионерок, шампанского с белым вином для взрослых и канапе на хрустящих французских багетах для всех. Кроме слуг и охраны вместе с молодыми господами прибыли и другие гости: с курсантами на большом черном автобусе приехал бравый усатый дядька в сопровождении двух молодых людей, обряженных в ту же стилизованную под военную, красную с синим форму, но еще и с кортиками на боку, а в компании невзрачных сопровождающих в гостиную вошла молодящаяся блондинка с впечатляюще наполненным декольте, гладко причесанными, словно приклеенными к голове волосами и туго натянутой на скулах кожей лица, так щедро смазанной хайлайтером, что на стенах запрыгали блики, подобные солнечным зайчикам. Она была очень невысокой – и на очень высоких каблуках туфель с предсказуемо ярко-красной подошвой.

– Изольда Брутцер, – шепнула мне Вера, – директриса Пансиона благородных девиц.

Герасим принимал на могучие руки шинели, пальто и легкие меховые манто и относил в холл, где Архип, обосновавшийся в гардеробной, развешивал верхнюю одежду на деревянные плечики и крючки. Чем ближе время подходило к девяти вечера, тем заметнее нервничал Аристарх Леонидович, встречая гостей со все более преувеличенным радушием, так что в итоге лихорадочной жизнерадостностью стал походить на страдающего улыбающейся депрессией человека, подошедшего к грани самоубийства.

– Госпожа Анна Дембовецкая! Князь Иван Кудашев! Маркиза Мария Паулуччи! Господин Алексей Доливо-Добровольский!

– Кажется, фон Зильбер как будто бы не в себе, – заметил я.

– Переживает, что из родителей наших воспитанников ни один не приедет на бал, – ответила Вера. – В прошлом году никто так и не появился.

Меж тем до девяти оставалось менее четверти часа; поток гостей сделался непрерывным, Герасим сбивался с ног, гигантскими шагами меря расстояние от гардеробной к дверям и обратно, а распорядитель неутомимо объявлял титулы и имена, перекрывая нарастающий оживленный гомон и смех:

– Князь Игорь Разумовский! Госпожа Майя Шуттенбах! Господин Николай Копечицкий! Баронесса Альбертина Кроненберг! Господин Вениамин Черторижский!

Вдруг по залу словно бы пролетел легкий шепот, и шум голосов сразу стих – так дуновение ветра колеблет и гасит горящие свечи. Все разом повернулись к дверям, ведущим в Холл, а долговязый распорядитель бала, набрав воздуха в грудь, превзошел сам себя, провозгласив, будто драматический оперный баритон:

– Баронесса Мария Аристарховна фон Зильбер! – нараспев протянув приставку титула и раскатив последнее «р» так, словно объявлял выход на ринг обладателя чемпионского пояса.

На Машеньке было синее платье глубокого василькового цвета, удивительно сочетающееся с цветом глаз, белые перчатки до локтя и белый полупрозрачный палантин, наброшенный поверх обнаженных плеч. Русые волосы были собраны и уложены в высокую прическу с вплетенными тонкими нитями жемчуга, открывающую стройную шею. То, что дочь Аристарха Леонидовича красива какой-то юной, девичьей и в то же время женственной красотой, я отметил еще при первой встрече, но сейчас, на фоне множества столь же юных красавиц, она удивительным образом казалась почти совершенно прекрасной, словно сказочная принцесса в окружении своих фрейлин. Машенька улыбнулась и прошла в гостиную; перед ней расступались. Она подошла к одному из кружков своих соучениц и оживленно заговорила с ними, обмахиваясь белым кружевным веером; ей отвечали, но мне показалось, что все как будто бы отстранялись от нее на полшага.

– Не глазей, – толкнула меня в бок Вера. – Ты прямо вытаращился.

– Ничего подобного, – возразил я. – Просто удивляюсь, что не вижу среди гостей Вольдемара.

– Он не любит внимания к себе, – ответила Вера, – и придет в последний момент.

И действительно: распорядитель громогласно пригласил всех в Бальный зал – я как раз успел залпом опрокинуть третий бокал превосходного проссеко, – когда среди гостей появился Вольдемар, в черной манишке под угольно-черным фраком, черных перчатках и гладко зачесанными назад длинными волосами, избавившийся ради праздника от своей старой бейсболки. Объявили начало бала; тапер разыграл вступление к полонезу, и тут возникла заминка: Аристарх Леонидович так и остался стоять на террасе, а потому неясно было, кто составит первую пару; в итоге впереди встали Машенька с Филиппом. Я взял за руку Веру; грянули громовые аккорды, и все чинно двинулись парами друг за другом по периметру Бального зала, переглядываясь немного смущенно и стараясь не сбиться с шага. Бравый усач в мундире вел во всех смыслах блестящую директрису Изольду; она улыбалась сверкающими розовыми губами, а в скулах отражались огни люстры под потолком. Вольдемар шел в паре с прехорошенькой брюнеткой в персиковом платье, глядя перед собой с выражением легкой брезгливости на лице.

– Кажется, ему не нравятся девушки, – шепнул я Вере.

– Предположу, что нравятся, только несколько специфическим образом.

– Похоже, ты чего-то не договариваешь.

– Ах, мой дорогой, это Усадьба Сфинкса, тут все чего-то не договаривают.

На исходе второго круга в зал вошел Граф, бледный, с влажными волосами, но безупречно подтянутый, в сером парадном кителе, украшенном алыми погонами с вышитой монограммой «АЭ» и в брюках с широкими алыми лампасами. В Большой гостиной у стены выстроились сумрачные фирсы. Граф чуть растерялся сначала, но быстро сориентировался, увидел в углу длинную и сухую, как палка, классную даму из Пансиона, и в паре с ней пристроился к общей процессии. Когда мы проходили мимо широких дверей в Большую гостиную, я увидел, что Аристарх Леонидович все так же стоит в одиночестве на террасе с трубкой в зубах, окутанный табачным дымом и чадом от пламени факелов.

Я опасался, что бал будет проводиться в строгом соответствии с канонами и что тогда я вряд ли справлюсь с мазурками и кадрилями, но, как и в случае с парфорсной охотой, мероприятие оказалось ближе к косплею, чем к реконструкции. После полонеза объявлен был вальс, а потом сразу еще один, и под Штрауса я станцевал один тур с Верой, а когда зазвучал Шуберт, пригласил худенькую княжну Юлию Абамелик-Лазареву, которая оказалась веселого нрава и радостно пискнула, едва я приобнял ее за талию. Граф с бесстрастным лицом кружил в танце свою сухощавую партнершу; несколько раз я ловил его неприязненный взгляд, и в итоге, улучив момент на кружении, слегка, но отчетливо подтолкнул меж лопаток плечом.

– Покорнейше прошу извинить мою неловкость!

Я чуть поклонился; Граф злобно зыркнул и умчал свою даму в другой конец зала.

Туры вальсов следовали один за одним с небольшим перерывом. Филипп ангажировал Веру почти что на каждый танец, лишь единожды провальсировав с Машенькой, которая пользовалась успехом у курсантов Дворянского кадетского корпуса. Она танцевала легко, двигалась с непринужденной уверенностью, а я не без удовольствия потанцевал с очаровательной графиней Дарьей Боде-Колычевой и совсем юной маркизой Паулуччи, пытавшейся во время вальса рассказать мне, каким непростым был в ее жизни период два года назад, когда она училась в девятом классе. В перерывах я пару раз наведался в Большую гостиную, угостился шампанским с подноса Дуняши и подмигнул стоявшему у стенки Петьке, на что тот ответил улыбкой голодного крокодила.

Меж тем распорядитель бала громогласно объявил белый танец, чем вызвал определенное оживление среди уже немного уставших гостей. Кадеты выстроились по росту, как на плацу; наши воспитанники рядом с ними смотрелись парижской богемой. Никита был ангажирован первым; Филипп вежливо принял приглашение миловидной девочки в белом платье, Василия Ивановича увлекла рослая баронесса Изольда, выше его на целую голову. Я заметил, как Вольдемар резко отказал графине Боде-Колычевой – мне показалось, что та едва не заплакала, – а за Эльдара, с аристократичной небрежностью ослабившего галстук-бабочку и напустившего на себя демонически-индифферентный вид, развернулась настоящая конкуренция, едва не перешедшая в ссору. Я наблюдал за тем, как две пансионерки в бежевом и голубом, стиснув веера, что-то выговаривают друг другу, и не сразу заметил, что через зал ко мне направляется Машенька. Гладкий корсет туго охватывал стройную талию; длинный шлейф платья она перекинула через руку, а струящаяся легкая ткань юбок не скрадывала выразительных очертаний широких и стройных бедер. Паланкин больше не прикрывал прямоугольный вырез глубокого декольте на равнинно-девственных просторах груди, почти лишенных намеков на возвышенности, и я смог рассмотреть необычную подвеску на тонкой серебристой цепочке: это был крупный перстень с ярким зеленым камнем, странное украшение, совершенно не подходившее к наряду по цвету и стилю. Она приблизилась решительным шагом, небрежно присела в легком книксене и произнесла:

– Позвольте мне иметь удовольствие пригласить вас на танец!

Взгляд синих глаз был уверенным, как и почти повелительный тон: мне показалось, что, несмотря на соответствующую случаю учтивость формы, примерно так же Машенька велела Дуняше бросить все, чтобы немедленно принести молока для ее лисицы.

– Увы и ах, – ответил я. – Сожалею, но моя бальная книжка расписана на год вперед.

Синие глаза в мгновение сделались ледяными. Машенька вздернула подбородок и отошла. Я опасался, что после этого ко мне подойти никто не решится, но, не успела еще Машенька вернуться на место, как чей-то веер коснулся моего рукава: управляющая Пансионом благородных девиц госпожа Брутцер смотрела на меня снизу вверх из-под полуприкрытых ресниц.

– Изольда, – представилась она, решительно сокращая дистанцию во время вальса и прижимаясь обширной грудью куда-то в область солнечного сплетения.

– Тристан, – как можно любезнее ответил я, и госпожа Брутцер томно закатила глаза.

Распорядитель объявил котильон, последний танец перед ужином. Я нашел Веру, и мы составили первую пару.

– Рискнул отказать дочери фон Зильбера?

– Это опасно?

– Знаешь, с этой девочкой что-то не так, – заметила Вера.

– Ты так говорила и про Вольдемара.

– Нет, он просто явный психопат, а она...

Вера не договорила: нашу пару ловко разбил Филипп, увлекая за собой мою первую в жизни любовь, и я подумал, что падающей на глаза темной челкой и сухощавой фигурой он похож на меня четверть века назад, а еще у него глаза серые, как у того самого короля. Мне в партнерши досталась сначала маленькая маркиза, а потом княжна Юлия Абамелик-Лазарева, совсем развеселившаяся и даже снявшая по такому случаю свои очки. На третьем круге в пару ко мне встала Машенька, нарочито не смотревшая в мою сторону. Я сделал поворот под рукой; она бросила искоса взгляд и заметила равнодушно:

– На танцполе вы держитесь куда увереннее, чем в седле.

– Только если партнерша не лошадь, – ответил я, поклонился и перехватил в танце Веру у на миг замешкавшегося Филиппа.

Наконец всех пригласили к ужину. Тут снова вышло некоторое замешательство: Аристарх Леонидович, с покрасневшими от ночного осеннего холода ушами и кончиком носа, так и не дождался никого из особо важных персон, и было неясно, кого сажать на первые пять мест рядом с ним. В итоге по правую руку от отца села Машенька, с ней рядом – Филипп, потом Вера и я.

– Отец не приедет? – спросил я у Филиппа, когда мы садились за стол.

Он покачал головой.

– Нет. Ему неинтересно.

На первую перемену подавали слабосоленую семгу, ростбиф, изрядно черной и красной икры, морских ежей, черноморских устриц и хрустящие тосты с оливковым маслом и сыром. На горячее основным блюдом были все те же забитые плетками зайцы, и Аристарх Леонидович, стремительно отогревавшийся пуншем, не преминул сообщить, что большую часть дичи добыл Вольдемар, в честь которого незамедлительно провозгласили тост. Машенька в ответ демонстративно набрала полную тарелку шпината и сельдерея и в красках рассказала всем, кто мог слышать, историю про то, как спасла лисичку от жестоких охотников. Веселее всего было на дальнем конце стола, где разгоряченные танцами кадеты и пансионерки сидели напротив друг друга: там слышались оживленные разговоры и смех.

Третьей переменой была гурьевская каша с орехами и свежие фрукты. Все наелись и пришли в благодушное состояние духа, в немалой степени оттого, что танцев более не предвиделось. В ожидании чая гости разошлись по интересам. Молодежь потянулась в Картинную галерею; там за буфетной стойкой разливала безалкогольные крюшон, глинтвейн и пунш молчаливая Марта, в своем черном платье с белым фартуком, с белоснежной наколкой в волосах цвета воронова крыла и с пятном от ожога на половину лица, напоминающая разом всех инфернальных горничных из готических фильмов и книг.

В Малой гостиной для взрослых поставили бар с напитками посерьезнее: тут были коньяки нескольких марок, игристые и тихие вина и, конечно, портвейн. Рядом с длинными честерфилдовскими диванами и глубокими креслами располагались низкие столики, на которых стояли хьюмидоры с сигарами. Благородный табачный дым величественно плыл под резными деревянными панелями потолка. Когда я заглянул в дверь, Аристарх Леонидович сидел в кресле у барной стойки в компании бравого усача и какого-то господина в коричневом пиджаке, с очень длинными волосами, обрамляющими обширную лысину, и, энергично жестикулируя одновременно сигарой и бокалом, с жаром вещал:

– И вот смотришь на эти лица, на такие вот типичные народные лица, и понимаешь, что не хочешь иметь с ними ничего общего, да и не имеешь, по сути...

– Кухаркин сын не может!.. – прогудел в ответ усатый, салютуя бокалом с коньяком.

Тут же была и госпожа Брутцер; она увидела меня и сощурилась, словно большая кошка. У меня получилось исчезнуть. Мне нужен был Граф.

Он обнаружился в Картинной галерее за Бальным залом: стоял, заложив руки за спину, на некотором расстоянии от кружка из полудюжины красно-синих мундиров и пары нежно-розовых платьев и как будто прислушивался. Внимание всех было обращено к Машеньке; она расположилась в центре кружка и, когда я протиснулся ближе, говорила с томной усталостью:

– Я денно и нощно испытываю это чувство тошноты, может быть, именно потому мне так нравится Сартр, ведь мы любим то, что похоже на нас самих...

– Маша крашиха, – с мечтательным вздохом шепнул кто-то из кадетов.

– Изволите говорить о литературе? – осведомился я.

Машенька смерила меня взглядом:

– А вы желаете присоединиться?

– С вашего позволения.

– Сделайте милость. Мы рассказываем о своих любимых книгах, и я говорила о «Тошноте» Жан-Поля Сартра, так как очень хорошо понимаю его героя...

– В чем же?

– Меня тоже довольно часто тошнит от окружающего мира.

– Да, но «Тошнота» Сартра совсем о другом, и главный герой... кстати, напомните, как его звали?

– Это неважно, я читала давно, – отмахнулась Машенька.

– Антуан Рокантен, – негромко сказал щуплый курсант с длинным носом, на котором стыдливо пламенели прыщи.

– Блестяще! – одобрительно воскликнул я. – Господин... простите, не имею чести знать ваше имя?

– Владимир... князь Владимир Цукато, к вашим услугам.

– Прекрасно, ваше сиятельство! Должно быть, вам также известно и то, что ни о какой тошноте от несовершенств мира в романе не идет речи, а герой болезненно переживает осознание бессмысленности бытия?

Его сиятельство смущенно кивнул. Я видел боковым зрением, что Граф подходит все ближе, и специально произнес последнюю фразу достаточно громко, так, чтобы он не мог не услышать.

– Не хотите ли вы сказать... – заговорил Граф, обращаясь ко мне, но тут Машенька перебила его:

– Все это пустое, и «Тошнота» уже не самая моя любимая книга. Сейчас, сегодня, мне больше нравится Достоевский.

– Какое совпадение, и мне тоже! А что именно?

– Конечно же, «Братья Карамазовы»!

– Прекрасный выбор! Есть любимые эпизоды?

К нашему кружку стали подходить и другие: графиня Дарья и маленькая маркиза Паулуччи с третьей подругой, рыжеватой и в платье цвета айвори, с любопытством прислушивались, вытянув тонкие шейки; двое молодых офицеров с кортиками прервали свою беседу. Даже Василий Иванович с Лаврентием, наперегонки поглощавшие стаканами крюшоны и пунш, которые наливала им раз за разом бесстрастная Марта, оставили свое увлекательное занятие и тоже пришли послушать.

– Да, конечно.

– Поделитесь?

– Ну... когда Дмитрий ведет себя отвратительным образом по отношению к девушке... я запамятовала ее имя... и приглашает пройти в дом, чтобы оплатить долг отца.

Князь Цукато весь задрожал; мне показалось, что он сейчас начнет тянуть руку, как в школе, и что только воспитание и этикет мешают ему завопить во все горло.

– Впечатляюще, – сказал я. – Хотя и затруднительно разобраться, о чем вы пытаетесь рассказать. А как же глава «У Тихона»? Отнесете ее к любимым фрагментам из «Братьев Карамазовых»?

У Машеньки заалели ушки.

– Конечно, и ее тоже.

– Жаль только, что в этом романе ее нет, – посетовал я. – Это из «Бесов».

Машенька вспыхнула и на едва заметный миг вдруг потеряла свою надменную уверенность; в ее лице появилось что-то беззащитное, детское, синие глаза широко распахнулись, и показалось даже, что она может расплакаться. Она собралась было что-то ответить, но тут совсем рядом со мной опять угрожающе зазвучал голос Графа:

– Хотите ли вы...

Я повернулся.

– Граф, голубчик, это вы все время чего-то хотите и вторгаетесь в нашу беседу. Ну, говорите уже, что у вас?

Он побагровел.

– Не хотите ли... вы смеете утверждать, что Мария Аристарховна лжет?

– Я утверждаю, что Мария Аристарховна знает о книгах, про которые говорит с таким многозначительным пафосом, исключительно понаслышке, но сама не прочитала из них ни строчки.

Глаза Графа хищно сузились.

– Я требую, чтобы вы немедленно принесли извинения.

– И не подумаю, – ответил я.

– В таком случае, – ледяным тоном сказал Граф, – я заявляю, что вы, господин Гронский, невежа и негодяй.

Он взмахнул раскрытой ладонью. Я легко уклонился от пощечины, и его рука едва не задела макушку князя Цукато. Все замерли. Я рассчитывал, что Граф вызовет меня сам, но он решил немного схитрить.

– Будем считать, что у вас вышло меня ударить, – произнес я. – Полагаю, вы не откажете мне в том, чтобы дать удовлетворение как за слова, так и за действие.

Граф коротко поклонился. В его глазах торжествующе пламенел темный огонь.

– Завтра на рассвете. Я пришлю моего секунданта, – объявил он и прошипел, когда я проходил мимо: – Жаль, что я тогда тебя, щенка, не шлепнул.

Из Бального зала донесся голос распорядителя: всех приглашали за чайный стол.

– Пожалуй, сегодня обойдусь без десерта, – сказал я и направился к выходу, сопровождаемый возбужденным шепотом голосов и десятками взглядов, непринужденно подхватив по пути бутылку игристого вина из ведерка со льдом.

Глава 8

Вика сидела, положив голову на кулаки, и смотрела на пылинки, кружащиеся в неярком желтоватом луче, похожем на слабую улыбку или же руку, протянутую осенним солнцем сквозь зарешеченное окно в желании поддержать ее и ободрить. За толстым стеклом и решетками виднелись оранжево-пышные кроны, а за ними едва темнел силуэт памятника Пушкину, задумчиво созерцающего торжественное увядание природы, пусть даже в крошечном городском сквере она была представлена всего десятком деревьев.

Она вздохнула: сейчас бы бродить по улицам, гулять, вдыхая промозглый осенний воздух и чувствуя кожей бодрящую петербургскую сырость, но теперь было совершенно неясно, когда она сможет выйти отсюда. И выйдет ли вообще.

– Раньше пятнадцати суток уже не получится, – веско сказал оформлявший протокол молодой полицейский, прежде чем куда-то уйти из кабинета. Он был вроде не злой, искоса засматривался на нее, и оттого в его слова верилось.

Неспешно парящие сияющие пылинки были похожи на звезды или даже галактики, вращающиеся в далеком космосе; Вика сейчас могла бы даже сосчитать их и думала, что разобраться в строении Вселенной, наверное, проще, чем в жизни, которая чем дальше, тем больше запутывалась.

Когда все началось? Обычно она думала, что с прошлой весны, но, поразмыслив наедине с собой в последние полчаса, Вика решила, что еще раньше, с четырнадцати лет, когда, вернувшись с летних каникул, она вдруг обнаружила, как все вокруг нее переменилось: подруги смотрели нервно, одноклассницы – кто заискивающе, кто с неприязнью, кто с завистью, а мальчишки стали вести себя в ее присутствии странно неловко, резко глупеть, теряться в словах или откровенно грубить. Причиной было то, что она внезапно стала очень красива: так ей все говорили, да и она сама видела это, смотрясь в зеркало. До того красавицей в семье была старшая сестра Зоя, и все так привыкли к этому, что как будто бы удивились, когда вдруг и Вика из просто миленькой девочки с большими оленьими глазками, из-за которых дома ее называли Бэмби, вдруг превратилась в девушку, при взгляде на которую не замирал и не чувствовал учащенного биения сердца только слепой.

У нее хватало, как выражалась мама, «масла в голове», чтобы понимать, что красота – это довольно неоднозначный подарок судьбы, и проблем от него бывает не меньше, чем пользы. От одноклассников беспокойств было мало: большинство интересовались виртуальным миром гораздо больше, чем реальными девушками, а меньшинство не решались на ухаживание, опасаясь отказа, так что все ограничивалось в основном потными взглядами и пыхтением, и это Вику вполне устраивало. Но год назад, когда ей сравнялось шестнадцать, когда стала исчезать девчоночья угловатость и ростом она стала почти с сестру, а в магазине ей несколько раз продали вино, не спросив документов, дело приняло иной оборот. Нет ни одного мужчины, в коем еще теплится жизнь, который не отреагировал бы на присутствие красивой девушки. Один сядет, вытянув руку так, чтобы видны были часы, выглядящие дорогими; другой вдруг громко заговорит в телефон про миллиарды и важные связи; третий начнет навязчивый флирт, изображая бывалого ловеласа. Бородатый адепт традиционной патриархальности непременно уставится с агрессивным презрением, ибо женское очарование бросило вызов его комплексам, его надуманному угрюмому целомудрию, и в долю секунды одержало победу, вызвав раздражение и желание отомстить, возможно, что факелом или кнутом. Но чаще все или ограничивалось присвистываниями и причмокиваниями вслед, или начиналось с приторных комплиментов, а заканчивалось оскорблениями и угрозами, когда на попытку знакомства Вика не отвечала взаимностью. Ей все чаще казалось, что экстравагантные стрижки старшей сестры, радикальные расцветки волос, как у панка, и многочисленные татуировки, которыми Зоя начала себя расписывать с восемнадцати лет, объяснялись подсознательным стремлением защититься вот от такого навязчивого и сомнительного внимания. Вика татуировки себе бить не хотела, надеясь как-то научиться справляться иначе. Хотя вот теперь, похоже, придется: какие там наколки рисуют на зоне? Розу за колючей проволокой и НЕ СПИ на веках?

Да уж, не будь она такой красивой, не сидела бы тут сейчас. Не говоря уже о том, что не случилось бы всей этой истории с Кириллом, о которой, похоже, придется все-таки рассказать сестре, если не удастся придумать правдоподобное объяснение тому, почему она не пошла сегодня в школу. И почему вообще не ходит туда с самого начала учебного года.

Кириллу, а точнее Кириллу Игоревичу, учителю физкультуры, не исполнилось еще тридцати; у него были густые светлые волосы, зеленые глаза, и выпуклый атлетический торс под спортивным костюмом. Он пришел к ним в прошлом году и немедленно сделался крашем всех девчонок с девятого по одиннадцатый класс включительно. Правда, помимо вышеперечисленных достоинств у него имелось и золотое кольцо на безымянном пальце правой руки, но никто не обращал внимания на такую мелочь, особенно после того, как однажды утром перед уроками Кирилл Игоревич был застигнут с обнаженным торсом, подтягивающимся на турнике широким хватом, а по влажной коже спины, под которой перекатывались сильные мышцы, стекали капельки пота. Видео, сделанное несколькими счастливыми очевидицами этого зрелища, мгновенно завирусилось по школьным чатам, на несколько дней далеко обошло в локальном рейтинге все тренды Тик-Тока и, по слухам, стало в итоге поводом для серьезной беседы молодого преподавателя с директрисой.

Вика сначала не разделяла общих восторгов новым физруком, считая, что он выглядит глуповатым, но потом, неожиданно для самой себя, в январе вдруг влюбилась. К тому времени почти все, кто пытался соблазнять его надетыми без лифчиков и как бы случайно облитыми водой белыми футболками или тонкими спортивными трусами на три размера меньше, уже отчаялись добиться успеха, но Вика знала, как действует на мужчин, и имела все основания рассчитывать на победу там, где прочие отступили. Она записалась на занятия по волейболу, которые вел Кирилл Игоревич, и даже состригла ради этого ногти под корень. Подписалась на него в социальных сетях и методично пролайкала все фотографии, включая свадебные, где рядом с ним позировала полноватая брюнетка в зефирно-белом платье и венке из мелких белых цветов. Непринужденно завела общение в личке, для начала спросив что-то про волейбол, а потом периодически поддерживая разговор при помощи отвлеченных вопросов и мемов. Кирилл Игоревич, как казалось, держался, но в мае Вика улучила момент, дождалась, когда после урока все уйдут в раздевалку, и, проскользнув к нему в тренерскую подсобку, подошла так близко, что прикоснулась своей грудью к великолепному торсу и посмотрела в глаза своим взглядом Бэмби. Тут бы и каменный египетский сфинкс не выдержал. Кирилл Игоревич схватил ее в объятия, накрыл рот своими губами, энергично орудуя языком, и повалил на гимнастическую скамейку, с силой сжав грудь. У Вики зашумело в голове, все мысли разлетелись, как будто кто-то встряхнул страницу с написанным текстом так, что слова перепутались и распались на отдельные буквы; она успела почувствовать, как сильные пальцы оттягивают резинку ее велосипедок, а потом громко хлопнула дверь спортзала. Кирилл Игоревич в мгновение ока очутился в дальнем углу, едва не свернув стойку с гантелями, а Вика выскочила из тренерской и из зала так быстро, что даже не успела сообразить, приходил кто-то, или то был просто сквозняк.

После этого Кирилл Игоревич на сообщения отвечать перестал, а на уроках держался подчеркнуто отстраненно, глядя исключительно куда-то в сторону. Вика терялась в сомнениях и догадках. Очень сложно вырабатывать какую-то стратегию и тактику отношений, когда они у тебя первые. Меж тем закончился учебный год. Она продолжала лайкать фотографии и смотреть сторис, пару раз написала в мессенджере и в социальной сети: «Как дела?», но ответа не получила, пока вдруг солнечным полднем в середине июня ей не пришло короткое: «Привет». В ушах немедленно зашумело.

Шум усилился еще больше. Вика ответила утвердительно и получила домашний адрес с приглашением приходить прямо сейчас. Через пятнадцать минут она уже стояла на прохладной лестничной клетке, в узкое окошко лупило июньское солнце, и открывший дверь Кирилл Игоревич в белой футболке в его сиянии выглядел как полубог.

Она вошла в квартиру. Тут был полумрак, а еще характерный сладковатый запах, какой всегда бывает там, где есть маленькие дети. Под босой ногой пискнула резиновая игрушка. Кирилл провел ее в гостиную. Дверь другой комнаты была плотно прикрыта.

– Ну, вот тут я и живу, – сказал он и сел рядом с ней на диване.

Вика успела заметить розовые домашние женские лосины на кресле, детский носочек у ножки дивана, семейную фотографию в рамке у телевизора, а потом снова оказалась в цепких объятиях и почувствовала, как с нее стягивают шорты и до боли сжимают соски. Все произошло так быстро, что она даже не поняла ничего, как будто сознание не успевало за новыми ощущениями и фиксировало их с опозданием: вот едва заметная боль, вот перехватывает дыхание от непривычного чувства чего-то постороннего и большого внутри, переполняющего ее и заставляющего чувствовать себя жабой, которую вздумали надуть хулиганы-мальчишки; вот что-то горячее брызнуло внутрь, а потом жидким и вязким теплом вытекло, размазавшись по бедрам, а вот уже она ошарашенно натягивает обратно футболку, а Кирилл Игоревич, тяжело отдуваясь, сидит рядом.

– Слушай, тебе пора, – сказал он. – Скоро жена с детьми вернется. Купи в аптеке и прими «Пастинор». И если что, имей в виду: я не при делах.

Она снова оказалась на лестнице, еще чувствуя на груди капли его пота.

Конечно, свой первый раз, как и все воспитанные в хороших семьях девочки, Вика представляла другим. Она почти не почувствовала боли, и крови тоже не было, но на душе было так гадко, что хотелось залезть под горячий душ, выключить свет в ванной и не выходить до утра. Она ощущала себя влажной салфеткой, в которую кончили, а потом выбросили в плевательницу. На сердце тоже было гадко: одно дело знать, что твой мужчина женат, и совсем другое – трахаться с ним на диване, когда в бок впивается кубик от Лего. Но получилось что получилось. «Пастинор» Вика действительно приняла, так что обошлось без последствий. Очевидно, что писать Кириллу более не имело никакого смысла, да и он снова пропал, не позвонил, ни написал ни слова, и, чем дальше лето, постепенно перевалившее за середину, приближалось к сентябрю, тем яснее Вика понимала, что в школу она не вернется. Совершенно немыслимо после случившегося было прийти, как ни в чем не бывало, на физкультуру, обращаться по имени-отчеству и видеть, как он отстраненно смотрит куда-то поверх ее головы. Так появилась идея переезда к сестре: казалось, что тут скрыть глобальный прогул будет легче. Родители не возражали, да и Зоя, кажется, ей обрадовалась. Сначала было здорово: в квартире жили интересные молодые ребята, а с девчонками из Северосумска Вика почти подружилась. У нее имелась большая отдельная комната, и там можно было засесть, когда хотелось остаться одной, или пойти к сестре, поболтать и поржать с ней о разном. Дни проходили в великолепном блаженном безделье, в прогулках по центру, в лежании дождливыми днями на старом диване с книжками из бабушкой библиотеки, а если случалась жара, Вика пододвигала широченный старинный стол к распахнутому настежь окну, выходившему на проспект, раздевалась и лежала там совсем голая, как на нудистском пляже, высунув босые ступни наружу.

Но вот наступил сентябрь, и стало уже не так весело. Больше всего Вику удручала необходимость врать сестре: та будила ее, они вместе завтракали, выходили из дома, и потом Зоя ехала на работу, а Вика направлялась не в школу, а бродить по улицам или отсиживаться в кафе. Возвращаться домой она не хотела: дружба дружбой, но кто-то из ребят рано или поздно, но наверняка бы проболтался сестре. Время шло, ситуация запутывалась все больше, и это угнетало. Из школы пока не беспокоили: в конце августа Вика воспользовалась маминым смартфоном и написала от ее имени своей классной руководительнице, что дочь появится на занятиях месяцем позже: что-то про спортивный лагерь на море, в таком роде – а потом удалила сообщение так, чтобы оно исчезло только у мамы. Современные технологии позволяли выиграть время и обойтись без звонков и записок, но вот месяц почти миновал, и что дальше? Как долго она может скрывать то, что не ходит в школу? Что будет, когда все откроется? А главное, чего она ждет? А Вика подсознательно понимала, что как раз таки ждет: какого-то сообщения или звонка от Кирилла, каких-то слов, объяснений, потому что не может же быть, чтобы все вот так нелепо и кончилось, не начавшись, и она продолжала смотреть его чертовы сторис и ждать, и с каждым днем все больше мрачнела и злилась.

Утром в четверг Вика, как обычно, попрощалась с сестрой, а сама отправилась в кафе рядом с домом. Она уютно устроилась в дальнем углу, заказала чашку американо, достала из сумки увесистое издание первой части «Божественной комедии» Данте с великолепными гравюрами Доре, найденное в бабушкиной библиотеке, и погрузилась в чтение. Детальные описания изощренных мучений, которые великий флорентиец уготовал в выстроенной по собственным чертежам преисподней для своих мертвых и живых недругов, странным образом успокаивали. Вика как раз начала читать о том, как терзались насильники над естеством, когда рядом прозвучал голос:

– Привет, чё читаешь?

Она подняла глаза. К ней за столик подсел мужчина: самый обычный, не молодой и не старый, с прилипшими к голове коротко стрижеными волосами, начавшими редеть на макушке, пухлый, с выпуклым животом, в синем тонком пуховике, с маленькой сумочкой, надетой через плечо наискось – одним словом, один из тех, кто в утренние часы наполняет собой вагоны метро или улицы за рулем кредитных авто. Он не был загулявшим до утра пьяницей, которые иногда забредают утром в кафе, сами не вполне понимая, куда принесли их ноги; скорее, просто некстати расхрабрившийся служащий, зашедший за кофе на вынос и заметивший за столиком красивую девушку.

Вика молча перевернула книжку и показала обложку. Он посмотрел и деланно изумился:

– Такая красивая девушка, да еще и умная! Ты одна тут? Тебя угостить?

Вика подумала, что у него, возможно, дома тоже пахнет детьми, а на диване лежат кубики Лего. Обычно она в таких случаях просто вставала и уходила, но сейчас осталась сидеть, глядя в книгу.

– Эй! – он свистнул. – Я с тобой разговариваю!

Вика перелистнула страницу.

– Ты чё, охренела, овца? Может, тебе хлебало разворотить, если ты такая неотзывчивая?

И тут что-то случилось. Время внезапно замерло; все вокруг как будто замедлилось. Вика почувствовала, что словно стала лучше видеть, замечая детали, и абсолютно все слышать – от стука колесной пары проходящего по проспекту трамвая до шума голубиных крыльев под крышей на чердаке шестью этажами выше, от звука закипающей воды в кофемашине до шороха, с которым падает на грязное блюдце скомканная салфетка. В голове зашумело, но не так, как тогда, когда сопящий Кирилл крутил ей соски, словно ручки радиоприемника; это гудела, прорываясь откуда-то изнутри, беспримесно чистая ярость, искрящаяся, как минералка. Вике не приходилось раньше драться, даже в школе как-то без этого обходилось, и сейчас она словно со стороны с изумлением наблюдала за решительной отточенностью собственных действий.

– Я не овца, – услышала она свой голос словно со стороны. – Я Бэмби.

Кипяток из металлического кувшинчика, поданный к американо, был выплеснут точно в глаза. Мужчина заорал и вскочил, растирая ладонями горячую воду по краснеющему лицу. Вика легко поднялась, захлопнула книгу и, вложив в движение поворот бедер и плеч, с силой врезала ею сбоку по челюсти. Звук был такой, как будто энциклопедический фолиант с размаха хлопнулся об пол. Мужчину развернуло ударом, но он устоял на ногах и, оглушенный, сделал пару шагов в сторону. Вика одним движением взлетела на стул, едва коснувшись, оттолкнулась подошвой кроссовка от спинки, взмыла в воздух, держа в обеих руках тяжеленную книгу, и в прыжке обрушила на лысеющую мужскую макушку всю инфернальную мощь дантовского ада.

По кафе пронесся общий ошеломленный вздох. Вика видела, как женщина у соседнего столика тянет за руку мальчика лет шести, одновременно прикрывая его собой, как бородатый мужик у стойки поперхнулся кофе, она даже почувствовала, как круглолицая маленькая бариста нажала тревожную кнопку, но восхитительная ярость кипела у нее в крови и остановиться было немыслимо. Мужчина, мотая головой, медленно уползал на четвереньках к выходу; сумочка волочилась под ним по полу, как выпавшая грыжа. Вика шагнула вперед и врезала ему между ног с такой силой, что от удара заболела стопа. Раздался вопль, мужчина ткнулся носом в пол, скорчился и затих.

Когда приехал наряд росгвардейцев, странное состояние уже пошло на убыль, но Вика все равно чувствовала, что может вырубить всех троих подручными средствами и сбежать. К счастью, рассудок оказался сильнее, и солдаты правопорядка, с удивлением поглядывая на нежнейшей красоты юную девушку с невинными глазами, устроившую столь драматический переполох, остались невредимыми и довезли ее до ближайшего полицейского участка.

Тот мужик из кафе, по словам сотрудника, составлявшего протокол, довольно быстро очухался и поехал снимать побои. Хорошо, конечно, что в травмпункт, а не в реанимацию, но что, если она случайно напрочь отбила ему что-нибудь важное? И всерьез искалечила? А если он вообще в итоге скончается от удара дантовским «Адом»? Зоя рассказывала, что такое возможно: ударится человек головой – вроде ничего, ходит весь день, а потом ночью умирает от гематомы внутри черепной коробки; и поэтому, когда Вика однажды в детстве упала с велосипеда и приложилась затылком о мостовую, сестра сразу потащила ее на МРТ. И что скажет Зоя теперь? Вика позвонила ей из отделения, и надеялась, что о происшествии не сообщат родителям, но и объяснение перед сестрой предстояло совсем непростое. И самое главное: что вообще такое нашло на нее там, в кафе?!

Все действительно страшно запуталось.

* * *

– Алина, прости, у меня что-то с мелкой случилось, – Зоя выглядела взволнованной и смущенной. – Из полиции позвонила сейчас, представляешь? В жизни ничего подобного не было.

В четверг на первую половину дня они запланировали визит к Олегу Евгеньевичу Кравченко, тому самому, что возглавлял следственную группу по делу Сфинкса больше четверти века назад, а потом отправил под суд и в дом умалишенных некоего Швеца. Ехать решили вдвоем: Адахамжон был действующим сотрудником полиции, и в его присутствии разговор, в котором планировалось коснуться тем деликатных, мог и не состояться. Алина сделала пару звонков кое-кому из старых знакомых, заручившись рекомендациями, и договорилась о встрече с самим Кравченко; Зоя раскидала все срочные дела на другие дни, и вот теперь, едва переступив порог офиса, уже была вынуждена мчаться на выручку младшей сестре. Ей было одновременно тревожно и очень обидно.

– Засранка мелкая!

Алина заверила подругу, что непременно расскажет ей все в подробностях сразу же, как выйдет от Кравченко, и заставила пообещать, что та непременно обратится за помощью, если ситуация у сестры окажется действительно серьезной. Она подбросила Зою до отдела полиции на Пушкинской, а сама неспеша отправилась через город на север.

Кравченко жил на Удельной. Алина медленно ехала по узким пустынным улочкам, которые в этих местах назывались проспектами; колеса казавшегося здесь чужаком черного BMW шелестели по мягким и влажным лоскутным коврам из огненно-рыжих, коричнево-бурых и сумрачно-красных листьев, опавших с простирающих друг к другу толстые ветви почерневших старых деревьев. Слева и справа тянулись то кирпичные пятиэтажки, то двухэтажные домики с подслеповатыми окнами, осыпающимися ступенями крылец и заросшими палисадниками, огражденными погнувшимися темными металлическими решетками, на прутьях которых дрожали капли воды. Алина смотрела по сторонам и думала, что есть такие дома, в которых можно только стареть. Они тихие, теплые и уютные, как добрые бабушки, но если поселился тут, то уже всё. В такие дома не водят женщин из баров. Тут во дворах всегда много голубей и котов, а на окнах алоэ. Дети должны уезжать отсюда как можно скорее, иначе не повзрослеют, а станут маленькими и тихими, как грибы, старичками.

Алина свернула во двор. На усыпанной листьями и поросшей сорной травой площадке у дома стояли две старые скамейки-качели на толстых цепях. Машин на подъездной дорожке у дома почти не было, лишь ржавели одинокие «Жигули», да стояла «Газель» с логотипом строительного магазина, за которой и припарковалась Алина.

Бывший следователь по особо важным делам жил в небольшой двухкомнатной квартире на третьем этаже серого кирпичного пятиэтажного дома. Он был совершенно седым, но обладал вполне крепким рукопожатием, быстрым и цепким профессиональным взглядом, впечатления угасающего осенью жизни пенсионера не производил, но, напротив, источал ощущение здоровой бодрости и в целом был похож на такого деда, к которому внукам нравится приезжать на каникулы в гости. В квартире пахло скромным благополучием, чистотой и совсем немного котом.

– Здравствуйте, здравствуйте! Я Олег Евгеньевич, очень приятно! Это Аглая Романовна, моя супруга! Вот тапочки у нас тут, проходите... Может быть, чаю?

Алина ответила, что от чаю бы не отказалась. Аглая Романовна, невысокая миловидная женщина с добрыми глазами, отправилась в кухню; Кравченко провел Алину в маленькую дальнюю комнату, служащую, по всей видимости, кабинетом, и ушел помогать супруге. Алина села в низкое кресло, накрытое пестрым пледом, и стала ждать.

Было тихо. Где-то торопливо тикал будильник. На книжных полках к разноцветным бумажным и кожаным корешкам прислонились грамоты в рамках: второе место в межведомственных соревнованиях по стрельбе, отличник боевой и политической подготовки, наградной лист к медали «Ветеран следственных органов», еще один – к знаку «За службу закону», благодарственное письмо от фонда «Фивы» за участие в благотворительной деятельности; здесь же располагались высокий серебристый кубок и позолоченная статуэтка стрелка, сжимающего обеими руками пистолет, с основания которой на красно-сине-белых лентах свешивались большие спортивные медали. Зашуршала, приоткрываясь, дверь: в комнату бесшумно вошел долговязый и довольно уродливый кот, совершенно голый, со сморщенной, как у летучей мыши, мордой. Он прокрался вдоль стены и уселся, настороженно глядя на Алину.

– Это Юрка, – сообщил Кравченко, входя с подносом в руках, на котором стояли две чашки, сахарница и вазочка старомодных конфет в разноцветных бумажках. – Он страхолюдный, но давно кастрированный и совершенно безвредный. Правда, и пользы от него тоже нет никакой. Итак, о чем вы хотели поговорить?

Чай был прозрачным, конфеты немного засахарились, и в целом обстановка располагала к просмотру старых семейных фотоальбомов, но никак не к воспоминаниям о жестоких убийствах.

– О деле Сфинкса. Если конкретнее, то о том, как вам удалось найти и арестовать Швеца.

Алина смотрела внимательно. Кравченко, конечно, вскинул брови, но ей показалось – нет, она была почти уверена, – что на самом деле он не удивлен.

– Вот как, значит, дела давно минувших дней кому-то еще интересны... – Он побарабанил пальцами и смахнул ладонью что-то невидимое с совершенно пустого письменного стола. – Ну, если говорить про Швеца, то в чем-то нам тогда повезло, а в чем-то это был результат обычной, системной следственной деятельности – так ведь всегда получается, труд и немного удачи. Нашей группе дело Сфинкса передали в 1988-м, после истории с самооговором Чагина, когда общее число жертв уже перевалило за сотню: асфиксия, откус мягких тканей, соль, странное расположение трупов на местах происшествий... В том году мы не преуспели, собственно, как и наши коллеги до нас: не было ни зацепок, ни следов, ни свидетельских показаний. После пяти эпизодов мы поняли, что Сфинкс снова пропадет на пять лет, и готовились к его возвращению, но были совсем не готовы к тому, что через пятилетку все перевернется с ног на голову. В 1993-м многие из тех, с кем мы начинали, ушли из органов: кто-то в бизнес рванул, кто-то в криминал, кто-то вообще уехал прочь из страны. Сотрудников не хватало, криминалисты и судебно-медицинские эксперты были загружены сверх всякой меры. Вокруг творилась какая-то страшная, кровавая чехарда и неразбериха, так что два тела жертв Сфинкса так и не были обнаружены – а они наверняка были! – и то, что он опять исчез на пять лет, мы поняли только в июне, когда очевидно закончился его охотничий весенний сезон. Ну а осенью 1998-го ситуация изменилась опять. Самым главным было то, что нам стала доступна ДНК-экспертиза: конечно, первые исследования начали проводить еще во времена Союза, годами десятью раньше, но тогда все еще только лишь начиналось, а в 1993-м нам было не до экспертиз. И вот тут в нашей истории и появляется Швец.

Кравченко задумался, словно подбирая слова. За окном потускнело; наверное, собирался быть дождь. Голый кот так и сидел посередине комнаты на полу, и Алине казалось, что он тоже внимательно слушает.

– Та самая случайность или удача: в августе 97-го экипаж ППС, ранним утром проезжавший мимо речки Дачной – это на юго-западе города, там сейчас новостройки, – заметил на берегу человека с большим продолговатым свертком из толстой пленки, обернутой поверх в несколько слоев металлической сеткой. Рядом стояла машина с раскрытым багажником, серая «Волга-универсал», как выяснится позднее, доставшаяся Швецу от отца. Его задержали. В свертке оказался труп тринадцатилетней девочки, страшно изуродованный... Знаете, я вот всю жизнь проработал по делам о насильственных преступлениях и убийствах, всякого насмотрелся, особенно в девяностые, но есть вещи, к которым не привыкаешь. Он ей лицо обглодал до костей, откусил и сожрал, по всей видимости, язык и губы, женские органы... простите... выгрыз, а потом еще исполосовал ножом. Мы его сразу закрыли, конечно, и стали работать. Дело казалось верным, но не тут-то было. На ребенке Швец не оставил никаких следов: как выяснила экспертиза, он всю ее тщательно вымыл, внутри и снаружи, и даже ногти состриг. Кстати, трудился он санитаром в детской больнице, отчасти оттуда и навык. Был на хорошем счету у руководства, характеризовался положительно, в коллективе со всеми поддерживал дружеские отношения, в самодеятельности участвовал даже. На аккордеоне играл. Правда, когда мы стали копать, выяснилось, что три или четыре раза на него жаловались за то, что он трогал девочек за интимные места, но нам даже развратные действия не удалось ему пристегнуть: во-первых, родители отказывались писать заявления, а во-вторых, жаловались на него только те дети, которые едва очнулись после наркоза, так что и сами не были уверены, случилось что-то на самом деле или им привиделось. Очень продуманная, хитрая и системная гнида был этот Швец, хотя выглядел как пятидесятилетний опрятный пупс с большими руками. На пленке, в которую был завернут труп, не нашли никаких отпечатков. Автомобиль не просто осмотрели полностью, но и разобрали частично: ни капли крови, ни волоска – следовательно, укладывал тело уже после того, как упаковал. В его квартире, которую он сдавал, в квартирах у матери и у жены вскрыли полы, паркет разобрали, демонтировали канализационные и водопроводные трубы, искали везде хоть что-нибудь – безрезультатно. Очевидно, что пытал и убивал жертву он где-то в другом месте, но где – так и осталось неизвестным. Опрашивали возможных свидетелей, школьных друзей и подруг погибшей девочки на тот случай, если он выслеживал ее, всех, кто мог видеть, как она садится к нему в машину утром по дороге из дома в школу, допросили его жену и двух несовершеннолетних падчериц, с которыми работал специальный психолог, – ничего. На него самого мы тоже нажимали, и крепко... если вы понимаете, о чем я...

Кравченко быстро посмотрел на Алину. Она поймала его взгляд и подумала, что четверть века назад добрый дедушка Олег Евгеньевич мог на любого нажать так, что не показалось бы мало.

– Понимаю.

– Ну вот. И сами, и через сокамерников в Крестах – ноль. Держался он, надо сказать, как железный. В итоге все, что осталось, – это отсутствие алиби на момент совершения преступления и показания задержавших его сотрудников. Швец утверждал, что просто катался всю ночь на машине, и даже маршрут нарисовал. Такого количества камер наружного наблюдения, как сейчас, в то время еще не было, и проверить или опровергнуть его слова не представлялось возможным. Что же до свидетельства патрульных, то он вообще отрицал, что нес к речке сверток с телом: говорил, что проезжал мимо, увидел что-то у кромки воды, остановился и пошел посмотреть. Знаете, сейчас разное говорят про суды, может, и справедливо, я-то уже не в курсе; но двадцать пять лет назад ни один суд не вынес бы обвинительного приговора только на основании чьих-то слов, пусть даже сотрудников полиции. В общем, через два месяца стало понятно, что Швеца придется отпустить.

Кравченко развернул конфетку, посмотрел и завернул снова. К чаю он так и не притронулся.

– Он еще к нам с Игорем Пукконеном попрощаться пришел, представляете? И торт принес, сука. Простите. А через полтора года на шее девочки, которую задушили в Лисьем Носу вместе с родителями и няней, нашли слабые потожировые следы. Может быть, дело в том, что в доме на полную мощность работало отопление, поэтому было очень жарко и сухо, а может, они оставались и раньше, но к тому времени криминалистика уже научилась такие следы распознавать. Для дактилоскопирования они были непригодны, но для генетической экспертизы, как оказалось, вполне достаточны. Так как значение такого исследования являлось чрезвычайно важным, руководство обратилось в НИИ Генетики. Руководил процессом лично академик Зильбер, а с нашей стороны принимал участие Генрих Осипович Левин... вы, наверное, знали его?

– Конечно. И на похоронах была.

– Ах, вот откуда мне знакомо ваше лицо! – Кравченко прищурился. – Точно, мы там виделись мельком. Да, Генрих Осипович... мудрейший и добрейший был человек. Кстати, насколько я помню, они с этим Зильбером вместе учились, дружили даже. В общем, когда были получены результаты ДНК-экспертизы, оставалось только сравнить их с теми, что уже имелись у нас в базе, и за Швецом немедленно выехала группа. Игорь лично на нем наручники застегнул.

– А как в деле появилась свидетельница?

– Вижу, что вы и без меня все знаете, – Кравченко принужденно рассмеялся. – Понимаете, двадцать пять лет назад экспертиза ДНК все еще была делом сравнительно новым и в судопроизводстве в качестве доказательства использовалась нечасто. Это сейчас в системе МВД десятки собственных лабораторий, а тогда были только одна-две, не считая специализированных исследовательских институтов. Мы хотели, чтобы все было наверняка. Раиса Игнатьева являлась единственным живым человеком, которая утверждала, что видела Сфинкса. К сожалению, в 1973-м году ее показания не могли быть приобщены к делу...

– Я слышала, что она просто оказалась не способна описать возможного убийцу из-за нервного потрясения.

Старый сыщик покачал головой.

– Все несколько сложнее. Она как раз его тогда описала, только весьма специфически.

– Как же?

– Раиса утверждала, что ее сестру Диану убило чудовище. Огромный человекоподобный монстр с головой зверя. Якобы она видела в щелку между дверцами шкафа, как высокий человек в наглухо застегнутом длинном сером плаще и шляпе втащил Диану в комнату, держа за горло, повалил на стол, начал душить, а потом стал превращаться в некое ужасающее существо. В этот момент она зажмурилась и больше ничего не видела. Конечно, это сочли следствием пережитого психического шока. С девочкой работали психологи, но все напрасно. К ней даже приглашали художника в надежде, что при зарисовке словесного описания может выйти нечто более реалистичное, но получалось одно и то же, да она и сама это рисовала все время: вытянутый, чуть сутулый силуэт человека в длинном плаще, с неестественно удлиненными руками и мордой какого-то хищного зверя, похожего на льва или на медведя. Поэтому, как понимаете, пользы для следствия в таких показаниях не было.

– И вы решили, что, спустя двадцать пять лет, она почему-то сможет опознать убийцу сестры, которого раньше описывала как чудище из детских кошмаров?

– Ну, ведь время иногда залечивает старые душевные травмы, – пожал плечами Кравченко. – Хотя пережитое потрясение определило всю жизнь Раисы Игнатьевой. Сначала казалось, что она вполне от него оправилась: вернулась к занятиям, окончила школу на «хорошо» и «отлично», но сразу после выпускного вдруг уехала из города, можно сказать, сбежала, и поселилась на родительской даче. Говорят, что такое бывает: отложенный психологический шок, что-то в таком роде. Она отказывалась выходить на улицу, заочно выучилась на швею и на момент, когда мы к ней обратились, жила загородом в одиночестве, работала на дому и кроме кройки и шитья подрабатывала, кажется, переплетом старых книг. Знаете, в те времена хорошие книги были в большом дефиците, так что старые и ветхие экземпляры отдавали в работу переплетчикам. Чтобы не создавать дополнительный стресс, мы с Игорем не стали вызывать Раису повесткой, а поехали к ней сами. Конечно, беседа вышла не из легких; сначала она наотрез отказывалась даже говорить о событиях двадцатипятилетней давности, но потом нам удалось ее убедить, при условии что ей не придется никуда ехать и опознание мы проведем по фотографии. Мы рассказали об обстоятельствах дела, а потом показали портреты нескольких человек, в том числе и Швеца...

...Неяркий свет льется сквозь пыльные стекла в двойных деревянных рамах; поверх пестрого покрывала на узкой кровати с железной спинкой лежат большие листы бумаги с чертежами и выкройками; в углу швейная машинка, у двери этажерка с книжками и какой-то сувенирной мелочью, посередине стоит широкий стол; за столом, сложив перед собой руки, сидит женщина неопределенных лет; напротив нее мужчина в кожаной куртке, он разложил на столе фотографии, много фотографий, и убедительно говорит что-то, а другой кругами ходит по комнате, берет с полок статуэтки и книжки, крутит в руках, ставит обратно и снова ходит, и шаги его мерно звучат у нее за спиной: стук, стук, стук...

– Предположу, что про личность Швеца и обстоятельства дела вы рассказали ей, не жалея красок, – тихо произнесла Алина, прогнав мгновенное наваждение. – И фотографии убитой девочки, наверное, еще показали.

– Да, показали, – спокойно ответил Кравченко. – Нам важно было ее убедить помочь следствию. Что, собственно, и удалось. Вот и вся история.

– И вас не смутило, что образ действия Швеца в случае убийства этой несчастной девочки в принципе не соответствует модели поведения Сфинкса?

– Нет. Ни в малейшей степени и нисколько. – Взгляд голубых глаз был тверд и холоден, как ствол пистолета в руках призера межведомственных соревнований по стрельбе. – Как не смутил сотрудников, расследовавших смерть Швеца в сумасшедшем доме, тот факт, что петля, в которой он испустил дух, была очень короткой, а ноги его висели над полом метрах в полутора, и рядом не было ни стула, ни табурета.

– Квалифицировали как самоубийство?

– Именно. А что же еще?

В наступившей тишине с кухни отчетливо донесся свист чайника. Кравченко молчал.

– Олег Евгеньевич, а почему вы не спросили о причинах моего интереса к этому делу?

Алине показалось, что он чуть вздрогнул.

– Хорошо, извольте: почему вас это интересует?

– Потому что девять дней назад я осматривала труп девушки необыкновенной красоты, которую задушили, а потом откусили фрагмент мягких тканей плеча. Мне точно известно, что точно так же была убита в июле еще одна девушка, причем вместе с ней погибли две ее подруги, и я практически полностью уверена, что для вас это не сюрприз.

Кравченко встал. Алина напряглась было, но он прошел мимо нее, подхватил коротко вякнувшего кота, выбросил его из комнаты, прикрыл поплотнее дверь и вернулся за стол.

– Вам известно, когда было зафиксировано первое убийство, где сочеталась механическая асфиксия с рваной укушенной раной? – спросил он.

– В 1963-м?

– Плохо изучили матчасть, – жестко ответил Кравченко. – Я в свое время много работал в архивах, так вот: как минимум с 1948 года в различных делах, оставшихся нераскрытыми, встречается этот характерный укус. Не всегда это была серия из пяти жертв – я думаю, что некоторые тела просто не находили или, например, смерть потерпевших не квалифицировалась как убийство, – но интервал в пять лет и смена сезонности выдерживались строго. Единственное, что изменилось, – это дополнительный элемент почерка: до 63-го года на телах жертв находили капли некоего вещества, предположительно касторового масла, а потом его сменила соль. На момент ареста Швеца мы понимали, что Сфинкс, кем бы он ни был, убивает уже пятьдесят лет. Пятьдесят! Даже если предположить, что он начал в двадцать, к 1998-му ему должно было бы исполниться семьдесят. Какова была вероятность, что он вернется через пять лет? А потом еще раз? Пять лет – это немалый срок. Я уже говорил о том, как все перевернулось с 1988-го до 1993-го; к 1998-му мы опять оказались как будто в другой стране, и в 2003-м снова, и в 2008-м, и до сегодняшнего дня каждую пятилетку все меняется невероятно: вспомните-ка, какой была жизнь пять лет назад и какова она сейчас? Мы все словно подхвачены каким-то вихрем и летим, кружась все быстрее, с сумасшедшей скоростью в неизвестность, к концу, который все ближе – не только страна, но и человечество, и весь мир... И вот с одной стороны – остающийся неуловимым на протяжении полувека, почти мифический убийца, который просто по естественным причинам должен вот-вот остановиться, если он не бессмертный, а с другой – совершенно реальный мерзавец, зверски изнасиловавший и убивший девочку-подростка, которому все сошло с рук и который почти наверняка убьет снова, если его не остановить, потому что почувствовал вкус смерти и крови...

– Я понимаю, – сказала Алина.

Кравченко немного смягчился.

– Если вы спросите меня, почему начиная с 2003-го года, когда все повторилось, следствие по делу Сфинкса не возобновили, то я не знаю. Мне сразу после суда над Швецом предложили перейти на административную должность в Прокуратуре, возглавить один из отделов кадрового управления, и я согласился. Звание выше, оклад больше и работа не в пример спокойнее, а мне ведь было уже далеко за сорок. Игорь уволился из органов, ушел на пенсию, как только выслуга наступила, в сорок пять лет. Но мы оставались в курсе дел, и когда узнали про семнадцатилетнюю девушку, якобы покончившую с собой, обмотав голову пленкой и обвязав запястья под коленями строительной стяжкой, у которой из бедра был выхвачен кусок плоти, то это стало как будто жутким посланием, потусторонним приветом для нас лично. Особенно когда все повторилось и снова, и снова. Игорь от этого запил: с женой он развелся, дети разъехались кто куда и не навещали; он почти перестал выходить из дома, страшно растолстел и, когда я в последний раз видел его, практически врос в кресло с пепельницей на одном подлокотнике и стаканом коньяка на другом. В том кресле его потом и нашли мертвым. Это случилось в 2011-м, а в 2013-м я, хоть и давал себе слово больше не интересоваться этим делом, опять узнал про задушенных девушек со следами укуса. Пять лет назад я подумал было, что все закончилось, но если вы говорите, что Сфинкс вернулся... Нет, немыслимо. Ему должно быть лет сто, если не больше.

– Есть гипотеза, что это может быть подражатель, – предположила Алина.

– Сложно сказать, – отозвался Кравченко. – Подражают обычно хорошо известным преступникам, а дело Сфинкса до сих пор засекречено и недоступно без специального допуска. Я думал о том, что он не один; что это несколько психопатов с каким-то странным видом перверсии, которая заставляет поступать их именно таким образом, некая новая порода сумасшедших убийц: бывают же сходства, иногда поразительные, в повадках маньяков со схожим расстройством психики. Хотя в последнее время я вообще предпочитаю об этом не думать. И, если уж говорить начистоту, вам тоже на эту тему размышлять не советую. Во всем, что связано со Сфинксом, чувствуется присутствие чего-то, с чем мне за несколько десятилетий работы в розыске и следствии сталкиваться не приходилось, а я, поверьте, повидал такого, что большинству не являлось даже в кошмарах.

– Спасибо, – отозвалась Алина. – Я это учту.

Она собралась уходить.

– Уже покидаете нас? – расстроенно спросила Аглая Романовна, выглянув в коридор из кухни, где что-то негромко шкворчало. – А я думала, пообедать останетесь. У нас редко бывают гости, сын с внуками если раз в месяц заедет, и то хорошо.

– Молодость, молодость! – Кравченко снова стал похож на бодрого, жизнерадостного дедушку. – Все торопятся, всё хочется успеть!

Он помог Алине одеться. Она взяла сумочку и вдруг вспомнила:

– Кстати, откуда взялось прозвище Сфинкс?

– Это не я, – ответил Кравченко. – Это один мой приятель придумал, Витя Адамов, мы некоторое время в Главке служили вместе. Он во втором отделе работал, ловил разбойников и грабителей, вел, кстати, довольно известное дело «вежливых людей», не слышали о таком? Нет? Витя вообще был всегда парень интересный, с большим кругозором, хотя и со странностями: иногда, например, мог вдруг встать и чертыхаться начать, глядя куда-то перед собой. Между прочим, он женился на Леночке Смерть... то есть, простите, на Сидоровой Елене, которая, к слову, несколько лет работала с Левиным и была с ним очень дружна, говорили едва ли не про роман...

– Так почему Сфинкс?

– Ах, ну да. Тут все просто. Витя сказал как-то, что сфинкс в переводе с древнегреческого означает «душитель».

На улице подул ветер, зашумел в тяжелых красно-рыжих древесных кронах, понес по воздуху редкие холодные капли. Алина села в машину. Выезжая со двора, она бросила взгляд на третий этаж: Кравченко стоял у окна и смотрел вслед.

Она выехала на проспект Энгельса и позвонила Зое. Та не ответила, но написала в ответ: «Пока не могу говорить, все норм, решаем». Алина набрала еще один номер.

– Ахмаджон, привет...

– Адахамжон, простите, – ответил он. – Здравствуйте, Алина Сергеевна!

– Да, конечно, Адахамжон, извини, – поправилась она. – Помнишь единственную свидетельницу по делу Сфинкса? Раиса Игнатьева, она еще давала показания против Швеца?

– Безусловно.

– Можешь найти? Было бы хорошо с ней пообщаться. И приезжай сегодня вечером, если сможешь: я расскажу, как поговорила с Кравченко, есть кое-что интересное.

Адахамжон перезвонил через полчаса, как раз когда Алина, бранясь про себя, с усилием открывала чугунную створку ворот во двор офиса.

– Алина Сергеевна, Игнатьеву я нашел, но пообщаться с ней не получится. Неделю назад она покончила жизнь самоубийством. Повесилась у себя на даче.

Глава 9

Ночью мне не спалось.

Я вернулся в свою комнату далеко за полночь; можно было бы отправиться и в Библиотеку, но я был слишком возбужден и одновременно рассеян, чтобы сосредоточиться на чтении, а потому, не зажигая света, устроился на стуле с бутылкой шампанского и, положив ноги на низкий подоконник стрельчатого окна, смотрел во внешнюю тьму. Праздник еще продолжался: должно быть, как раз сейчас торжественно выносили торт, украшенный яблоками, виноградом и злаками, древними символами плодородия и осеннего равноденствия. Сквозь толстые стены и перекрытия звуки из Большой гостиной едва доносились на третий этаж, и скорее ощущались, чем слышались; тихими серебристыми перезвонами, словно из потустороннего мира, играл рояль. Двор был еще ярко освещен, сверкала бегущая влага в фонтане, и фонари под сводами исполинских деревьев золотистым пунктиром вдоль аллеи старого парка уходили во мрак, к невидимому горизонту, где тьма стирала границы меж безднами моря и неба.

Около двух часов гости начали разъезжаться. По аллее к невидимым отсюда северным воротам потянулись рубиновые огоньки габаритных огней. Я приоткрыл форточку; вместе с влажным бодрящим воздухом ветер донес оживленные голоса и смех с террасы: похоже, что праздник удался. Сначала автомобили отъезжали один за другим, потом их череда стала реже, пока в четвертом часу утра последний торжественно-черный угловатый внедорожник не удалился прочь по темным аллеям, унося юную княжну Абамелик-Лазареву. Еще через четверть часа погасли фонари, и окрестности погрузились в непроницаемый черный мрак под плотным пологом нависших тяжелых туч.

В дверь постучали. Я зажег настольную лампу – внутри Усадьбы электричество еще не отключили, – и поднялся, чтобы открыть. У порога стоял Скип.

– Дуэль состоится на рассвете, – сообщил он. – В семь утра Граф будет ожидать вас за подъездной дорогой на пустоши неподалеку от Восточной башни. Ваш секундант зайдет за вами и сопроводит к месту поединка. Драться будете на кавалерийских саблях.

– У меня, оказывается, есть секундант? – удивился я. – И кто же?

– Увидите, – мне показалось, что по бесстрастному лицу Скипа мелькнула тень усмешки. Он посмотрел на меня не то с иронией, не то с любопытством и откланялся.

Мне и так была очевидна немного наивная хитрость Графа, не вызвавшего меня на дуэль, но сделавшего все для того, чтобы у меня не осталось иного выбора, кроме как самому бросить ему вызов, а сейчас моя догадка получила свое подтверждение. Будучи вызванным, Граф мог выбрать оружие, и кавалерийская сабля, которой он превосходно владел и даже обучал фехтованию, давала ему существенное преимущество, которого не было бы, выбери он что-то менее экзотическое. Вероятно, он был уверен, что в поединке на саблях шансов победить его нет. Но у меня имелись некоторые основания для оптимизма: я с детства занимался классическими китайскими боевыми искусствами, в семнадцать лет уже был инструктором, неплохо владел саблей люедао и полагал, хотя и с некоторой самоуверенностью, что с европейской кавалерийской саблей тоже управлюсь. Правда, применять фехтовальные навыки в боевой практике мне не доводилось уже лет пятнадцать, если не считать сравнительно недавней схватки, в которой мне пришлось противостоять с ножом вооруженному мечом противнику в поединке на скользкой металлической крыше.

Впрочем, сейчас меня все это не волновало; то ли впечатления вечера были тому причиной, то ли ополовиненная бутылка шампанского, но я чувствовал легкость в мыслях и необыкновенную для меня беспечность и снова устроился у окна, чтобы вполне прочувствовать удовольствие от этих редких ощущений и чувств.

Но опять раздался стук в дверь. На этот раз это была Вера.

– Слышала, ты решил свести счеты с жизнью.

– Почему же?

– А как иначе понимать то, что ты нарвался на дуэль с Графом, да еще и на саблях?

– Я преподал небольшой урок литературы и одновременно скромности Марии Аристарховне, а Граф в ответ, надо полагать, собирается научить меня тому, что в его понимании является хорошими манерами.

– Ты просто какое-то бинго собрал. Осталось только набить морду фон Зильберу и с воспитанниками подраться, хотя это ты уже однажды проделал, – Вера вздохнула. – Знаешь, я начала вспоминать, почему у нас все получилось так, как получилось. И уже не удивляюсь, что ты появился тут в таком жалком виде, словно какой-то хиппи-кочегар из старой ленинградской котельной.

Она окинула взглядом комнату, посмотрела на бутылку шампанского и добавила:

– Постарайся поспать хоть немного. И не напивайся, иначе Граф голову срежет тебе, как одуванчику.

Но сон не шел. В Усадьбе тоже спали не все: воспитанники давно угомонились в своих комнатах, фирсы отправились в казарму, а Обида Григорьевна, Дуняша, Архип, Герасим и Марта убирали в гостиной и залах первого этажа следы прошедшего торжества; Римма с Сережей, наверное, и вовсе не ложились спать до утра, и потому свет не тушили почти всю ночь.

Бутылка шампанского опустела. Я так и сидел, глядя в черную темноту за окном, погрузившись в странное состояние сродни медитации, и, видимо, все же незаметно для себя задремал, перейдя границу между реальностью и тем, что называется тонким сном, когда не знаешь, проснулся ты или еще спишь.

Мне показалось, что я, вздрогнув, очнулся сидя на стуле, от сонного забытья из-за ощущения чужого присутствия, едва ли не легкого прикосновения к щеке и шее. Кроме непроницаемой тьмы меня окружала столь же полная, глухая тишина мертвого предутреннего часа, я не видел и не слышал решительно ничего, но будто бы чувствовал легкий цветочный запах. Я протянул руку к лампе – она не зажглась. Я наощупь стал искать на столе спички, задел и чуть не сшиб пустую бутылку и в конце концов обнаружил коробок не у свечи, где оставляю обычно, а на подоконнике. Спичка вспыхнула, синеватое пламя перебежало на черный и тонкий свечной фитиль. В комнате было пусто. Ниоткуда не доносилось ни скрипа, ни шороха. Дверь была плотно прикрыта, но я потянул ручку, и она приотворилась: ключ в замке не был повернут, а я не мог вспомнить, запирался ли перед сном. Я закрыл дверь, оставил зажженной свечу и уже не уснул, дождавшись, пока мрак за окном не начал уступать тусклому свечению осеннего утра.

Мой секундант явился без десяти минут семь. Петька раздобыл где-то линялый и битый цилиндр, натянул на свои лапищи лопнувшие по шву грязные белые перчатки и был похож на жутковатого гнома, подгулявшего на празднике у горного короля.

– Сильвупле, господин учитель! Не угодно ли проследовать к месту поединка?

Петька довольно скалил большие желтые зубы. Мне тоже стало весело.

– Авек плезир, господин секундант! Вытащил короткую спичку, когда бросали жребий?

– Не мог отказать себе в удовольствии сопроводить в последний путь, – плотоядно ощерился Петька. – Как по фехтованию успевали в педагогическом?

– На отлично с отличием, – заверил я, набросил пальто, и мы отправились в путь.

В Усадьбе витали запахи погасших свечей и прошедшего праздника. Из кухни тянуло ароматами скорого завтрака. Мы спустились по лестницам, пересекли Холл первого этажа и вышли на южную террасу.

Занимался пасмурный сонный рассвет. Где-то в сером небе потерялось холодное солнце. Над пустошью висел низкий туман; на каменных лицах огромных сфинксов поблескивали капли влажной испарины, широкие ступени, ведущие вниз, были сырыми и скользкими. На пустоши слои тумана доходили до пояса, высокая трава шуршала от наших шагов, и ткань брюк сразу намокла тяжелым холодом. Усадьба осталась позади; я обернулся, и мне показалось, что в окне Девичьей башни дрогнула занавеска и мелькнул тоненький силуэт.

На месте нас ждали. Захар шмыгал от холода краснеющим носом; Резеда и Прах зябко зевали, кутаясь в куртки; Скип держал широкий продолговатый футляр, отделанный бархатом. Тут же стояла Марта, так и не переодевшаяся с вечера и возвышавшаяся в своем облачении готической горничной с подносом в руках, на котором стояла бутылка шампанского и два высоких бокала. Неподалеку от нее я увидел моего двойника: он был едва различим, как туманный мираж, стоял, не касаясь травы, и держал в руках старомодную фуражку, из которой выбирал по одной и с аппетитом отправлял в рот крупные ягоды черешни. Граф тоже был уже здесь: в черных брюках с широким шелковым поясом, белой рубашке с расстегнутым воротом, воинственно подкрученными усами и взглядом холодным, как роса на траве. Он посмотрел на мою черную водолазку и презрительно скривился.

– Желаете умереть в свитере?

– Боюсь простудиться, сегодня сыро и довольно свежо.

– Это последнее, о чем бы на вашем месте я волновался.

– Не желаете ли шампанского, господа дуэлянты? – церемонно осведомился Петька. – Аристарх Леонидович по такому случаю изволили прислать из своих запасов.

– А что же он сам не почтил нас присутствием? – поинтересовался я.

– Господин фон Зильбер не выносит вида крови, – негромко сказал Скип.

Марта подала нам бокалы; мы выпили. Граф опрокинул свой залпом и картинно бросил через плечо. У меня в голове еще шумело ночное проссеко, поэтому я едва пригубил и поставил бокал на поднос.

– Будут какие-нибудь предложения? – спросил я. – Примириться? Разойтись полюбовно? Признать ошибки?

– А смысл?

Скип открыл футляр. Внутри были две настоящие офицерские кавалерийские сабли начала прошлого века, с длинными, чуть потемневшими от времени, изогнутыми клинками и золочеными скобками гард. Рукоять была оплетена потертой крученой проволокой и холодила ладонь. Граф отошел в сторону и сделал несколько энергичных взмахов крест-накрест, с гудением рассекая прохладный росистый воздух. Я тоже попробовал; сабля легла в руку удобно, но баланс был непривычным.

– Начнем, пожалуй, – предложил я. – Не хотелось бы опоздать к завтраку.

– Я уже предупредил, что готовить следует на одну персону меньше, – надменно отозвался Граф.

Мы встали в пяти шагах друг от друга. Фирсы и Марта отступили подальше. Мой двойник смотрел с любопытством и не забывал о черешне.

– Ангард! – рявкнул Петька. – Эт ву пре?

Граф встал ко мне боком, чуть присел, заложил левую руку за спину, а правую согнул в локте, выставив вперед клинок.

– Алле!!!

Острие сабли оказалось у моего лица с такой быстротой, что я едва успел увернуться, а потом с трудом уклонился еще раз, чуть не потеряв равновесие. Граф сделал быстрый шаг в сторону и стремительно атаковал снова. Я парировал; зазвенела острая сталь. Сабля неловко повернулась у меня в руке; Граф заметил и мощным ударом, нацеленным в основание клинка у самой гарды, только чудом не выбил оружие у меня из рук. Раздались ободряющие возгласы. Я кое-как отмахнулся от вновь налетевшего Графа, он легко отбил мои удары, сменил позицию и приготовился к новой атаке.

Я мысленно выругался на себя за легкомыслие, с которым вышел против опытного, искусного фехтовальщика с непривычным для себя оружием и надеясь только на старые навыки. Граф был действительно очень хорош, двигался быстро, и клинок его сабли вылетал на меня с разных сторон, сверху и снизу, заставляя постоянно парировать и отступать, не давая возможности перехватить инициативу и перестроиться для атаки. В один момент мне удалось разорвать дистанцию и контрактовать; я сделал быстрый выпад, но сабля поразила пустоту, а я с трудом успел отдернуть назад руку и спасти ее от удара, который бы наверняка перерубил бы мне кисть.

Вокруг возбужденно улюлюкали и свистели. Я все-таки приноровился к сабле и стал кружить, пытаясь выиграть за счет динамики, но Граф ничуть не уступал, перемещаясь то влево, то вправо. Клинки звенели и скрежетали; в какой-то момент мне показалось, что Граф понемногу стал задыхаться; я усилил напор, но он вдруг с невероятной прытью понесся вперед на полусогнутых и осыпал меня градом быстрых и сильных ударов, снова заставив обороняться. Я отступал, едва не запнулся в траве, на долю мгновения потерял концентрацию, пропустил горизонтальный режущий взмах, которым Граф полоснул меня по груди, и едва уклонился от удара в голову.

Мы отскочили друг от друга и остановились, переводя дух. К счастью, лезвие лишь слегка задело меня, но этого оказалось достаточно, чтобы из длинного пореза в черной шерстяной ткани моей водолазки выступила кровь.

– Что же вы не шутите, господин Гронский? – холодно осведомился Граф. – Уже не так смешно? Жалеете, что не умели держать за зубами свой длинный язык?

– Увы, это выше моих сил, – ответил я.

– Тогда придется его вам укоротить!

И он снова набросился на меня, размахивая своей саблей.

Очевидно было, что удачу следовало искать в нападении: в схватке с превосходящим по искусности и силе бойцом в этом единственный шанс на успех, в то время как постоянная оборона неизбежно приведет к поражению. Граф единожды уже достал меня острием, и можно было не сомневаться, что, если я не смогу предпринять ничего более, кроме парирования его атак, исход схватки будет печальным и скорым. На длинной дистанции нечего было и думать победить Графа в искусстве фехтования; он владел саблей объективно лучше меня. Свое превосходство я мог реализовать в ближнем бою, но Граф держал меня на комфортном для себя расстоянии, перекрывая все возможности подобраться поближе. Оставался крайне рискованный, но единственный вариант – пойти на размен.

Я уже немного изучил манеру боя моего визави, и, когда он снова понесся вперед, не стал отступать, а остался на месте, отбивая сыплющиеся отовсюду удары. Граф насел; вокруг на разные голоса завопили. Я выбрал момент, и, когда он нанес быстрый колющий удар, убрал защиту и только чуть развернул корпус. Вместо того, чтобы вонзиться мне в левую часть груди, острие клинка разорвало на плече водолазку и скользнуло дальше, разрезая кожу и мышцы. Граф по инерции последовал за своей саблей, провалившись в глубокий выпад, и на миг мы оказались с ним лицом к лицу. Я видел, что он мгновенно все понял, отпрянул назад, но было поздно: ударом тяжелой металлической гарды в запястье я выбил оружие у него из руки, одновременно подсекая ногой. Сабля далеко отлетела и вонзилась острием в землю, дрожа и раскачиваясь, будто в бессильной ярости; Граф упал на одно колено. Я быстро отступил на полшага, размахнулся и с разворота, по широкой дуге направил со свистом рассекающий воздух клинок точно в горло под подбородком.

Наступила полная тишина. Все замерло. Даже Петька застыл неподвижно, раскрыв рот и растопырив толстые пальцы, будто гротескный уродливый тролль, которого застал восход солнца.

Из-под лезвия моей сабли, приставленной к горлу Графа, выступила и скатилась по жилистой белой шее ярко-алая капля крови. Граф смотрел ошеломленно. Я убрал саблю и громко произнес:

– Я удовлетворен!

– Господа, поединок окончен! – объявил Скип.

Петька засвистел и бешено зааплодировал так, что его перчатки разорвались окончательно. Снова загомонили возбужденные голоса. Прах отправился забирать воткнувшуюся в землю саблю, Марта, подхватив в одну руку бутылку с бокалами, а в другую поднос, заспешила в сторону Усадьбы. Граф поднялся. Я протянул ему руку. Он пожал ее и сказал вполголоса:

– Всеволод.

Взгляд голубых глаз был прямым и серьезным.

– Родион, – сказал я и ответил на рукопожатие.

Все отправились обратно. Я шел отдельно, чувствуя, как саднит грудь и как левое плечо наливается горячей тяжелой болью. Саблю я нес с собой: сшибал клинком набрякшие влагой, понурые верхушки высокой травы, а когда поравнялся с Девичьей башней, отсалютовал ею в сторону трепещущей в высоком окне занавески.

* * *

В комнате я стянул в себя пропитанную кровью, изорванную водолазку и встал у зеркала, чтобы осмотреть раны. Длинный порез поперек груди сильно кровоточил, но не был глубоким, а вот плечо выглядело похуже: острие клинка разорвало мышцу, а лезвие удлинило рану, так что без визита в местный медицинский пункт обойтись бы точно не удалось. Адреналин схлынул, и боль свирепо вгрызалась в тело и нервы так, что пару раз у меня нехорошо потемнело в глазах. Я разорвал злосчастную водолазку и наскоро соорудил временные повязки. Мой зеркальный двойник – подтянутый, свежий, в безупречном костюме, хоть сейчас на светскую вечеринку, – снисходительно наблюдал за этими манипуляциями.

– Ты мог снести ему голову одним ударом.

– Да, но что бы это дало? Я стал бы виновником еще одного происшествия со смертельным исходом в Усадьбе и наверняка привлек бы этим к себе совершенно ненужное внимание со стороны внешних кураторов. Это бы не упрочило моего положения здесь, не укрепило бы отношений с фон Зильбером, которому я таким образом только доставил бы новых неприятностей вместо того, чтобы помогать избавиться от проблем, и уж точно никак не приблизился бы к своей цели. Зато теперь по так называемым законам чести Граф – командир фирсов, отвечающий за внутреннюю безопасность, несколько лет работающий в Академии и личный фирс сына ее главы – мой должник, а это для него, как известно, не пустой звук. Такой человек куда полезнее в качестве живого друга, чем мертвого врага.

– И все-таки жаль, что не получилось увидеть, как голова упадет в траву, и как плеснет тяжелой широкой струей темная кровь, и как тело медленно повалится навзничь.

– Такова цена.

Медицинский кабинет находился на втором этаже Западного крыла, сразу за Малой гостиной, между казармой и закрытой на висячий замок каптеркой. Я заверил открывшую мне дверь в кабинет Дуняшу, что справлюсь сам, но она не хотела и слушать об этом и настояла, что непременно поможет. Я согласился и не пожалел: она умело и быстро обработала раны, наложила мне на грудь повязку из перевязочного пакета, а потом взялась зашивать плечо, милосердно вколов до того шприц-тюбик нефопама.

– Все только о вас и говорят, Родион Александрович, – шептала Дуняша, ловко орудуя кривой хирургической иглой. У нее были сильные пальчики с по-детски коротко остриженными ногтями, и от старания она приоткрывала розовые пухлые губы. – И Марта рассказала, а потом еще Захар к нам спустился, и тоже рассказывал, как вы победили Графа, и все обсуждают, что его никто никогда не мог одолеть на саблях один на один. А еще все говорят о том, какой вы великодушный.

Пока я думал, насколько такая характеристика будет полезна для моего имиджа, в кабинет заглянула Вера.

– Поздравляю, ты герой дня! – сообщила она. – Не знаю, как тебе удалось такое, но я искренне рада видеть тебя живым. Дуняша, ты с ним не церемонься, к чему эти нежности: судя по отметкам на торсе, Родион Александрович привык к приключениям. Кстати, когда закончите тут, зайди к фон Зильберу. Он хочет с тобой поговорить.

Дуняша перекусила зубками нить, наложила бинты, и настрого велела приходить завтра утром на перевязку.

– У вас очень плохая рана, рваная, такие с трудом заживают. Нужно обрабатывать постоянно и повязки менять почаще.

Я поднялся к себе, переоделся и отправился на аудиенцию к Аристарху Леонидовичу. У меня было несколько возможных сценариев предстоящего разговора, но к тому, что меня ждало, я оказался совсем не готов.

Он был не один. Сам Аристарх Леонидович стоял рядом со своим столом у окна и выглядел, как мне показалось, немного смущенным, а в вольтеровском кресле, где я сидел вчера с бокалом портвейна и подначивал Графа, расположилась Машенька. Она была чудо как хороша в голубом платье с широким белым отложным воротником и сидела, положив ногу на ногу. Когда я вошел, Машенька скользнула по мне равнодушным взглядом и со скучающим видом отвернулась.

– Родион Александрович! – радушно воскликнул Аристарх Леонидович. – Рад видеть вас в добром здравии! Ну, садитесь, садитесь же!

Это настораживало. Я сел в кресло напротив Машеньки, которая рассеянно разглядывала что-то у меня за спиной. Фон Зильбер тоже уселся за стол.

– Примите мою признательность за то, как вы разрешили эту щекотливую ситуацию с Графом! Я не вмешивался, дуэли в Академии разрешены и являются частью, так сказать, нашей системы ценностей, но за итоги, если честно, чрезвычайно переживал. То, как все закончилось, есть поистине наилучший исход, хотя ради него вам пришлось некоторым образом пострадать и пролить кровь. Искренне благодарю!

– Не стоит благодарности, – коротко ответил я.

С каждым словом Аристарха Леонидовича мои тревожные подозрения только усиливались: опыт показывал, что за такими преувеличенными проявлениями признательности обычно следует какое-то «но», и, вероятнее всего, это «но» сидело сейчас напротив и покачивало носочком белой туфельки.

– Вы, конечно же, знакомы с моей дочерью?

Машенька наконец взглянула на меня. Я кивнул.

– Имею такую честь и ни с чем не сравнимое удовольствие.

Она дернула ножкой и опять отвернулась.

– Видите ли, после бала Машенька обратилась ко мне с неожиданной и даже категорической просьбой, – начал Аристарх Леонидович медленно, как будто подбирая слова. – Я понимаю, что у нас с вами есть определенные договоренности, и я чрезвычайно ценю вас как человека и профессионала, и то, что вы уже сделали для Академии... пусть и совсем пока немного, но все же... Полагаю, вы согласитесь, что гибкость в принятии решений важнее принципиального следования букве заключенного договора?

– В некоторых обстоятельствах, – ответил я, с лихорадочной скоростью прокручивая в голове десятки вариантов дальнейших событий.

– Я питаю вполне объяснимую отцовскую слабость к моим детям, – Аристарх Леонидович с кроткой улыбкой развел руками, как папа, объясняющий, что не может отказать дочери в покупке пони. – И, хотя и считаю, что в чем-то разбаловал и Вольдемара, и Машеньку, но совершенно бессилен перед их желаниями и даже капризами.

Теперь взгляд изумительных синих глаз был устремлен на меня.

– Моя дочь просит, чтобы вы давали ей частные уроки литературы. Вы согласны?

Глава 10

Дорога на дачный поселок была Алине знакома. Узкая темно-серая полоса мокрого асфальта то ныряла вниз, то уходила резко вверх, то круто сворачивала вправо и влево, словно бы тяготясь монотонностью окрестных пейзажей и пытаясь хоть как-то себя развлечь внезапными извилистыми поворотами. Когда-то она ехала по той же трассе вместе с Семеном Чеканом, чтобы на задворках пустующей дачи в старом поселке осмотреть труп молодой женщины, истерзанной жестокими пытками, задушенной и сожженной. В сравнении с интеллигентнейшим ценителем средневековых ценностей Аркадием Романовичем, получившим известность под прозвищем Инквизитора и орудовавшим молотком и канистрой с бензином, Сфинкс поступал со своими жертвами почти милосердно, с изощренной почтительностью: никаких истязаний и лишних мучений, масло, соль, белые лилии, бережно уложенные тела, и даже диссонирующий с этой ритуальной торжественностью зверский посмертный укус выглядел не проявлением особой жестокости, но скорее извращенным прощальным поцелуем. Но все же чем дальше, тем более Алину охватывало ощущение какой-то стылой жути, которое она почувствовала, еще когда разглядывала фотографии с места убийства Вадима и Александры. Казалось, что несколько лет назад зло было более конкретным и зримым, с ним будто бы можно было бороться и победить; сегодня же оно пронизало собой весь мир, словно смертоносными метастазами или щупальцами того самого спрута, у которого нельзя найти сердца, и от этого заранее опускались руки.

В прошлый раз Алина проезжала здесь ранней весной; сейчас была осень. Считается, что в Петербурге, если вдруг от окружающей безысходности потерял память, а вместе с ней и счет времени, и выглянул в окно, чтобы понять, какое на дворе время года, то легко спутать осень, весну и зиму: нависшие хмурые тучи, холодный дождь, неопрятные пятна талого снега, голые деревья, мокрые крыши – это может быть и январь, и апрель, и ноябрь. Впрочем, сейчас еще был конец сентября, последний его день, и набрякшая влагой увядшая зелень лесов лишь местами пестрела пятнами густых и ярких осенних красок. Осень запаздывала: она уже развесила полотна дождя и тумана, задернула небо серым пологом облаков, пропитала воздух прохладной влагой и взялась было красить кроны деревьев в золотой и бордовый, а потом будто задумалась, отложила в сторону кисть и задремала. Мир тоже погрузился в подобие цепенящего сна, и время клевало носом, нехотя тащась кое-как вперед, и хотелось уснуть вместе с ними и не просыпаться как минимум до весны. Или никогда вовсе.

Зоя сидела рядом, на переднем сидении, Адахамжон устроился сзади, и всю дорогу от самого Петербурга они пререкались. Это становилось привычным: вчера почти весь вечер прошел в спорах, верно ли поступили Кравченко и другие, совершившие, по сути, подлог, чтобы предать суду явного злодея Швеца, но вследствие этого вольно или невольно остановившие поиски другого преступника. Зоя отстаивала справедливость этого решения, а Адахамжон ей оппонировал. Дело в итоге дошло до пристрастного обсуждения татуировок Зои и довольно колкого замечания в адрес Адахамжона, промахнувшегося на пятнадцать лет в определении времени первых убийств, совершенных Сфинксом. Сегодня поводом стало происшествие с младшей сестрой Зои, чье неожиданное и свирепое рукоприкладство она оправдывала и рассказывала о нем с мрачным удовольствием:

– «Божественной комедией» этого мужика уделала, представляете?! Двумя ударами отправила его на пол, а потом еще добавила пинком между ног! Отличный способ радикально снизить уровень тестостерона! Надеюсь, клетки Лейдига у него не восстановятся. О прогулах, конечно, разговор еще будет, и очень серьезный, но вот в этом случае я полностью на ее стороне! Была бы там, еще бы и сама врезала.

– Я не понимаю твоего восхищения тем фактом, что сестра прибегла к насилию там, где это не было необходимостью, – высказался Адахамжон.

– Тебя не хватали за задницу на улице с двенадцати лет, – отрезала Зоя.

– А тебя не называли «чуркой», – парировал он. – Нужно уметь решать проблемы без помощи кулаков и книг из бабушкиной библиотеки там, где есть другой выход. В данном случае он был: твоя сестра могла просто уйти.

– Ну да, а этот тип так бы и продолжал считать, что женщины обязаны отвечать восторгами на его похабные подкаты, а в случае отказа компенсировать агрессией чувство собственной неполноценности. Зато теперь десять раз подумает, прежде чем давать волю своим сексуальным позывам. Скажи еще, что Вика сама виновата в том, что он начал к ней клеиться!

– Не могу этого утверждать, но и не исключаю.

– О, вот и виктимблейминг подъехал!

– Неочевидно, кто в этой ситуации, собственно, виктим.

– Все, спорщики, почти приехали, – сказала Алина. – Там вас помирят.

Зоя фыркнула и замолчала.

Алина свернула с трассы на боковое шоссе; под широкими колесами BMW громче зашуршал грубый асфальт. Через несколько минут показалась уходящая вдаль железнодорожная платформа, своей пустынностью напоминающая о постапокалипсисе, и переезд без шлагбаума, дорога за которым пошла под уклон. Редкий лес по обочинам уступил изгородям и заборам, асфальт сменился плотным песком с суглинком, и дорога превратилась в изрытую лужами поселковую улицу, ограниченную с двух сторон крашеным железом профлиста, металлической сеткой и деревянным штакетником, ограждавшими неказистые загородные владения. Дома были в основном старыми, но кое-как переделанными под новый быт, и импланты пластиковых стеклопакетов со спутниковыми тарелками торчали в обшитых вагонкой стенах, где-то заново выкрашенных, а где-то облупившихся от ветров и дождей. Пару раз печальное однообразие развлекали недостроенные, угловатые остовы коттеджей из красного кирпича, поросшие травой и чахлыми деревцами мемориалы амбициям своих сгинувших где-то хозяев, и два-три кричаще вычурных особняка за каменными оградами, которые словно высосали из окружающего мира всю красоту жизни, чтобы переварить ее в кич. Наверное, в летний сезон по субботам тут было куда больше и машин, и людей, но сейчас поселок выглядел опустевшим, и только над редкими домами поднимался из труб сероватый дымок.

– Кажется, здесь, – произнес Адахамжон, и с уверенностью добавил, наклонившись вперед: – Да, точно! Вот, нас уже ждут.

В четверг он нашел информацию не только о Раисе Игнатьевой, но и о ее единственной родственнице, двоюродной племяннице по отцу. Дачу, на которой почти всю жизнь прожила ее трагически погибшая тетка, наследовала именно она, и этот факт помог построить легенду и договориться о встрече в ближайший выходной день: Алина в этом сюжете была состоятельной и заинтересованной покупательницей, Зоя – ее ассистенткой, а Адахамжон – предприимчивым агентом по недвижимости, готовым предложить всем сторонам взаимовыгодную сделку. Выглядел он для такой роли идеально: безупречно аккуратный, в бежевом тренче, со вкусом подобранном галстуке, блестящих коричневых туфлях, с дорогим портфелем, белозубо улыбающийся и энергично пожимающий вялую руку наследницы.

– Как-то это чудно все-таки, тетя всего десять дней, как скончалась, а вы уже покупать приехали.

У нее были грязноватые, гладко зачесанные и заколотые ярко-зеленым «крабиком» волосы, землистого цвета лицо и тусклый голос; она куталась в толстую, колючую на вид желтую кофту, доходящую до колен, обтянутых серыми ворсистыми лосинами, заправленными в розовые резиновые сапоги, курила электронную сигарету и говорила медленно, глядя куда-то в сторону.

– Мы и на продажу ничего не выставляли, и наследство еще не оформили даже...

– Оксана Геннадьевна, я же вам объяснял по телефону: серьезные сделки настоящие профессионалы обсуждают заранее, еще до вступления в право собственности на наследуемое имущество. У нас есть система сбора предварительной информации через сотрудников полиции или врачей «скорой помощи»...

– Да, мне вот и похоронный агент то же самое говорил, – немного оживилась наследница. – Мы еще только на опознание приехали, а он уже тут...

– Похоронный агент? А как он выглядел? – вскинулась Алина и тут же мысленно себя отругала.

– Ну, такой маленький, лысый, с рыжей бородой, заикался еще...

– Вот видите! – воскликнул Адахамжон. – Все так работают. Тем более, что земля здесь очень дорогая.

– Ну не знаю, – с сомнением протянула женщина, – у нас поселок не так, чтобы престижный, что же тут дорогого?

– Воздух! – и Адахамжон выразительно вдохнул через нос. – Чувствуете? Вам что-нибудь говорит термин аэрофитотерапия? Я слышал, что со временем именно тут планируется построить климатический курорт, поэтому цена, поверьте, будет только расти.

Тут даже Зоя взглянула на Адахамжона с уважением.

– Ну ладно, если вы такие деньги плотите... Пойдемте.

Она повернулась, зашаркала сапогами к калитке в ограде из ржавой металлической сетки, протянула руку поверх и с лязгом отодвинула щеколду. Алина, перешагивая через глубокие лужи, в которых дрожала коричневая вода с грязной пеной, прошла вперед; за ней, придерживая висящий на плече большой черный шоппер, шла Зоя. Адахамжон, вежливо пропустив их перед собой, двинулся следом.

Участок был плоским и голым. Похоже, когда-то тут росли смородиновые кусты и клубника на грядках, но ныне одичавший кустарник переплелся с сорной травой, от грядок остались только комковатые кочки, да торчали из неровной земли несколько кривых яблонь, меж которых гулял неприкаянный ветер. Дом стоял в глубине участка, вровень с задней границей – типичная небогатая советская дача, выкрашенная в бледно-зеленый цвет и похожая на детский рисунок: квадрат первого этажа с двумя окошками, треугольник двускатной крыши, окно мансарды и белая входная дверь, ведущая в боковую пристройку со сплошными деревянными рамами с мелкой расстекловкой. Рядом с домом высохшая береза колола голыми тонкими ветками пустое небо. Слышно было, как где-то часто падают капли воды.

«Как, должно быть, тут одиноко черными осенними вечерами и длинными зимами, – подумала Алина. – Как тоскливо и одиноко...»

Замка в двери не было, а на его месте ощетинились потемневшие острые щепки.

– Полиция выломала, – пояснила наследница. – Их сосед вызвал. Нам уже позднее позвонили, из морга.

Она потянула за ручку. Дверь со скрипом приотворилась; из дома пахнуло запустением и влажной стужей. В маленькой пристройке был тот характерный беспорядок, что обыкновенно порождается бедностью и одиночеством: под ногами путались какие-то грязные жестяные ведра, в которые вставлены ведра поменьше, корзина с увядшими клубнями картофеля, куча стоптанных пыльных домашних шлепанцев; на обувной полке рядом с калошами лежали газетные свертки с жирными пятнами и пакеты из супермаркетов с неопознанным содержимым. У стены стояла маленькая газовая плита на две конфорки, рядом втиснулась железная раковина с водопроводным краном и мыльницей с присохшим, обгрызенным мышами обмылком, над которой свешивались пара вытертых до дыр полотенец на вбитых в стену гвоздях; на покрытом клеенкой кухонном шкафчике громоздились кастрюли и кое-как составленные большие миски, на крючках вешалки в несколько слоев висели длинные дождевики, изрядно ношенные телогрейки и теплые куртки. В седой паутине по углам широких окон дрожали иссохшие трупики насекомых с длинными тонкими ножками. На верхней притолоке внутренней двери с картонной иконки печально взирала Дева Мария, восседающая на красном троне и держащая на коленях младенца, похожего на подростка.

Все сгрудились в тесном пространстве, дыша паром. Зоя споткнулась обо что-то задребезжавшее и чертыхнулась. Наследница открыла дверь. Алина шагнула через порог и остановилась. Сзади изумленно присвистнула Зоя:

– Ничего себе!

Сразу за дверью была маленькая комната с массивной дровяной плитой в углу, служившая, видимо, кухней, в холодном полумраке которой застыл редкостный кавардак, похожий на последствия то ли взрыва, то ли припадка безумия. Из старомодного буфета с застекленными дверцами были вытащены и сброшены на пол ящики со столовыми принадлежностями, которые разлетелись и раскатились по полу вперемешку с россыпями коричневой и серой крупы из валяющихся здесь же жестяных банок. Топка плиты была распахнута, и серый пепел покрывал несколько лежащих рядом поленьев. Тарелки и чашки смела с полок какая-то сила, безжалостно расколотив об пол, и она же зачем-то перевернула и поставила на стол вверх ножками деревянные табуреты, небрежно бросив сверху домотканый стоптанный половик.

Алина, ступая между белеющих осколков и черепков, прошла в смежную комнату. Три небольших окна были плотно завешены выцветшими занавесками, сквозь которые едва сочился слабый свет неяркого дня. Клавиша выключателя на стене беспомощно щелкнула несколько раз, небольшая люстра под потолком осталась безжизненно темной, но даже в приглушенном сероватом сумраке, скрадывающем детали разгрома, беспорядок в комнате выглядел впечатляюще: из распахнутого платяного шкафа вываливалась наружу бесформенная груда перепутанных меж собою кофт, исподнего, полотенец и линялого постельного белья; на полу высились завалы из множества книг, диван был раскрыт и стоял, словно распахнувший пасть бегемот, рядом с которым валялись подушки и одеяла. Вся мебель была сдвинута с места, толстые ножки шкафов и дивана смяли в складки тонкий ковер, и только тяжелый металлический переплетный стол в углу стоял недвижимо.

– Тут все так и было, когда скончалась ваша тетя? – спросила Алина.

Наследница окинула комнату равнодушным взглядом.

– Не знаю, – ответила она. – Тетя Рая на втором этаже повесилась, оттуда ее и забирали. Нам сказали, что следов борьбы или еще чего такого в доме не было. Может, уже потом полиция искала что. А может, тетя всегда так жила: мы у нее редко бывали, она гостей не любила, последний раз, наверное, года три тому.

Некоторое время все молча стояли посреди разоренной комнаты. Зоя присела на корточки и осторожно перебирала книги.

– Сборник публицистики Экзюпери, – она раскрыла один томик, полистала и положила обратно. – Ефремов «Час Быка», полный Диккенс, Мандельштам, «Живое кино» Копполы, даже «Гарри Поттер»... Хорошая библиотека.

– Давайте поднимемся в мансарду, – предложил Адахамжон.

Все вернулись в пристройку и один за одним стали подниматься по ступеням узкой крутой лестницы, почему-то беспорядочно устланным листами старых газет. Могло показаться, что перед самой смертью несчастная Раиса Игнатьева затеяла делать ремонт, но нет: все пространство второго этажа пристройки, похожее на небольшой лофт, отделенный от лестничного проема деревянными перилами, было сплошь завалено нагромождениями газет и журналов. Они устилали пол толстым слоем, рассыпались из высоких, перевязанных бечевками кип, вываливались из приоткрытой двери кладовки и почти до самого потолка возвышались на узкой кровати беспорядочно сваленными на нее толстыми пачками. Распухшие от сырости толстые журналы «Наука и жизнь» лежали вперемешку с потускневшими глянцевыми выпусками советского «Огонька», «Ленинградская правда» соседствовала с «Санкт-Петербургскими ведомостями», завалы из слипшихся номеров «Вечернего Ленинграда» и «Комсомольской правды» высотой до колен были покрыты сверху желтой россыпью «Делового Петербурга» и широкими листами «Аргументов и фактов». Алина обратила внимание, что в газетных развалах нет ни одного экземпляра чего-нибудь развлекательного, со сканвордами и историями из жизни популярных артистов, зато заметила несколько перевязанных пачек журнала «Генетика»: на одной из серо-зеленых обложек стояла дата «сентябрь 1978», а на верхнем экземпляре в другой пачке «январь 2022».

– Ну, в таком беспорядке ваша тетя жила навряд ли, – заметила Зоя.

– Может, шпана забралась, – предположила наследница и зевнула. – Увидели, что дом пустой и двери не заперты, ну и вот. Здесь такое случается.

В просторной мастерской под крутыми сводами крыши не обнаружилось следов такого погрома, как на первом этаже и в пристройке, но все также было сдвинуто с мест: застеленная лоскутным покрывалом кровать, швейная машинка с рабочим столиком, большой стеллаж с лотками для ниток, свернутыми в рулоны выкройками и инструментами, этажерка, массивный комод, на котором стояли остановившиеся часы – все словно сделали шаг от стены к центру комнаты, где стоял большой стол. За десятилетия блеклые обои на стенах еще больше выцвели, мебель потерлась и потемнела, но узнавание было таким ярким, что Алина как будто снова увидела: вот Игорь Пукконен в синем плаще, еще молодой и подтянутый, меряет мастерскую шагами, вот Кравченко разложил перед собой на столе черно-белые крупные фотографии, а вот спиной к ней неподвижно сидит худая женщина в сером платье и с сединой в длинных темно-русых волосах, перехваченных у затылка резинкой...

– Это не полиция, – вывел ее из оцепенения негромкий голос Адахамжона. – И не вандалы. Больше всего похоже на то, что кто-то искал тайники в мебели или что-то наподобие сейфа в стене, но не вполне понимал сам, что ищет.

Алина кивнула.

– Что ж, кажется, мы всё посмотрели! – сказала она громко. – Спасибо, что уделили нам время.

После сумрачной промозглости дома осенний воздух снаружи показался свежим и теплым, и даже растворенное в облачной дымке солнце как будто бы грело рассеянным светом лучей. Они вышли на улицу; наследница снова замкнула задвижкой калитку. Адахамжон чуть замешкался, Алина и Зоя пошли к машине.

– Я извиняюсь, – вдруг послышался низкий и сиплый голос, – а вы, случайно, не из этих?..

У забора участка напротив стоял кряжистый невысокий мужик в ватнике и кепке, надвинутой на брови так низко, что из-под широкого козырька виднелся только расплющенный нос и впечатляющая квадратная челюсть, поросшая седой щетиной. Из зарослей кустистых бровей поблескивал подозрительный цепкий взгляд, внимательно оглядывающий Алину в брючном костюме, и особенно ее синевласую спутницу со множеством колец и татуировок на пальцах.

– Нет, а вы? – быстро ответила Зоя.

Мужик усмехнулся, вынул из зубов черный погасший окурок изжеванной папиросы и протяжно сплюнул коричневой тягучей слюной. Алина незаметно ткнула Зою в бок, шагнула вперед, протянула руку и приветливо улыбнулась.

– Здравствуйте! Меня зовут Алина, очень приятно!

– Николай Степанович.

Ладонь у Николая Степановича была широченной и такой шершавой и грубой, что ею можно было бы ошкурить облупившийся штакетник забора, на который он опирался. За его спиной виднелся крепкий приземистый дом, несколько надворных построек и навес, под которым стояла видавшая виды «Нива» армейского цвета. По участку носился большой лохматый пес: он увидел Алину, подбежал, коротко гавкнул и умчался, размахивая хвостом и вывалив розовый слюнявый язык.

– Родственники? – осведомился Николай Степанович.

– Я покупатель, – любезно отозвалась Алина. – Присматриваю себе домик.

Он прищурился.

– Удавленницу не боитесь?

– Кого? – не сразу поняла Алина.

– Ну Раиску-удавленницу, – пояснил Николай Степанович. – Дом которой вы покупать собрались. Она же повесилась, знаете, наверное?

– Я придерживаюсь убеждения, что больше нужно бояться живых, а не мертвых. К тому же в этом случае можно рассчитывать на хорошую скидку.

Алина хитро подмигнула. Николай Степанович заухал, заскрежетал и вытянул из кармана новую папиросу. Адахамжон и Зоя наблюдали за мизансценой поодаль.

– Вы хорошо знали Раису? – спросила Алина.

– А то! Почти полвека соседи. Нас тут мало таких, кто постоянно живет, все в основном приезжают только на лето. Она, конечно, чиканутая немного была, – Николай Степанович повертел у виска растопыренной пятерней, – заговаривалась иногда, все думала, что за ней непременно придет то ли зверь какой-то, то ли чудище, но вообще баба незлая. Была.

– Говорят, она из дома никогда не выходила?

– Ну как не выходила, случалось до магазина дойти или до почты. Она газеты и журналы выписывала, читала много. В последние годы, конечно, уже все больше доставку заказывала. Но все равно, бывало, выйдет воздухом подышать к себе на участок, а я увижу, да и подойду к калитке, перекинемся парой слов. Я ведь ее, можно сказать, и нашел, я и полицию вызвал.

Он затянулся, выдохнул клубы серого дыма, откашлялся и продолжил:

– Выхожу как-то утром, смотрю: наверху у нее свет горит и Раиска стоит у окна. Ну я ей рукой помахал и пошел по делам. В правление надо было. Возвращаюсь: она все так же у окошка стоит и не шелохнется. Ну ладно, может, задумалась. Потом к вечеру: и окно светится, и Раиска маячит. Помахал снова. Она ничего. И утром опять: выхожу – а она тут как тут, будто и не ложилась. Ну я тогда к калитке ее подошел ближе, давай опять рукой махать, а она только смотрит сверху и не шевелится. Тут уж я сообразил, позвонил в сто двенадцать, сначала «скорая» приехала, а потом и полиция. Оказалось, что Раиска прямо в оконном проеме и удавилась, а я, получается, два дня покойнице руками махал. Вот как.

Алина заохала, сделала большие глаза и потрясенно покачала головой. Николай Степанович гордо курил, довольный произведенным эффектом.

– Неужели за все эти годы к ней так никто и не приезжал?

– Только курьеры да почтальоны. Родственников я тут уже несколько лет как не видел, да они и раньше к ней не частили. Может, и являлся кто еще, но так давно, что уже и не вспомнить. Но вот что интересно: через день после того, как Раиска повесилась, тут машина стояла, ровно между нашими участками, на дороге.

– Какая машина?

– А вот на каких начальство ездит: большой такой черный джип размером с сарай. Постоял час-полтора и уехал. Не знаю, к ней в дом наведывались или нет. Я из окошка смотрел. От греха подальше.

Алина подумала, что у Николая Степановича прекрасно развито чутье, у кого можно поинтересоваться, из «этих» они или нет, а к кому лучше даже не приближаться с вопросами.

– Как вы думаете, почему Раиса покончила с собой? – спросила она.

– Так от тоски. У нас тут от нее многие лезли кто в бутылку, кто в петлю. Она еще и пела перед тем, как повеситься, так жалобно-жалобно...

– Пела? Кто?

– Ну так Раиска же, кто еще? Ночью накануне, уж поздно было, у нас тут темень – глаз выколи, вдруг слышу: как будто поет кто-то еле слышно, вот так...

Николай Степанович поднапрягся и издал горлом странные звуки, словно где-то пищал изрядно охрипший от курева голодный котенок.

– Арап, пес мой, сначала как услышал – уши навострил и к дверям, а потом раз – и под кровать спрятался, так и сидел там до утра. Даже его проняло. Я в окно поглядел, вижу: вроде Раиска идет у себя по участку, вся в белом, а вроде и не она, померещилось. Но если подумать: а кто, кроме нее, мог там петь и ходить среди ночи? Может, хуже ей стало, совсем спятила, вот и удавилась... Так что, домик-то покупать будете? А то Раиски не стало, а она, хоть и тронутая умом, а все же живая душа по соседству...

* * *

Обратно ехали молча. Алина была раздосадована очевидной безрезультатностью их загородной вылазки – собственно, как и почти всего, предпринятого ею с момента, когда порог их офиса переступила Катерина Ивановна Белопольская.

Она нагнала ужаса на несчастного Эдипа, в итоге лишь подтвердив то, в чем и так была совершенно уверена: Вадим Тихомиров не убивал и тем более не кусал свою задушенную подругу, и ничего не добилась своим кавалерийским наскоком на следователя Мартовского. Самым ценным источником информации оказался очень кстати присланный Чеканом ей на подмогу Адахамжон, но и собранная им мрачная летопись трагических событий минувших дней, которой добавил деталей и красок старый следователь Олег Кравченко, никак не помогала разгадать загадку зловещего Сфинкса и более напоминала интригующую историю в стиле «тру крайм» о неуловимых убийцах из прошлого, типа Джека Потрошителя или Зодиака, нежели годилась для применения в практических целях изобличения убийцы или убийц. Да, от визита на дачу погибшей Раисы Игнатьевой она не ждала ничего конкретного, но интуитивно чувствовала, что там может найтись некий след, подобие следа, который выведет хотя бы к намекам на какой-то ответ. Но вот они побывали там, увидели явные признаки хаотичного обыска, узнали о черном джипе, появившемся у дома Раисы на следующий день после смерти, и все это было маркерами сокрытой жизни, тайных движений, происходящих в темных глубинах обители левиафана, которые нимало не приближали к тому, чтобы увидеть его самого. Кроме того, Алину тяготило осознание, что смерть в петле настигла последнюю свидетельницу Сфинкса на следующий день после того, как она сама заставила Эдипа разрешить ей осмотреть тела Вадима и Александры, – совпадение слишком очевидное, чтобы его проигнорировать.

Коротко звякнул сигнал сообщения. Алина покосилась на экран и попросила:

– Зоя, это Лера пишет. Я задала ей вопрос про Игнатьеву, можешь прочесть?

Зоя взяла смартфон.

– Укуса нет, следов сопротивления тоже. Переломовывихи третьего и четвертого позвонков, не асфиксия. Странгуляционная борозда посмертная. Запроса от следствия не было. Тело выдано родственникам.

– Это он, – сказала Алина. – Его почерк устранения сопутствующих жертв, а в данном случае – свидетельницы.

Она подумала о девочке, давным-давно спрятавшейся в шкафу от чудища, задушившего ее старшую сестру; о женщине, всю жизнь скрывавшейся от этого же чудовища на старой даче, страшившейся зверя – и он действительно явился за ней полвека спустя и исторг ее душу.

– Странно, что при таких результатах экспертизы не было возбуждено дело об убийстве, – заметила Зоя.

– В данном случае это не связанные между собой действия. Если голова в веревке по месту постоянного пребывания, криминалистами следов присутствия посторонних и борьбы на момент обнаружения трупа не зафиксировано, то следователь возбуждаться не пойдет, он не дурак. Составят материал проверки по признакам преступления и отпишут отказ в возбуждении уголовного дела. Родственники могли бы на основании патологоанатомического исследования это решение обжаловать через прокурора, но что-то подсказывает, что Оксана Геннадьевна в том нисколько не заинтересована.

День проваливался в сизые сумерки; в небе поднявшийся ветер разорвал паруса облаков, сквозь прорехи в которых виднелась густая темная синева.

Адахамжон попросил высадить его у метро. Они попрощались.

– Зоя, ты домой? – спросила Алина.

Та кивнула.

Некоторое время они ехали в тишине. За окнами промелькнули двухэтажные «немецкие» домики на проспекте Энгельса, проползли ряды серых пятиэтажек Ланского шоссе, и вскоре автомобиль по Ушаковской развязке взлетел над черными водами Большой Невки, в глянцевых волнах которой дробились, дрожа, будто слезы, оранжевые и голубые отражения речных фонарей.

– Слушай, – вдруг заговорила Зоя, – не уверена, важно это или нет... Но я заметила кое-что странное сегодня в доме Игнатьевой.

– Так?

– Помнишь, в комнате на первом этаже были разбросаны книги? Целый библиотечный фонд, в основном из зарубежной и русской классики. Среди них было полное собрание сочинений Диккенса, я его хорошо знаю: мне бабушка перед сном читала «Оливера Твиста», когда я приезжала к ней на каникулы. Это издание до сих пор стоит в комнате у мелкой. Так вот, в нем ровно тридцать томов, а я заметила на полу тридцать первый...

Алина сбросила скорость и перестроилась вправо.

– Ты уверена?

– Конечно: зеленый томик, в точно таком же переплете, как и все остальные, и даже потрепан слегка, но на корешке золотистыми цифрами по черной плашке написано «31».

– Почему не сказала сразу? Ждала, когда Адахамжон выйдет?

Зоя промолчала. BMW коротко зарычал и резко рванул вперед; Алина крутанула руль, ушла направо на набережную и тут же развернулась через полосу так резко, что взвизгнули покрышки, а Зою прижало к дверце. Сзади зазвучали сигналы и яростно замигали фары.

– Куда ты?!

– Кроме пошива убитая Раиса Игнатьева занималась переплетным делом, – сказала Алина. – Похоже, что с одной из ее работ нам просто необходимо познакомиться ближе.

...Уличного освещения в дачном поселке не имелось, и темнота была антрацитово-черной, какой бывает только осенней ночью далеко за пределами города. Автомобиль словно пробирался по узкому лабиринту сквозь коридоры, пронизанные лучами дальнего света и стиснутыми по сторонам причудливыми угловатыми силуэтами темных домов, оград и деревьев.

Алина аккуратно въехала в небольшой тупичок между двумя участками, остановилась и выключила фары.

– Все, дальше пешком.

В бардачке нашелся фонарик, а в багажнике – о чудо! – пара кроссовок. Черный M5 подмигнул габаритами и растворился во тьме. Алина рассчитывала добраться до места, не зажигая фонарь, инстинктивно не желая быть замеченной в темноте, но это оказалось решительно невозможным: хотя время еще только подходило к восьми и где-то в полусотне километров отсюда огромный город сиял негаснущим багрово-оранжевым заревом, тут словно уже наступила глухая полночь – окружающая чернота казалась осязаемой, как смола, и нигде не было ни проблеска, ни искорки света. Желтоватый неяркий луч выхватил из кромешного мрака изрытую дождевыми промоинами дорогу; в ватной тиши скрип мокрого песка под ногами звучал вызывающе громко. В темных зарослях за невидимыми заборами что-то шуршало, и двигалось, и шелестело в толще опавших листьев, в этих шорохах слышались то пыхтенье, то шепот, и Алина подумала, что невозможно, даже раз оказавшись в ночном лесу, не сочинить сказок и небылиц про русалок и леших.

Их новый знакомый Николай Степанович сказал правду: во всей округе только окно его дома светилось приглушенным красновато-оранжевым светом. Занавески были задернуты. Алина передала фонарик Зое и потихоньку начала отодвигать тугую щеколду калитки. Она двигала ею медленно и аккуратно, но все равно засов звякнул, выскочив из паза в металлическом столбе. С участка напротив послышался приглушенный отрывистый лай. Алина замерла.

– Он в доме, – прошептала Зоя.

Калитка открылась, и они прошли на участок. В темноте дом казался огромным, как готический особняк; в окне мансарды поблескивали черные стекла. Дверь отворилась с легким скрипом и так легко, словно внутри их уже поджидали. Зоя включила фонарик смартфона, и к желтому лучу света добавился бело-голубой. В безжалостно разоренном пустом доме, на втором этаже которого несколько дней висела в веревочной петле его хозяйка, и при свете дня было не по себе; теперь же все выглядело особенно зловещим, словно проснувшиеся с наступлением ночи чудища сбросили свои мнимые облики и перестали маскироваться под шкаф, или стол, или раскрытый диван, или широкие бесформенные оползни книг, над которыми склонилась Зоя...

– Нашла!

Она держала в руках небольшую книжку в темно-зеленом переплете, на слегка потрепанном корешке которого было написано ДИККЕНС и цифра 31. Зоя раскрыла обложку и попробовала пролистать страницы, но они оказались плотно скреплены, как будто бы склеены или сшиты друг с другом.

– Забираем и уходим, – сказала Алина.

Зоя кивнула, засунула книгу в шоппер, и в этот момент наверху раздался громкий удар. Звук был такой, словно кто-то огромный и неуклюжий спрыгнул со стола на пол. Алина почувствовала, как сердце ухнуло вниз, а потом подскочило снова и забилось где-то у горла. Зоя непроизвольно вцепилась ей в руку; глаза у нее стали огромными, почти как круглые стекла очков. Потянулись вязкие мгновения тишины – и удар повторился снова, такой сильный, что с потолка посыпался сор и зашуршал по разбросанным книгам, а потом заскрипели и застонали наверху половицы, будто под чьими-то тяжелыми шагами.

Зоя, вся белая, вытянула из шоппера перцовый баллончик. Страх был похож на старого знакомого, с которым давно не виделись, и вместе с ним Алина испытывала странное, острое удовольствие. С минуту не доносилось ни звука, а потом скрипучей разноголосицей ожили ступени лестницы, и весь дом затрясся частой ритмичной дрожью, от которой зашевелились беспорядочные груды книг и тоненько зазвенели на кухне черепки разбитой посуды.

– Это поезд, – шепнула Алина, и словно бы в подтверждение ее слов издалека донесся протяжный паровозный гудок.

Через полминуты все снова замерло. От тишины звенело в ушах. Алина немного выждала и, бесшумно ступая, медленно направилась к выходу. Позади, не дыша, двигалась Зоя. Едва они прошли в кухню, за спиной с громким шорохом сползли с беспорядочного развала несколько книг. Зоя издала сдавленный звук и зажала себя рот рукой.

За дверью пристройки было тихо. Алина немного помедлила, глубоко вздохнула и резко распахнула дверь. Сзади через плечо протянулась рука Зои с зажатым баллончиком. Мгновение помедлив, они рванулись вперед, роняя кастрюли и ведра, разлетающиеся с душераздирающим звоном и грохотом, который, казалось, способен был поднять на ноги весь поселок, а заодно и половину Петербурга в придачу, и выскочили из дома. Алина, отбросив церемонии и осторожность, одним движением выдернула засов калитки из паза. Громко лязгнула сталь – путь был свободен, и они устремились сквозь темноту, провожаемые глухим басовитым лаем огромного пса, доносившимся словно из потустороннего мира...

Дыхание чуть успокоилось и сердце перестало яростно колотиться только после переезда и поворота на трассу. Автомобиль стремительно уносил их все дальше от выморочного поселка.

– Это дом, – заговорила Зоя. – Загородные дома по ночам иногда издают странные звуки, я читала про это. Дерево то ли усыхает, то ли остывает, и поэтому кажется, что падает что-то, или слышатся чьи-то шаги, или даже голоса. Да, совершенно определенно, это дом. Кстати, ты знала, отчего в городской квартире иногда ночью раздается такой звук, будто наверху катают тяжеленные каменные шары?

– Книга с тобой? – спросила Алина.

– Да, – Зоя постучала по шопперу. – Порядок.

Последние клочья разорванных туч исчезли, подхваченные бесшумным невидимым ураганом, и в небе словно раздвинули шторы, распахнув темные ночные глубины. Справа, за черными силуэтами сосен и елей, вставала Луна. Она была неправдоподобно огромной и яркой, как предвестник Армагеддона, и сероватые очертания морей и хребтов были так хорошо различимы и настолько близки, что, казалось, до них запросто можно добраться за час-другой на автомобиле, стоит лишь поднажать немного. Луна медленно поднималась над горизонтом, словно исполинский аэростат, и к тому времени, когда Алина и Зоя добрались до офиса, приобрела привычные очертания и размер, повиснув над городом петербургским ночным фонарем.

Зоя зажгла свет, опустила жалюзи и положила книгу на стол. Листы под переплетом были искусно обрезаны и насквозь сшиты толстой нитью по периметру таким образом, чтобы прошивка не была заметна со стороны, а книга не раскрылась случайно. Алина взяла канцелярский нож и аккуратно срезала швы.

Из примерно двухсот листов было исписано около половины. Первую страницу открывал заголовок, крупно выведенный старательным девичьим почерком:

Все буквы были написаны разноцветными фломастерами: красными, черными, зелеными, синими, оранжевыми – как будто в красиво оформленной тетрадке отличницы или в секретной анкете, где подружки отвечают на вопросы о том, кто из мальчиков им симпатичен. Слева от заголовка была нарисована морда какого-то дракона или хищного зверя с открытой пастью и острыми большими клыками, с которых капала кровь; справа к буквам протягивала неестественно длинные руки вытянутая человеческая фигура в сером плаще и низко надвинутой шляпе. Первая запись, сделанная синей шариковой ручкой, гласила:

– Кравченко рассказывал, что Раиса замкнулась и скрылась на родительской даче сразу после окончания школы, – сказала Алина. – Похоже, это случилось как раз в июле 77-го. Выходит, причиной стало то, что она встретила убийцу своей сестры.

– Но где? И что значит «успела сжечь»?

– Давай читать дальше.

Записи в дневнике делались почти ежегодно, иногда два или три раза в год. Все они были примерно одинаковыми по смыслу:

Иногда в дневнике встречались рисунки: долговязая серая фигура простирала руки над спящей в кровати девушкой с длинной косой; чудище с львиной гривой и уродливой мордой лезло в раскрытое настежь окно, протягивая вперед белые длинные лапы со скрюченными пальцами. С годами и возрастом менялся почерк, буквы усыхали, строчки становились убористее, но формулировки почти не менялись.

Были годы, за которые в дневнике не имелось ни одной записи – например, 1979, 1984, 1988, 1993, 1997, 2001 – и тогда 31 декабря Раиса обязательно писала что-нибудь вроде:

А в конце 2002-го было написано:

Совпадений с годами, когда Сфинкс выходил на охоту, как будто не было, но Алина на всякий случай спросила:

– Зоя, Адахамжон передавал тебе материалы по делу Сфинкса?

– Да, отправил ссылку на папку.

– Проверь, пожалуйста, вдруг какие-то конкретные записи идентичны с датами, в которые происходили убийства.

Таких не оказалось ни одного. Что характерно, в записях за 1998 год не было упоминания про визит Кравченко и Пукконена и истории со Швецом; это подтверждало тот факт, что Раиса Игнатьева просто позволила себя убедить дать нужные показания, а не считала, будто сыщики задержали то самое Чудовище, но и к разгадке тайны Сфинкса это нисколько не приближало.

Предпоследняя запись в дневнике была датирована 2018-м годом и обведена несколько раз в рамку из разноцветных линий:

И наконец через четыре года Раиса последний раз написала:

– Похоже, Чудовище вернулось и добралось до нее раньше, чем Раиса успела его заметить, – задумчиво сказала Зоя. – Но где она его видела все это время?

– Где угодно: во сне, в галлюцинациях, в своем собственном больном воображении. То, что у нее на глазах случилось с сестрой, совершенно точно повлияло на психику. Но попробовать найти логику в ее видениях нужно, все равно ничего другого, кроме этих записок, у нас сейчас нет. И для этого нам понадобится помощь того, кто умеет работать с большими данными и находить закономерности в разрозненной информации.

Зоя насупилась, но промолчала.

Когда они вышли из офиса, полная Луна с чуть заметной тончайшей тенью на правой кромке яркого диска висела высоко над двором. Бородатый оборванец в свалявшейся женской шубе стоял в дверях соседней парадной и грозил Луне кулаком.

* * *

Ветер протяжно гудел во мраке осенней ночи, завывал на разные голоса подобно хору вырвавшихся на волю демонических духов, свистел, проникая в тончайшие щели меж рамами панорамных окон, гремел металлическими откосами. Внизу он не ощущался так сильно – лишь шуршали кроны редких деревьев вдоль аллеи, да легкая рябь бежала по черным лужам, – но здесь, на высоте более сотни метров, бушевал неистовым ураганом, уже расправившись с тучами и как будто ища, на что еще обратить свою ярость. Яркие звезды мерцали, словно щурясь от свирепых порывов, но Луна светила невозмутимо и ярко, заглядывая в окно.

Анечка встала, прошлась по комнате, улыбнулась Луне и прикоснулась пальчиками к холодному толстому стеклу. Если бы припозднившийся пешеход, идя вдоль проспекта, вздумал поднять голову, чтобы посмотреть на редкие серебристо-яркие звезды на черном небе, он мог бы различить в вышине ее силуэт – тоненькую тень на фоне ярко освещенных окон двухуровневого пентхауса, полукруглым широким выступом венчающего тридцатиэтажную башню жилого комплекса. Папа называл их квартиру замком, и Анечке нравилось такое сравнение: она представлялась себе принцессой или какой-нибудь другой титулованной и богатой юной особой, дочерью барона или ленд-лорда. Тем более что папа действительно, по выражению мамы, «занимал высокий пост» и был как-то связан с землей: вроде бы много лет назад он поспособствовал в том числе и тому, чтобы разрешить построить на месте городского сквера ту башню, на вершине которой они жили сейчас, и вообще имел в городе вес и влияние. Сам папа утверждал, что их род Бахметьевых появился в Санкт-Петербурге еще во времена императора Петра Первого, что они всегда занимались градостроительством и землепользованием и едва ли не расчертили лет на триста вперед всю карту города. Он чрезвычайно этим гордился, равно как и их замком, и особенно – его неприступностью. В 90-е годы папа отчего-то приобрел повышенную тревожность, и огромная квартира на высоте ста метров над городом, отдельный лифт, на котором никто не мог бы подняться в пентхаус без их разрешения, бронированная дверь с сейфовым замком, огражденный двор, охраняемая парковка и двухуровневая система доступа в парадную помогали эту тревожность несколько снизить.

К сожалению, при всех плюсах папиного положения оно же было для Анечки источником некоторых затруднений. Точнее, не для нее, а для того жизненного плана, который она для себя составила еще год назад, едва окончив девятый класс. Мама часто говорила, что пятнадцать лет – это самое беззаботное время. Может быть, так оно было во времена ее юности или сейчас для тех, кто не имеет амбициозных планов на жизнь и не собирается к восемнадцати годам стать блогером-миллионником, медийной звездой, телеведущей и актрисой – именно в такой последовательности и сочетании. Все необходимое для этого имелось: Анечка прекрасно осознавала, что очень красива – у самой иногда даже дыхание перехватывало, когда видела себя в зеркале, – и этот подарок судьбы и природы она совершенно не собиралась разменивать на воздыхания сверстников или на сомнительных ухажеров. Красота – это ресурс, и Анечка намеревалась использовать его максимально эффективно. Кое-что уже было сделано: в Тик-Токе у Анечки набралось почти четыреста тысяч подписчиков – результат целого года разучивания и съемок танцев под тренды. Но обольщаться не стоило: во-первых, столько же легко собирали аккаунты владельцев какой-нибудь забавной собаки, а во-вторых, подписчики тут стоили недорого и имели ценность, только если получится конвертировать их в другую социальную сеть, куда хоть и приходилось последнее время заходить при помощи определенных ухищрений, но которая оставалась самой важной площадкой для того карьерного трека, который избрала себе Анечка. Здесь дело обстояло немного сложнее и одними танцами было бы не обойтись. С одной стороны, Анечке не требовалось обкалывать себя гиалуронкой, коллагеном, полипептидами и всем прочим такого рода, чтобы соответствовать популярным представлениям о красоте: у нее от природы были выразительные пухлые губы, кошачий разрез глаз, высокие скулы, оливковая гладкая кожа и густые темные волосы восхитительного орехового оттенка, и все это усиливалось очарованием и непосредственностью юности. В принципе, одного этого хватило бы, чтобы в русском сегменте постепенно набрать в подписчики две-три сотни тысяч любителей поглазеть на красивых девушек; важно только регулярно снимать и выкладывать симпатичный контент из салона красоты или спортзала, а если засветиться в каком-нибудь шоу, сыграть эпизодическую роль в сериале или хотя бы уметь изобразить, как пищит бурундук, то, не представляя из себя ничего вовсе, даже без гивов и коллабораций запросто можно рассчитывать на полмиллиона, а то и побольше. Достаточно томных вздохов в сторис и позаимствованного глубокомыслия в публикациях. Но Анечка поставила себе план минимум в миллион за три года, и тут уже нужно было одно из двух: брать медийностью, с которой пока обстояло никак, или добавлять эротичности. Миллион подписчиков можно набрать и одной только округлой попой, примеров тому немало, но для этого попу следует без ложной скромности демонстрировать. Кроме завораживающе красивого лица у Анечки уже было, что показать, женственность форм начала формироваться у нее довольно рано, но о том, чтобы использовать это преимущество, не могло быть и речи – как раз из-за папы и его «высокого поста». Во-первых, он сам Анечку в ее начинаниях не поддерживал, к lifestyle-блогерам относился с пренебрежением, а их подписчиков без всякого политеса называл «дрочерами-олигофренами». Смышленая Анечка с этим определением в принципе была согласна, но какая разница, если вместе с охватами приходят рекламные интеграции и возможность попасть на телевидение и в кино? Как говорится, если хочешь быть богатым – зарабатывай на бедных, в том числе и на бедных умом. А во-вторых, мама постоянно напоминала Анечке про папино положение в обществе и про то, что в связи с этим нужно не болтать лишнего, не писать лишнего, не читать лишнего, а еще одеваться и вести себя скромно. Мама переживала даже просто из-за того, что у дочери есть аккаунт в зарубежных социальных сетях, так что ни о какой эротике и просто сколько-либо откровенных нарядах речи идти не могло. И как, скажите на милость, в таких условиях превратить имеющиеся тридцать тысяч подписчиков в миллион? Можно, конечно, попробовать придумать какую-то крутую идею контента, но какую? Например, вчера Анечка сняла видео с их котом Вагнером: тот вел себя странно, смотрел в пустоту, вытаращившись и прижав уши, выгибал спину, вздыбив шерсть на загривке, а потом убегал. Это было забавно: Анечка ходила за Вагнером по двум этажам, от гостиной и папиного кабинета до ванной, где кот шипел, уставясь в темный угол у душевой, а потом смонтировала и выложила рилс с подписью: «А у вас коты так себя ведут? Делитесь в комментах!» Просмотры были так себе, набралось всего десять тысяч, и это не шло ни в какое сравнение с видео, где Анечка в танцевальной студии разучивала движения в обтягивающих лосинах и на каблуках.

Непроницаемая чернота за окном скрыла широкий проспект, и сквер, и набережную едва различимо поблескивающей реки, и парк на островах за рекой. Огни города за островами золотистыми россыпями словно очерчивали линию невидимого горизонта; это было красиво. Анечка вздохнула, поправила волосы, встала спиной к окну и направила на себя камеру смартфона. Получалось отлично: за спиной ночь, золотое сияние города с высоты сотни метров, непринужденная невинная чувственность домашнего образа без макияжа. Анечка поискала ракурс, и уже готова была сделать первое фото, как вздрогнула и похолодела. На экране смартфона было видно отражение комнаты в темном оконном стекле, и в открытой двери застыла неподвижная серебристая тень. Дыхание стиснуло мгновенным ужасом. Анечка резко отдернула руку со смартфоном, взглянула: дверной проем был пуст. С бешено колотящимся сердцем она повернулась к окну, и тут же увидела в отражении, как к ней стремительно приближается сзади какая-то белая фигура. Анечка вскрикнула, обернулась и некоторое время, тяжело дыша, смотрела перед собой на пустую комнату и светящийся прямоугольник двери.

Было тихо. Едва слышно доносился звук работающего телевизора на первом этаже и шум воды в душе. Ветер за окном загудел на высокой ноте, и в этом звуке Анечке послышалось то ли странное пение, то ли шепот, в котором она почти различала слова.

Похоже, она все-таки переутомилась. Мама говорила ей, что вредно проводить в интернете так много времени и часами непрерывно смотреть в смартфон, и в последние пару дней Анечка готова была с ней согласиться. Она стала рассеянной, постоянно теряла всякие мелкие вещи, а потом находила их в странных местах, да и вот такое видение было не первым: вечером в пятницу, например, когда мама пришла домой из спортзала, Анечке показалось, что кто-то вошел в квартиру с ней вместе, словно какой-то белесый призрачный силуэт проскользнул в двери. Тогда она вздрогнула было, но через мгновение все исчезло. И вот теперь снова.

Оставаться в комнате не хотелось. Анечка вышла в небольшой холл, в котором располагались двери папиного кабинета, родительской спальни и ванной, где шумела вода. Снизу поднимался густой сладкий цветочный запах, который напомнил о еще одном странном событии: сегодня с утра вдруг доставили двадцать пять роскошных белых лилий, неизвестно от кого и ради какого повода. Папа напрягся, мама была удивлена, но потом все сошлись на предположении, что это кто-то из Анечкиных поклонников так выражает свою симпатию. Загадка заключалась в том, что сама Анечка не имела понятия, кто бы это мог быть: в ее гимназическом классе на пятнадцать девочек приходилось всего шестеро мальчиков, и хотя теоретически каждый из них мог бы купить при помощи родительской карты хоть двадцать пять, хоть двести пятьдесят лилий, не было оснований подозревать кого-то в таком ярком романтическом порыве. Анечка написала пару сообщений с намеками двум-трем самым вероятным кандидатам, но никто не признался. Она сделала несколько эффектных фотографий с огромными охапками цветов, мама, немного поворчав, кое-как распределила лилии по имеющимся в доме вазам, и о происшествии больше не вспоминали. Сейчас тягучие ароматы отчего-то казались зловещими.

Анечка спустилась в гостиную. В огромной комнате ярко горел свет большой хрустальной люстры под потолком, перед широким экраном работающего телевизора в глубоком кресле сидел папа. Вдоль закругленной стены из панорамных окон на полу стояли вазы с лилиями. Картина была привычной, и Анечка немного успокоилась. На экране ведущий выпуска новостей о чем-то рассказывал, жестикулируя и гримасничая так яростно, словно требовал одновременно начала ядерной войны и возвращения смертной казни. Она подошла ближе. Папа сидел неподвижно, телевизионный пульт, который сегодня вечером искали по всему дому и с трудом отыскали в ванной, лежал рядом на широком подлокотнике кресла. Анечка уже собиралась заговорить, как вдруг неожиданно встретилась с отцом взглядом: он смотрел на нее из-за спинки кресла неподвижно застывшими, широко открытыми глазами, и голова его была вывернута затылком к телевизору так, как не мог бы повернуть ее ни один человек. Ни один живой человек.

Анечка хотела закричать, но горло так сжалось от ужаса, что получился только хриплый задушенный писк. Она опрометью бросилась прочь, стремительно взлетела по лестнице вверх и едва не сбила с ног маму, только что вышедшую из ванной в халате и накрученном на голову полотенце.

– Господи помилуй, чего ты несешься так?! Что стряслось?

Ситуация была настолько кошмарной и дикой, что в Анечка потеряла способность речи, в смятении она не могла выговорить, обозначить словами то ужасающее, что увидела мгновение назад, а потому просто схватила маму за руку и потащила за собой вниз. Та в недоумении и слегка упираясь последовала за дочерью.

– Да что случилось?! Куда ты меня тащишь?

Телевизор в залитой светом гостиной еще работал, но папы в кресле уже не было. Рядом с рассыпавшимися из опрокинутой вазы лилиями сидел Вагнер, вздыбив шерсть и уставившись безумно округлившимися глазами в пустоту. Одна из оконных рам была распахнута настежь, и белые полупрозрачные занавески, подхваченные ворвавшимся внутрь холодным ветром, реяли погребальными полотнищами.

– А где папа? И кто окно открыл в такую погоду?

Это походило на кошмарный сон, в котором ты пытаешься закричать, но не можешь. Мама спокойно направилась к окну, и в этот миг развевающаяся занавеска словно бы ожила, уплотнилась, окутала ее и потащила к распахнутым рамам. Мама закричала; полотенце упало на пол с разметавшихся влажных темных волос. Анечка выскочила в коридор и бросилась к входной двери. Она одним движением отбросила тяжелый засов, провернула тугое колесо сейфового замка, услышав, как толстые металлические стержни выходят из пазов дверной коробки, толкнула дверь и поняла, что закрыт еще и нижний замок, запирающийся изнутри на ключ. В гостиной пронзительный мамин крик оборвался. Анечка протянула руку к ключнице на стене: там было пусто. В отчаянии она ударила кулаками в дверь и обернулась. Призрачный серебряный силуэт стремительно приближался к ней от двери гостиной. Анечка бросилась в круговой коридор, мимо гардеробной и гостевой спальни. По нему можно было попасть в гостиную с другой стороны, а потом выскочить в открытое окно: почему-то в этот миг Анечка совершенно точно знала, что это может быть выходом, она даже чувствовала, как использует сопротивление воздуха, чтобы снизить скорость падения, и как группируется в воздухе перед ударом о землю. Она была уверена, что сможет выжить, но белый призрак оказался быстрее, и, когда от окна ее отделяло всего два-три шага, словно материализовался из ветра и яркого света, преградив путь к спасению.

Оставалось бежать наверх. Анечка помчалась по лестнице, слыша, как шелестят по ступеням следом легкие стремительные шаги. Не оставалось времени попробовать запереть дверь или схватить телефон, только успеть открыть окна. Анечка схватилась за рукояти рам, и в отражении в темном стекле увидела серебряный силуэт, приближавшийся к ней словно бы одновременно и сзади, и спереди, из внешней сплошной черноты. Теперь она совершенно четко видела, кто это, могла различить до мельчайших деталей облика, и застыла, как цепенеет перед хищником обреченная жертва. Последним, что она увидела резко обострившимся в последние мгновения взглядом, был остановившийся в сотне метрах внизу припозднившийся пешеход. Он стоял, задрав голову, и видел, наверное, в вышине тоненький девичий силуэт, прижавшийся изнутри к ярко освещенному окну неприступного замка.

Глава 11

Маленькая лисичка настороженно принюхивалась мокрым черным носиком и шевелила пушистыми ушками. Она была похожа на живой огненно-рыжий осенний листочек в примятой пожухлой траве у кромки леса. Утренний туман уже растаял во влажном воздухе, стал легкой облачной дымкой в бледном высоком небе; на листьях папоротника и в ворсинках черно-зеленого мха серебрились последние капли росы. Из лесных зарослей пахло густой растительной сыростью и прохладой. Лисичка еще раз повела носиком и обернулась.

– Ну же, Даша! – Машенька взмахнула рукой в тонкой перчатке. – Беги! Беги!

Белоснежная Медуза под юной баронессой переступила копытами и тряхнула гривой. Лисичка оглянулась – мне показалось, нет, я был совершенно уверен в том, что видел, как она улыбнулась! – и прыгнула вперед. Несколько мгновений скачущий рыжий комочек еще мелькал среди переплетения ветвей, меж берез и осин, а потом скрылся из виду.

– Почему Даша? – спросил я.

– Не знаю, – пожала плечами Машенька, – просто нравится имя. Нужно же было ее как-то назвать.

Моя Сибилла флегматично жевала, опустив голову и выбирая среди выцветшей желтизны стебельки позеленее.

– Может быть, стоило отвезти ее куда-то в другое место? – предположил я. – В заповедник какой-нибудь или просто в леса побольше?

– Здесь тоже довольно обширный лес, – ответила Машенька. – Сначала болото и старое кладбище позапрошлого века – мы там с Вольдемаром в детстве часто играли, когда еще дружили, – а потом за оградой Усадьбы леса тянутся на юг и на запад до Мокрово, это заброшенная деревня такая, и дальше. Тут полно живности всякой, мышек много, зайцы водятся, так что Дашенька не пропадет.

– Обида Григорьевна рассказывала, что раньше в Усадьбе тоже жили множество мышей, а потом все отчего-то ушли, – заметил я.

– Не помню, это давно было, когда папа после смерти дедушки только что здесь обосновался. Но ведь хорошо, что мышки пропали, правда? Иначе пришлось бы везде разбрасывать яд, расставлять мышеловки... Ужас!

Она передернула плечами.

– И птицы не садятся на крышу...

– Это потому, что у нас ветхая кровля, – объяснила Машенька, – папа так говорит. Вы знаете, что бакланы, например, могут пробить даже крышу современного стадиона своими клювами? Вот поэтому они к нам и не садятся, чтобы не повредить ничего.

В ее ясных синих глазах отражалось светлое туманное небо. Солнце поднялось уже высоко; время подходило к полудню. Я оставил логику объяснения странного поведения птиц без комментариев и предложил:

– Что ж, может быть, вернемся и перейдем к составлению плана уроков?..

Машенька надула губки и энергично замотала головой.

– Давайте попозже? Поедемте лучше на наших мальчишек посмотрим, а? Ну пожалуйста!

По случаю вчерашнего бала утреннюю пробежку отменили, а завтрак перенесли на десять утра. К тому времени, как мы уселись за стол в Обеденном зале, вся Усадьба, от воспитанников до Герасима и Архипа, была в курсе нашей с Графом дуэли и ее исхода. Он сам держался с невозмутимым достоинством; мальчики поглядывали с уважением, Эльдар покивал и прикоснулся сжатым кулаком куда-то в область сердца, и даже Вольдемар посмотрел без обыкновенной для него ненависти и с каким-то оттенком сдержанного интереса. Моя левая рука покоилась на черной шелковой перевязи, и Вера заботливо ухаживала за мной, помогая уложить на тарелку омлет и спаржу. Машенька, вернувшаяся из кабинета своего папы, источала скромное торжество и была похожа на отличницу на собственных именинах. Аристарх Леонидович, как настоящий лидер и истинный педагог, воспользовался актуальной повесткой и объявил день упражнений в спортивных играх, стрельбе и рукопашном бое, по обыкновению разразившись за завтраком мотивирующим спичем.

– На протяжении тысячелетий аристократия формировалась на основе военной элиты! Героями «Илиады» являются только цари и военачальники знатного рода: они ведут друг с другом торжественные беседы перед тем, как сойтись в смертельной схватке, а о присутствии на поле сражения всякой прочей пехоты можно догадаться только по забрызганным кровью колесам на царских боевых колесницах. В «Песне о Нибелунгах» подвиги совершают короли и маркграфы, десятками и сотнями укладывающие обыкновенных ратников и простолюдинов, пока не встретят в бою достойного и равного себе противника для поединка, а в «Песне о Роланде» натиск сарацин сдерживает бретонский граф в компании не менее титулованных сподвижников. Это полностью отражает историческую реальность, ибо делом настоящей знати всегда была война: например, в разгромной для французов битве при Азенкуре погибли несколько десятков графов, герцогов и баронов, сотни попали в плен, а англичане едва не потеряли в бою самого короля! Рыцарская конница атаковала первой и начинала бой, потому что подлинная элита никогда не позволяла себе прятаться за спинами крестьян и податного сословия...

Аристарх Леонидович сообразил, что сболтнул лишнего, сделал добрый глоток из бокала с портвейном, бросил в рот оливку, утер губы салфеткой, откашлялся и продолжил:

– У меня есть собственная концепция исторического развития, которую я называю теорией деградации... впрочем, признаю, что над названием еще следует поработать. Я непременно включу ее изложение в свою книгу. Суть идеи в том, что мы слишком легко уверовали в поступательное движение развития человечества, в будущее высоких технологий, видя единственные опасности в экологических бедствиях или каком-нибудь фантасмагорическом восстании машин. Отчего-то совершенно сброшены со счетов сценарии возврата к состоянию исторического и культурного средневековья, а то и первобытного строя в результате глобальной катастрофы, вызванной, скажем, настоящей мировой войной, которая приведет к стремительному истощению экономики и архаизации общественного уклада. В течение жизни одного поколения исчезнет все, что мы привыкли считать неотъемлемой частью нашей цивилизации, от интернета до декларации равных прав и свобод. Подобного рода постапокалиптические сюжеты довольно популярны в книгах и фильмах: обычным людям приятно фантазировать о том, как в ситуации сброшенных социальных настроек они вдруг проявят себя лидерами и героями, но ничего подобного – новая знать вновь сформируется на основе самых агрессивных и смелых, а все прочие привычно займут свое место в строю безымянных пехотинцев, тех самых, которых перемалывают колесницы царей. Элита должна быть готова силой и личной доблестью доказывать свое право на власть, именно поэтому только у нас в Академии, – тут фон Зильбер поднял палец и значительно обвел всех взглядом, – уделяется особое внимание тренировкам по владению оружием и боевым искусствам. Тем более что и погода, как я вижу, благоприятствует.

Мальчишки явно оживились, а Василий Иванович даже захлопал в ладоши, и только Никита заметно взгрустнул: у него было лицо человека, удачно стащившего накануне пару бутылок шампанского, сполна этой удачей воспользовавшегося и ныне менее всего расположенного к физическим упражнениям.

После завтрака воспитанники с фирсами отправились на спортивную площадку, расположенную с северной стороны за огибающей Усадьбу кольцевой дорожкой. Я было собрался пригласить Машеньку в Библиотеку, чтобы обсудить будущие занятия, но вместо этого она потащила меня выпускать в лес лисичку, а вот теперь смотрела так трогательно-просяще, что отказать не было решительно никакой возможности.

– Ура! Я знала, что у вас есть сердце! – радостно объявила она. – Мы всего-то посмотрим немножко – и сразу учиться, обещаю! Догоняйте, только не спешите слишком!..

Машенька, наверное, из деликатности, сначала и сама старалась не ехать чересчур быстро, но все же потом не сдержалась и отпустила Медузу в галоп; ослепительно белая лошадь, будто подхваченное ветром летнее облако, неслась по-над серой пустошью, изрытой копытами после недавней охоты. Ярко-голубой жакет наездницы быстро удалялся, пока не скрылся за поворотом у той возвышенности, где накануне располагались фон Зильбер, Вера и я. Моя Сибилла с достоинством шла уверенной, быстрой рысью, и, казалось, совершенно не нуждалась в моих указаниях. Мне не раз приходилось слышать, что между всадником и его лошадью устанавливается своего рода ментальная связь; после нашего безумной скачки галопом мы с Сибиллой держались друг с другом подчеркнуто индифферентно и официально, словно двое ранее малознакомых коллег, у которых впоследствии бурного корпоратива появились общие неловкие воспоминания и которые на следующий день встретили друг друга у кофейного аппарата. Мы обогнули Усадьбу с севера, пересекли темную аллею старого парка и неспеша приближались к спортивной площадке, плотно утоптанному грунтовому полю, размером с футбольное, с полустершимися следами широких белых полос разметки. Машенька была уже здесь и разговаривала о чем-то со стоящим рядом Филиппом. Я подъехал поближе; Машенька обернулась, приложила ладошку к глазам, заслоняясь от солнца, растворившего легкие облака в холодном голубом небе, увидела меня и помахала рукой.

На площадке затеяли игру в городки. Когда мы спешились с лошадей, как раз сыграли полтура, и Эльдар с линии кона пытался попасть увесистой длинной битой по сложной фигуре из выложенных в один ряд городков. Бросок вышел чересчур сильным, и бита взметнула землю далеко за фигурой. Эльдар с досадой хлопнул по бедрам ладонями и чертыхнулся.

– Слишком широко ноги расставил, – заметила Машенька. – И рукой махнул от плеча, вот и улетела.

Эльдар зыркнул, но ничего не сказал. За биту взялся Лаврентий: попыхтел, прицеливаясь, тяжело разбежался и запустил ее так, словно собирался сбить низколетящий беспилотник.

– Заступил! – закричала Машенька, показывая пальчиком на черту. – Заступ, смотрите, заступ!

У Филиппа получилось удачнее: из пяти городков бита снесла два, далеко разлетевшихся по площадке. Машенька захлопала в ладоши, но, когда Филипп, подойдя ближе, бросил еще раз с полукона и промахнулся, всплеснула руками.

– Ну а ссутулился-то зачем?!

– Может, сама попробуешь? – сквозь зубы процедил Вольдемар. Он зло щурился из-под козырька бейсболки; меж почти сомкнутых век один глаз казался поверхностью белесого льда, а другой зиял пустой чернотой.

– Запросто!

– Мы же собирались только посмотреть, – напомнил я, но Машенька уже побежала за битой.

Петька быстро собрал городки и ловко составил из них «пушку».

– По три броска на фигуру! – объявил Граф.

Партию начали заново. Игра всем очевидно была знакома: первые четыре фигуры все выбили без особого труда, уложившись в лимит бросков; Машенька снесла каждую с одного удара. Она двигалась так ладно, что я невольно залюбовался, да и не только я, но и мальчишки бросали горящие взгляды, и Граф, хоть и напускал безразличный вид, но смотрел с восхищением из-под приопущенных век, и толстый Захар пытался отвести глаза, но не мог, и Петька, забывшись, глядел, раскрыв рот, похожий на впавшего в транс старого пса. Я заметил, уже не впервые, но только сейчас осознав это, как поразительно быстро Машенька меняется – и не только внутренне, мгновенно становясь из молоденькой холодной гордячки непосредственной, веселой и чувствительной девочкой, почти ребенком, и так же быстро превращаясь обратно, – но и внешне, физически: из хрупкой и тоненькой барышни сейчас, на игровой площадке, она стала сильной и атлетичной, какими бывают профессиональные спортсменки – плечи словно бы сделались шире, под тонкой тканью брюк для верховой езды заметны были гибкие мышцы выпуклых бедер, и каждым взмахом отправляла увесистую деревянную биту так точно, что та сносила разом все городки, как будто ударной волной.

После сложной шестой фигуры из игры выбыли неуклюжий Лаврентий и Никита, который, кажется, принял проигрыш с облегчением. Седьмой была «артиллерия» – с ней не справился заметно уставший Эльдар, засыпавшись на последней оставшейся рюшке, а Машенька выбила фигуру одним сильнейшим ударом, которым можно было бы пробить ворота Трои. Вольдемар не уступал сестре: он был похож на безжалостного истребителя городков, действующего с холодной яростью вампира и точностью киборга, и метал биту так, словно испытывал к деревянным рюхам личную, глубоко затаенную ненависть. Но на тринадцатой фигуре при последнем броске бита сорвалась с руки и ушла выше; Машенька иронически зааплодировала; Вольдемар зло наподдал ногой землю и отошел в сторону. Филипп тоже выбыл; в игре остались Василий Иванович и Машенька, которые теперь бросали биту по очереди. Машенька раскраснелась, скинула свой голубой жакет и осталась в тонкой белой водолазке, еще сильнее притянув к себе взгляды; русый локон выбился из прически, и она дула на него перед тем, как метнуть биту. Василий Иванович дважды промазал и чуть не плакал от обиды и злости, и тут Петька, который, кряхтя и переминаясь, уже не обращал внимания на Машеньку и не отрывал глаз от игры, вдруг не выдержал:

– А ну-ка, дайте я подсоблю! – и побежал к линии кона.

– Это нечестно! – воскликнула Машенька.

– Да ничего, я разочек всего! – не глядя, отмахнулся Петька. Это было ошибкой.

– Ты поспорить со мной решил? – ледяным тоном осведомилась баронесса.

Петька сообразил, отступил и поднял ладони. Василий Иванович шмыгнул носом, но протестовать не стал и уныло взялся за биту. Я заметил, что, хотя старший фон Зильбер был даже примерно не ровня отцам воспитанников Академии, с Машенькой они держались с почтительным уважением.

– Пусть поможет, – предложил я. – Это ничего не изменит.

Я говорил негромко, но Петька услышал.

– Вот, и господин учитель поддерживают! Дозвольте, Мария Аристарховна?

– Один раз, – снисходительно согласилась Машенька.

Петька подмигнул мне по-свойски, радостно потер руки и встал позади Василия Ивановича, плотно прижавшись к нему и бережно взявшись своей лапищей за его тоненькое запястье, подобно Зигфриду, помогающему Гунтеру завоевать в соревнованиях благорасположение грозной Брюнхильды.

– А ну-ка, вот так биточку отведем в сторону... локоток выше... шагаем, и ррррраз!

Бита, вращаясь, стелющимся полетом пронеслась над самой землей и мощным ударом вынесла все пять городков за линию. Василий Иванович счастливо засмеялся и был так рад, что даже не слишком расстроился, когда на следующей фигуре Машенька со второго удара одержала убедительную победу.

– Игра окончена! – объявил Граф. – Мария Аристарховна, благодарим, что почтили нас своим участием! Господа, прошу всех перейти на стрельбище.

– Я тоже хочу стрелять! – заявила Машенька.

– Ты же не умеешь, – неприязненно заметил Вольдемар.

– А меня Родион Александрович научит! Правда?

Все повернулись ко мне. Не оставалось ничего другого, как только кивнуть.

Стрельбище было сооружено из подручных средств, но толково и со знанием дела: оно представляло собой прямоугольную площадку метров тридцати в длину и примерно пятнадцати в поперечнике, огражденную с трех сторон трехметровой стеной, грубо сколоченной из толстых, неструганых досок. С внутренней стороны стены были обиты толстым серым войлоком, изрядно разбухшим от сырости, а на задней стене заметно истрепанном пулями. Между стен на массивных опорах в пятнадцати метрах от линии огня стояли два больших дощатых щита, на переднюю поверхность которых, также обшитую войлоком, крепились мишени, и несколько обрезков бревен разной высоты. У левой стены валялось с десяток металлических банок со следами оборванных этикеток и пулевых отметин, набитых тряпками и залитых оконной замазкой. На одной из банок красной краской была грубо намалевана ухмыляющаяся рожа. В утоптанной траве рыжели отстрелянные гильзы.

На врытый в землю широкий деревянный стол с облупившейся краской выложили два пистолета Ярыгина «Грач» и несколько картонных упаковок с патронами. Захар приволок толстую пачку бумажных силуэтных мишеней и повесил две из них на щиты. Граф вытащил блокнот, раскрыл его, вооружился карандашом и объявил:

– Первая пара: господа Идрисов и Знаменский!

Эльдар и Никита подошли к столу; Прах и Захар споро снарядили обоймы и подали оружие господам. Надо сказать, что стреляли воспитанники очень неплохо: на десяти выстрелах с пятнадцати метров даже не лучшим образом ощущавший себя Никита выбил 75 очков, немного уступив Эльдару, а Лаврентий чуть позже и вовсе неожиданно оказался отличным стрелком, набрав почти 90.

– Господин Шмидт и госпожа фон Зильбер!

Филипп и Машенька подошли к столу с оружием; Филипп стрелял первым: девять пуль легли в круг, очерченный линией «восьмерки», и только последний выстрел ушел ниже и попал в «шестерку».

– Восемьдесят четыре! – подсчитал Граф.

Машенька взяла пистолет обеими руками, направила его в сторону мишеней и стала целиться, прижмурив левый глаз и чуть отклонившись назад. В свете неяркого солнца вокруг темно-русых волос засиял золотой ореол. Она была похожа на юную святую какого-то мистического культа или самую изящную из воинственных мифических дев. Все замерли.

Ударил выстрел, и гильза, вращаясь, отлетела в траву.

– Пять!

Машенька дунула на челку, встала потверже и снова выстрелила. Пуля разорвала бумагу мишени за пределами круга, уйдя в «молоко».

– Мимо!

Она повернулась и жалобно посмотрела на меня.

– Можно?.. – спросил я у Графа.

Тот кивнул.

Я подошел к Машеньке.

– Вы стоите неправильно, – сказал я, – и попробуйте не выпрямлять руки так сильно...

– Нет, – она мотнула головой. – Покажите.

Ее глаза были совсем близко. Я встал позади нее, точно так же как Петька, когда взялся помочь Василию Ивановичу с игрой в городки. Раненая рука мешала; я вынул ее из перевязи и опустил, готовый к резкому приступу боли, но ничего не почувствовал. Машенька ждала, держа пистолет в вытянутых руках, и, когда я высвободил левую руку, прижалась ко мне спиной. Ее тело под тонкой тканью водолазки было горячим и упругим. Волосы нежно щекотали мое лицо и пахли сладковатым цветочным ароматом, который казался странно знакомым. На шее под нежной фарфоровой кожей вздрагивал пульс в такт частому биению сердца.

Я аккуратно приподнял ее руки и прицелился.

– Теперь нажимайте на спусковой крючок, только медленно...

Грянул выстрел, пистолет дернулся вверх; на мишени взлохматилась обрывком бумаги дыра на линии между девяткой и десяткой. Я положил свой палец поверх ее холодного пальчика на крючке и сказал:

– Давайте я теперь сам...

Следующие семь выстрелов легли ровно в центр мишени, полностью уничтожив цифру 10.

– Восемьдесят пять!

Машенька восхищенно вздохнула.

– Послушайте, ну вот это уже и в самом деле нечестно! – протестующе воскликнул Филипп, встряхнув темной челкой.

– Да? – отозвалась Машенька.

Я хотел было отойти, но она меня удержала, и я так и остался стоять, почти обняв ее сзади.

– А Петьке можно было Василию Ивановичу помогать?

– Один бросок всего, – возразил Филипп, – а не восемь выстрелов кряду. Давайте тогда за меня будет Скип стрелять, если уж на то пошло.

– Ну и давайте!

Граф обреченно махнул рукой, но прочим идея понравилась: происходящее явно разнообразило обычное течение тренировочных состязаний, и все с удовольствием наблюдали, как Скип неспеша вышел к огневому рубежу и встал рядом со мной. Машенька и Филипп отошли в сторону. Захар поменял на щитах мишени. Мы со Скипом молча зарядили по десять патронов и вставили магазины в рукояти пистолетов. Он взглянул на меня.

– Начинай, – сказал я.

Скип пожал плечами, шагнул вперед левой ногой, принимая штурмовую стойку, вскинул оружие и, почти не прицеливаясь, без пауз выстрелил десять раз подряд. Грохот частых выстрелов был похож на звук разрывающегося фейерверка. На месте центра мишени образовалась дыра, словно кто-то по линии перфорации вырвал ровный кружок.

– Сто! – объявил Граф.

За спиной засвистели и зааплодировали. Скип равнодушно отложил пистолет и отступил. Когда я досылал патрон, мое левое плечо вновь пронзила острая боль, так что нечего было и думать о том, чтобы стрелять двумя руками, и пришлось встать в классическую стойку, вполоборота, вытянув правую руку. Скоростной стрельбы из такого положения не получится, но с точностью обычно проблем не бывает, и я аккуратно положил десять пуль в центр. Затвор, лязгнув, замер в крайнем заднем положении.

– Сто!

– Ура! – воскликнула Машенька.

– Переставить мишени на двадцать пять метров, – скомандовал Граф.

Захар с Петькой, кряхтя и краснея, с натугой отволокли тяжеленные щиты дальше. Позади воспитанники спорили и делали ставки, причем большинство склонялось не в мою пользу, и только Машенька предлагала заключить с ней пари и выражала готовность побиться об любой заклад на мою победу, чего, впрочем, делать никто не спешил.

– Давай зарядим по полной? – предложил Скип. – А то что мы как дети.

Я согласился, и мы вставили в магазины по 18 патронов. Петька корявой побежкой вернулся назад, за ним, стеная и картинно держась на поясницу, плелся Захар.

– Теперь ты первый, – сказал Скип.

Вообще стрельба из короткоствольного оружия всегда удавалась мне особенно хорошо; отринув никчемную скромность, могу сказать, что в своей жизни встречал только одного, ну двух человек, которые могли бы составить для меня в этом серьезную конкуренцию. Но сейчас приходилось стрелять одной рукой, из менее привычного и удобного для себя положения, боль в плече давала о себе знать, к тому же я довольно долго оставался без практики, поэтому один выстрел все же немного смазался, и пуля отклонилась от центра, попав в правую нижнюю часть «девятки».

– Сто семьдесят девять! – продемонстрировал Граф навыки устного счета.

Скип бросил на меня взгляд, и в его черных глазах мне показалось что-то, похожее на улыбку. Он вскинул оружие и почти небрежно положил семнадцать пуль ровно в центр своей мишени, а последнюю отправил в «девятку», точно в то же самое место, куда попал я.

– Ничья!

Да, теперь я совершенно точно видел, что Скип улыбается, но не успел ни отреагировать на его очевидно нарочитый промах, ни удивиться фантастической меткости, как он вновь предложил:

– Может, по банкам?

Стрелять по довольно крупным увесистым банкам намного легче, чем положить всю обойму в «десятку» за двадцать пять метров; в чем-то явно крылся подвох, я видел это по выражениям лиц фирсов, убирающих щиты в сторону и расставляющих на обрубках бревен импровизированные мишени: они были похожи на ассистентов гениального иллюзиониста, предвкушающих исполнение знаменитого трюка. И точно: когда Захар с Петькой расставили банки на разном расстоянии и высоте, Прах подал Скипу широкую полосу плотной черной ткани, которой тот накрепко завязал глаза.

– Пять выстрелов – пять банок, – сказал Скип.

Все замерли. На этот раз не было никакой скорострельной пальбы: Скип медленно водил стволом пистолета, замирал на секунду-другую, и только потом стрелял, всякий раз сшибая на землю одну из банок. Среди зрителей шелестел восторженный шепот, взорвавшийся свистом и улюлюканьем, когда пятая пуля угодила ровно промеж глаз намалеванной на одной из банок красной физиономии. Скип стащил повязку и протянул мне.

– Теперь ты.

Если в практической стрельбе я упражнялся не так давно, то с завязанными глазами не стрелял, наверное, со времен того самого учебного лагеря, где бурно цвел наш с Верой юношеский роман. У меня было достаточно времени, чтобы запомнить расположение мишеней, но все равно каждый раз при звуке, с которым пуля пробивала тонкую жесть, я чувствовал, как будто случилось небольшое чудо. Едва последняя банка тяжело бухнулась в утоптанный грунт, позади разразилось всеобщее ликование. Машенька кричала «Браво!», а Петька всем сообщил, что «Мы с Родион Санычем свои в доску!».

– Достаточно? – спросил я, понимая, что вряд ли смогу повторить этот результат еще раз.

– Не спеши, – откликнулся Скип.

Он снова завязал себе глаза и подал знак. Захар кое-как переставил чурбаки на стрелковом поле в другое положение, водрузил на них банки и поспешно ретировался. Прах подал Скипу заряженный пистолет. Тот поднял оружие и начал целиться. Происходящее выглядело невероятным: Скип не мог видеть, куда и как Захар поставил мишени, он стоял в это время в повязке, но все равно медленно наводил пистолет, склонив голову и как будто к чему-то прислушиваясь. Ударил выстрел, и в двадцати метрах от нас одна из банок слетела наземь. Скип продолжал целиться, но как-то странно: теперь он почти не смотрел на мишени, но перед выстрелом замирал, иногда чуть сдвигал ствол пистолета, едва заметно кивал и только потом стрелял – всякий раз точно. Подобного мне видеть еще не приходилось.

– Попробуешь?

Не стоило и надеяться повторить этот трюк, но отказываться от вызова было не в моих правилах. Мне завязали глаза. Я ничего не видел, и только изо всех сил прислушивался, стараясь по отдаленному звуку шагов распознать, где Захар расставляет обрубки бревен: вот это, кряхтя, тащит волоком, значит, оно самое высокое и увесистое, а вот это пронес на руках и тяжело бухнул оземь – кажется, широкий и короткий чурбан высотой около метра...

Я почувствовал, как в ладонь легла рифленая рукоять пистолета. Состязаться представлялось бессмысленным, но я все же попробовал стрелять по слуху и памяти. Из пяти банок мне удалось сбить две.

– Вот теперь достаточно.

– Подумаешь, какие-то фокусы! – фыркнула Машенька. – В нормальной стрельбе мы все равно победили!

Спорить никто не стал. Граф извлек из кармана часы с крышкой, взглянул на циферблат и провозгласил:

– Господа, время перейти в зал! Следующие занятия – фехтование и рукопашный бой! Времени уже не так много осталось, господа, поспешим!

– А Мария Аристарховна не желает присоединиться? – холодно поинтересовался Вольдемар, глядя в сторону. – Побоксировать, может быть, или пофехтовать?

– Тебе я бы и в фехтовании задницу надрала, будь уверен! – вспыхнула Машенька. – Только, к счастью для тебя, у меня сейчас урок литературы!

– Ну и правильно, не бабье это дело, – примирительно проворчал Петька.

Машенька бросила в него испепеляющий взгляд, но ничего не ответила.

Мы отвели лошадей на конюшню и передали Архипу. Свою Медузу Машенька нежно погладила на прощание и поцеловала в умную белоснежную морду; мы с Сибиллой ограничились официальным кивком.

В Усадьбе к прохладе и привычным запахам сырости добавились тонкие ароматы скорой трапезы. Было тихо. Я пригласил Машеньку в Библиотеку. Мы сели за широкий письменный стол у стрельчатого окна, я разложил бумаги, чтобы набросать план занятий, но юная баронесса вдруг заскучала: она сидела, облокотившись на столешницу мореного дуба, вздыхала, водила пальчиком по пыльным полкам настольного бюро и отрешенно смотрела в окно. Я тщетно пытался пробудить в ней хоть какой-нибудь интерес, и это было странно, если учесть, что она сама уговорила отца убедить меня давать ей уроки литературы. Наше обсуждение наводило на нее тоску; она оживилась лишь однажды, когда принялась рассказывать, как скверно преподают словесность у них в Пансионе – а зная, как поставлено дело в Академии, я охотно в это поверил – и какой ужасный зануда их педагог. Никаких системных знаний у нее действительно не имелось, лишь откуда-то попавшие в прелестную голову и там каким-то образом удержавшиеся случайные имена, книги, из которых прочитано было от силы пять первых страниц, и обрывки стихотворений, авторов которых она путала меж собой. Я предложил пройти европейскую литературу ускоренным кратким курсом и начать с античности. Слово оказалось знакомым:

– Я ходила однажды на лекцию «Материальный космос античного человека»: было так скучно, что я уснула там раз четыреста, еще и сидела в первом ряду и неловко было уйти.

В конце концов план кое-как был составлен. Машенька записала себе перечень литературы для чтения на неделю, сделав в имени Гесиода две ошибки, и, сразу повеселев, упорхнула. Я не принадлежу к числу тех, кому нравятся миленькие дурочки, человеческая ограниченность и невежество обыкновенно меня раздражают, но Машеньке удивительно шла эта неразбериха познаний; к тому же для меня было совершенно ясно, что глупой она отнюдь не была.

Впрочем, долго размышлять о том я не стал, а пошел в спортивный зал и скоротал оставшееся до обеда время, глядя, как воспитанники азартно наскакивают друг на друга, размахивая мягкими резиновыми муляжами ножей. Между ними расхаживал Резеда, время от времени что-то подсказывая. Это было похоже на то, как учат так называемому ножевому бою в спортивных секциях, и ничего не имело общего с настоящей дракой, когда приходится противостоять яростно атакующему убийце, твердо намеренному зарезать тебя ножом. Обыкновенно в такой ситуации все балетные навыки, приобретенные в фехтовании муляжами, сразу вылетают из головы и человек делает то, что и абсолютное большинство в подобных случаях: вытягивает вперед руки, наклоняется, инстинктивно убирая подальше живот, и пытается что-то говорить нападающему, потому что не верит, что его убивают. Дело, как правило, кончается плохо, так что такие вот тренировки не только бесполезны, но и опасны, потому что могут породить ни на чем не основанную самоуверенность. Я сказал об этом Графу, который наблюдал за занятием, прислонившись к стене и скрестив на груди руки.

– Да, все верно, – согласился он. – Но, что бы ни говорил господин фон Зильбер, этим мальчикам никогда не придется драться всерьез. Разве что если друг с другом, хотя и в этом случае они, скорее всего, отправят вместо себя нас.

После припозднившегося обеда из Анненбаума за Машенькой приехал ее водитель на белом внедорожнике. В отличие от торжественной церемонии встречи, в ритуале прощания принимали участие только Аристарх Леонидович, Обида Григорьевна, крепко расцеловавшая Машеньку в обе щеки, и я. Машину в этот раз подали к южной террасе, и Машенька попросила ее проводить по лестнице вниз. Мы молча спускались по отшлифованному дождями и временем камню широких ступеней; юная баронесса опиралась о мою правую руку; исполинские сфинксы провожали нас взглядами со своих постаментов. Далеко выше и позади, у балюстрады, виднелись фигуры фон Зильбера и Обиды Григорьевны, которая непрерывно махала рукой, как китайский керамический кот.

Водитель распахнул дверцу. Машенька шутливо поклонилась мне и протянула руку. Я пожал пальчики в тонкой белой перчатке.

– Увидимся через неделю!

Под широкими колесами тяжелого джипа заскрипел гравий. Машина развернулась и неспешно поехала по дороге к южному КПП. Я постоял немного, глядя вслед, и вернулся в Усадьбу.

В комнате меня ждал сюрприз: на подушке обнаружился розовый небольшой конверт с запиской внутри. На листочке в линейку с логотипом Пансиона благородных девиц неуверенным почерком было выведено: «Спасибо за чудесный день!», а внизу пририсовано сердце. От листочка исходил сладковатый цветочный запах. У меня появилось странное чувство, как будто что-то теплое нежно коснулось загривка; я быстро отогнал его, вложил записку обратно в конверт и спрятал его в дальнем углу ящика письменного стола.

* * *

День простоял удивительно ясным, и теперь безмятежно клонился к вечеру, словно засыпающий счастливый ребенок. Прозрачный воздух был тих и недвижен, как подсвеченный золотистым холодным солнцем молочно-белый кристалл, в котором застыли причудливо искривленные черные ветви огромных деревьев и очертания легких голубоватых и розовых облаков, будто нарисованные на твердом небесном фаянсе легкими касаниями акварельной кисти.

Из окна моей комнаты на фоне легкой серой ряби морских волн, набегающих на песчаный берег примерно в семи километрах от стен Усадьбы, я различил силуэт яхты, явно стоящей на якоре. Паруса на высокой мачте были спущены. Я некоторое время наблюдал за яхтой: она не двигалась с места. В сочетании с изумительно ясной погодой это наводило на размышления. Я пробыл в Усадьбе уже почти неделю и, какими бы бурными ни выдались последние дни с их балами, дуэлями и стрельбой вслепую, ни на час не забывал как о своей основной миссии, так и про данное фон Зильберу обещание отыскать таинственного шпиона. Сейчас наступил момент заняться вторым и проверить кое-какое предположение.

Я вышел из комнаты; мне показалось, что за дверью комнаты Веры звучат приглушенные голоса. Я прислушался и с минуту стоял, окруженный тишиной, плотной, как старое одеяло. Возможно, мне действительно что-то всего лишь почудилось, или коридоры и залы Усадьбы, как случалось порой, донесли откуда-то странные отзвуки чужих разговоров, а может быть, те, кто скрывался за дверью, услышали меня и затихли, ожидая, когда я уйду. Пока этим можно было пренебречь; я спустился по боковой лестнице на второй этаж, миновал пустой Мозаичный зал, в котором мои шаги по пестрой напольной майолике звонким эхом отражались от голых стен, прошел мимо плотно затворенных дверей учебной аудитории, и через вычурный Китайский зал с тяжелыми драпировками попал в Верхнюю гостиную. Обычно во время свободных часов тут бывало куда более оживленно, но вчерашняя почти бессонная ночь и день, насыщенный яркими переживаниями и физическими упражнениями на свежем воздухе, видимо, утомили воспитанников – сегодня тут за широким столом сидели только Эльдар и Никита, вяло перекидываясь игральными картами, да Василий Иванович устроился в огромном кресле у камина и что-то читал. Дверь в Западное крыло была приоткрыта; за ней находился обширный полутемный тамбур, откуда можно было попасть в каптерку, закрытую сейчас на замок, в медпункт и в казарму – из нее в полумрак пробивались яркий свет и звук голосов.

Я вошел.

В теплом воздухе пахло мужским исподним. Резеда лежал на верхней койке с книжкой в руках и читал, сдвинув густые брови; Прах устроился внизу. Петька по-турецки сидел поверх заправленного одеяла, на нем была линялая тельняшка-майка. Здоровенными кусачками он стриг толстые желтые ногти на ногах и по обыкновению разглагольствовал:

– Горло, когда в него хер засовываешь, – оно выталкивает, а жопа, наоборот, если уж всунул, – затягивает...

Он прервался, внимательно посмотрел на большой палец ноги, примерился и щелкнул кусачками. Острый обрезок ногтя, отлетев, попал Праху в щеку. Тот рефлекторно вскинул руку и шлепнул себя по лицу, словно прихлопывая насекомое. Петька меж тем продолжал:

– На живот положишь ее, вот так ремнем за шею прижмешь к земле, и все, никуда не денется. А когда трахать начал, то уже любая сопротивляться перестает. Только лежит и плачет.

Я постучал согнутым пальцем по притолоке:

– Прошу извинить, что прерываю ценный обмен опытом, но мне нужен Граф. Кто-нибудь в курсе, где он?

Резеда выглянул из-за книжки и ответил:

– Они с Захаром поехали в лес покойника закапывать. Николая. Скоро вернутся.

Я посмотрел на обложку: на ней был изображен человек с густыми усами и в терновом венце на голове, а ниже стояло заглавие – ECCE HOMO.

– Нравится Ницше?

– Ну да, – откликнулся Резеда. – У нас с Прахом командир один был, большой ценитель его философии. Он и подсадил, можно сказать. Я уже все книги прочел, которые нашел в переводе, эта последняя. Потом, наверное, за Канта возьмусь. Или за этих, экзистенциалистов. Не решил еще.

– А что с командиром случилось? – полюбопытствовал я.

– Преставился.

Петька снова клацнул кусачками, посмотрел на меня и осклабился:

– Что, барышню проводили уже?

Я строго взглянул на него и вышел, но за дверью на минуту приостановился и услышал, как Петька ворчит:

– ...Дерзкая очень, много воли берет. Аристарх Леонидыч разбаловал, а надо было лупить хорошенько. Как в народе говорят, знаешь? Бей бабу молотом, будет баба золото, вот как! Дали бы мне ее на воспитание на недельку, я бы ей мозги на место вставил, а потом и еще вставил бы кое-что... – и засмеялся сиплым лающим смехом.

Я повернулся и остановился буквально в секунде от того, чтобы снова войти в казарму.

– Не сейчас, – сказал я сам себе из темноты. – Еще успеешь.

Мне захотелось выйти на воздух.

Над верхней террасой в вечереющем небе зажглись первые, самые яркие холодные звезды. Черный лес вдалеке был непроницаем, как космос, он дышал холодом и таинственной тьмой, в его глубине представлялись сокрытыми обиталища потусторонних существ и сказочных чудищ, но я знал, что сейчас где-то неподалеку Граф и Захар прикапывают в болотистом грунте тело псаря Николая. Я даже увидел как будто эту картину: неглубокая яма сочится затхлой водой, Захар, кряхтя и жалуясь на больную спину, бросает туда плотно укутанный в пластик продолговатый белесый сверток, а рядом бесстрастный подтянутый Граф посматривает на часы и светит ручным фонарем.

Справа у лестницы мелькнул красноватый отсвет. На ступенях сидел Скип и курил. Он сутулился, согнутые колени длинных ног торчали вверх, и это делало его похожим на странное изваяние, грифона или горгулью, ожившее и сменившее крышу замка на сумрачный угол террасы.

Я подошел и сел рядом. Скип покосился, но ничего не сказал. Огонек сигареты, разгоревшись с едва слышным треском, резкими тенями и светом очертил его горбоносое худое лицо. Он молча протянул мне открытую пачку. Я покачал головой.

– Бросил.

Мы еще помолчали. Я смотрел в сторону леса, не появятся ли огни фар. Минуты тянулись медленно, как густой темный сироп.

– Ждешь кого-то? – наконец спросил я.

– Филиппа. Едем сегодня готовить его курсовой проект.

– Что за проект?

– Узнаешь, – усмехнулся Скип. – Если задержишься здесь.

– Как ты стрелял по смещенным мишеням вслепую?

Он повернулся ко мне. В черных глазах красными точками вспыхнули отражения тлеющей сигареты.

– Мне Лиза помогала.

В легких сумерках еле слышно вздохнул и затих ветерок, как будто легкий сквозняк из мира иного прошелестел по траве, когда кто-то на миг приотворил двери.

– Ты верующий? – спросил Скип.

– Скорее агностик.

– Тогда, может быть, не поймешь...

Он щелчком отбросил окурок – тот взлетел по широкой дуге, рассыпая мелкие искры, и исчез в темноте, как сгоревший метеорит – и закурил снова.

– У меня мать очень верующая была. В церковь ходила. Все пыталась меня молитвам учить, но я плохо запоминал. Осталось в памяти только начало какого-то псалма: «Благословен Господь Бог мой, научаяй руце мои на ополчение, персты мои на брань» – типа того. Мне понравилось, вот и выучил. Я биатлоном занимался, в восемнадцать мастера спорта получил. Потом в спецназе служил, по контракту, снайпером разведроты, и, когда на задачу выходили, повторял про себя часто. Ни одной царапины не получил за десять лет службы. И не промахнулся ни разу, вот так.

А потом решил уволиться, как-то достало все. Устал, наверное. Потом оказалось, что глупость сделал: только уволился, самая тяга пошла – и по деньгам, и вообще. Если бы Лиза была тогда, она бы, наверное, отсоветовала. В общем, ушел на гражданку, но я же ничего не умею другого, только воевать. В итоге устроился, так сказать, в альтернативные вооруженные силы, типа фрилансером. Работа та же, по сути, только попроще, риски другие и платили больше. Как-то раз одного барыгу почти с километра снял, через речку. Дело было зимой, на Крещение, это когда все в прорубь ныряют. У него дом стоял на берегу реки: стены, система наблюдения, не проберешься. Со стороны берега стен не было, но охрана патрулировала постоянно. И тут так удачно это Крещение. Ну я залег в лесу на другом берегу напротив. Маскировка там, все дела. Пока лежал, все повторял про себя: «Благословен Господь Бог мой...» Дождался, когда он с охраной к проруби выйдет, и поймал одним выстрелом в голову, как раз в момент прыжка. Пока достали его из воды, пока сообразили, я уже винтовку сбросил и на лыжах ушел, меня в трех километрах напарник ждал на машине. На трассе менты остановили, проверили, а у нас два комплекта беговых лыж в багажнике, костюмы спортивные, типа кататься ездили. Отпустили.

Два года назад получаю новую задачу. Обычно мне по основной специальности дела поручали, а на этот раз нужно было войти внутрь дома и там отработать. В исходных сказано, что хозяин будет один, кто-то из прислуги ключи передал от задней двери, и пообещали, что сигнализацию выключат. Охраны нет, собак тоже. Дело простое, зайти и выйти. Работали группой: два человека со стороны заказчика и я с напарником. Ну как напарник: два раза дела делали вместе. Ржавым звали, рыжий был потому что. Вечером подвезли к дому, встали в узком проулке рядом с мусорными баками, выдали ключи, балаклавы и по «Кедру» с глушителями. Я и Ржавый зашли на участок, а эти двое остались в машине ждать.

Открыли заднюю дверь, вошли в дом. И вот тут уже чувствую, не то что-то. По запаху, понимаешь? Такой запах – не тревожный, а как будто смутно знакомый, из детства. Прошли через кухню – огромная такая, у некоторых квартиры в новостройках поменьше, чем та кухня. Под дверью в гостиную полоска светится, голоса звучат вразнобой, смеется кто-то. Я подумал тогда, что телевизор работает: нам же сказали, что хозяин один будет дома. Идем тихо, я в уме, как всегда, читаю: «Благословен Господь Бог мой, научаяй руце мои на ополчение, персты мои на брань...»

Толкнули дверь, забежали. И тут я понял, почему запах такой знакомый был: пахло выпечкой и свечами на торте. Пять красивых маленьких свечек, и торт такой большой, белый посередине широкого стола. Мы со Ржавым влетели прямо на детский праздник: папа с мамой, бабушка с дедушкой, еще одна взрослая пара – мужчина и женщина – и маленькая девочка в нарядном платьице с блестками. Хорошенькая такая, с темными косами и с розовыми бантами. Еще шарики надувные везде. Все уставились на нас и молчат, только зрачки расширяются во всю радужку. И мы со Ржавым застыли от неожиданности. А девочка, представляешь, так серьезно на меня посмотрела и говорит:

– Здравствуйте.

Счет идет на доли секунды, в ушах от адреналина шумит, но уйти уже невозможно, ты понимаешь...

Я понимал.

– Мелькнула мысль, что мы в балаклавах, никто не опознает, но совершенно не факт, что Ржавый согласится уйти тоже, он уже целится, а я вижу, что люди за столом начинают осознавать происходящее и сейчас крики начнутся. И последнее тогда, про что я подумать успел, это чтобы девочка не испугалась. Ну, не видела, как родных убивают. Это, конечно, глупо, там секунды всего, но все равно... И я первым же выстрелом попал ей точно в лоб. Только бантики подскочили в стороны, а она голову запрокинула и осталась сидеть в детском стульчике.

Мы тогда восемь человек положили: семерых за столом, а Ржавый еще какую-то женщину из прислуги нашел – когда дом шерстил, она в ванной пряталась. Может, как раз та, что сигнализацию отключила. Когда из дома выскочили, я посмотрел на часы: десяти минут не прошло. Бежим к машине, и тут я вдруг слышу, как кто-то меня окликает по имени. Я поворачиваюсь и вижу ту самую девочку. Вижу, вот как тебя сейчас: не призрак какой-то полупрозрачный или светящийся, и раны на голове нет, просто обычный живой ребенок, каким была, пока я ее не застрелил. Я в тот момент подумал, что сейчас сам умру от разрыва сердца. А она протягивает ко мне руку и говорит:

– Стой.

А я и так двинуться не могу с места. Стою, смотрю на нее, и тут слышу выстрел с глушителем – как будто плевок, и затворная рама лязгнула. Оборачиваюсь: Ржавый валится с ног, а из машины выскакивает один из этих двоих с пистолетом в руках. Ну, тут я уже вышел из ступора – навыки сработали на автомате – и обоих положил на месте. А если бы Лиза меня не остановила, то сейчас гнил бы где-то в болоте с Ржавым за компанию. Она мне тогда жизнь спасла, через пару минут всего после того, как я всех родных ее перебил. С ней заодно. Кстати, то, что ее Лиза зовут, я узнал еще до того, как в новостях прочитал о том, что мы с Ржавым натворили. Она мне сама сказала.

В общем, как оказалось, целью был не хозяин дома, а его двоюродный брат. Он должность высокую занимал в другом регионе и не поделил что-то с кем-то. История обычная, но один умник придумал, что убрать его нужно не дома, а в другом городе, и обставить все так, как будто бы стал случайной жертвой. Дождались, когда он поедет на день рождения к двоюродной племяннице, и послали нас. По замыслу искать мотивы должны были вокруг отца Лизы, он тоже каким-то бизнесом занимался, а настоящие заказчики оказались бы вне подозрений. Понятно, что я и Ржавый в этой схеме числились расходным материалом. Да вот только не тут-то было. Я ведь это выяснил потому что, всю цепочку прошел: от того, кто непосредственно мне задачу поставил, до основного заказчика. Отмолчаться ни у кого не вышло: я после армии одним только ножиком канцелярским кого угодно за пять минут разговорю. И в живых никого не оставил. Лиза мне помогала: я и жив остался, и не поймали меня благодаря ей. Но знаешь что? Она не просила никому мстить, это я сам так решил. Она ребенок, добрый, как ангел. Нет, даже добрее ангела.

После этой истории пришлось прятаться. Работы не стало. Что было, проел, а дальше что делать? Охранником в супермаркет идти? Тут Лиза помогла снова: подсказала, кому набрать, что сказать. Сюда устроился.

– И как? Доволен?

Он покачал головой.

– Дело не в этом. Хотя в принципе тут нормально: платят, конечно, мало, зато никакого риска, работа плевая, и с Филиппом мне повезло, у нас понимание есть – он, кстати, меня не ударил ни разу. Дело в том, что это мой путь. Лиза так говорит, что мне тут нужно быть.

– Ты сам у нее спрашиваешь?

– Когда как. Иногда я ее зову, если хочу что-то спросить, но тут раз на раз не приходится: может прийти и ответить, а может и промолчать. Чаще всего она сама приходит, чтобы посоветовать, подсказать что-то. Вот, кстати, про тебя она мне говорила за день или два до того, как ты появился.

– И что говорила?

– Разное. Тебе всего знать не обязательно. Рассказала, например, что несколько лет назад ты троих на тот свет отправил. Они на какую-то женщину напали в квартире, а ты разобрался. Так?

Я повидал и пережил в своей жизни достаточно, чтобы история о девочке-призраке могла меня как-то по-особенному тронуть, но сейчас почувствовал зябкий холод – или это просто осенний вечер дохнул свежей прохладой.

– Стрелять с завязанными глазами тоже Лиза тебе помогает?

Скип усмехнулся.

– Ну да, это у нас игра такая. Она же ребенок. Очень веселится, когда все удивляются, как это мне такой трюк удается.

Он чуть нагнул голову, отвернулся, слегка кивнул и сказал:

– Лиза просит тебе передать, что Граф вернулся. Он по другой дороге проехал, отсюда не было видно.

Я встал.

– Передай Лизе мою благодарность.

– Сам ей скажи. Это ты ее не можешь ни видеть, ни слышать, а она слышит все. И все замечает.

* * *

На главной лестнице я чуть не столкнулся с Филиппом, который несся вниз в куртке нараспашку, перескакивая через две ступени и одновременно пытаясь заправить в болтающиеся брюки выехавшую рубашку. В Верхней гостиной остался только Василий Иванович: он уснул в кресле, забравшись в него с ногами, на полу рядом валялась раскрытая книжка. По столу были разбросаны игральные карты.

В казарме Петька уже закончил свой педикюр и разнообразия ради помалкивал. Теперь вещал Прах:

– ...мы их эклерами называли. Один раз в Сувейде позиции бармалеев из «Солнцепека» накрыли, а у него снаряды термобарические, при взрыве температура под три тысячи градусов, и еще как бы вакуум образуется. Короче, заходим после обстрела в траншеи, а они там все такого одинакового темно-коричневого цвета и раздулись, потому и эклеры... Резеда, помнишь?

– Угу, – откликнулся Резеда с верхней койки и перевернул страницу. – Только не в Сувейде, а в Хама.

– Ну да, точно! И еще от резкого перепада давления глаза у всех вытекли, а жар так лица запек, что как будто глаз вообще не было...

– Зачем перед ужином-то вот это всё, – проворчал Захар. Он сидел у себя на койке и, перегнувшись через живот, с пыхтением стягивал высокие шнурованные ботинки, перепачканные жидкой болотной грязью.

– А ты где служил? Может, сам что расскажешь? – тут же откликнулся Петька.

– Где я служил, тебя не было. – Захар снял наконец один ботинок, добавив новых нот в и без того насыщенный мужественными ароматами воздух казармы.

– Конечно, не было! – Петька весело подмигнул Праху. – Я же не по кухням отсиживался, как некоторые. Вот, кстати, про кухню: ты все к Римме шары подкатываешь, не знаешь, что там на ужин сегодня?

– Сам ты подкатываешь!

– Неееет! – Петька явно наслаждался беседой. – Римма, конечно, баба хорошая, претензий особых нет, но и дрочить не на что.

– А Дуняша? – поинтересовался Прах.

Петька махнул рукой.

– Дуняша так, дворняжка! А вот Мария Аристарховна – вот это да, это порода! Я бы ее...

Я на секунду совершенно четко почувствовал, как сворачиваю ему шею, даже как будто хруст позвонков отдался в ладони.

– Разговорчики! – прикрикнул Граф.

Петька вскинул вверх широкие, как лопаты, ладони, а потом повертел толстыми пальцами рядом со ртом, изображая ключ и замок.

– Можно тебя на минутку? – обратился я к Графу.

Мы вышли в тамбур.

– Слушай, Всеволод, у тебя найдется бинокль?

Он кивнул.

– Да, есть. Шестикратный.

– Одолжишь на ночь?

– Конечно. А зачем тебе, если не секрет?

– Хочу проверить одну версию про нашего осведомителя. Пока ничего определенного, просто идея, но если будет конкретика, то обязательно поделюсь, не сомневайся.

Мы вернулись в казарму, где Петька продолжал подначивать вяло огрызающегося Захара. Граф погремел ключами, набрал код на двери оружейки, скрылся за ней на минуту, а потом вынес мне очень приличный, совсем новый армейский бинокль.

Солнце уже зашло, и на севере быстро сгущалась иссиня-прозрачная тьма. Я открыл окно, чтобы стекло не искажало изображение, и навел бинокль на по-прежнему стоявшую на рейде яхту. Сумерки скрадывали детали, но я смог различить что-то, похожее на параболическое зеркало рядом с палубной надстройкой. На верхушке высокой мачты мерцал красный сигнальный фонарь.

Теперь оставалось ждать.

Ужин тоже сдвинулся по времени на час позже, но к отбою ушли вовремя, и Усадьба быстро погрузилась в непроницаемую тишину: за эти два дня устали все, и воспитанники, и прислуга, и фирсы. Я сидел у окна, не зажигая света, и смотрел на далекий мерцающий огонек мачты, стараясь не задремать. В полночь погасли уличные фонари, Усадьбу объяла непроницаемая чернота сентябрьской ночи. Я время от времени наводил бинокль на скрытую в темноте яхту, ориентируясь на сигнальный огонь, и примерно через полчаса пополуночи наконец заметил, как сквозь мрак засветилась еще одна красная точка, но уже не на мачте, а на палубе. Огонек был совсем крошечный, но очень яркий, и светился ровно и непрерывно.

Я взял фонарь, бинокль и вышел в коридор. Ночная Усадьба всегда полна звуков, даже в тихую погоду: то скрипят и потрескивают рассыхающиеся половицы, то стонут от многовековой тяжкой ноши исполинские деревянные балки, то вдруг водопроводные трубы захрипят, словно человек, которому перерезали горло во сне, то зашепчет и засвистит ветер в каминных трубах, и пойдут гулять сквозняки, разнося по сумрачным коридорам приглушенный плач или сонное бормотание. Но сегодня тишина была мертвой, как в давно разграбленном склепе; только еле слышно капала где-то вода, да из конца коридора доносился раскатистый храп.

Кроме входных дверей ночью в Усадьбе запирались на ключ только жилые комнаты и вход в хозяйские покои Восточной и Западной башен. Даже казарму никто не закрывал на замок, чтобы можно было быстро выскочить по тревоге. Я спустился на первый этаж, прошел через Большую гостиную, ощущая на себе взгляды скрытых во мраке чудовищ, королей и принцесс, кружащихся под потолком, включил фонарь и открыл двери кухни. Направленный вниз луч света очертил силуэты разделочного стола, плиты, закрытых полок, отразился тусклыми бликами в идеально чистых поверхностях – Римма содержала кухню в безупречном порядке. Стараясь ничем не нарушать настороженной тишины, я выдвинул один из ящиков: в нем поблескивали столовые приборы и кухонные ножи – мне подошел средний, с коротким клинком, бритвенной заточкой и удобной пластмассовой рукояткой. Я положил его в карман пальто, аккуратно задвинул ящик обратно, вернулся в гостиную, отпер застекленную дверь и вышел через северную террасу во двор.

Прямо передо мной темнел недвижный фонтан, за ним меж исполинских деревьев уходила в таинственный сумрак аллея. Патрульного не было видно: возможно, он проходил сейчас по другой стороне периметра или вовсе занимался какими-то своими делами, как Захар в ночь трагической гибели псаря Николая. Я подошел к фонтану, повернулся к Усадьбе и навел бинокль на окна второго и третьего этажа. Едва заметная красноватая точка светилась на черном стекле выпуклого полукруглого окна чердака.

Теперь нужно было спешить. Я торопливо запер двери гостиной и взлетел по широким ступеням главной лестницы на третий этаж. Вход на чердак был прямо передо мной. Я прислушался: оттуда не доносилось ни звука. Дверь заскрипела протяжно, как будто недовольная тем, что ее разбудили, и медленно отворилась во тьму. На стекле большого окна еще дрожала светящаяся красная точка. В несколько широких шагов я быстро пересек чердак, и это оказалось ошибкой. В поясницу мне уперся ствол пистолета – это ощущение, раз испытав, не спутать ни с чем, – и знакомый голос с восхитительно чувственными модуляциями произнес негромко из тьмы:

– Держи руки на виду.

– Прости, ты знаешь, что я никогда не любил игр в строгую госпожу.

Я развернулся, сбив ствол левой рукой. Плечо отозвалось на резкое движение оглушающей болью, от которой во рту сделалось сладко, но мне все же удалось поймать правой запястье вооруженной руки, вывернуть ее на рычаг и схватить пистолет. Вера замерла на секунду, но в следующий миг выскользнула из захвата, повернулась спиной, стремительно наклонилась и точным ударом ноги отправила оружие под потолок. Пистолет, вращаясь, исчез во тьме, но через пару мгновений вновь появился в льющемся из окна неверном ночном свете как раз в тот момент, когда Вера, исполнив эффектный кульбит, поймала его с ловкостью настоящей циркачки. Оружие мгновенно вернулось к ней в руку. Она была готова снова направить пистолет на меня, но замерла, почувствовав прижатое к своему горлу острое лезвие.

– Следующий раз выбирай нож. Он лучше подходит для ближней дистанции.

Мы стояли, глядя друг на друга и тяжело дыша. Ее глаза блестели, как ночные колодцы. Превозмогая боль, левой рукой я взял у нее пистолет и убрал в боковой карман пальто.

– Значит, это правда, – сказал я.

– Правда? – удивилась Вера. – О чем ты?

– Ты все еще работаешь на Кардинала.

– Послушай, может, уже уберешь от моей шеи свой ножик, если, конечно, не собираешься меня им зарезать? Ситуация и без того вышла преглупая, давай не будем усугублять ее нелепости. Я до сих пор щадила твое плечо, но, видит бог, если ты и дальше продолжишь эту драматическую мизансцену, я тебе наваляю, и ты это знаешь.

Я это знал, а еще сейчас вспомнил, почему влюбился в нее без памяти четверть века назад, и убрал нож.

– Может, пойдем ко мне и нормально поговорим? – предложила она.

Я согласился, но на всякий случай пропустил перед собой вперед, а потом, незаметно изловчившись, переложил пистолет в правый карман. Ничего еще не было кончено.

Комната Веры была почти точной копией моей, только окно выходило не на север, а на юг, но при этом казалась гораздо уютнее. Я вспомнил, что по такой же причине в учебном лагере мы предпочитали после отбоя собираться в комнате девочек: там всегда было чисто и хорошо пахло, а у нас на полу под ногами скрипел песок и валялись раскрытые сумки, где вперемешку комкались грязные и чистые вещи.

Вера села за стол спиной к окну: привычка располагаться так, чтобы свет слепил не тебя, а другого. Я уселся напротив.

– Ну и как догадался? – спросила она.

– По совокупности признаков, – ответил я. – Не так много есть способов передать информацию на расстоянии, когда заглушены все частоты, и лазер – один из них. Потом увидел яхту в заливе, которая встала на якорь не в самом живописном из мест, но зато точно напротив Усадьбы. Ну а затем на память пришло, как ты придумала способ защиты от слежки при помощи лазерного луча... помнишь?

– Мне удивительно, что помнишь ты! – Вера засмеялась, прикрыла лицо рукой, и я подумал, что это похоже на посиделки старых знакомых, которые радуются общим воспоминаниями и встрече, как будто не пытались несколько минут назад застрелить и зарезать друг друга.

Двадцать пять лет назад нам объясняли, как прослушивать помещение лазером: для этого достаточно навести луч на оконное стекло, и по мельчайшим его колебаниям можно дешифровать, о чем говорят внутри. Защищаются от этого как правило так же, как и от обычной прослушки, созданием импровизированных широкополосных помех: включают воду на кухне или телевизор погромче, однако это не всегда помогает, и хороший декодер сможет распознать голоса среди постороннего шума. Вера придумала кое-что более оригинальное и эффективное: приклеила к стеклу скотчем свой вибратор, полностью перекрыв всякую возможность прослушать помещение лазером.

– Ну и что теперь будешь делать? Сдашь фон Зильберу? Насколько я понимаю, это и есть твое задание, ты же сюда не литературу устроился преподавать?

– Нет, не сдам.

– Почему?

– Потому что ты не та, кто мне нужен.

Я рассказал ей второй вариант легенды: сюжет также начинался с того, что я оказался в Усадьбе случайно, но развитие было иным, и в нем моей целью являлось отыскать таинственного осведомителя, сообщающего вовне обо всех чрезвычайных происшествиях. Казус был в том, что такие известия передавались мгновенно, а лазер можно было использовать только в относительно ясные дни, дождь и туман исключали передачу информации, и это ограничивало его использование, с учетом климата окрестностей Петербурга, примерно пятью десятками дней в году. Вера действительно не была тем тайным агентом, о котором тревожился Аристарх Леонидович, но мне удалось раскрыть ее тайну, и это могло пригодиться.

– Твоя очередь, – сказал я. – С образом преподавательницы психологии, не от хорошей жизни устроившейся в Академию, можем проститься. Зачем ты здесь?

– Я на работе, – ответила Вера. – У старины Карди действительно дела обстоят не очень: на внешнем контуре теперь работают другие игроки, так что внутри приходится соглашаться на то, мимо чего раньше бы прошел, не заметив. Сейчас никакие заказы не лишние. Кто-то анонимный, как водится, вышел на него с просьбой собрать достаточно инсайдерской информации об Академии, чтобы в нужный момент можно было обрушить это заведение, желательно, с грандиозным скандалом. Полагаю, что это все часть каких-то игр где-то в самых верхах, и участвуют в них такие люди, что мы в лучшем случае можем различить подошвы их туфель, и то безоблачным днем. Я тут в роли бомбы замедленного действия: собираю информацию, при случае передаю ее и готовлюсь взорваться, когда придет время.

– И много ли собрала?

– Скажем так: достаточно, чтобы использовать по назначению. Но гораздо меньше, чем можно было теоретически: Усадьба – это как склад взрывчатки, а я просто сгребла немного пороха, чтобы когда-то поджечь.

– Неужели никто этого не заметил? Граф, например?

Вера рассмеялась.

– Ах, брось! Граф, наверное, хороший боевой офицер, хотя и с идеалистическими причудами, но как контрразведчик совершенно бездарен. Мне передали пистолет по частям, а он, что называется, ни духом, ни сном. Устраивает какие-то нелепые обыски в комнатах, когда в самой Усадьбе можно спрятать хоть космический корабль, разобранный на запчасти, столько тут толком никому не известных переходов и закоулков, а если еще добавить четыре тысячи гектаров окрестностей с лесом, старым парком, прудом и пустошами, то выйдет целый город внутри периметра. Граф контрабанду алкашки в Усадьбу прикрыть не способен, не говоря уже о чем-то большем. Кстати, про пистолет. Ты же его вернешь? Женщине нужно как-то себя защищать, особенно когда невозможно даже пройтись по чердаку без того, чтобы на тебя не напрыгнули с кухонным ножиком.

Я поколебался немного, потом вытащил из кармана пистолет, извлек магазин и положил на стол. Когда я сдвинул затворную рамку, один патрон упал на пол и закатился под стул. Я нагнулся, чтобы поднять: рядом с ним тускло поблескивал какой-то маленький круглый предмет. Его я тоже прихватил и незаметно засунул в карман.

– Патроны верну, когда буду уходить.

Вера закатила глаза.

– Господи, как будто я стану в тебя стрелять! Если придется, то управлюсь и без пальбы.

Она взяла пистолет и небрежно сунула под подушку. Я подумал, что мои шансы быть отравленным или задохнувшимся под рухнувшими горами хлама в подвале существенно выросли.

– Знаешь, я в Усадьбе уже полтора года, и вот что скажу тебе: сосредоточься на своем задании, выполни его и убирайся как можно скорее. Здесь явно назревает что-то плохое, я чувствую это, и скоро все рухнет. Это место изрыто загадками, как сгнившее яблоко червоточинами, и если начать их разгадывать, устанавливать причины и следствия, то закопаешься с головой, но все равно ничего не поймешь. Взять, к примеру, этого погибшего мальчика, Глеба, который летом так неловко свалился с лестницы среди ночи: ты знаешь, что Аристарх Леонидович прочил его своей дочери в женихи? И что, породнись он с его семьей, то мог бы обойтись без покровительства лорда-камергера, который, по сути, содержит Академию и самого фон Зильбера тоже? Есть тут тайные связи или нет? Или вот Марта, у которой двоюродный дед работал в Усадьбе, когда тут еще был Институт генетики, во времена СССР, причем в то время имела место какая-то темная криминальная история, и этого деда то ли расстреляли, то ли посадили пожизненно. Отец Марты был здесь сторожем, когда здание стояло пустующим много лет, с риском для жизни гонял вандалов и разного рода любителей абандонов, а сама Марта пришла сюда сразу, как только фон Зильбер переехал в Усадьбу пять лет назад, и устроилась горничной, хотя у самой высшее медицинское образование. Важно ли это? Имеет значение? И насчет местных легенд: клад фон Зильберов, Белая Дева, которую, кстати, наша Дуняша видела неоднократно и визжала по этому случаю так, что в Анненбауме слышали, – но помимо того в девяностые годы это место считали аномальной зоной, уфологи и лозоходцы бродили по территории, а любители конспирологии утверждали, что Белая Дева – это продукт генетических экспериментов, которые проводил тут старший фон Зильбер, отец нашего Аристарха...

– Он говорил, что Вольдемар тоже увлечен генетикой и работает в этом направлении в своей лаборатории под Девичьей башней.

Вера помолчала, отвернувшись к окну, и сказала:

– Некоторые полагают, что Вольдемар не просто увлечен генетическими исследованиями. Есть мнение, что он продолжает дело своего деда.

У себя в комнате я вынул из кармана тот небольшой позолоченный кругляшок, который нашел на полу в комнате Веры. Это была пуговица от форменной куртки, которые носят воспитанники Академии.

Глава 12

У Леры на голове был плотно повязан шелковый цветастый платок, а лицо наполовину закрывали огромные солнечные очки, особенно странно выглядящие осенним пасмурным утром.

– Ты похожа на героиню комедии про шпионов, – заметила Алина. – Так только больше внимания привлекаешь.

Лера подняла повыше воротник бежевого пальто и сделала глоток капучино. Чашку она держала обеими руками и подносила к лицу так, словно хотела там спрятаться.

Кафе на углу канала Грибоедова и Невского проспекта было круглосуточным, из тех, куда обычно приходят под утро, когда закрываются даже самые развеселые питейные заведения, чтобы продолжить затянувшуюся вечеринку и еще немного отсрочить неизбежное наступление будней. Сейчас тут сидели несколько осовелых мужчин и наспех накрашенных женщин, вырванных из сонного небытия беспощадной необходимостью куда-то ехать или идти в семь утра понедельника. Крепкий, коротко стриженный человек в черном пальто и с очень красным лицом сидел за пустым столом и растерянно разглядывал свои большие и такие же красные руки.

Утро зябко куталось в одеяло из серых туч и хмуро выглядывало из-за них, как человек, которого невовремя разбудили. Сквозь заплаканное оконное стекло была видна коричнево-серая громада Казанского и призрачный купол Дома Зингера, увенчанный глобусом, который плыл в бледных сумерках, словно причудливая планета или наполненный туманом аэростат. Алина вздохнула, еще раз безуспешно попыталась смахнуть с пластиковой липкой столешницы присохшие крошки и продолжила чтение:

Лера позвонила, когда еще не было шести утра, разбудив и изрядно встревожив Алину. В динамике шумел ветер, голос у Леры был запыхавшийся; она попросила о встрече – вот прямо сейчас, утром, сможете? – назвала адрес кафе в центре города и отключилась раньше, чем Алина успела о чем-нибудь ее расспросить. Впрочем, причина и повод, кажется, нашлись в новостях. Вчера Алина уже испытала смутное дурное предчувствие от публикации в новостном канале Slush:

Вечером в том же канале, по обыкновению пренебрегая ради эффектного текста такими мелочами, как незавершенное следствие и отсутствие каких бы то ни было экспертных заключений, уже выдали версию в качестве факта:

В конце имелась типичная для Slush ироничная шуточка:

Алина хотела написать Лере, чтобы все-таки уточнить, по какому случаю встреча, но не смогла найти чат: вся переписка вместе с файлами оказалась удалена.

В ранний час просыпающиеся серые улицы были почти пусты. От своего дома на проспекте Культуры до канала Грибоедова Алина долетела меньше, чем за полчаса, почти наверняка поймав по дороге пару штрафов за превышение скорости. Лера была уже на месте: сидела рядом с окном в темных очках, похожих на глаза вымахавшей до человеческих размеров мухи, и держала на коленях пакет с толстой пачкой бумажных листов.

– Экспертизу проводила не я, хотя той ночью дежурила и выезжала на место. Только составила протокол предварительного осмотра, а потом Эдип Михайлович сразу назначил на исследование другого эксперта. Поэтому вчера вечером, когда все ушли, я сняла копию, а сегодня набрала вам. Простите, что так рано. Мне еще на работу нужно успеть.

– Могла бы просто сфотографировать и прислать, – сказала Алина.

Лера отвернулась и промолчала.

– Как ты думаешь, у взрослых повреждения прижизненные?

– Если даже они падали уже мертвыми, то смерть наступила за считаные минуты до удара о землю. Слишком большая высота, почти сотня метров, сложно выделить из комплекса травм те, которые могли быть причинены до падения. Мужчина упал на голову почти вертикально, поэтому кроме раздробленных костей черепа у него многооскольчатые переломы позвонков с полным разрывом спинного мозга, так что практически невозможно сказать, сломали ему до этого шею или нет. Признаков того, что он пытался координировать падение, я не увидела.

– Женщина, наоборот, приземлилась на ноги. Там помимо переломов костей нижних конечностей и разрывов внутренних органов еще и сильнейший компрессионный перелом позвоночника по всей длине столба. При исследовании, может быть, я бы могла установить, есть ли прижизненные переломовывихи в шейном отделе, но визуально, конечно, такое не определить. Но это все не так важно. В квартире наверху была девочка. Вот, посмотрите, я распечатала фото.

Увиденное напомнило Алине посмертные фотографии викторианской эпохи, на которых усопшим придавали вид и позы живых: в кресле с высокой спинкой, напротив большого зеркала, чуть склонив на бок прелестную голову, сидела девушка изумительной красоты; длинные темные волосы обрамляли лицо, чьи застывшие черты не смогла обезобразить даже смерть – казалось, что юная красавица лишь слегка задремала, утомившись созерцанием собственного совершенства. Вокруг кресла лежали длинные белые лилии, словно подношение самой прекрасной из покойниц, принцессе царства теней. Ее глаза были прикрыты, голова поникла к плечу, а на стройной шее темнело что-то, похожее на ожерелье.

– Укус на задней стороне шеи, в выйной области, под волосами, – сказала Лера. – Такой же, как у Белопольской, с травматической ампутацией фрагмента кожных покровов и тканей. Я сфотографировала его и тоже распечатала, вы найдете фото в бумагах. Но в заключении экспертизы об укусе нету ни слова.

Мимо них прошел одутловатый мужчина в распахнутой куртке поверх кофты с капюшоном и в стоптанных кроссовках. Он покосился на разложенные фотографии и листы экспертизы, зацепился взглядом, да так и пошел дальше, скосившись, пока едва не врезался в дверь. Алина стала складывать бумаги обратно в пакет.

– Алина Сергеевна, это все, – решительно сказала Лера.

– Что именно?

Лера стиснула руки так, что побелели тонкие пальцы.

– Я, конечно, вас очень боюсь...

– Звучит как-то не очень, – усмехнулась Алина.

– ... но есть кое-что, чего я боюсь еще больше.

– Кое-что или кое-кто? Неужели Эдик?

– Нет, – отмахнулась Лера. – Это неважно. Вам лучше не знать. Я сегодня встретилась с вами потому что, не только боялась всегда, но и уважала, и сейчас уважаю, а еще очень благодарна за то, что вы для меня делали все эти годы. Но я прошу, пожалуйста, не звоните мне и не пишите, я не смогу больше помогать вам, не стану. Вы видели, наверное, что я удалила всю нашу переписку, а еще все файлы, которые слала вам, со своего телефона, и вот эти фотографии тоже – распечатала, чтобы вам принести, и удалила сразу. Я знаю, вам это дело по какой-то причине представляется важным, и вы, в отличие от меня, очень смелая, я всегда восхищалась этим, но, поверьте, вам тоже лучше отойти от всей этой истории в сторону, как можно подальше, пока не случилось непоправимого. А бумаги, что я дала вам, просто сожгите. Прощайте.

Дверь приоткрылась, впустив в духоту кафе прохладный, пропитанный влагой воздух, и снова закрылась за Лерой. Мужчина в черном пальто уснул, засунув руки в карманы. Следующая встреча была запланирована на десять утра, ехать в офис не имело смысла, и Алина, взяв себе большую кружку черного кофе и порцию блинчиков, размышляла, глядя в окно, за которым на набережной понемногу уже собиралась будничная автомобильная пробка. Наверное, стоило бы обдумать слова и поведение Леры, но Алину они странным образом нимало не обеспокоили, даже наоборот: она была бы удивлена более, если бы ничего такого не происходило, по городу за ней не катались бы черные джипы с номерами, которых нет ни в одной базе, а бывшая ассистентка, пугаясь собственной тени, не назначала бы внезапных встреч и, замаскированная, как девушка Бонда, не передавала бы тайком откопированных документов, чтобы потом распрощаться и пропасть навсегда. Она была готова к чему-то подобному с того самого момента, когда взялась, вопреки здравому смыслу и повинуясь исключительно некоей подсознательной тяге, помочь милейшей преподавательнице сольфеджио снять груз неправедных обвинений с возлюбленного ее погибшей дочери. Алина чувствовала, что все странности последних дней как-то связаны с тем, что она прикоснулась к одной из бесчисленного множества нитей таинственной паутины, весь масштаб которой пока невозможно было представить, где в центре угнездился зловещий бессмертный душитель, а потому не удивилась и тому, что сообщила ей Зоя, когда она набрала ее в девять утра:

– Буквально только что звонили из «ПетроСпецПроектМостоСтрой», – сказала она.

– Откуда? – не сразу сообразила Алина.

– Ну, помнишь некоего весьма представительного господина Безбородко, который внезапно появился у нас в офисе и сообщил, что мы выиграли тендер на неприличную сумму? Так вот, он проявляет настойчивость. Точнее, не он, а его менеджер, который с ним приезжал: поинтересовался, нет ли у нас замечаний и корректировок по тексту контракта, уточнил, когда можно ожидать ответ, а еще пообещал рассмотреть увеличение стоимости наших услуг дополнительно на пятнадцать процентов, представляешь? Ну, разумеется, на условиях эксклюзивности, ибо обещано, что работой нас просто завалят, ничем другим заниматься не сможем. Так вот и выделил прямо – ничем другим! – и добавил, что, если возникнут сложности, они сделают предложение, от которого нельзя отказаться. Мне даже как-то не по себе стало. Как думаешь, что он имел в виду?

– Наверное, предложат войти в правление своего «Петро-Как-Его-Там» и контрольный пакет акций в придачу.

Зоя рассмеялась.

– Кстати, через полчаса снова придет клиентка, которой неудачно в губу гиалуронку вкололи. Некроза в итоге не состоялось, но она поймала кураж и продолжает попытки подтвердить ущерб для здоровья: с психикой и сосудами разобрались, так что теперь работаем с версией, что из-за того укола у нее начались проблемы со щитовидкой и стали выпадать волосы. Думаю, там еще на полтора десятка дополнительных исследований наберется.

– Кормилица наша, – с чувством сказала Алина. – С такой нам никакой Безбородко не нужен. Береги ее, Зоя.

Кофе был недурен, а блины несъедобны. Дождь то падал редкими холодными каплями, то растворялся в воздухе, превращаясь в стылую морось. Прохожие дышали ею и выдыхали влажный туман. Алина дошла до парковки у алтарной стены собора, села в машину и неторопливо поехала через город на север.

* * *

– Не возражаете, если я закурю?

Елена Владимировна Адамова, в девичестве Сидорова, когда-то имевшая известность под именем Леночки Смерть, распечатала красную пачку классического «Marlboro», бледными изящными пальцами извлекла сигарету и щелкнула старинной позолоченной зажигалкой. Тихо затрещал, разгораясь, табак; она сделала глубокую затяжку и, округлив яркие губы, медленно выпустила сероватый дымок в сторону открытой форточки уютной небольшой кухни. Алина на миг пожалела, что больше не курит.

– Вы долго работали с Генрихом Осиповичем?

У нее был приятный грудной голос; пронзительно голубые глаза, чуть прищурившись, внимательно смотрели сквозь дым. Алина пыталась представить, какой ее собеседница была в годы молодости, когда получила свое знаменитое прозвище. В ее внешности и сейчас тонко звучало что-то готическое: необычно бледная кожа, заостренные черты лица, черные волосы с медным отливом, частые серебристые нити в которых изысканным узором переплетались в короткой косе, – а лет сорок назад этот специфический шарм вкупе с родом деятельности наверняка производили сильное и своеобразное впечатление, примерно такое, благодаря которому Алина обратила внимание и запомнила ее на похоронах Левина, стоящей в длинном черном блестящем плаще у края могилы и роняющей в разверстую яму комочек мокрой земли.

– Почти десять лет, – ответила Алина. – Потом я уволилась из Бюро, и полтора года мы совсем не общались. К сожалению.

Адамова еще раз затянулась и стряхнула пепел в фарфоровую пепельницу в виде двустворчатой ракушки. Дым завитками собрался вокруг оранжевого пластикового абажура и медленно поплыл по кухне мимо аккуратных шкафчиков на стенах и беззвучно работающего старенького лампового телевизора на полке под потолком.

– А вот я работала с ним не так долго, как вы, зато общалась потом, можно сказать, всю жизнь. Последний раз созванивалась за день до его смерти. Мы были друзьями, именно друзьями, как бы ни хотелось некоторым увидеть в наших с ним отношениях нечто скандальное, – она поправила на груди черный халат. – Но друзьями действительно очень близкими. Кстати, отчасти благодаря ему я познакомилась с Витей, моим мужем: Генрих Осипович вовлек его тогда в одно дело... Впрочем, то история давняя и уже позабытая. В 85-м году я вышла замуж, потом довольно быстро ушла в декрет, затем еще раз, и к практической работе в экспертизе уже не вернулась, о чем очень жалею, да... Только преподавала немного, и все.

– Елена Владимировна... – начала Алина.

Та взмахнула рукой с сигаретой.

– Я умоляю вас, просто Лена! Мне, конечно, уже под семьдесят, но чувствовать себя старушенцией я отказываюсь категорически.

– Хорошо, – улыбнулась Алина. – Лена, может быть, вы припомните, не рассказывал ли Генрих Осипович о некоем Сфинксе?

– Безусловно, припомню, – серьезно кивнула Адамова. – Рассказывал. Могу поинтересоваться, в связи с чем вопрос?

Хитрить и изобретать легенды не было никакого смысла; к тому же Алина была уверена, что Леночка Смерть с ее прицельным внимательным взглядом моментально распознает любое вранье и тогда, без долгих прощаний и церемоний, просто выставит из квартиры за дверь. Она умолчала только про приключения на старой даче и дневник злосчастной Раисы Игнатьевой, ограничившись упоминанием о смерти единственной свидетельницы по делу Сфинкса. Адамова слушала с интересом, и даже рассмеялась – у нее был удивительно молодой, звонкий смех, – когда Алина рассказывала о визите в Бюро к своему бывшему шефу Эдипу. К тому времени, как она подошла к описанию трагических событий в «Приморской башне», в пепельнице был раздавлен третий окурок, а на плите пронзительно засвистел чайник. Хозяйка вооружилась пестрой прихваткой и стала разливать заварку и кипяток.

– Вам покрепче? Лично я люблю очень крепкий, черный, как нефть.

Алина заверила, что нефть для нее тоже подойдет идеально.

– Так странно, – задумчиво произнесла Леночка Смерть, – что вы сейчас пришли ко мне с этим. Хотя я столько видела в жизни, что пора бы уже перестать удивляться, особенно если это связано с Генрихом Осиповичем. Дело в том, что в нашей последней телефонной беседе он заговорил именно про дело Сфинкса. А еще упомянул вас.

Дверь в кухню вдруг отворилась. Пожилой, но подтянутый и поджарый мужчина с аккуратно постриженными пепельно-седыми волосами, стоял на пороге и внимательно смотрел на Алину. Она вспомнила, что видела его раньше держащим над своей женой большой черный зонт.

– Витя, познакомься, это Алина Назарова, – Адамова заговорила чуть отчетливее и громче, чем обычно; так иногда разговаривают со слабослышащими, иностранцами и детьми. – Она моя бывшая коллега, пришла поговорить про Генриха Осиповича.

Мужчина некоторое время постоял молча, потом развернулся, вышел и закрыл за собой дверь.

– Простите его, – попросила Леночка. – И ни в коем случае не принимайте на свой счет. Видите ли, год назад у нас погиб сын, Илья...

– Как?! – невольно вырвалось у Алины.

– Он был военным летчиком. Майор авиации, пилот штурмовика. Нам всем тогда пришлось трудно, но Витя перенес это как-то особенно тяжело: уходил один в комнату, постоянно чертыхался, а потом громко с кем-то как будто спорил на высоких тонах и кричал, что его обманули. Со мной говорить об этом и объяснять что-то он наотрез отказался. Наша младшая дочь, она психиатр, считает, что это последствия стресса. Может быть, что и так. В целом он в порядке, но иногда ведет себя странно: не так давно, например, стал постоянно твердить о какой-то тетради, которую у него якобы кто-то украл в поезде, хотя я лично вообще не припомню, чтобы он в последние несколько лет ездил куда-то один... Впрочем, как говорил один мудрый соплеменник Генриха Осиповича, и это пройдет.

Они помолчали. Алина сделала глоток чая: он был терпкий и черный, как будто смола. Леночка вытащила из пачки новую сигарету, с сомнением повертела в пальцах, но все-таки еще раз закурила.

– Генрих Осипович однажды поделился со мной идеей. Это было давно, кажется, в конце 87-го... Да, Илюше как раз исполнилось два года, и он подарил ему такого забавного надувного крокодила, очень зеленого...

Алине показалось, что голубые глаза на мгновение заблестели. Адамова моргнула несколько раз и продолжила.

– Как вы помните, следствие так и не установило, по какому принципу убийца, тот самый Сфинкс, выбирает жертв, а ведь он зачастую всерьез рисковал, только чтобы добраться до определенной девушки. Понимание принципа этого выбора могло бы очень помочь в установлении его личности, но ничего, кроме набора очевидных общих признаков, типа пола, возраста, внешности и места жительства, у сыска не было. Дельных рабочих версий так и не появилось ни у кого по сей день. Генрих Осипович был человеком, который не может... не мог спокойно пройти мимо загадочной головоломки, ему хотелось непременно ее разгадать, и, даже если формально он соглашался с какой-то официальной версией и поддерживал ее экспертным заключением, стремление к разгадке не давало ему покоя. И вот был декабрь 87-го, довольно морозный, мы гуляли в Сосновке, я катила саночки с сыном, и Генрих Осипович рассказал мне, что хочет провести генотипическое исследование жертв Сфинкса. В то время на Западе уже применяли ДНК-тесты в криминалистике, у нас начали изучение человеческого генома, а он всегда был в курсе, как сказали бы сейчас, актуальных научных повесток и трендов. Правда, в случае обнаружения в геноме жертв неких уникальных с точки зрения ДНК человека, но схожих между собой мутаций, все равно бы оставался вопрос, как про них узнает убийца, однако это уже касалось практики сыска, а теоретически мысль выглядела интересной. Генрих Осипович тогда, что называется, загорелся. Очень немногие лаборатории, в которых можно было провести необходимые исследования, находились в ведении Института генетики. На первый взгляд, обстоятельства благоприятствовали: его бывший однокашник, некий Леонид Иванович Зильбер, был руководителем Экспериментального филиала НИИ Генетики и как раз получил звание академика. Казалось, что карты легли удачно, но не тут-то было.

Сначала Зильбер тянул с ответом, ссылаясь на бюрократические проволочки. Меж тем осенью 88-го снова началась серия убийств, отмеченных характерных почерком Сфинкса. Лучше момента для того, чтобы добиться проверки идеи и получить разрешение на проведение генетического исследования жертв, нельзя было и придумать, но Зильбер вдруг ответил отказом. Основания звучали довольно туманно, и Генрих Осипович решил добиться своего через руководство милицейского Главка. Как водится, собрали комиссию. Помню, как он позвонил мне тогда поздно вечером в чрезвычайно растрепанных чувствах. Не знаю точно, что у них там произошло, но он сказал, что его отчитали как школьника, а Зильбер, применив силу академического авторитета и используя неосведомленность присутствующих, аргументировал несостоятельность предложения азбучными истинами, наподобие совпадения ДНК разных людей на 99,9 %. Это, впрочем, не помешало спустя десять лет, ссылаясь на результаты исследования той же самой ДНК, вынести обвинительное заключение – да, несомненному мерзавцу, убийце и педофилу, но вряд ли пресловутому Сфинксу. К тому времени филиал НИИ Генетики уже прекратил работу, так что исследование проводили в Москве. Руководил процессом лично академик Зильбер, и чего стоило Генриху Осиповичу работать с ним вместе, а потом еще и подписать сомнительное заключение, я могу только догадываться. После этого я от него про идею генотипирования жертв Сфинкса очень долго не слышала. И про самого Сфинкса тоже.

Где-то в комнатах негромко бормотал телевизор. За окном на березовую тонкую ветку тяжко уселась ворона, раскачиваясь и стряхивая крупные капли с покрытых черными точками желтых листьев. Алина вспомнила Левина и его всегда немного печальный взгляд человека, мудрость которого рождена многим и прискорбным жизненным опытом.

– Насколько я знала Генриха Осиповича, – сказала она, – он мог отступить, но не сдаться.

– Получается, что знали вы его хорошо, – согласилась Леночка Смерть. – Потому что пять лет назад, в самом конце 18-го, прямо под Новый год, он позвонил мне и поинтересовался, можно ли заехать на часок в гости, причем переспросил несколько раз, будет ли муж дома. Мы тогда давно уже жили одни, дети разъехались и разлетелись. Я сообразила, вечерком завела разговор про добрые старые дни, про времена службы в милиции, про друзей, которые еще остались в живых – а Витя очень чувствительный во всем, что касается прошлого, любит повспоминать, иногда даже то, чего не было, – и в итоге на следующий день он отправился встретиться с одним своим старым приятелем-сослуживцем. Я позвонила Генриху Осиповичу. Он приехал. Сначала, как обычно, посидел, поговорил про разное, помялся немного, а потом достал флешку.

Разумеется, про свою идею он не забыл. С начала нулевых, когда лабораторий генотипоскопии в системе МВД становилось все больше и больше с каждым годом, он, со свойственной ему педантичной тщательностью, проводил исследования генома несчастных девушек, задушенных таинственным Сфинксом. Вы сегодня говорили про то, что серии из пяти убийств продолжались, но не расследовались, а дела прекращались по различным основаниям, – Генрих Осипович рассказал мне об этом пять лет назад. Из отдела экспертизы трупов он перешел на позицию руководителя гистологической лаборатории: во-первых, это исключало необходимость подписывать заведомо ложные заключения судебно-медицинских исследований, что претило его совести; во-вторых, облегчало коммуникацию с различными учреждениями, куда он отправлял под разными предлогами раздобытые образцы ДНК, как правило, вместе с заявками на исследования по другим делам. В итоге ему удалось провести генетический анализ четырнадцати жертв Сфинкса с 2003-го по 2015 год. В 2018-м, как вам известно, убийца пропал. Генриху Осиповичу к тому времени было уже изрядно за семьдесят, и он опасался, что результаты его изысканий пропадут, когда произойдет неизбежное. Близких родственников он не имел, но даже если бы и не так, все равно доверить подобную информацию жене или детям решился бы вряд ли. Я много лет оставалась его другом и единомышленником; он знал, что не просто может довериться мне, но что я пойму всю серьезность и ценность того, что попало мне в руки.

– Он нашел то, что искал?..

– Да, – Леночка Смерть кивнула. – По его словам, удалось выявить уникальные индуцированные мутации, которые не встречаются ни в одном известном науке человеческом геноме, но являются общими для всех жертв Сфинкса. Проблема в том, что в генетике я разбираюсь весьма поверхностно, а Генрих Осипович не объяснил мне, в чем именно заключена выявленная общность. Пять лет назад он просто попросил сохранить его флешку и сказал, что время для огласки выводов еще не настало. Знаете, я страшно любопытная по натуре, просто беда, и, признаюсь, сунула нос в его документы: там несколько десятков таблиц с результатами различных тестов по каждому образцу, всего больше трех сотен файлов, причем без расшифровки и комментариев, просто цифры, буквы, аббревиатуры, похожие на математические формулы – в общем, для понимания сути нужна экспертность, которой я не обладаю, а привлекать кого-то для помощи в расшифровке означало бы нарушить доверенную мне тайну.

– Лена, вы сказали, что Генрих Осипович упоминал меня?

– Он позвонил мне за тридцать шесть часов до того, как его бездыханным нашли на автобусной остановке. Спросил о чем-то незначащем, а потом поинтересовался, словно бы невзначай, не потеряла ли я его флешку. Я ответила, что храню ее бережно. Тогда он ответил – с оговорками, как всегда, – что, может быть, но это не точно, информации на ней скоро найдется применение, и добавил, чтобы если с ним что-то случится, то я не отдавала ее никому, кроме вас. Я в последние годы от него периодически слышала разговоры про смерть и все вот такое – оно и понятно, возраст, но кого-то еще в этом контексте он упомянул впервые. Поэтому, – она встала, – подождите немного.

И вышла. Алина смотрела в окно на соседнюю девятиэтажку и серое небо. На стене тикали часы в виде круглой тарелки с глазами. Через несколько минут Леночка Смерть вернулась и положила на клетчатую клеенку стола маленькую серую флешку.

– Теперь это ваше.

Она снова села за стол и сделала глоток остывшего черного чая.

– И вот что еще: не хочется выглядеть паникершей, но и дурой тоже быть не пристало, поэтому скажу то, что вы и сами наверняка заметили: Генрих Осипович позвонил мне с вопросом про флешку с результатами исследования генома жертв Сфинкса через десять дней после того, как тот убил двоих в квартире на Васильевском острове. А еще через два дня у него оторвался тромб – во всяком случае, так утверждает та молоденькая девочка-патологоанатом, которая делала вскрытие. Искренне надеюсь на то, что у вас здоровое сердце.

– Я регулярно его тренирую, – отозвалась Алина.

– Вот и прекрасно. Вы мне очень понравились, я как будто узнаю себя сорок лет назад, ту, которой была тогда дерзкой и смелой. Я бы хотела и сейчас быть такой. Знаете, я терпеть не могу всяких выражений наподобие «жизнь сложилась...» или «заставила»: мы сами складываем ее, и никто нас не заставляет, к примеру, выходить замуж, рожать детей, но... Порой приходится о чем-то жалеть.

Алина снова увидела блеск в голубых глазах – на этот раз то была давняя, много времени не получавшая выхода страсть к загадкам и приключениям, так хорошо знакомая ей и жившая у нее в душе так же, как и в Леночке Смерть, отказывающейся даже на исходе седьмого десятка лет становиться Еленой Владимировной. Она встала и протянула руку.

– Спасибо вам огромное, Лена. Мы обязательно будем на связи.

– Очень на это надеюсь, – ответное рукопожатие было холодным и твердым. – Если выживете, непременно дайте мне знать, чем все закончилось. Я просто смерть как любопытна.

* * *

В машине Алина взяла телефон, чтобы написать Адахамжону: он был явно уязвлен тем, что они с Зоей вдвоем предприняли ночную вылазку на дачу покойной Раисы буквально сразу после того, как высадили его из машины, хотя и старался не показывать, что обижен, когда выслушивал рассказ про их похождения и забирал копию дневника. Теперь она хотела исправиться и пригласить его в офис, чтобы рассказать о встрече с Леночкой Смерть и вместе посмотреть, что обнаружится на флеш-карте от Генриха Осиповича, но увидела один пропущенный звонок и сообщение:

Похоже, сегодня был день открытий.

Адахамжон появился точно в назначенный час, к шести вечера, когда во дворе сгустились сизые сумерки, словно кто-то обмакнул в прозрачную воду кисточку с аквамариновой акварелью. Солнце еще не зашло, но его не было видно из-за низких туч и домов, и день, словно пораженный осенней сонливостью, клонился в дремоту.

Алина рассказала про исследования покойного Левина и показала флешку, вызвав прилив оптимизма у Зои и вежливый интерес Адахамжона.

– Безусловно, это любопытная информация, но сама по себе она вряд ли может иметь практическое применение без понимания, как именно преступник определял носителей некоей генетической аномалии, о которой идет речь.

– Но если мы это поймем, то и вычислить злодея станет гораздо проще, – возразила Зоя.

– Зачем его вычислять? Раиса Игнатьева буквально указала нам на него в своем дневнике.

Адахамжон держался по обыкновению бесстрастно, но Алине показалось, что он хотя бы немного, но наслаждается ситуацией. Они с Зоей уселись за стол. Адахамжон расположился напротив и открыл ноутбук, похожий на консультанта, готового начать презентацию проекта трансформации корпоративной культуры.

– Как вам известно, я использую в работе алгоритмы искусственного интеллекта, что очень помогает в поиске и систематизации информации, после чего на основе проведенного анализа предлагаю возможные выводы, имеющие ту или иную степень достоверности. Однако в данном случае ответ на так называемую загадку дневника очевиден настолько, что я мог бы дать его практически сразу, если бы вы сочли нужным предложить мне присоединиться к вашим изысканиям в доме Игнатьевой.

Он сделал паузу. Алина и Зоя скромно промолчали. Адахамжон продолжал.

– Первый вопрос, который приходит в голову при чтении так называемого «Дневника наблюдения за чудовищем», это где именно Раиса могла его наблюдать? Если отбросить версию сумасшествия и галлюцинаций, которая сразу обессмысливает попытки логического анализа, то вариантов остается не так много, с учетом того, что Игнатьева почти всю свою жизнь провела, не выходя дальше магазина и почты в дачном поселке. Уже на этом этапе многое делается очевидным даже для простого читателя детективов, причем не из самых сообразительных...

– Вот как я, например, – заметила Зоя.

– А я и детективов не читаю, – отозвалась Алина.

– Простите, – Адахамжон слегка покраснел. – Я немного увлекся. Тем не менее, ответ на вопрос буквально лежал у нас под ногами, а подсказка в первой же дневниковой записи не оставляла сомнений: «...я успела его сжечь...»

– Похоже, я как раз не из самых сообразительных, – сокрушенно констатировала Алина.

Адахамжон покраснел еще больше.

– Еще один вопрос, напрашивающийся после посещения дачи Игнатьевой: зачем уединенно живущая швея выписывала такое огромное количество периодических изданий самой разной тематики, в том числе и достаточно узкоспециализированных, например, журнал «Генетика»? Совершенно явные ответы на эти вопросы в сочетании с четкой датировкой в дневнике не оставляли вариантов для разных гипотез. С помощью алгоритмов я сделал обзор публикаций в газетах и журналах за июль 1977 года, а потом провел аналитику. Разгадка нашлась практически сразу в седьмом номере «Наука и жизнь».

– Господи, – выдохнула Зоя. – Она увидела Сфинкса в журнале.

– Совершенно верно, – подтвердил Адахамжон. – Судя по всему, это и явилось тем потрясением, которое определило всю ее дальнейшую жизнь.

– Она сожгла тот выпуск, но потом стала следить за теми изданиями, где публикации о нем могли появиться с наибольшей степенью вероятности, – подхватила Алина, – и всякий раз, когда находила эти статьи, делала запись в дневник.

– Похоже, у нашего Сфинкса впечатляюще обширный пресс-кит.

Адахамжон кивнул.

– После положительного подтверждения первичной гипотезы я скорректировал задачу для алгоритма, добавив к условиям датировку и уже известное имя. Совпадение оказалось стопроцентным: во все указанные в дневнике даты в различных газетах или журналах были опубликованы статьи с фотографиями одного и того же человека.

Жестом фокусника, достающего шарик пинг-понга из-за уха потрясенного зрителя, Адахамжон развернул ноутбук к Алине и Зое. На экране появилась обложка «Науки и жизнь» от июля 1977-го: какие-то пальмы, группа людей на фоне города, лежащего в тумане на берегу моря, и текст с лидами.

«Советское Закавказье – это гармонически развивающаяся промышленность и сельское хозяйство, переходящее на индустриальные рельсы – Репортаж с Филиппин разоблачает сенсационные „операции голыми руками“ – Пятый век до нашей эры: древнеримские стандарты предусматривали дороги четырех категорий, от пешеходной тропы до двухполосного пути».

Адахамжон сделал несколько кликов мышкой, перелистывая страницы, и остановился. На правой полосе крупным шрифтом был напечатан заголовок: «В БУДУЩЕЕ – С ОПТИМИЗМОМ!» Ниже располагалась зернистая фотография величественного, похожего на замок здания в стиле позднего Ренессанса с двумя угловатыми массивными башнями. Дальше шел текст, а под ним на еще одной фотографии представительный высокий мужчина, немного сутулый, но широкоплечий, с породистым, волевым лицом, зачесанными назад волосами, в костюме и галстуке, говорил о чем-то группе внимательно слушающих людей. Все они казались на голову ниже него. Надпись под фото гласила:

Глава 13

Человек на портрете имел отдаленное сходство с Аристархом Леонидовичем, и несколько большее – с Машенькой. Аристократически правильные черты лица, высокий лоб и густые волосы с проседью делали его привлекательным, даже своеобразно красивым, но темные глаза под густыми, слегка нахмуренными бровями смотрели сосредоточенно, строго, без тени улыбки. Он был одет в старомодный черный пиджак, застегнутый на три пуговицы и скромно украшенный небольшой золотистой медалью на левом лацкане. Вообще, весь портрет был исполнен в очень сдержанной, аскетичной манере, в отличие от того пышного дурновкусия, с которым распорядился изобразить себя Аристарх Леонидович на картине в своем кабинете: ни парадных доспехов, ни развевающихся парусов и знамен на заднем плане – на лаконически темном фоне единственными светлыми пятнами оставались лицо и крупные руки, одна из которых, с большим перстнем с зеленым камнем на пальце, опиралась на почти невидимый стол. Наверное, именно это словно бы выступающее из мрака лицо сообщало портрету некую магнетическую силу и, повстречавшись с ним взглядом, я поймал себя на том, что на несколько секунд замер, словно бы под гипнозом, и не могу отвести глаз.

– Это мой дедушка, – с нежностью произнесла Машенька и прикоснулась к перстню, висящему под розовой блузкой на тонкой цепочке. – Тут его нарисовали как будто немножко суровым, но на самом деле он был страшно добрым. Я его очень любила.

В Картинной галерее гулкая тишина откликалась на голоса и шаги легким эхом. В сероватом холодном свете, льющемся из больших стрельчатых окон, кружилась прозрачная пыль. После бала прошло уже больше недели, и сюда с тех пор никто не заглядывал – впрочем, как и в другие залы первого этажа, кроме Обеденного, – и характерное запустение опять вернулось и тихо уселось в углу, словно невидимая смотрительница забытых музейных комнат.

Надо сказать, что я тоже не находил времени и резона спускаться сюда, и теперь осматривался с любопытством. Всего на стенах было двадцать пять больших и малых портретов, изображающих представителей рода фон Зильберов в разные исторические эпохи: судя по стилю письма, костюмам и антуражу, примерно с начала XVII века и до наших дней. Развешаны они были без всякого хронологического порядка: например, на стене между окнами располагалась огромная картина в резной золоченой раме, классическая стилистика которой явно послужила источником вдохновения для Аристарха Леонидовича: представительный серьезный мужчина в темно-красном расшитом камзоле и большом завитом парике держал в руке, украшенной уже знакомым массивным перстнем, свиток с изображением глаза Гора, вписанного в стилизованный полукруг восходящего солнца; на столе рядом лежал серп, а на заднем плане сквозь большое окно виднелись каменный сфинкс и высокий, похожий на факел, горящий маяк. Уровень исполнения позволял предположить кисти кого-то из мастеров времен Екатерины II, например, Рокотова или Боровиковского, но уже на соседней стене висел небольшой портрет обворожительной женщины с изысканно-фарфоровой кожей, каштановыми волосами и мечтательным взглядом небесно-голубых глаз: на ней было зеленое платье из тяжелой бархатной ткани, за спиной висела клетка с маленькой пучеглазой совой, а перстень лежал на столе среди разбросанных желтоватых лилий – явная работа кого-то из прерафаэлитов.

– Это Россетти? – спросил я у Машеньки.

– Может быть, – рассеянно ответила она. – С нашей семьей дружили многие художники.

Никаких табличек и подписей на рамах я не заметил, так что оставалось предполагать хронологию появления на генеалогическом древе фон Зильберов тех или иных персоналий, полагаясь на познания в живописи и интуицию. Например, рослый мужчина в кирасе, с пронзительным взглядом, устремленным куда-то вдаль, явно принадлежал к елизаветинской эпохе. В руках мужчина держал развернутое знамя с гербом: необычная двузубая серебряная корона венчала щит, который удерживали две поднявшиеся на задние лапы львицы, похожие на людей со звериными мордами; на щите была изображена женщина в белых одеждах, стоящая на зеленом поле среди карликовых деревьев; в руках она держала серп и горящий факел, а ее голову окружали три пятиконечных звезды с пятью точками; за спиной вставало багровое солнце. Необычный портрет нежнейшей темноволосой девы с маленьким красным ртом и гипнотическим взором огромных, иссине-фиолетовых глаз, сидящей у приоткрытого окна и освещенной призрачным сиянием полной луны, мог написать кто-то из символистов второй половины XIX века. Самым старым, вне всяких сомнений, был небольшой, висящий в дальнем углу потемневший портрет сурового человека с длинными вьющимися волосами, тонкими усиками и пронзительным взглядом; на нем был простой черный камзол с широким белым воротником, а на деревянном столе лежали пучки сухих трав, пожелтевшие пергаментные листы со странными символами и человеческий череп. По всей видимости, изображенный человек был медиком, а его портрет написал кто-то из школы старых голландцев никак не позднее XVII века; удивительно, но именно он более всего напоминал покойного деда Марии Аристарховны фон Зильбер, а еще в нем можно было различить зловещие черты Вольдемара. Вообще, несмотря на очевидную разницу лиц на портретах, усугубленную временем, возрастом и художественной манерой, у всех фон Зильберов несомненно виделось что-то общее, как будто меняющееся от поколения к поколению, причем наиболее отличными ото всех выглядели двое: Аристарх Леонидович, во внешности которого развитие фамильного облика словно пришло к тупику, и его дочь, в которой, напротив, оно достигло абсолютного совершенства.

Увы, но в старинных портретах Машенька разобраться не помогала: художников она не знала, в давно почивших предках смешно путалась, но зато могла рассказать о родственниках не столь дальних.

– Вот это моя прабабушка Евгения Ильинична, дедушкина мама, – она показала на исполненный в строгом стиле советского академизма портрет довольно крупной женщины с волевым лицом и упрямо сжатыми губами. Руки с сильными пальцами, на одном из которых плотно сидел перстень, были сложены на животе, на простой белой блузке блестела золотая звезда Героя Социалистического Труда.

– Она была врачом, – продолжала Машенька, – и во время войны возглавила находившийся в Усадьбе военный госпиталь. Дедушка тогда только родился и первые годы жизни провел здесь, в войну рос тут среди раненых, под обстрелами, представляете? Потом спустя много лет стал ученым и вернулся сюда уже директором. А вот еще, посмотрите!..

Машенька подбежала к высокому портрету в черной раме и артистично взмахнула рукой:

– Никого не напоминает?!

У молодой женщины на портрете волосы были уложены волнистыми локонами, глаза густо накрашены, рот ярко обведен красной помадой по моде 20-х годов прошлого века, а лицу придано немного томное выражение, как у звезды немого кино, но все это как будто не уменьшало, а только усиливало сходство: с картины словно смотрела сама Машенька, только, пожалуй, лет на десять постарше.

– Невероятно! – признал я. – Вот так начнешь изучать фамильные портреты и уверуешь в переселение душ.

Машенька состроила гримаску, еще больше став похожей на женщину с картины, и весело рассмеялась.

– Да, все удивляются! Это моя прапрабабушка Мария Эрастовна, меня назвали в ее честь. Она спасла Усадьбу: после революции это место хотели ревизировать...

– Реквизировать, – подсказал я.

– Да? Ну, в общем, отобрать, но прапрабабушка открыла тут, кажется, больницу для бедняков или приют, и так сохранила Усадьбу для семьи. Пойдемте теперь гулять? Я покажу вам старый парк!

Честно сказать, к прогулкам я был вовсе не расположен. Вот уже третий день меня лихорадило: рана в плече становилась все хуже – похоже, что старый сабельный клинок занес инфекцию. Дуняша хмурилась всякий раз, когда меняла повязки, пропитанные кровью и гноем; боль сделалась постоянной и такой сильной, что я не мог уснуть без нефопама, но в последние пару ночей не помогало и это.

– Ну пожалуйста! Я ведь приехала всего на один день, только ради наших уроков, а вечером уже нужно возвращаться обратно!

Машенька в самом деле появилась в Усадьбе Сфинкса лишь утром первого дня октября, в воскресенье; обыкновенно юная баронесса навещала отца вечером пятницы или в утро субботы, когда воспитанниц Пансиона отпускали на выходные домой, но если в прошлый раз она вызвала изрядный переполох тем, что приехала раньше, чем ее ожидали, то нынче, наоборот, задержалась. Суетливых метаний во время церемонии встречи сегодня было поменьше, но ритуал повторился, с тем лишь различием, что Машенька, едва выскользнув из объятий Аристарха Леонидовича, бросилась ко мне, чтобы радостно рассказать, как начала читать Гесиода. Конечно, это было простенькой хитростью: едва мы начали наш урок, оказалось, что она прочла от силы несколько первых строк «Теогонии», после чего заскучала невыносимо и забросила книжку. Я ее за это не осуждал, тем более что рассказ о древнейших мифологических архетипах Машенька слушала с видимым интересом: особенно ее увлекли архаические териантропы, анималистические образы ранних богов и Артемида в облике хищной медведицы. Я и сам с удовольствием вспоминал свои студенческие тетради. Впрочем, после обеда продолжать наши экскурсы в мифологию она отказалась. Я, признаться, сначала воспринял это с некоторым облегчением, имея в намерениях попросить Дуняшу о перевязке, после чего со шприцом обезболивающего отправиться в свою комнату и попытаться уснуть, но у юной баронессы оказались другие планы.

– Сейчас моя очередь вам рассказывать!

Мне не оставалось ничего другого, как согласиться. Машенька ненадолго убежала в свои апартаменты в Девичьей башне, а я поднялся в Библиотеку, успокоив себя тем, что ни позаниматься толком, ни поспать до отбоя все равно бы не удалось, ибо вечер обещал быть довольно шумным. Я понял это, когда повстречал на главной лестнице Петьку: он, тяжко сопя, с натугой карабкался на карачках вверх по ступеням, а на его спине, покачиваясь, верхом восседал тучный Лаврентий, периодически поддававший ему каблуком по бокам. Петька увидел меня, подмигнул и хрипло вскричал:

– Иго-го! Иго-го!

Видимо, сегодня Василию Ивановичу не везло в карты.

Академия Элиты, где будущие представители истинной аристократии взращивались в обстановке спартанской аскезы, предоставляла своим воспитанникам весьма ограниченный круг развлечений, особенно в вечерние часы досуга, и потому они придумывали их себе сами в меру собственной изобретательности. Самыми популярными были карты: обыкновенно в Верхней гостиной, где перед отбоем образовывалось нечто вроде дворянского собрания, играли в бостон или вист, причем не на деньги – для этих мальчиков они не имели никакой цены, к тому же в Усадьбе их все равно не получилось бы ни на что потратить, – а на интерес. Кукарекать под столом самостоятельно знатным господам не пристало, поэтому за проигрыш отдувались фирсы: катали на спине победителей по лестницам и коридорам, пели матерные частушки Обиде Григорьевне, воровали нижнее белье у Дуняши, скакали вокруг Усадьбы верхом на метле и прочее в том же роде. Если надоедала карточная игра, то была и другая, придуманная Никитой, который от скуки и забавы ради, подражая известному персонажу русской классики, иногда кричал во все горло: «Захар! Захаааааар!», чтобы тот прибегал, пыхтя и краснея, – и так по нескольку раз кряду. Однажды вечером, сидя в Библиотеке, я услышал, как сразу несколько голосов в Верхней гостиной заполошно выкрикивают имена своих фирсов: «Захар! Петькаааа! Праааах! Резедаааа! Захаааааар!» Я был уверен, что случилась беда, мигом пронесся через залы, коридоры и холл и влетел в гостиную как раз в тот момент, когда через распахнувшуюся дверь, ведущую к казарме, разом ввалились Прах, Петька и Резеда, толкаясь и падая друг на друга. Оказалось, что игра заключалась в ставках на то, чей фирс прибежит на зов первым, причем чаще всего в проигравших оказывался все тот же злополучный Захар, или приходивший последним, или вовсе не откликавшийся сразу, а являвшийся спустя время, обычно весь в паутине и в каком-то песке, за что изрядно получал от Никиты. Единственными, кто был избавлен от этих забегов, кто не кукарекал и не катал никого на закорках, были Граф и Скип: первый по той причине, что Вольдемар не принимал участия в общем веселье, но затворничал в своем сумрачном подземелье, а второй оттого, что Филипп по личным соображениям никогда не играл на своего фирса в карты. Иногда в разогретом горящим камином и азартом игры воздухе Верхней гостиной явственно ощущались сладковатые алкогольные ноты, добавлявшие ощущения некоей расслабленности происходящему. Я как-то поделился этим наблюдением с Аристархом Леонидовичем в том смысле, что все это не слишком сочетается со строгой воспитательной концепцией Академии, но тот лишь загадочно улыбнулся и ответил, дыша портвейном: «Слегка за шалости бранил и в Летний сад гулять водил...» – да на том и покончил.

* * *

Я дожидался у застекленных дверей Большой гостиной, наблюдая, как бледное небо постепенно наливается вечерней ледяной синевой, в которой растворялись оранжевые сполохи заходящего солнца. Раздался летящий перестук каблуков, и Машенька впорхнула из холла первого этажа; она переоделась в длинное голубое платье с широкой юбкой, короткую теплую курточку с белым меховым воротником и показалась мне немного грустной или задумчивой; впрочем, это быстро прошло.

– Вечереет, – сказал я.

– А что это значит? – спросила Машенька.

Я улыбнулся и объяснил.

Мы вышли во двор; воздух был пронзительно свеж и прохладен. На потемневших от времени толстых металлических дисках лунных часов поблескивали крупные прозрачные капли холодной испарины.

– Эти часы очень старые, их поставили тут при постройке Усадьбы, – Машенька прикоснулась к резным буквам и цифрам на пересекающихся прямых линиях. – Дедушка учил меня читать символы на номограммах и высчитывать даты по лунному календарю. В солнечных часах разобраться чуть легче, хотя у наших – вот они, с той стороны от фонтана – конструкция сложнее, чем у обыкновенных. Кстати, и фонтан тоже необычный: чаши в центре называются клепсидрой, это водяные часы, они работают, если подать воду.

Я вспомнил, что фонтан был включен в памятный вечер весеннего равноденствия. Мне стало интересно.

– Что они показывают?

Машенька качнула головой и отвернулась.

– Не знаю. Может быть, дедушка объяснял, да я не запомнила.

Мы миновали Западное крыло, затем конюшню, откуда доносились едва слышное сонное фырканье и живые, резкие запахи навоза и сена, и прошли мимо опустевшей псарни. Впереди было устье широкой темной аллеи, по обеим сторонам от которой недвижно замерли, будто колонны, высокие деревья, казавшиеся неправдоподобно огромными в наступающих сумерках. В предночной тишине ни один лист не дрожал в пышно-огненных кронах, подсвеченных редкими фонарями, и мы словно оказались в мистическом пустынном чертоге, где нас ожидали незримые гении здешних мест.

– Мама ушла от нас, когда мне было четыре года. Я мало что помню про нее, говорят, что в таком возрасте ребенок обычно не запоминает ничего вообще. Осталось в памяти только, как я, еще совсем маленькая, сижу в зимнем детском комбинезончике, вот так, «звездочкой», а мама говорит мне: я свою жизнь на тебя тратить не намерена. Ну и вот, собственно... Папе, конечно, с двумя детьми одному было справляться трудно, но Вольдемар тогда уже пошел в первый класс, а меня отдали в круглосуточный детский садик. Там кроме тех, кто оставался на всю неделю, были дети, которых каждый вечер папы и мамы забирали домой, и когда родители приходили за ними, то я всегда смотрела, как на них надевают курточки, подходила, рассказывала, какой у них ребенок хороший, как он хорошо себя вел и кушал, а потом просила: «Возьмите меня с собой...»

Было очень тихо, только влажный гравий чуть скрипел под ногами. Я рассказал ей в ответ, как остался один, без родителей, как жил и учился в специализированном интернате, умолчав только, что вместо дедушки меня опекал человек, в определенных кругах известный как Кардинал.

– Тогда вы меня понимаете! – воскликнула Машенька. – В общем, когда дедушка про все узнал, он забрал меня из этого садика к себе, а Вольдемар, так как был школьником, остался с папой. Мы жили в дедушкиной квартире в Петербурге, на Мойке. Он всегда много работал, и когда уходил из дому, то я оставалась с Обидой Григорьевной, ее тогда взяли мне няней, но все равно старался находить для меня время: учил читать и считать, гулял со мной по Таврическому, рассказывал на ночь сказки про веселых зверят, которые куда-то едут на волшебном поезде, я до сих пор ее помню... Ну вот, а потом я пошла в школу, и так получилось, что снова переехала к папе. Мне, конечно, это не нравилось, я скучала по дедушке, и он всегда брал меня к себе на каникулы: на зимние – одну, в квартиру на Мойке, а на летние – сюда, в Усадьбу, обычно вместе с Вольдемаром. К тому времени Усадьба стояла закрытой: дедушка с какими-то инвесторами хотели открыть здесь отель, но что-то пошло не по плану, и здание оказалось в запустении куда большем, чем сейчас, даже туалет был на улице, и вода шла только холодная, как на небогатой даче. На первом и втором этажах никакого ремонта и реставрации не было, просто снесли старые перегородки, комнаты на третьем этаже с натяжкой могли называться жилыми, а хорошо отремонтировать успели лишь хозяйские покои в Западной башне, там, где сейчас папины апартаменты. Там мы и жили: дедушка, я, Вольдемар и Обида Григорьевна. Конечно, еще были люди: с дедушкой приезжали его помощники, охрана, их размещали в комнатах третьего этажа, а в самой Усадьбе постоянно жил сторож, дядя Жора, с большими смешными усами, мы его в детстве почему-то боялись – кстати, отец нашей Марты, которая сейчас тут работает. И Марту мы тоже постоянно встречали, но она была нас постарше, и мы не играли.

Я подумал, что не играли они по причине того, что Марта была прислугой, но промолчал.

– Как тут было чудесно! – продолжала Машенька. – Усадьба очень большая, а в детстве казалась просто огромной!

– В детстве – это когда? В прошлом году?

Она в шутку ударила меня по плечу.

– Очень смешно! Мы с Вольдемаром однажды заблудились на чердаке и смогли найти выход, только когда Обида Григорьевна принялась нас искать и звать. Тут столько всего: и скрытые боковые лестницы в башнях, ведущие к хозяйским покоям, и тайники в подвалах, и подземные ходы с галереями...

Мне показалось, что Машенька осеклась.

– Подземные ходы?

– Ну я сама не видела, мне рассказывали, – быстро ответила она. – И окрестности! Мы с Вольдемаром бегали наперегонки по пустоши, пока с ног не падали от усталости, от Черного ручья до кромки леса – тогда еще не было никакой ограды, и границы территории определялись так, на глазок. И старое кладбище: помните, я вам про него говорила? Это кладбище тоже показал дедушка, и оно было нашим любимым местом для игр, а потом уже, когда с Вольдемаром мы перестали дружить, то только моим...

– Вы с ним поссорились?

Машенька помрачнела.

– Нет, просто он в какой-то момент стал очень сильно меняться. Вдруг начал мучить животных: мог поймать, например, мышку, и держать ее за хвост над костром, можете представить себе? Или ловил лягушек, а потом со всей силой бросал их об стену, так просто, чтобы посмотреть, что с ними станет. Какие-то пытки придумывал, разные опыты: однажды налил большую банку водой доверху, засунул туда мышь, закрыл крышкой и стал смотреть, как она тонет. Из-за этого мы тогда подрались: я отобрала у него эту банку, разбила и, хотя ему уже было двенадцать, а мне только десять, схватила палку и надавала таких тумаков, что он убежал. Два раза Вольдемар чуть не спалил Усадьбу: однажды зачем-то поджег сухую траву на пустоши у Девичьей башни, но дядя Жора заметил, что огонь прямо уже на террасу ползет, и вовремя потушил, мы с Мартой ему помогали. А в другой раз устроил пожар в подвале, тогда всем пришлось выбегать из Усадьбы, даже пожарные машины приехали из Анненбаума. Никто так и не узнал, почему и как загорелось, но я была точно уверена, что это устроил мой брат. Потом уже в городе я его ловила на том, что он надевал мои платья... и не только платья – ужас! – Машенька прикрыла лицо ладошками. – Смотрел порно на моем ноутбуке: это выяснилось, когда я села уроки делать, а там во весь экран переливается, так сказать, всеми красками, баннер, а на нем такое!.. Вольдемар мне пригрозил, что, если я пожалуюсь папе, он скажет, что я сама это смотрю, и мне пришлось несколько недель пытаться разглядывать что-то на экране от этого баннера по бокам. А на нем еще и картинки ежедневно менялись!

Она смущенно рассмеялась.

– Не знаю, может быть, Вольдемар просто ревновал меня к дедушке. Мы были очень близки, он мне рассказывал о нашей семье, многому научил... На мой двенадцатый день рождения дедушка устроил совершенно фантастический праздник тут, в Усадьбе: я родилась 30 апреля, в это время года обычно еще довольно прохладно, но дедушка распорядился разжечь все камины, во дворе у нас были костры, много гостей, фейерверки! Он тогда подарил мне свой перстень – это реликвия нашей семьи, уникальная вещь, – как будто бы знал, что до следующего моего дня рождения не доживет. Дедушка умер здесь же, в Усадьбе, у себя в кабинете, где сейчас папины апартаменты, меньше, чем через два месяца после моего дня рождения. Это было ужасно, я плакала, кажется, весь оставшийся год...

Впереди показался широкий мост из толстых, потемневших от времени бревен и широких досок, перекинутый через невидимый в темноте, заболоченный черный ручей. Далеко впереди, где-то на границе бездонного мрака, чуть заметно светились красноватые огоньки северного КПП. Мы прошли еще немного вперед, а потом Машенька остановилась и показала направо: там из густой синевы ночных сумерек тянулись к небу черные силуэты, подобные заострившимся от ветров отвесным скалам.

– Это остатки старого парка Института генетики, – сказала Машенька. – Дедушка руководил работой по созданию новых видов растений, и в этом парке высаживали опытные образцы. Кстати, поэтому и вдоль аллеи деревья такие большие, они тоже результаты разных экспериментов. Жаль, что в темноте не дойти до парка, там еще пруд есть, очень живописный...

Мы повернули обратно. Я обошел Машеньку так, чтобы быть от нее по левую руку. Она обратила внимание на этот маневр, и мне пришлось объяснить, почему рядом с женщиной принято идти слева:

– Предполагается, что на левом боку у меня висит сабля, и она может цепляться за ваш кринолин.

– Сабель, пожалуй, уже было достаточно, – шутливо откликнулась она.

В небе над нами вспыхнули первые яркие звезды.

– Это Венера? – спросила Машенька.

– Нет, Юпитер, – ответил я.

– А он далеко?

Я рассказал про миллиарды километров космической пустоты, в которой по бесконечным орбитам движутся газовые гиганты, про ледяные кометы и астероиды и про маленький зонд, запущенный почти полвека назад, и за это время добравшийся до межзвездных пространств, используя в том числе приливное воздействие Юпитера.

– А что это такое?

– Он притягивает.

Потом Машенька стала рассказывать про Пансион благородных девиц, о том, что у нее там нет любимых учителей и подруг, что ей не слишком нравится там и теперь, а поначалу и вовсе приходилось довольно туго, потому что ее не принимали, подначивали, дразнили девственницей, так что приходилось оппонировать и кричать в ответ:

– Я не девственница! – и она в самом деле прокричала это так громко, что было слышно, наверное, и в старом парке, и на берегах живописных прудов.

У меня вдруг возникло странное ощущение, как будто что-то сейчас происходит, прямо в эту минуту, здесь, на темной аллее, но я не мог осознать это чувство отчетливо. Молчаливые древесные исполины дышали таинственной тьмой. В отсветах фонарей под ногами маслянисто блеснула черная лужа; я сделал шаг в сторону, подал Машеньке руку, и, когда она переступила лужу и мы пошли дальше, ее прохладные пальцы некоторое время еще оставались в моей ладони. Потом я их отпустил.

– Кстати о Пансионе! Все мои сокурсницы от вас решительно без ума! Вы знаете это?

Я ответил, что чрезвычайно польщен, но теряюсь в догадках, когда и как успел произвести столь головокружительное впечатление.

– Если мне не изменила память, я всего лишь дважды потанцевал с ее сиятельством Юлией Абамелик-Лазаревой.

– Ага, вот именно, дважды! А мне отказали! – взгляд Машеньки сверкнул, как серебро. – И как она вам?

– Очень милая.

– Я ей обязательно передам.

Вверху меж рядами чернеющих крон повисла Луна: она была почти полной и яркой, и почему-то сейчас напоминала соседа, некстати вышедшего на балкон, чтобы позубоскалить. Мы некоторое время шли молча, а потом Машенька спросила меня:

– Ваше сердце свободно?

– Оно пусто.

Она немного подумала.

– Вы добрый?

– Доброта часто является синонимом слабости, и добрым именуют того, у кого не хватает силы и дерзости быть злым.

– Значит, вы злой?

– Я бы сказал, что моя природа не соответствует общепринятым представлениям о добре.

– И все-таки?

Я вновь почувствовал, словно что-то происходит или произошло, яснее объяснить это ощущение не представлялось возможным. Я остановился, Машенька повернулась ко мне; она стояла совсем близко, так что я мог поднять руку и прикоснуться к ней.

– Чего вы хотите, Мария? – спросил я.

У нее на лице вдруг появилось растерянное, беспомощное выражение, глаза заблестели, а взгляд стал беззащитным и каким-то по-детски просящим. Это длилось несколько долгих мгновений, а потом она отвернулась и молча пошла вперед.

Почти до самой Усадьбы мы больше не проронили ни слова. Только у выхода из аллеи Машенька еще раз остановилась, взглянула в небо и произнесла:

– Приближается буря. Вы чувствуете? В воздухе.

Я покачал головой.

– Она придет с моря, – сказала Машенька, и я вновь поразился мгновенно свершающейся в ней перемене: от детской растерянности сейчас не осталось и следа, а голос звучал так, словно она не предсказывала шторм, но его призывала.

В тот вечер я был единственным провожающим юной баронессы фон Зильбер, покидающей Усадьбу Сфинкса. Она уезжала поздно; за несколько минут до отбоя ко мне постучали, я открыл: на пороге стояла Марта. От нее исходил резкий химический запах моющих средств, и в полумраке коридора она выглядела как гостья из мертвецкой.

– Мария Аристарховна зовут, – лаконично сообщила Марта.

Белый автомобиль, как и неделю назад, подали к южной террасе. Мы с Машенькой неспешно сходили вниз по ступеням. Усадьба нависала позади нас каменной глыбой в полнеба; окна были черны и блестели, будто полные слез глаза гигантского паука, и только в Западной башне ярко светилось окно кабинета фон Зильбера.

– Скажите, я высокомерная? – спросила вдруг Машенька.

Я удивился вопросу.

– Один человек сказал мне недавно, что я очень высокомерная, а еще пустышка и ничего из себя не представляю. Как вы думаете, это так?

– Вовсе нет, – заверил я.

Мы подошли к машине. Водитель сидел за рулем, и я открыл дверь.

– Берегите себя этой ночью, – сказала Машенька. – Во время бури в Усадьбе небезопасно.

Она потянулась вперед, как будто хотела обнять на прощание, и я тоже подался навстречу, и то ли темнота ночи стала тому причиной, то ли неловкость движения, то ли случайность, мгновенное совпадение, то ли все вместе разом, но абсолютно неожиданно для меня наши губы встретились и соприкоснулись.

В следующий миг дверца автомобиля захлопнулась и красные фонари замелькали, удаляясь, во мраке. Я повернулся и стал медленно подниматься по лестнице. В голове была пустота, похожая на черное зеркало.

В комнате на подушке меня ждал конверт, пропитанный сладковатым цветочным ароматом. Я начал улыбаться, еще когда раскрывал его, и ничего не мог с этим поделать. Внутри оказался маленький голубоватый цветочек, из тех, что до первого снега продолжают бороться за жизнь среди сухих трав на осенних полях, и записка знакомым, неуверенным, но старательным почерком: «Ты мое приливное воздействие Юпитера». Я опять ощутил тепло, проливающееся на сердце горячим медом, но больше не стал отгонять это чувство.

Я взял конвертик, положил его в ящик стола рядом с первым, только теперь заметив, что машинально выдвинул ящик левой рукой и ничего не почувствовал. Боль в плече исчезла, как будто ее не бывало.

* * *

Буря обрушилась сразу после полуночи, едва огромные часы в деревянном футляре, похожем на гроб, в который заключено само время, с надсадным скрипеньем и хрипом возвестили о ее наступлении двенадцатью протяжными ударами, звучащими подобно надтреснутому медному колоколу. Под натиском ветра и потоками ливня грохотало железо ветшающей кровли, скрипели и трещали стропила, деревянные балки стонали на разные голоса, как шпангоуты угодившего в шторм корабля, внутри которого команда скелетов отплясывает данс макабр меж катающихся в трюме от борта к борту пустых бочонков с высохшим амонтильядо. Усадьба Сфинкса содрогалась от шпилей на куполах башен до гранитного основания, и казалось, будто она вот-вот сорвется с возвышенности и отправится дрейфовать сквозь ненастную мглу. Вокруг нее, сокрытые непроницаемой тьмой, бесчинствовали стихийные духи, швырявшие в дребезжащие окна полные пригоршни холодных дождевых капель. Тяжелые двери, замкнутые железными запорами, сотрясались ударами одушевленного яростью урагана; большие и малые сквозняки врывались внутрь сквозь щели в неплотно прикрытых старинных рамах, и бестелесными привидениями со свистом и воем носились через комнаты, залы и коридоры. Каминные дымоходы превратились в гудящие трубы исполинского органа, на котором ветер, словно обезумевший музыкант, исполнял зловещую партитуру неистовой бури, выдувая целые тучи черной сажи и серого пепла.

Я сидел в Библиотеке и при свечах, чье пламя пугливо вздрагивало и колебалось всякий раз, когда чувствовало прикосновение проникших в Усадьбу призрачных сквозняков, этих незримых эмиссаров бушующего снаружи ненастья, читал комментарии Теодора Асинского к текстам «Халдейских оракулов», но мысли мои постоянно отвлекались от чтения, соотнося услышанное сегодня от Машеньки с личными наблюдениями.

После треволнений первой недели, в несколько дней которой уместились драматическая охота, бал, сабельный поединок и выяснение отношений с первой любовью посредством кухонного ножа и пистолета, моя жизнь в Усадьбе несколько успокоилась; можно было бы даже сказать, что она вошла в некое нормальное русло, если бы понятие нормального не противоречило так явно самому моему пребыванию здесь. Я системно приступил к решению задачи, которая привела меня в эти стены, преуспев пока только в понимании, что все будет гораздо сложнее, чем представлялось вначале. Пару раз я имел разговоры с фон Зильбером: изложил ему некоторые соображения по безопасности – довольно пустые, рассказал о предпринятых мерах по поиску осведомителя – полностью выдуманных, выиграл таким образом для себя немного времени и сохранил почти неистраченным кредит доверия, решив до поры не выдавать Веру, но оставить такую возможность для крайнего случая. Мое место в социальной системе Усадьбы определилось, и достаточно выгодно: Аристарх Леонидович оставался пока благосклонен; с Графом установилось некое подобие дружбы – уверен, что он, как невольник чести, теперь определял наши отношения именно так; Обида Григорьевна, оценив диспозицию, сменила высокомерно-прохладный тон на заискивающий, Дуняша заглядывала в глаза, прочая прислуга, разве что кроме Марты, явно меня побаивалась, и даже Петька бросил свои подначки с попытками подловить и при каждом удобном случае сообщал окружающим о том, что мы с ним «не разлей вода» или что-нибудь еще в этом роде.

Возможно, мне так казалось, но после объяснения с Верой, начатого эффектной схваткой на чердаке и закончившегося в ее комнате, наши отношения как будто бы потеплели и в них меньше стала чувствоваться настороженность, которая несомненно присутствовала, несмотря на все воспоминания, вальсирование и накладывание мне спаржи за завтраком. Я не обольщался: Вера была профессионалом и в случае необходимости без колебаний, хотя и не без сожалений, убрала бы меня с дороги, и знала, что нельзя рассчитывать на что-то иное с моей стороны, – но мы сделали шаги друг другу навстречу, а это чего-то да стоило. Хотя Вера и советовала держаться в стороне от тайн Усадьбы, не касающихся непосредственно моей миссии, кое-что мне не давало покоя, поэтому однажды после отбоя я постучался к ней в дверь.

– Расскажи мне, чем занимается Вольдемар у себя в лаборатории.

– Ты не успокоишься, да? – она вздохнула и закатила глаза. – Послушай, чем конкретно он там занимается, я действительно не имею понятия, но уж точно не мичуринскими опытами, как людям несведущим любит рассказывать Аристарх. В общем, год назад здесь время от времени появлялись девицы: их привозил Граф, обычно ночами, не особо афишировал это, но все знали, что приезжают они к Вольдемару. Но вот как уезжают, никто не видел. Было это раза три или четыре. Летом я уезжала на пару месяцев в отпуск, и там как-то мимолетом узнала, что у нашей Усадьбы образовалась репутация, причем довольно прискорбная, в специфическом и узком кругу медийных проституток: типа, ни в коем случае и не за какие деньги. Видимо, поэтому в начале этого года концепция изменилась: Вольдемар, с разрешения, разумеется, своего папы, который, как у него водится, кое-как увязал все с концепциями воспитания инстинкта убийцы, необходимым юным аристократам, пригласил остальных поучаствовать в своего рода охоте. Предполагалось выезжать ночью в Анненбаум, ловить на улице случайных девушек и привозить в лабораторию к Вольдемару. Дело это веселое, опять же, можно ночью не спать, поэтому согласились все, кроме Филиппа и Никиты. Один раз у них все прошло гладко, а вот во второй неожиданно нарисовался ты. В итоге сейчас Аристарх Леонидович распорядился пока прикрыть эту практику, и чем теперь Вольдемар занимается в своем подвале, непонятно уже совершенно: крыс в Усадьбе нет больше, кролики кончились, лисицу и ту поймать сестра не позволила. Знаешь, некоторые считают, что Аристарх его держит тут при себе, потому что больше его просто никуда не пристроить. Вот он и бродит здесь, как Минотавр по критскому Лабиринту.

– Кто тебе все это рассказал? – спросил я.

Вера чуть поколебалась, но ответила:

– Филипп.

Я промолчал.

Этот разговор состоялся у нас в ночь на вторник. Сейчас, почти неделю спустя, слушая разноголосое завывание бури, скрипы, шепот и шорохи, наполняющие Усадьбу, и тщетно пытаясь сосредоточиться на толковании древних гекзаметров, я вспоминал о густом черном дыме, поднимавшемся в среду из каминной трубы над Девичьей башней; о том, как на следующий день из водостока на покрытый выщербленной плиткой пол в душевой вдруг стала вытекать густая, черная, словно нефть, застоявшаяся в трубах кровь: Герасим, явившийся с длинным водопроводным тросом и вантузом, сказал, что такое бывает, когда ветер дует с залива, но это мало что объяснило. Я вспоминал сожженную у меня на глазах муху, подпаленную траву и пожар в подвале несколько лет назад, мышь, утопленную в банке с водой, а еще развешанные на заднем дворе для просушки простыни с заметными желтоватыми пятнами: Обида Григорьевна поспешно сорвала их с веревок, а потом скрутила и немилосердно отхлестала ими бедную Дуняшу...

...Внезапно я ощутил чье-то присутствие: чувство было таким резким и безусловным, что я вздрогнул и едва не выронил книгу, которую рассеянно держал в руках. Мой стол располагался в дальнем углу Библиотеки, у третьего окна, рядом с часами, входной двери не было видно из-за стеллажей, но я не сомневался, что у входа кто-то стоит. Я прислушался: в грохоте ливня, пронзительном свисте ветров, скрипе и стонах как будто образовалось некое пятно тишины, в котором кто-то скрывался. Стараясь не греметь стулом, я осторожно поднялся с места, жалея, что оставил нож в комнате. Впрочем, книга была довольно увесистой, я перехватил ее поудобнее; и тут внезапный порыв холодного сквозняка, ворвавшийся в Библиотеку, разом погасил свечи. Тьма обрушилась, как сорвавшаяся портьера. Я резко протянул руку к стоявшему на столе фонарю, задев высокий подсвечник – он с грохотом рухнул, свечи раскатились по столу и попадали на пол. Я схватил фонарь, направил яркий луч в сумрак меж двух стеллажей и некоторое время стоял неподвижно, вооруженный, подобно герою какого-то мифа, световым мечом и щитом в виде книги комментариев на неоплатоников.

Ощущение чужого присутствия исчезло. Я понемногу выровнял дыхание и успокоил бешеный стук сердца, но в этот миг откуда-то из погруженных во тьму лабиринтов Усадьбы Сфинкса сквозь звуки ненастья донесся душераздирающий вопль, превратившийся в пронзительный визг. Он был настолько нечеловечески страшен, что я на мгновенье подумал, что это звучит голос неистовой бури – но полный смертельного ужаса крик повторился, и на этот раз в нем можно было различить нечто похожее на слова.

Я выскочил из Библиотеки, пронесся через гулкую пустоту Мозаичного зала и выбежал в холл второго этажа. Исступленные крики неслись откуда-то снизу, им вторили на разные голоса ветры и эхо, в воздухе пахло сажей и чем-то сладковато-цветочным. Перескакивая через ступени, я слетел вниз по лестнице, миновал Большую гостиную и через Обеденный зал устремился к черному провалу раскрытой двери кухни. Истошные вопли звучали совсем рядом. В темной кухне через раскрытые двери столовой прислуги слабо мерцали отсветы из коридора, куда выходили жилые комнаты. Я вбежал туда и остановился.

Дуняша, босая, с распущенными волосами, в длинной белой рубашке, вцепившись в рукоять переносной лампы, стояла перед раскрытой дверью комнаты Обиды Григорьевны и непрерывно кричала, время от времени срываясь на визг. Ее дверь, первая справа, тоже была приоткрыта; я заметил, что слева сквозь узкую щелочку подглядывает перепуганный Сережа. С противоположной стороны коридора, спустившись по лестнице из казармы, с фонарем в руках бежал Прах. За ним, облаченный в кальсоны и майку-тельняшку, шлепая босыми ножищами, поспевал Петька. Во тьме заметались световые лучи.

– Что?! Что?! – кричал Прах.

Дуняша, не переставая вопить, тыкала пальцем перед собой. Прах коротко выругался и врезал ладонью ей по лицу. Дуняша прерывисто всхлипнула и выкрикнула:

– Мертвая! Убила! Убила!

Я заглянул в комнату. Обида Григорьевна лежала на полу между двух стоящих вдоль стен кроватей, распростершись вниз лицом и вытянув руки, как будто пала ниц перед иконами на освещенной лампадкой божнице в углу, в последней попытке вымолить отпущение прегрешений. Из-под задравшейся ночной сорочки торчали чуть разведенные голенастые белые ноги, покрытые вздувшимися синими венами, с пальцами, скрюченными в предсмертной судороге. Кровать справа была измята, подушка валялась рядом, скомканные простынь и одеяло наполовину свешивались вниз; койка слева стояла аккуратно застеленной: похоже, Герасим еще не ложился, так и не вернувшись в комнату после того, как в полночь отключил электричество в щитовой.

– Убила! Убила! – причитала, рыдая, Дуняша.

– Да кто убил-то? – раздраженно спросил Прах.

– Белая Дева!

Коридор постепенно наполнялся людьми и голосами: появился заспанный Резеда, Захар, Граф, застегивающий на ходу портупею с кобурой, Скип явился извне в черном, длинном до пят и промокшем плаще-палатке, откуда-то выполз Архип, выглядевший так, словно его не разбудили, а откопали. Мы с Прахом вошли в комнату Обиды Григорьевны и присели на корточки по обе стороны от лежащего тела. Между внушительной старческой холкой и линией седеющих волос на затылке в шею Обиды Григорьевны впечатался толстый, витой золотистый шнурок: он врезался в кожу и плоть с такой силой, что едва был заметен. Прах с щелчком открыл складной нож и посмотрел на меня. Я покачал головой и стал осторожно ослаблять впившуюся удавку. Шнурок долго не поддавался; было похоже, что его набросили сзади внахлест, а потом с невероятной силой тянули в разные стороны за концы.

– Мы такое под Хартумом видели, – сообщил Прах, – там одного ливийца за шею проволокой к столбу прикрутили. Он так потом целый месяц на солнце висел, пока голова не отвалилась. Резеда, помнишь?

В коридоре Граф требовал найти Герасима и включить свет. Дуняша что-то лепетала про Белую Деву. Я наконец распутал и снял удавку, под которой сочились кровью глубокие саднящие раны. Обида Григорьевна вздрогнула и издала продолжительный сиплый звук, вызвав у Дуняши новый приступ истерики.

– Спокойно, – сказал я. – Просто оставшийся воздух вышел, когда освободилась трахея.

Я встал и шагнул в коридор. Все столпились вокруг, окруженные тьмой, направляя лучи фонарей на окровавленный шнур у меня в руке.

– Это шнурок от портьеры, – сказал кто-то.

– Ну мне все ясно, – заявил Петька и вдруг заломил Дуняше руку в плече. Она опять завопила, теперь уже от пронзительной боли. Петька, осклабившись, нагибал ее все сильнее, так что большие груди, свисая под тонкой тканью, едва не вываливались из выреза на сорочке. В тесноте коридора снова случился переполох, который прорезал голос Аристарха Леонидовича:

– Что тут, черт меня подери, происходит?

На нем был шелковый китайчатый халат, наброшенный поверх белой сорочки, и шлепанцы. Лампу-фонарь он держал высоко над головой, длинные жидкие волосы перепутались в беспорядке, так что Аристарх Леонидович походил на владетельное привидение, явившееся урезонить не в меру шумных новых хозяев его фамильного замка.

– Дунька задушила Обиду Григорьевну! – отрапортовал Петька и с видимым удовольствием поднажал на вывернутое плечо Дуняши. Она завыла. Поднялся гомон, все заговорили одновременно.

– Оставить! – рявкнул Граф. – Петька, отпусти девушку.

Тот с сожалением выпустил ее из своих железных клешней, и Дуняша, с размаху усевшись на попу у стенки, заплакала, пряча лицо между круглых белых блестящих коленок.

Граф кое-как растолковал случившееся. Фон Зильбер заглянул в комнату, увидел распростертое тело, побледнел, отшатнулся и отступил. Наконец откуда-то появился Герасим: всклокоченный, огромный, как великан, он маячил в дверном проеме столовой, пока не осознавая случившееся; рядом стояла Римма в надетом наизнанку халате. Она положила Герасиму ладони на грудь, похожую на две сдвинутые могильные плиты, что-то быстро и негромко говорила ему, а потом, когда Аристарх Леонидович велел включить уже наконец свет, ушла вместе с ним.

– Давайте все-таки спросим Дуняшу, что тут стряслось, – резонно предложил Аристарх Леонидович. – Только без членовредительства.

Дуняшу подняли с пола, привели, как могли, в чувство, и она начала говорить. С ее слов выходило, что, разбуженная непогодой, она поднялась в уборную, взяла лампу и, едва вышла из комнаты, увидела Белую Деву.

– Дозвольте, я ее все-таки... – хищно предложил Петька, но фон Зильбер только отмахнулся от него раздраженно.

Белая Дева выходила из комнаты Обиды Григорьевны. Она светилась во тьме серебристым призрачным светом, и Дуняша заверила, что ничего в своей жизни страшнее не видела. Наверное, она даже лишилась чувств на минуту или чуть больше, а когда пришла в себя, то Белая Дева исчезла, а Обида Григорьевна лежала на полу без признаков жизни.

– Ей-богу, все так и случилось! – побожилась Дуняша, поплевав зачем-то через плечо. – Да вы хоть Марту спросите! Она тоже была в коридоре, наверняка то же самое видела!

– Что ж, пожалуй, стоит спросить и Марту, – согласился Аристарх Леонидович. – Кстати, а где она?

Марты действительно не было видно. Я интуитивно поднес злополучный шнурок к лицу и принюхался: от него исходил отчетливый резкий запах чистящих средств. Граф посмотрел на меня. Я протянул ему шнур; он тоже понюхал его и сразу все понял.

– К Марте! – скомандовал он. – Выломать дверь!

Все рванулись в дальний конец коридора, теснясь, топоча и толкаясь плечами. Я оказался у комнаты Марты первым, забарабанил в дверь кулаком, но Прах отодвинул меня в сторону, отошел на шаг, оттолкнулся спиной от стены и с размаху врезал ногой точно в замок. Дверь с треском и грохотом распахнулась; с откатившейся железной тележки, которая ее подпирала, на пол со стуком попадали разноцветные пластиковые бутылки. Изнутри хлынул влажный холод и рокочущий шум сильнейшего ливня. В этот момент в коридоре и комнатах наконец-таки вспыхнул яркий свет. Марта стояла у раскрытого окна. Она обернулась, увидела нас, и тонкие губы искривились в недоброй усмешке. В ее руке я увидел бутылку с прозрачной жидкостью. Я рванулся вперед, но тележка преградила дорогу, и, прежде чем я успел что-либо сделать, Марта сорвала пробку. В воздухе резко запахло уксусом. Она запрокинула голову и одним движением влила концентрированную кислоту себе в горло.

Глава 14

Вика стояла в углу комнаты около двери и старалась сдерживать смех: нужно вести себя тихо, ведь она притаилась в засаде! Но сдерживаться было непросто, даже сложнее, чем продолжать оставаться незаметной; Вику переполняла хищная, и в то же время какая-то детская радость оттого, что уже второй день обитатели этой квартиры не замечают ее у себя буквально под носом.

Сейчас, например, она с плотоядным интересом наблюдала за двумя детьми: старшая девочка лет семи в наушниках сидела за письменным столом и, отложив в сторону книжки, смотрела видео на планшете. Младший мальчик, которому на вид было года три или четыре, устроился на нижней койке двухярусной детской кровати и играл в какую-то игру на смартфоне. Может быть, в силу возраста, он в чуть большей степени сохранил свойственные всякому человеку с рождения и еще не стертые цивилизацией рудименты первобытной бдительности, поэтому время от времени посматривал в угол, где в неподвижности застыла Вика, и хмурил лоб под светлыми вьющимися волосами. Но смартфон уверенно побеждал наблюдательность точно так же, как в скором времени ему предстояло одолеть способности к абстрактно-логическому мышлению и рефлексии, и мальчик снова возвращался к разноцветным шарикам на экране. Что же до его матери, минут десять назад заходившей в комнату, то она прошла мимо Вики, едва не задев ее тучным бедром, туго обтянутым сиреневыми домашними лосинами, и не заметила ничего вовсе, рассеянно глядя куда-то внутрь себя.

Вообще у себя дома каждый человек максимально рассредоточен и удивительно невнимателен. В незнакомой обстановке древний инстинкт делает его более чутким и зорким, но в ситуации привычной всякий расслабляется, даже если это дорога с работы домой, которую многие проделывают, не приходя в сознание, отгородившись от реальности наушниками, экраном или сразу всем вместе, а дома, где чувствуют себя в безопасности, люди и вовсе становятся совершенно беспечны. Спрятаться от человека в его же собственном жилище бывает проще, чем в лесу или каком-нибудь зловещем заброшенном замке, и для этого совершенно необязательно все время отсиживаться под кроватью и в темных кладовках, хотя как раз под кроватью Вика провела здесь свою первую ночь, бесшумно хихикая оттого, что ее будущие жертвы ворочаются во сне всего в нескольких сантиметрах над ней. В своей квартире никто не осматривается внимательно по углам, когда проходит по коридору или входит в темную комнату; не замечает, что закрытая дверь вдруг оказывается открытой, или все объясняет забывчивостью; не придает значения тому, что некоторые предметы меняются местами, не обращает внимания на странный звук, если он не повторяется: на мгновение замрет, прислушиваясь, да и все. В темной ванной, забавляясь тем, что переставляла и прятала шампуни на полочке, Вика задела стакан с зубными щетками, и они разлетелись по раковине со стуком и звоном. Только через пару минут, когда Вика уже все собрала, появилась та самая женщина в домашних лосинах, включила свет, поводила глазами по ванной и снова ушла. Вика в это время, давясь от смеха, сидела на корточках в душевой кабине: если бы женщина вдруг заглянула туда и посмотрела пристально, то встретилась бы взглядом с ее светящимися глазами. Вот было бы крику! Заметить ее можно только так, взглянув в упор или натолкнувшись физически, иначе она оставалась невидимкой, спрятавшейся в тусклом свете, быстрой тенью на периферии зрения, мелькнувшим отражением: вы же не обращаете внимания, проходя мимо зеркала, кто именно там отразился?..

Для того чтобы оставаться незамеченной, нужно было всего лишь вовремя и бесшумно двигаться, занимать правильные позиции и уметь делать то, что называют «опускать центр внимания». Конечно, обычному человеку не удалось бы проделывать подобное, по крайней мере, так долго, но Вика и не была обычным человеком, во всяком случае, прямо сейчас. Заметить ее тоже могла бы лишь такая же, как она, но сколько их было сейчас во всем мире? Пять? Уже меньше?..

Если я завелась у вас дома, вы обречены.

Вика выскользнула из детской и тенью прошелестела вдоль стены к двери гостиной. По телевизору показывали какое-то шоу из тех, где бывшие жены футболистов устраивают свары на фоне тропических джунглей в промежутке между конкурсами по подсчету орехов посредством собственных ягодиц. На том самом диване – она вспомнила кубик от Лего и зашипела – сидел Кирилл Игоревич, в белой футболке, босой, со смартфоном в руках. Рядом расположилась его жена, закинув ногу на ногу так, что пресловутые лосины едва не лопались по шву на толстых ляжках, тоже сосредоточенно уставясь в экран телефона и время от времени тыкая в него пальцами. Вика почувствовала, как от созерцания этой семейной идиллии еще больше заостряются клыки.

– Ксюха, ты пульт не видела? – Кирилл Игоревич отвлекся от телефона и шарил рукой по дивану.

Ответа не последовало, Ксюха только молча помотала головой. Подсказать ответ могла бы Вика: сейчас пульт был в морозилке, а еще пару раз до этого она прятала его в ящик с Ксюхиным нижним бельем и в шкафчике в ванной. Это было очень смешно, особенно когда вместе с пультом там же находились ключи от школьного спортзала, и Вика искренне веселилась эти два дня, с того момента, как вслед за женой Кирилла Игоревича – та не сразу закрыла дверь, когда привела младшего ребенка из детского сада и за что-то его бранила, – проникла к ним в дом. Но сегодня ночью забавам наступит конец.

Сначала Вика свернет шеи детям; она убьет их быстро, во сне, заткнув рот, чтобы наружу не вырвался даже случайный предсмертный звук. Потом серебристым призраком прокрадется в гостиную, где на разложенном диване тяжело дышат, сопя и ворочаясь, лежащие спиной друг к другу Кирилл Игоревич и его полнотелая Ксюха. Ее Вика убьет следующей: задушит руками, придавив собой сверху, парализовав движения и для верности прижав на лицо подушку. Она полежит на ней, обняв так крепко, как ее никогда не обнимали собственные дети, пока дородное тело не перестанет колыхаться и дергаться в предсмертных судорогах, пока под толстым слоем подкожного жира и плоти не перестанет стучать сердце и дыхание не остановится навсегда, и только потом расцепит смертоносную хватку, сползет с нее и разбудит Кирилла Игоревича. С ним Вика не будет спешить. Она даст увидеть себя, а потом, насладившись ужасом, возьмет под волевой контроль и покажет мертвых детей и жену. И только затем возьмется за него самого, дав волю своей звериной ярости, но все же контролируя ее достаточно для того, чтобы все не кончилось слишком быстро и он ответил за все: за обрезанные ради него под корень ногти, за чертов кубик Лего, впившийся в бок, за «Пастинор», неотвеченные сообщения, пропущенные звонки, за ощущение себя использованной влажной салфеткой, которой протерли причинные места и равнодушно выбросили в плевательницу...

...Время ушло за полночь, но Зоя еще не спала, да и ложиться пока не собиралась. Результаты генетических экспериментов покойного Генриха Осиповича были очень объемны и в части возможных выводов представляли бы непростую загадку даже для опытного практикующего ученого, а не только для Зои, последний раз предметно занимавшейся генетикой несколько лет назад, когда на кафедре клинической биохимии она защищала диплом по особенностям наследственных форм рака щитовидной железы. Зоя как раз снова пыталась найти закономерность в странных хромосомных мутациях, когда в дверь постучали. Стук был торопливым и осторожным.

– Открыто! – отозвалась Зоя.

В комнату заглянула соседка Лиля, та, что вместе с подругой приехала из Северосумска, рыжая, полноватая и веселая. Но сейчас она выглядела перепуганной: округлила глаза, губы и громким шепотом сообщила:

– Прости, но там твоя младшая... на кухне... ты бы сходила, короче...

Бессвязность сказанного усугубляла тревогу. Зоя встала и быстро вышла из комнаты. Темноту в длинном и узком коридоре коммунальной квартиры рассеивала только тусклая лампочка у входной двери, свисающая с потолка на пыльном шнуре. Древние чемоданы громоздились на невидимых антресолях под потолком. Сквозняки шелестели отслоившейся чешуей ветхих обоев. Лиля, торопливо шаркая шлепанцами и скрестив руки под колыхающейся выдающейся грудью, быстро шла впереди. Квадратное, лишенное дверей устье входа в кухню чернело впереди, как пещера, где притаилось недоброе. Лиля остановилась, ткнула пальцев в темноту и шепнула:

– Вот!

Из двух высоких окон в огромную кухню лился синеватый ночной свет, в котором холодное серебро едва начавшей убывать Луны смешалось с мертвенным сиянием неспящего города. Широкие лучи обрисовывали изящный и четкий, будто вырезанный из черной бумаги силуэт: Вика неподвижно сидела на корточках на большом столе посередине кухни, запрокинув голову и опираясь о столешницу кончиками вытянутых пальцев, похожая на пуму, вышедшую на охоту и чутко ловящую звуки дыхания и запах трепещущих жертв. Зоя почувствовала, как по спине пробежали мурашки и сердце, подпрыгнув, заколотилось у горла.

– Бэмби, – позвала она, – мелкая, ты чего?..

Сестра обернулась, и Зоя увидела, как глаза ее сверкнули во тьме.

Громко щелкнула клавиша выключателя и вспыхнул свет. Лиля стояла, открыв рот и стиснув халат на груди. Вика заморгала, покачнулась и, наверное, упала бы со стола, если бы ее не подхватила подоспевшая Зоя.

– Я... кажется, я уснула...

Вика начала дрожать, Зоя обнимала ее за плечи, Лиля совала в руки стакан воды из-под крана.

– Идем спать, я тебя уложу.

Зоя осторожно повела сестру по коридору. Вика шла, заплетаясь ногами, как человек, очнувшийся от глубокого обморока или наркоза. Она посмотрела на Зою: глаза ее снова были обычными, темно-голубыми, и только в глубине расширенных черных зрачков как будто еще серебрились острые искры.

– Я видела сон, – медленно проговорила она, – такой странный, странный сон...

И облизнулась.

* * *

Существуют места, в которых иллюзорность времени, этого несовершенного мерила быстротечности человеческой жизни, проявляется особенно ясно: старая дача, где в одном пространстве собираются детские рисунки и книги нескольких поколений; краеведческий музей, на витринах которого приклеены пожелтевшие этикетки с подписями, исполненными на печатной машинке, с упоминанием ныне исчезнувших городов или стран; и, конечно, библиотеки, эти хранилища произведений мысли и духа, собранных за несколько тысячелетий.

Небольшой зал редких книг Академической библиотеки был похож на помещение университетской кафедры или кабинет научно-исследовательского института при каком-нибудь музее: желтоватые потертые рабочие столы, скрипучие стулья, застекленные шкафы с книгами, картотечные ящики, цветочные горшки на широких треснувших подоконниках, негромко гудящие лампы дневного света и тяжелые пыльные шторы, за которыми сквозь покрытые маслянистыми дождевыми потеками окна блестели мокрые железные крыши и хмурилось серое небо.

– Августин де Барруэль «Мемуары по истории якобинства», Джон Робисон «Доказательства заговора», Эдит Миллер Старр «Оккультная теократия», Неста Вебстер «Тайные общества и Французская революция» и даже Лео Таксил с «Происхождением франкмасонства», а еще Манфред Луркер «Египетский символизм», – библиотекарь, милейшая пожилая дама в седых кудряшках с любопытством посмотрела на Алину сквозь отливающие синевой стекла очков в тонкой золоченой оправе. – Знаете, последний раз так предметно и полно интересовались конспирологией и мистицизмом несколько лет назад: тогда один молодой человек прочел почти все, что есть в фонде, по теме алхимии... Кажется, он писал какую-то научную статью для журнала. А чем занимаетесь вы?

– Расследованием убийства, – ответила Алина.

Несколько лет назад она сама с изрядным скепсисом встретила умозаключения того самого молодого человека, который штудировал здесь старинные монографии по метафизике, и в то время не могла даже предположить, что когда-нибудь сама станет искать в сомнительных дремучих трактатах далекого прошлого следы, ведущие к раскрытию тайны серийных убийств.

В понедельник казалось, что они приблизились к разгадке сразу на несколько огромных шагов благодаря посмертным посланиям от полубезумной швеи-затворницы и пожилого судмедэксперта: жутковатый дневник наблюдений со всей определенностью указывал на убийцу-душителя, а в результатах десятков исследований генома должны были найтись закономерности и мотивы, по которым он выбирал своих жертв. Но, как обычно бывает, почти сразу детали и нюансы разрушили кажущуюся простоту.

– Я уточнил информацию, полученную от Кравченко, – сообщил Адахамжон, – и могу подтвердить ее достоверность: действительно, в неоцифрованной части архивов содержатся материалы дел с описанием обстоятельств убийств, почти абсолютно совпадающих с почерком Сфинкса. Пол, возраст и внешность жертв, механическая асфиксия, укус с травматической ампутацией фрагмента мягких тканей, даже то, что можно назвать неким посмертным почтительным ритуалом: трупы аккуратно усажены или уложены, одежда почти в полном порядке, только вместо соли на теле присутствуют следы касторового масла. Так как события убийств датируются весной 1948-го и осенью 1953-го годов, а Леонид Иванович Зильбер родился в декабре 1940-го, его непосредственное участие в них представляется весьма маловероятным. Ну а тот факт, что он скончался в июне 2018 года, полностью исключает его из списка подозреваемых в актуальных эпизодах.

– У нас и списка такого нет, – добавила скепсиса Зоя. – Я посмотрела материалы Левина, там одни только фотографии документов с результатами генетических исследований, нет даже имен. Впрочем, файлы находятся в датированных папках, так что при необходимости установить принадлежность к конкретным жертвам с определенной вероятностью можно, а вот на то, чтобы найти, какой уникальный признак всех объединяет, потребуется время, и то не факт, что мы поймем это до конца. Я могла бы попросить помощи у своего научного руководителя, но... нам же нельзя обращаться за сторонними консультациями?

– Совершенно исключено, – подтвердила Алина.

Зоя скопировала содержимое папок Генриха Осиповича на свою флешку и заверила, что сделает все, что в ее силах. Адахамжон пообещал при необходимости помочь с поиском по закрытым источникам, а Алина отправилась знакомиться с Леонидом Ивановичем Зильбером.

Информации в сети имелось предостаточно, ибо личностью он был заметной: доктор медицины, профессор кафедры генетики Медицинского университета, член-корреспондент Академии наук, обладатель государственных наград и автор нескольких книг. Алина вооружилась блокнотом и стала выписывать основные вехи его земного пути, достойного отдельного издания в серии «Жизнь замечательных людей».

Леонид Иванович Зильбер появился на свет 21 декабря 1940 года. Сведений об отце было мало – упоминалось только, что он рано умер, – а вот мать, Евгения Ильинична Зильбер, тоже оказалась знаменитостью: заслуженный врач РСФСР, Герой Социалистического Труда, известный ученый. Интересно, что в 30-е годы прошлого века она также возглавила Экспериментальный филиал Института генетики, располагавшийся в историческом здании неподалеку от Анненбаума. В годы войны там оборудовали военный госпиталь, но во второй половине 40-х научная деятельность возобновилась, и Евгения Ильинична руководила ею до самой своей смерти в 1958 году.

Первые этапы биографии Леонида Ивановича были вполне обыкновенными для молодого человека того времени: школа, служба в армии, поступление в Первый медицинский институт. Незаурядность стала проявляться после выпуска, когда он остался на кафедре генетики и уже через два года блестяще защитил диссертацию, получив в 28 лет степень кандидата медицинских наук. Алина сверилась с другими записями: лето и осень 1968-го года, пятеро погибших девушек, в том числе пятнадцатилетняя школьница, нетронутые убийцей золотые часы на руке, дворничиха Мамедова, видевшая, как от остановки, где на лавочке сидела мертвая помощница библиотекаря, отъезжает большой черный автомобиль – в свете последних открытий приходилось признать, что за рулем весьма статусной и редкой по тем временам машины находился новоиспеченный кандидат наук, который душил, а потом вырывал зубами куски из тел своих жертв.

В следующем году молодой перспективный ученый женился на некоей Анне Полянской, студентке того же медицинского института, которая была младше его на десять лет. О ней, помимо этих весьма поверхностных сведений, не удалось найти иных упоминаний, кроме как о ранней смерти почти сразу же после рождения ребенка в 1970 году, когда на свет появился единственный сын Леонида Ивановича, получивший многообещающее имя Аристарх, что в переводе с античного означает не менее чем «предводитель аристократов».

Карьера Леонида Ивановича Зильбера развивалась необычайно скоро: ему не было тридцати, когда он стал руководителем сельскохозяйственной лаборатории Экспериментального филиала Института генетики, а через пару лет, после неожиданной отставки его предшественника, написавшего заявление по собственному желанию и переведенного на стройки народного хозяйства, возглавил и весь филиал. Это произошло в ноябре, а уже в феврале следующего года перепуганная до безумия девочка наблюдала через щелочку меж дверей шкафа, как ее сестру душит некое чудище, в коем через некоторое время она опознала блестящего ученого, возглавляющего исследования на передовом крае советской генетики.

– Как это странно, – заметила Зоя. – Я всегда считала, что серийные убийцы обычно не обладают высоким социальным статусом, не говоря уже про научные достижения.

– Джон Гейси, убивший тридцать три человека, был успешным бизнесменом, политиком и видным деятелем Демократической партии США, – откликнулся Адахамжон.

В последние дни они каждый вечер собирались в офисе – это стало традицией, чем-то вроде довольно специфического книжного клуба или кружка по интересам, – чтобы поделиться своими находками и умозаключениями. Жалюзи опускались, выключался яркий дневной свет, запах кофе наполнял мягкий сумрак, а на столе появлялись сакраментальный сервиз, преподнесенный Алине по случаю увольнения ее осчастливленными сотрудниками, исписанные листы бумаги, фотографии и ноутбук Адахамжона.

– Зильбер не обычный серийный убийца, – сказала Алина, – и двигала им не порочная страсть, но некое глубочайшее убеждение в необходимости того, что он совершал, нечто сродни религиозной мании, а ей могут быть подвержены все, от совершеннейших маргиналов до философов и экономистов с мировым именем.

В следующие пятнадцать лет после того, как Леонид Иванович возглавил Экспериментальный филиал, уместились еще полтора десятка убийств, переезд вместе с сыном на постоянное жительство из Петербурга в здание филиала, трагический самооговор и расстрел злосчастного Чагина и присвоение почетного звания члена-корреспондента Академии наук; по делу Сфинкса формируется новая следственная группа под руководством Кравченко и Пукконена, а Аристарх Зильбер, вероятно, не без некоторой протекции, а может быть, и давления со стороны отца, поступает на первый курс медицинского института.

Впрочем, попытка последовать по стопам папы и бабушки завершилась довольно быстро: через год Аристарх был отчислен за неуспеваемость, после чего успешно прошел вступительные испытания на философский факультет Университета, что, судя по всему, более соответствовало его интересам и склонностям.

Как точно заметил старый следователь Кравченко, наступала эпоха стремительных изменений, когда каждые пять лет мир и страна как будто оказывались в иной социальной реальности. Не миновали они и Леонида Ивановича Зильбера. Начало 90-х было отмечено изданием двух его книг: в отличие от множества до того напечатанных статей и монографий, они были связаны с наукой опосредованно или не имели к ней отношения вовсе. В 1990-м году вышла в свет книга «Гильдия Северной Зари: история русских иллюминатов». Публикации предшествовало интервью в «Ленинградской правде», где Леонид Иванович сообщил о намерении «предпринять исследование богатой истории своего рода, тесно переплетенного с историей Российской империи» – собственно, по этому поводу злополучная Раиса Игнатьева высказалась в своем «Дневнике наблюдений...» в том смысле, что чудовище собирается явить себя миру и что настает его время. Вторая книга, под названием «Философские основы генетики», была напечатана через год, а еще годом позже Экспериментальный филиал НИИ Генетики прекратил свою деятельность навсегда, разделив судьбу множества научно-исследовательских учреждений рухнувшего государства. Время ученых ушло; наступал юрский период коммерсантов, бандитов и бывших партийных чиновников, удачно перераспределивших государственную собственность в свою пользу.

Леонид Иванович и тут следовал новым трендам: в 1992 году вместе с несколькими партнерами, пожелавшими оставаться в тени, он выкупил у государства здание XVIII века, в котором ранее располагался филиал, присовокупив к нему более 45 гектаров окрестной земли и заплатив за все деньгами – меньшую часть, – а еще средствами безвозвратных кредитов, приватизационными чеками и обязательствами провести реставрацию объекта культурного наследия регионального значения, которому было возвращено его историческое название, ныне указанное на всех картах и в путеводителях по достопримечательностям Ленинградской области, – Усадьба Сфинкса. Первоначально там предполагалось открыть загородный клубный отель, но по каким-то причинам задуманное не сбылось, и Усадьба почти двадцать лет оставалась в фактическом запустении.

– Установить инвесторов, которые помогли Зильберу приобрести в собственность Усадьбу и землю, не представляется возможным, – сообщил Адахамжон. – Все документы тех лет находятся в страшном беспорядке или отсутствуют, так что невозможно сказать, были вообще у него какие-то партнеры или он все провернул сам. Сейчас Усадьба Сфинкса находится в собственности некоммерческого фонда «Фивы»: согласно уставу, он ведет благотворительную и культурно-просветительскую деятельность. Учредителями являются сам Леонид Иванович Зильбер с 51 % акций и некое ООО «Уасет», пустышка с нулевой бухгалтерией, собственником которого заявлен оффшорный траст из Монако, управляемый австрийским адвокатским бюро, действующим в интересах неназванного бенефициара. Коммерческой эксплуатацией здания занимается УК «Усадьба». В качестве генерального директора обеих организаций указан Аристарх Леонидович фон Зильбер.

В 1994 году младший Зильбер без особых отличий выпустился из Университета и уехал в Москву, по всей видимости, на время порвав с отцом. Судя по имеющимся сведениям о регистрации юридических лиц, Аристарх пробовал силы в торговле книгами и печатной продукцией, пытался открыть антикварную лавку и винный бутик, искал себя в ландшафтном дизайне, искусствоведческом консалтинге и даже дошел в итоге до агентства по торговле недвижимостью, но нигде не преуспел. Дела шли так себе, все компании закрывались с убытками, и в итоге спустя десять лет Аристарх вернулся к отцу. Неизвестно, заколол ли тот на радостях откормленного тельца, но вскоре после возвращения Аристарх Леонидович Зильбер становится генеральным директором ЗАО «УК „Усадьба“», поселяется в одной из семейных квартир в роскошном доме неподалеку от Парка Победы и почти сразу женится на одной из сотрудниц фонда «Фивы».

– Похоже, что папа обеспечил сына не только крышей над головой и работой, но и жену ему самостоятельно подобрал, – сказала Зоя.

– Может быть, именно потому брак оказался непрочен и длился недолго, – ответил Адахамжон. – Супруга родила Аристарху Леонидовичу двоих детей, мальчика и младшую девочку, а через четыре года после рождения дочери оставила семью и уехала в Таиланд, где живет и по сей день. На ее странице в социальной сети указано, что она занимается йогой, проводит ретриты и ведет программы по саморазвитию, но вряд ли все это приносит доход, позволяющий созерцать закаты над морем с террасы кондоминиума в Банг Тао. Я пока это не выяснил, но почти уверен, что бывшая супруга Аристарха Зильбера тоже обязана своим нынешним благосостоянием фонду «Фивы» и Леониду Ивановичу, успевшему до своей внезапной кончины 13 июня 2018 года сделать необходимые распоряжения.

О конкретных причинах смерти информации найти не удалось: в нескольких некрологах содержалась лишь ничего не значащая формулировка «скоропостижно скончался», и единожды упоминалось, что земной путь академика прервался в принадлежащем ему историческом комплексе зданий, известном как Усадьба Сфинкса. Сведений о том, где был погребен Леонид Иванович Зильбер, и о его похоронах нигде не было вовсе.

– Видимо, обошлось без орденов на подушечках и салюта, – прокомментировала Зоя.

После смерти отца Аристарх Леонидович Зильбер остался управляющим фонда «Фивы», генеральным директором УК «Усадьба» и руководителем еще пары аффилированных компаний. Он переехал в Усадьбу Сфинкса и три года назад организовал там закрытое образовательное учреждение для юношей под претенциозным названием «Академия Элиты», а в Петербурге, арендовав для этой цели трехэтажный дворец, бывшую резиденцию одного из великих князей, открыл Пансион благородных девиц. В Академии жил и учился старший сын Аристарха Леонидовича, Владимир, а в Пансионе получала образование благородная девица Мария Аристарховна, его младшая дочь.

Оба учебных заведения были схожи концептуально, не имели никаких страниц в социальных сетях и не могли похвастаться обширной медийной представленностью – Алина нашла только пару публикаций в канале Анненбаума «Дуб Анны Иоанновны» и в петербургской «Геникеевке», не слишком подробно рассказывавших об открытии Академии и Пансиона. Поиск в сети приводил только на одностраничные сайты, созданные по типовому простому шаблону: одинаковые краткие описания – что-то про «строим прочное будущее, возрождая славные традиции прошлого» – номера телефонов, адреса электронной почты и большие фотографии впечатляющих резиденций, где взращивалась будущая аристократия.

– У меня такое чувство, что я где-то уже видела изображение этой Усадьбы, – сказала Алина, задумчиво разглядывая вздымающиеся над пустошью серые стены, обширные террасы, которые стерегли изваяния каменных сфинксов, и выступающие мощные башни, похожие на угловатые скулы.

– На фотографии в журнале «Наука и жизнь», – подсказала Зоя. – Той самой, с которой все началось.

Но Алина покачала головой.

– Нет. Где-то еще. Как будто на какой-то картине...

На очередном вечернем заседании за кофе было единогласно решено предпринять попытки пообщаться с кем-нибудь из семейства Зильберов: пусть даже никто из них не представлялся убедительным кандидатом на роль продолжателя зловещей миссии Сфинкса, но мог показаться какой-то след, да и с другими направлениями дальнейших поисков дела обстояли не очень. Однако это оказалось непросто.

Аккаунтов в социальных сетях никто из них не вел, во всяком случае, под собственным именем: ни Аристарх Леонидович, ни старший Владимир, ни семнадцатилетняя Мария, что по нынешним временам выглядело довольно странным. Даже фотографии Зильберов раздобыть оказалось непросто: Аристарх Леонидович единожды засветился в публикации «Возвращение наследника», когда перебрался на постоянное жительство в Усадьбу Сфинкса, а узнать, как выглядят его дети, не удалось вовсе. Адахамжон решил попробовать найти их на фотографиях других воспитанников Академии и Пансиона, но и тут его ждала неудача: не помогли ни поиск отметок, ни подбор разнообразных хештегов, а списки учащихся содержались в секрете, раскрыть который не позволил бы никакой уровень допуска. Наслаждающаяся теплым климатом, экзотическими красотами и самосовершенствованием бывшая супруга фон Зильбера сначала односложно отвечала на сообщения в директ, но после вопроса про покойного свекра молча кинула Адахамжона в блок.

Оставались более прямолинейные методы. Зоя позвонила по номеру, указанному на сайте «Академии Элиты», представилась журналистом и спросила, как можно связаться с Аристархом Леонидовичем. Прекрасно поставленный женский голос безупречно вежливо предложил оставить контактную информацию, включая название издания и номер редакционного телефона. Потом позвонила Алина и, придав тону уверенности и напора, поинтересовалась условиями приема для выдуманного на ходу несовершеннолетнего сына. Все тот же очаровательный голос точно так же изъявил готовность зафиксировать контактную информацию и любезно, но категорически исключил всякую возможность напрямую пообщаться с господином фон Зильбером, не говоря уже о том, чтобы нанести визит в Академию.

– Пожалуйста, оставьте нам свои контактные данные, с вами обязательно свяжутся в ближайшее время.

– Какие же дети там учатся? – риторически воскликнула Зоя.

– Такие, с которыми ты никогда в жизни не встретишься на улице или в магазине.

Звонки в Пансион благородных девиц дали аналогичные результаты, с тем лишь отличием, что удалось узнать имя его директрисы: Изольда Марковна Брутцер. Это вдохновило к решительным действиям, тем более что терять, по-видимому, было нечего, и утром в среду Алина и Адахамжон поехали в Пансион.

Сонная Нева, уже готовая укрыть свои свинцово-серые воды ледяным одеялом, чтобы впасть до весны в цепенящее забытье, дышала промозглым холодом и туманом. У ворот в кованой высокой ограде блестел боками черный угловатый внедорожник GL с непроницаемо тонированными стеклами; двигатель бесшумно работал на холостых, красные габаритные фонари светились тускло, словно чуть приоткрытые глаза дремлющего хищного зверя. Адахамжон уверенно постучал в окошко белой пластиковой будки рядом с воротами и раскрыл удостоверение:

– Лейтенант Абдурахимов, уголовный розыск! Мы к госпоже Брутцер.

Щелкнул электронный замок, и в воротах медленно отворилась калитка. Трехэтажный дворец отчасти напоминал Усадьбу, только стены были ровного кирпично-красного цвета, вместо суровых башен с каменными бастионами по бокам выступали прямоугольные фронтоны, над широким крыльцом изящная белоснежная колоннада поддерживала козырек, служащий балконом второго этажа, и в целом отсутствовало ощущение сумрачного запустения, так что здание Пансиона походило на обитель воспитанников Академии, как ухоженная и благополучная сестра в платье с бантами – на своего старшего брата, угрюмого и диковатого, который повидал в жизни всякие виды и не пытается скрыть глубоких следов, что оставило на нем беспощадное время.

Промокший газон от ворот до входной двери пересекала дорожка, выложенная розовой плиткой. Слева в углу у ограды стояла, поникнув оглоблями, большая карета, украшенная золоченой резьбой. Адахамжон и Алина быстрым шагом пошли по дорожке; дверь вдруг открылась и оттуда в сопровождении седоватой женщины в темном платье вышла светловолосая тоненькая девушка в черном жакете и белой блузке с высоким воротником. Большие голубые глаза за стеклами круглых очков казались заплаканными, а правая рука была согнута в локте и одета в лангет.

– Здравствуйте, – сказала девушка, блеснув брекетами.

– Добрый день, – отозвалась Алина.

Адахамжон придержал дверь. Девушка и ее молчаливая сопровождающая направились по дорожке к воротам; из черного внедорожника вышел водитель и встал, ожидая, у раскрытой дверцы.

За тяжелой входной дверью оказалась еще одна, а за ней – обширный холл с колоннами и полом, выложенным разноцветной мозаичной плиткой. Адахамжон стремительно направился к широкой лестнице с высоким витражным окном над площадкой, но дорогу ему преградил появившийся будто бы ниоткуда высокий, уверенный в себе мужчина в строгом черном костюме, белой рубашке и черном галстуке. Набравший ход Адахамжон налетел грудью на его вытянутую руку и чуть не упал.

– Вы к кому, молодой человек?

– Мы к Изольде Марковне Брутцер, – сообщила Алина.

Адахамжон хотел что-то добавить, но в это время откуда-то сверху послышался раздраженный женский голос:

– ...потому что кого попало пускать не надо! Какая разница, что там и кто показал?! Вы забыли, где работаете?

Сверху спускалась женщина маленького роста, но с чрезвычайно властной осанкой. У нее были гладко зачесанные и собранные в тугой пучок светлые волосы, скулы и губы ярко блестели в тусклом свете осеннего утра, заглядывавшего в окно. Она убрала телефон и остановилась на лестнице так, что впечатляющих размеров бюст, туго затянутый в бархатный черный жакет, оказался перед глазами ошеломленного Адахамжона.

– Это я Брутцер, – неприязненно сообщила женщина. – И как директор этого заведения требую, чтобы вы немедленно его покинули.

– Я лейтенант полиции Абдурахимов, нахожусь при исполнении служебных обязанностей, – Адахамжон вскинул руку с удостоверением. – Нам необходимо переговорить с одной из ваших учениц, Марией Зильбер...

– Что и кому тут необходимо, решаю я, – отрезала госпожа Брутцер, – и тревожить наших воспитанниц не позволю ни лейтенанту, ни генералиссимусу. Мне очень не нравится повторять дважды, поэтому, если вы прямо сейчас не уйдете, то обещаю, что исполнять впредь вы будете не служебные обязанности, а разве что песни на родном языке.

Адахамжон выглядел растерянным, как юный маг, у которого вдруг не сработало заклинание против демона. Алина быстро все поняла, подхватила его под руку и потащила к выходу.

– Просим нас извинить, – как можно дружелюбнее сказала она. – Ошиблись дверью.

На этом попытки поговорить с кем-то из Зильберов завершились. Зоя продолжила изучать материалы исследований Левина; Алина сходила на тренировку, выпустила пар на мешках и в спарринге с тренером Светой и взялась за чтение.

* * *

Обложка книги «Гильдия Северной Зари: история русских иллюминатов» была исполнена в типичном для 90-х стиле восхитительно безвкусного кича и представляла кое-как собранный фотоколлаж из пирамиды с глазом в усеченной верхней части, скопированной с долларовой купюры, рогатой головы Бафомета на фоне шестиконечной звезды, египетского креста-анкх, пентаграмм, трех шестерок, каких-то каббалистических фигур и американских небоскребов, похожих на печально известные башни Всемирного торгового центра. Алина подумала о том, как много ценителей конспирологических новелл оказались разочарованы, ожидая найти в этой книге очередные толкования «Протоколов Сионских мудрецов», разоблачение «плана Даллеса» или новые душещипательные подробности про штрих-коды и швейцарский компьютер по имени «Зверь», а вместо них получив вполне здравое сочинение об истории рода, все представители которого так или иначе посвятили себя естественным наукам и медицине.

Вообще, для того времени был довольно типичен поиск собственных дворянских корней и повествование об оных в тональности «мы всем владели, пока большевики не отняли», с очевидным намеком на то, что неплохо бы теперь вернуть обратно доходный дом, завод или пару нефтяных скважин. Но, в отличие от внезапно осознавших себя князьями и графами лавочников, бандитов и вчерашних вожаков комсомола, Леониду Ивановичу Зильберу и в самом деле было, о чем рассказать.

Первый из представителей рода, о котором было достоверно известно, носил имя Иегуда Зильбер и в первой половине XVI века был партнером и единомышленником великого алхимика и натурфилософа Филиппа Ауреола Теофраста Бомбаста фон Хохенхайма, более известного как Парацельс, и вместе с ним основал ятрохимию.

– А что это? – поинтересовалась Зоя.

– Это одно из направлений алхимии, только более рациональное, ориентированное на совершенствование человека не через метафизический поиск, а путем создания средств исцеления и улучшения его телесной природы. Ятрохимия, по сути, положила начало современной фармацевтике, генной инженерии и медицине.

Алина вдруг вспомнила болезненно ярко: ранее утро, маленький бар с неубранной грязной посудой, стол из катушки от кабеля, пыльный диван, и вот она слушает про алхимию, все более сомневаясь и в то же время все более веря...

– Зоя, а у нас найдется что-нибудь покрепче, чем кофе?..

– Где-то был коньяк, нам дарили, как типичным ятрохимикам. Сейчас принесу.

Иегуда Зильбер основал естественнонаучную школу, на работы которой ссылались много десятков лет спустя прославленные химики Ян ван Гельмонт и Сильвиус, но в середине XVII века его потомкам пришлось бежать из Европы: по ней катилось кроваво-огненное безумие охоты на ведьм, людей сжигали на кострах и в печах десятками и даже сотнями за один раз, и у Зильберов – инородцев, иноверцев, ученых – шансы выжить равнялись величине отрицательной. Они бежали в Россию, появившись здесь в царствование Алексея Михайловича, а в 1714 году Иммануил Зильбер стал одним из основателей Аптекарского огорода в Санкт-Петербурге, созданного по указу Петра I. Идея императора была в том, чтобы в уединенном месте, на одном из островов, под охраной вооруженных гвардейцев знатоки лекарственных трав и алхимии создавали целебные снадобья – прежде всего, для членов царской семьи и особо знатных родов. Разумеется, среди простого народа немедленно поползли слухи о колдунах и чернокнижниках, угнездившихся в Вороньей Глуши – так назывался тогда Аптекарский остров, – но Леонид Иванович в своей книге убедительно сообщал, что все это были только дремучие фантазии примитивного разума, и в Аптекарском огороде под началом Иммануила Зильбера трудились истинные и верные слуги Отечества.

Следующей важной вехой в истории семьи Зильберов стало воцарение на российском престоле бывшей герцогини Курляндской Анны Иоанновны. Сложно сказать, какие именно заслуги тогдашнего представителя рода, Самуила Зильбера, выдающегося химика и врача, высоко оценила императрица: кто-то связывает это с внезапной смертью Петра II, на котором пресекся мужской род Романовых, другие считают, что придворный лекарь, имевший неявное, но существенное влияние в высшем обществе, помог Анне Иоанновне одержать победу над Верховным советом. Определенно известно лишь, что после коронации императрица присвоила Самуилу Зильберу звание первого лейб-медика, а по дороге из Москвы в Санкт-Петербург специально сделала изрядный круг по окрестностям, чтобы он мог выбрать себе место для будущего имения – им оказались обширные земли мызы Мокрово неподалеку от города Анненбаум. Кстати, как свидетельствуют некоторые источники, лейб-медик Самуил Зильбер помогал Анне Иоанновне посадить тот самый прославленный дуб, который дал название городу.

Первая усадьба Зильберов, настоящий замок в стиле позднего Ренессанса, была построена в 1736 году. Влияние семьи росло, и при императрице Елизавете Петровне им был пожалован титул баронов, который в Российской империи присваивали людям недворянского происхождения, промышленникам и финансистам. Что характерно, Леонид Иванович Зильбер не стал возвращать приставку дворянского титула к своей фамилии, а вот его сын Аристарх, уже после смерти отца, полностью поменял все документы, как личные, так и связанные с деятельностью генерального директора в нескольких юридических лицах, чтобы прибавить к своей фамилии «фон».

В 80-х годах XVIII века Оскар фон Зильбер, первый лейб-медик Ее Императорского Величества Екатерины II, провел масштабную реконструкцию семейной усадьбы и отстроил ее в том величественном виде, в котором она сохранилась и по сей день. На южной террасе были установлены два каменных сфинкса, доставленных из храма неподалеку от руин древнего города Ахетатона, и фамильное имение Зильберов стало именоваться Усадьбой Сфинкса. Тот же Оскар фон Зильбер в 1786 году при поддержке императрицы основал в Санкт-Петербурге Гильдию Северной Зари, члены которой именовали себя русскими иллюминатами. На репродукции парадного портрета он решительно взирал вдаль, стоя у раскрытого стрельчатого окна, за которым открывался вид на горящий маяк, египетские пирамиды и сфинкса, похожий на картинку из туристического буклета. Его расшитый позолотой камзол пересекала широкая красная лента с крестом, на груди красовалась восьмиконечная большая звезда, а в руке был развернутый свиток.

– Какой интересный у него перстень, – обратила внимание Зоя.

– Его передают из поколения в поколение, и Глава рода вручает перстень тому, кого считает своим преемником. В книге сказано, что это фамильная драгоценность, своего рода реликвия, которой владел еще Иегуда Зильбер, а изумруд символически связан с алхимией и важнейшим для нее трактатом «Изумрудная скрижаль» Гермеса Трисмегиста.

– Но знаки на свитке не похожи на алхимические, скорее, что-то из масонской символики, – предположил Адахамжон. – Вот и серп на столе.

– Не совсем так, – сказала Алина. – Этой теме посвящена отдельная глава книги.

Зильбер писал довольно живо, если, конечно, делал это сам, а не пользовался услугами наемного автора, и в рассказе о Гильдии Северной Зари его эрудиция и повествовательный талант дополнительно оживляла изрядная доля иронии. Если кто-то из любителей подсчитывать количество перьев в крыльях орла на американском долларе все же добрался до этой главы, то тут уж точно разочарованно захлопнул книгу: Леонид Иванович препарировал конспирологические мифы, и делал это с детальностью истинного ученого.

Для начала он парой слов упомянул о нескольких сектах и группах, чьи названия были основаны на идее просвещения, то есть Illumination: например, испанских Alumbrados XVI века и Illuminеs XVIII века в Южной Франции, – после чего рассказал о единственном исторически достоверном обществе иллюминатов, самым удивительным в котором было то, что, просуществовав менее десяти лет, оно превратилось в одну из самых известных мифологем современной культуры.

В 1776 году в баварском Инголштадте амбициозный профессор Адам Вейсхаупт создал кружок по интересам, в который вошли он сам и четверо его студентов. В то время секретные общества были, что называется, в тренде: мистическая символика, оккультные ритуалы посвящения и чувство причастности к тайне пользовались спросом в среде образованной аристократии. Лидерами популярности, безусловно, были масоны – к ним в ложу, кстати, безуспешно пытался вступить Вейсхаупт и у них позаимствовал некоторые символические элементы, – но в целом достаточно было придумать интригующее название, задрапировать черными полотнищами комнату для собраний, расставить кубки и свечи, разложить черепа, шпаги и толстые фолианты, добавить для антуража чучело совы, и вот уже можно набирать членов нового тайного общества. Примерно так и поступил Вейсхаупт, который сам же вполне откровенно признавал, что:

Впрочем, существовали и некоторые реальные причины секретности: целью кружка иллюминатов Вейсхаупта было распространение идей Просвещения, а ни власть, ни традиционно поддерживающая ее господствующая церковь не приветствовали антиклерикальные и антимонархические идеи. В свои лучшие времена иллюминаты насчитывали до 2000 членов в разных городах Европы. Все закончилось в 1785 году, когда баварское правительство окончательно объявило все подобные общества вне закона: орден иллюминатов был распущен, Вейсхаупт уволен из университета и умер в безвестности то ли в Тюрингии, то ли в Эльзасе. Историческое бытие баварских иллюминатов на этом завершилось, но существование в качестве культурного мифа только начиналось.

В 1799 году некий аббат Барруэль опубликовал объемные мемуары, посвященные Французской революции, в которых изложил свои теории относительно ее причин. Про иллюминатов он что-то слышал, по некоторым версиям, даже был знаком лично с Вейсхауптом, испытывал к нему неприязнь, и вот в четырех томах «Мемуаров по истории якобинства» малоизвестное провинциальное просветительское сообщество было названо силой, коварно погубившей монархический строй во Франции, а сам Вейсхаупт поименован чудовищем и «одиозным явлением природы», пропагандирующим атеизм, половую распущенность и сексуальные извращения.

– О, эта страсть традиционалистов к изучению чужих совокуплений! – заметила Зоя.

Идею Барруэля подхватил шотландец Джон Робисон в «Доказательстве заговора», и миф об иллюминатах стал самоподдерживающим культурным явлением, обрастающим все большим количеством невероятных подробностей.

Арестованный проходимец граф Калиостро под пытками рассказал о планах иллюминатов на мировое господство, намерении сделать одного из членов ордена Папой Римским, и заодно поведал о некоем бессмертном иллюминате, графе де Сен-Жермене, умеющим менять облик, владеющим тайной философского камня и организовавшем дворцовый переворот в России. В Америке иллюминатов обвиняли в заговоре с целью свержения правительства, убийстве экипажа целого корабля, организации так называемого виски-бунта и намерении сжечь Филадельфию. В начале XX века иллюминатов уже считали ответственными за все революции и государственные перевороты в истории, а мифология обогатилась образом некоего Старого Горца, лидера созданного тысячу лет назад ордена убийц-ассасинов, который тоже парадоксальным образом оказался иллюминатом. В конце концов дело дошло до обвинения в подготовке к пришествию Антихриста, намерению создать Сверхчеловека, а еще происхождению от космических пришельцев и человекоподобных ящеров с измененным геномом.

– Складывается впечатление, что с известной периодичностью в культурном пространстве появляется кто-то, вдруг напоминающий об иллюминатах и добавляющий к уже существующим мифам что-нибудь шокирующе дикое, – поделилась Алина. – Например, в 1969 году в одной из американских газет оказалась опубликованной схема сложной распределенной структуры организации иллюминатов в виде пентаграммы и пяти кругов, основанной на так называемом «законе пятерок»:

В итоге и схема, и сам закон были объявлены розыгрышем, который устроили двое редакторов журнала «Playboy», а потом еще и написали шуточную литературную трилогию на эту же тему.

– Пять убийств, совершаемые каждые пять лет, и двадцать пять лилий в придачу шуткой не выглядят, – негромко сказала Зоя.

– Да, очевидно, что кто-то воспринимает «закон пятерок» всерьез, – кивнула Алина. – И не только его, но еще что-то, чего мы не знаем, но что следует искать среди нагромождений фантасмагоричного вымысла, в котором может быть скрыта правда. Или то, что правдой считает убийца.

– Но теперь непонятно, как совместить то, что Зильбер был Сфинксом, но в то же время не верил в мистику иллюминатов?

– Или хотел убедить всех в том, что не верит. Это не единственная странность, связанная с его книгой, есть и другие несостыковки. Гильдию Северной Зари, основанную его предком, Зильбер называет наследующей истинным идеям иллюминатов и имевшей целью популяризацию естественных наук, искусств и просветительскую деятельность в духе гуманизма. Собственно, и сфинкс был выбран в качестве символа Гильдии как олицетворение мудрости, а за ним, как объясняет Леонид Иванович, подтянулись и прочие египетские мотивы, например, Глаз Гора на фоне восходящего солнца – той самой Северной Зари. Оскар фон Зильбер в некотором роде сформировал моду на Древний Египет, которую подхватили многие знатные и влиятельные члены Гильдии, чем объясняется изобилие египетской символики в Санкт-Петербурге. Некоторые устанавливали изваяния сфинксов у своих загородных домов, скульптор Иван Прокофьев, тоже входивший в Гильдию Северной Зари, украсил им шлем статуи Афины Паллады на крыше Академии художеств; в Царском Селе по приказу Екатерины II была выстроена настоящая пирамида, а в начале XIX века там же установили Египетские ворота, украшенные изображениями сцен из жизни древних богов. В отличие от иллюминатов Вейсхаупта, Гильдия Северной Зари под руководством представителей рода фон Зильберов просуществовала более шестидесяти лет, и все это время ее члены превращали Петербург в некое подобие мифического египетского города: по инициативе Алексея Оленина, президента Академии художеств, сюда доставили из Фив знаменитых сфинксов, которые два года простояли во дворе Академии, пока их не установили на набережной; герцог Вюртембергский приказал построить Египетский мост, сфинксов для которого создал скульптор Петр Соколов, изваявший помимо того пару их копий и множество статуй крылатых львов; еще один скульптор, Василий Демут-Малиновский, как и его коллега Прокофьев, поместил сфинкса на шлем статуи Афины над Публичной библиотекой, а еще создал удивительных, очень женственных сфинксов с прекрасными девичьими ликами, установленных во дворе Горного университета... вот, взгляните.

Алина раскрыла фотографию на развороте.

– Действительно, очень красивые, – согласилась Зоя. – Я даже не знала, что есть такие у нас в городе.

Она присмотрелась.

– Знаешь, как будто немного похожи на убитую Белопольскую...

– Которая училась в Горном университете... – негромким эхом отозвался Адахамжон.

По окнам стучали крупные капли дождя и слышно было, как звонко льется вода по водосточным карнизам. Возникло странное чувство, словно они подошли к какой-то границе, незримой черте, из-за которой на них дохнула холодом пустота, и Алина решила, что пока лучше будет сделать шаг обратно.

– Я хотела сказать о другом, – продолжила она. – Посмотрите на герб фон Зильберов: видите, за фигурой женщины в белом поднимается солнце? Это элемент эмблемы Гильдии Северной Зари, но на момент получения Зильберами дворянства до ее основания оставалось еще больше сорока лет.

– Они могли использовать фрагмент фамильного герба в качестве символики Гильдии, – предположил Адахамжон.

– Возможно, но теперь обратим внимание на корону: она очень странная, с двумя зубцами, а ниже, вокруг головы женщины, расположены три пятиконечные звезды с пятью точками. Так писалось число 5 в Древнем Египте: двойка над тройкой, или как звезда, причем звезда именно с пятью точками. Пятерка считалась числом совершенства, объединяющим принцип дуальности, выраженный двойкой, и примирения, который символизировала тройка. В «Текстах Пирамид» пятиконечные звезды упоминаются как обиталища душ в загробном мире Дуате, а также служат его символом...

Алина увидела взгляды Зои и Адахамжона, вздохнула и сказала:

– Ладно, детали тут не важны. Ясно только, что сакральность числа пять присутствовала в метафизике задолго до того, как двое шутников превратили ее в розыгрыш, а египетская символика была близка роду Зильберов еще до получения дворянства и основания Гильдии Северной Зари. Если добавить сюда тот факт, что касторовое масло, соль и белые лилии использовались в египетских погребальных обрядах, то можно получить достаточно поводов для размышлений о том, верил ли Леонид Иванович в нечто мистическое или же нет. И не он один, судя по тому очевидному факту, что касторку и лилии явно использовали другие, так сказать, адепты этой веры.

– Кстати, а что произошло с Гильдией Северной Зари? – поинтересовался Адахамжон.

– По официальной версии, она прекратила свое существование в 1848 году, самораспустившись в связи с усилением политических репрессий. О возможности того, что они продолжали деятельность тайно, Леонид Иванович высказывает в книге весьма туманно.

Надо сказать, что во второй половине XIX века отношения фон Зильберов с русским самодержавием охладели, хотя звание лейб-медиков, титул и Усадьбу с землей удалось сохранить. В первые годы XX века они и вовсе занимают критическую позицию по отношению к власти, и, возможно, не в последнюю очередь благодаря этому Февральская и Октябрьская революции прошли для них без потерь, если не считать исчезнувшую приставку «фон». Тогдашняя Глава рода, Мария Эрастовна Зильбер, открыла в Усадьбе Сфинкса больницу сначала для раненых красноармейцев, а затем для высших чинов Красной армии и партии большевиков. Когда в 1921 году в Петрограде было создано Бюро по евгенике, Мария Зильбер вошла в его состав, получила соответствующий мандат от властей, и в Усадьбе начала работу Экспериментальная лаборатория Бюро по евгенике. Кстати, ее отец был членом Русского Евгенического Общества, в котором состоял и первый нарком здравоохранения Семашко.

С тех пор и на протяжении семидесяти лет Зильберы возглавляли расположенный в Усадьбе Сфинкса филиал сначала Бюро по евгенике, затем Бюро по генетике, позже – Института генетики АН СССР. Все прочие руководители были очевидными временщиками и уступали место, как только новый представитель рода Зильберов оказывался готов его занять. Свое родовое гнездо они не покидали с момента его постройки, даже в годы Второй мировой, когда Евгения Зильбер, мать Леонида Ивановича, руководила работавшим здесь военным госпиталем, в котором получали помощь не только бойцы Красной армии, но и раненые немецкие солдаты и офицеры, и при этом невероятным образом избежала как виселицы или газовой камеры по причине этнической принадлежности, так и колымских лагерей за сотрудничество с оккупантами.

О маме и бабушке Леонид Иванович упоминал и во второй своей книге «Философские основы генетики». Алина пролистала ее по диагонали: по сути, это была апология евгеники, которой была предпослана в качестве эпиграфа цитата Герберта Уэллса, вполне передающая основную идею.

Интереснее оказалось довольно пространное интервью, данное Леонидом Ивановичем после выхода книги, – Раиса в своем дневнике откликнулась на него записью «Оно снова заговорило». Алина отметила для себя некоторые моменты:

– Какой приятный человек, – прокомментировала Зоя. – Милейший, я бы сказала. Ну, раз мы заговорили о поедании ДНК, то с этого и начнем...

Она открыла свой ноутбук.

– В ДНК есть так называемые транспозоны, их еще называют прыгающие гены, они способны к перемещению и размножению в пределах генома. У плотоядных их больше, чем у травоядных, и в самом деле есть версия, что это связано с тем, что хищник каким-то образом получает генетическую информацию ДНК от съеденной им добычи и за счет этого приобретает преимущество в эволюции своего генома, потому что транспозоны влияют на развитие генетических мутаций или изменение в работе некоторых генов. С утверждением достопочтенного Леонида Ивановича о том, что человек – это идеальный хищник, я тоже могу согласиться, ибо по числу генетических мутаций, которые, собственно, и составляют суть эволюции, современное человечество далеко обгоняет любых представителей животного мира, не говоря уже про растительный. В обиходе под словом «мутация» обычно понимается что-то неблагополучное, но это просто какое-то изменение: например, всего тринадцать тысяч лет назад не существовало людей с голубыми глазами, но потом, вследствие мутации в генах OCA2 и HERC2, произошло перераспределение меланина в радужке глаза. В общем...

Зоя вздохнула.

– Есть новости хорошие и плохие. Упомянутые прыгающие гены, отвечающие за мутации, составляют у человека до 45 % всей последовательности ДНК. Если верить исследованиям – а я не сразу поверила, думала, тут ошибка какая-то, – то у всех жертв Сфинкса доля транспозонов колеблется от 83 до 88 %. Это означает, что в них шел какой-то необычайно бурный процесс геномных мутаций, влияющих на весь комплекс генетической информации в ядре клетки. Само количество мутаций тоже экстремально высокое: при обычном показателе примерно от 100 до 200, проведенные исследования выявили несколько тысяч генетических аномалий в нуклеотидах. Для этого одних транспозонов мало, никакие прыгающие гены столько не напрыгают без так называемого «эффекта Анны Карениной», то есть совпадения генных аномалий у отца и матери. Я бы сказала, что совокупность результатов исследований приводит к выводу, что в роду этих девушек одинаковые совпадающие мутации накапливались многими поколениями, пока не привели к совершенно уникальному качественному и количественному сочетанию. Замечу, что вероятность совпадения аномалий на протяжении десятков поколений, необходимая для получения такого результата, может быть оценена как единица к какому-нибудь дуодециллиону. Ну хорошо, меньше: к квадриллиону. Мне даже посмотреть было бы любопытно, что за идеальные половинки находили друг друга на протяжении двух-трех веков, а то и больше, чтобы в итоге получилось такое.

– Насколько я понимаю, это хорошая новость? – уточнила Алина.

– Да.

– А плохая?..

– Я понятия не имею, как проявлялись мутации. С такими изменениям генома эти девушки должны были перестать быть людьми в привычном смысле этого слова...

Был вечер пятницы. Адахамжон ушел, нырнув во тьму под непрекращающийся третий день ливень. На столе лежали прочитанные книги, фотографии и исписанные листы бумаги.

– Так много всего узнали, и всё впустую, – сказала Алина.

Шумел дождь.

– Ну почему же, – не слишком уверенно возразила Зоя. – Мы узнали, что выдающийся академик более полувека душил юных девушек.

– Чего никак нельзя доказать.

– Почерпнули из книг немало сведений о его семье, египетских символах, фамильных реликвиях и иллюминатах.

– Пригодится для квиза.

– Приобрели важное знание о том, что все жертвы Сфинкса имели аномальные мутации генома...

– Но не понимаем, как об этом узнавал сам убийца, даже если он заведовал филиалом Института генетики: проводил ДНК-экспертизу всех девушек в городе в возрасте от 15 до 18 лет? Не говоря уже о том, что возможность для таких исследований появилась сравнительно недавно. И мы никак, просто нисколько не продвинулись в понимании того, кто убивает сейчас и убьет еще дважды. И помешать этому никак невозможно.

Зоя убрала со стола чашки и отнесла их в маленькую кухню. Алина поднялась к себе в кабинет: отражение в зеркале на двери смотрело устало и как будто хотело сказать, что нужно было спокойно заниматься экспертизой некрозов губ, последствий столкновения с самокатами и не лезть не в свое дело. Пожалуй, завтра стоит перезвонить Безбородко.

Она спустилась. Зоя уже выключила свет в их общей комнате и ждала у двери.

Алина выходила первой. Она открыла дверь, шагнула вперед и остановилась так резко, что Зоя налетела на нее сзади, едва не свалив с ног.

Перед дверью под большим ярко-розовым зонтом, как будто светящимся в лучах уличного фонаря, стояла очень молоденькая и необычайно красивая девушка в белом пальто. Она окинула Алину оценивающим холодным взглядом изумительно синих глаз, вздернула подбородок и произнесла твердо и звонко:

– Мое имя Мария Аристарховна фон Зильбер. Вы искали встречи со мной.

Глава 15

Лес объяло холодное пламя осени: вчера еще местами зеленевшие кроны ныне полностью скрылись под оранжево-рыжим, изжелта-золотым, багрово-огненным – словно бы разом состарились от тех ужасов, что принесла с собой минувшая ненастная ночь. Небо было непроницаемо бледным, как лицо человека, впавшего в оцепенение после продолжительных бурных рыданий. По нему в вышине медленно плыл птичий клин, перекликаясь тоскливыми голосами.

– Полетели душеньки на небеса, – задумчиво прокряхтел Петька, – и Обидушка наша с ними...

Он поплевал на окурок папиросы, бросил его и каблуком прикопал в гравий.

Прах поудобней уселся на широком массивном диске лунных часов, поерзал немного задницей по номограммам с зодиакальными символами и произнес:

– Не ожидал такого от Марты. Ну ладно Римма или Дуняша – даже если бы Герасим не выдержал и прибил ее, я бы понял. Но Марта? Обида же ее вроде и не щемила особо.

– Обида всех щемила, – процедил Скип, щурясь сквозь дым сигареты.

– Марта тихушница была, себе на уме, – объяснил Петька. – От таких не знаешь, что ждать. Молчат-молчат, а потом – раз! – и ножом пырнут или удавку накинут.

– А как же Белая Дева? – спросил я.

– Ну а ты ее видел? Вот и я нет. Да и где это слыхано, чтобы привидение душило кого-то шнурком от портьеры?..

...Едва опустошенное бурей небо стало светлеть и ночной сумрак растворился в слабом отсвете осенней зари на востоке, через северные ворота на территорию один за другим неспешно въехали четыре черных бронированных внедорожника, следовавших впереди и чуть сзади длинного, как аллигатор, угловатого седана. Неожиданным этот визит не был: ледяное окоченение еще не сковало обмякшее тело Обиды Григорьевны, а милосердная смерть не спешила прервать мучительную агонию Марты, которая, закатив глаза так, что видны были только белки, сотрясалась в судорогах, со скрежещущим хрипом исторгая из почерневших губ разящую уксусом розовато-белую пену, как на спутниковый телефон Аристарха Леонидовича позвонили. Кем бы ни был неуловимый лазутчик, в суматохе этой безумной ночи он нашел возможность незаметно исчезнуть на время, чтобы сообщить о произошедшем вовне – и вот уже кортеж лорда-адмирала с грозной неторопливостью приближался по аллее к Усадьбе.

Общий завтрак был отменен; коридоры и залы Усадьбы наполнила звенящая нервозная тишина; Аристарх Леонидович в ожидании гостя укрылся у себя в апартаментах. Опухшая от слез бледная Дуняша только-только успела разнести по комнатам едва продравшим глаза молодым господам подносы с омлетом и тостами, как кавалькада черных автомобилей подъехала к Верхней террасе. Седан остановился вплотную к ступеням, внедорожники окружили его плотным полукольцом, выстроившись, словно повозки средневекового вагенбурга. Четверо охранников в черных костюмах вышли и встали снаружи, будто сканируя экранами непроницаемо темных очков окружающее пространство: одинаково высокие, широкоплечие, даже чертами бесстрастных физиономий они походили друг на друга настолько, что впору было вспомнить про генетические эксперименты старшего Зильбера. Остальные прикрыли собой вышедшего из седана лорда-адмирала и стремительно провели его внутрь сквозь стеклянные двери Большой гостиной; я успел заметить только седой покатый затылок, да мелькнула на мгновение блестящим пятном меж черных широких спин розовая подкладка на завернувшейся фалде синего пиджака. Всякое передвижение по Усадьбе прекратилось: охранники лорда-адмирала с невозмутимой решительностью взяли под контроль холл, боковые лестницы на втором этаже и вход в Девичью башню, а двое вошли вместе с лордом в апартаменты фон Зильбера, о котором, как ни относись к нему, можно было думать сейчас только с сочувствием. Воспитанники оставались у себя в комнатах на третьем этаже; прислуга скрылась в Западном крыле за дверью кухни, рядом с которой воздвигся охранник такой могучий и рослый, что еще чуть-чуть, и мог бы на манер атланта подпереть плечами потолок Обеденного зала. Мы с фирсами вышли во двор и устроились у Лунных часов, разглядывая телохранителей лорда-адмирала. Те поначалу стояли неподвижно и молча, но через какое-то время к ним присоединились двое водителей, которые закурили и завели с охранниками негромкие разговоры.

– Нарушение регламента, – заметил Граф. – Водитель ни при каких обстоятельствах не выходит из машины, он всегда остается за рулем.

– Ну-ка, я сейчас, – Петька заговорщицки подмигнул, поднялся, вытер об себя широкие ладони, достал папиросу и вразвалочку, неспешно направился к бронированной стене из черных джипов. Мы увидели, как он подошел к стоявшим вместе охраннику и водителю и заговорил с ними; один из них протянул ему зажигалку. Петька прикурил, сказал что-то, и через минуту уже вовсю балагурил, широко размахивая руками и приседая. Слышался смех. Петька еще постоял с ними немного, потом пожал руки обоим и также неторопливо вернулся назад.

– Лохи чилийские, а не охрана, – сообщил он, оскалясь. – Вообще не должны были меня подпускать, а так, почитай, что вот этих двоих уже нету. Скип, ты бы за сколько отсюда остальных снял?

– Смотря из чего, – ответил Скип. – Из пистолета секунды за три.

– Ну вот, а если бы еще Родион Саныч нам подсобил, так и за две управились бы. Верно?

Я кивнул.

– Еще три шофера внутри остались, – прогудел Захар. – А машины бронированные.

– Бронированный джип из двух «Мух» легко пробивается, – сообщил Прах. – Нужно только в стык между дверями попасть, а вторую гранату положить в дыру, и никого в живых не останется. Как в Питере тогда, Резеда, помнишь?

– Все равно успеют по рации сообщить тем, кто в Усадьбе остался, – возразил Захар.

Начался вялый спор, а потом Резеда сказал:

– Смотрите, выходят!

На сей раз охрана не дала заметить даже макушки лорда-адмирала: плотно прикрыв, они быстро усадили его в седан, с четкостью слаженного механизма заняли свои места в джипах, потом захлопали дверцы, и вот кортеж, скрипя по гравию тяжеленными непробиваемыми покрышками, проследовал мимо нас на аллею. Петька шутливо задрал руки вверх и осклабился.

– А вот и второй, – негромко произнес Граф.

Едва замыкающий грозную кавалькаду внедорожник скрылся от взора за стволами исполинских деревьев, как со стороны Анненбаума в бледном небе показался небольшой вертолет. Он был черным, необычного, вытянутого силуэта, и приближался стремительно и почти бесшумно, лишь слышались легкий гул да гудящий свист, с которым лопасти двойного винта взрезали промозглый воздух.

Я подумал, что оба высокопоставленных вельможи без необходимости явно избегали оказываться вместе в одном месте и времени: похоже, что лорд-камергер барражировал над окрестностями, ожидая, когда его стратегический оппонент покинет Усадьбу.

– Он с южной стороны на лужайке сядет, айда смотреть! – воскликнул Петька.

Когда мы оказались на Верхней террасе, вертолет уже приземлился внизу, неподалеку от подъездной дорожки, где я вечером простился с Машенькой. Лопасти еще вращались над кабиной; странное матовое покрытие придавало машине какой-то фантастический инопланетный вид.

– Композитный корпус с радиопрозрачной защитой, – сказал Скип, прищурившись, – и электродвигатель с минимальным выделением тепла. Невидим и для радаров, и для ракет с инфракрасным, радиолокационным или лазерным наведением. Вещь.

Кабина вертолета явно была маловата для того, чтобы поместить такую же роту охраны, с которой прибыл в Усадьбу лорд-адмирал, и действительно: когда панель боковой двери плавно отодвинулась в сторону, на примятую рукотворным вихрем траву спрыгнул только один человек, более похожий на секретаря, а не на телохранителя – в сером костюме, рубашке с галстуком и портфелем в руке. За ним последовал другой: на нем были бежевые брюки-чинос и белые кроссовки; ярко-желтый свитер, несмотря на довольно прохладное утро, был повязан на плечи поверх розовой рубашки-поло. Не пригибаясь под винтами – верный признак того, что пользоваться вертолетом ему было давно уже не в диковинку, – он быстрым шагом прошел к лестнице и почти бегом стал подниматься вверх по ступеням, двигаясь с уверенной бодростью человека в прекрасной физической форме. Секретарь в сером костюме кое-как поспевал следом.

– Интересно, закроют нас или нет? – спросил Прах.

– Ну вот сейчас и узнаем, – откликнулся Граф.

Лорд-камергер, нисколько не сбившись с шага, достиг нижней террасы, миновал сфинксов и стал подниматься выше. Мы отошли и встали поодаль. Первым показался запыхавшийся секретарь – споткнулся о неровные камни террасы, едва не растянулся и побежал открывать тяжелую дверь. Потом я увидел лорда-камергера: он был невысок, моложав и подтянут, на загорелом лице интеллигентно поблескивали стекла очков без оправы. Лорд-камергер помахал нам рукой, улыбнулся, сверкнув безупречными зубами, и скрылся за дверью. Все стояли смирно, молча, и даже Петька захлопнулся и не хохмил.

– Что ж, господа, – произнес Граф. – Теперь можно возвращаться к работе.

Я поднялся на второй этаж и заглянул в Библиотеку. В кресле рядом с камином сидел Филипп и читал большую книгу в темном кожаном переплете.

– Ваш отец здесь, – сказал я.

Филипп поднял глаза.

– Я в курсе, – ответил он и продолжил чтение.

Я пожал плечами, взял несколько нужных мне книг и отправился к себе в комнату.

Через час в холле третьего этажа надтреснуто задребезжал телефонный звонок: фон Зильбер требовал нас с Графом к себе.

Аристарх Леонидович был бледен, словно свет грустного дня за окном, и выглядел растерянным, как человек, впервые за очень долгое время оказавшийся трезвым. Впрочем, для того, кто выдержал только что два очень непростых разговора и, скорее всего, получил выволочку, в сравнении с которой порка на конюшне выглядела бы предпочтительнее, он держался неплохо, разве что вел себя преувеличенно оживленно и дергался, как на шарнирах.

– Хорошие новости! – бодро сообщил он, потирая ладони. – Академия продолжит работу! Несмотря на два трупа за одну ночь... черт побери... за одну ночь...

Он с силой провел по лицу ладонью, упал в кресло за столом и замолчал. Я тоже присел в вольтеровское кресло напротив; Граф остался стоять. Аристарх Леонидович перевел дыхание и продолжил:

– Мне удалось объяснить... не без труда, скажем так... но все-таки удалось, что нашей непосредственной вины в произошедшем нет. В отличие от трагического происшествия с псарем Николаем, не был нарушен порядок несения караульной службы, в инциденте никак не замешан алкоголь, и, судя по всему, крутой нрав злосчастной Обиды Григорьевны стал причиной того, что Марта ее задушила, а потом, оказавшись перед угрозой неминуемого разоблачения, свела счеты с жизнью. Эта версия принята нашими глубокоуважаемыми попечителями, хотя, конечно, два трупа... две смерти за ночь...

Фон Зильбер взял со стола стакан с чаем, сделал глоток, скривился и с отвращением поставил обратно.

– К сожалению, понесенные потери в ближайшее время невосполнимы: как вы понимаете, в силу специфики нашего заведения по объявлению набирать людей мы не можем, так что на замену двух штатных единиц прислуги потребуется несколько недель, может быть, месяцев... Хотя кто может заменить Обиду Григорьевну и Марту, я даже представить себе не могу: одна полтора десятка лет в нашем доме, почти член семьи, у другой два поколения работали здесь... Ну как же они так обе!..

Он нагнулся, пошарил под столом по обе стороны кресла, не обнаружил искомого, сокрушенно вздохнул и поднял телефонную трубку.

– Алло! Кто говорит? Кто? Сережа? О боги, боги... А есть кто-нибудь рядом? Ну хорошо, тогда найди кого-нибудь и попроси, чтобы принесли мне бутылку портвейна... Хотя нет, постой, голубчик: пусть несут коньяку, да не одну бутылку, а сразу две!

Мы с Графом переглянулись. Он едва заметно улыбнулся в усы. Аристарх Леонидович положил трубку.

– В общем, вести экономику и в целом исполнять обязанности Обиды Григорьевны с сегодняшнего дня станет Римма. Я сам сообщу ей об этом. Да, на кухне и без того чрезвычайно много работы, но другой кандидатуры все равно нет. Уборка и стирка ляжет целиком на Дуняшу, и ей, конечно, непросто придется, но... на первом этаже, не в упрек покойнице, Обида Григорьевна и так не прибиралась, а на втором можно ограничиться Верхней гостиной и Библиотекой, все равно в Китайском или Зеркальном залах время никто не проводит. Разумеется, обе получат прибавку, но небольшую, так что еще и экономия выйдет. И последнее: похороны. У Обиды Григорьевны имеются родственники в Петербурге, так что, Граф, голубчик, свяжешься с ними и организуешь доставку тела. Разрешаю ради такого случая отлучиться на один день. Я готов выплатить им причитающееся, но объясни, что никакого расследования и прочего в таком духе не будет. Если заартачатся вдруг, сообщи мне, но думаю, что проблем не должно быть. А что касается Марты...

Он побарабанил пальцами по столу, машинально протянул руку к стакану с чаем, вспомнил и поморщился.

– Я сообщил дочери о произошедшем, и она категорически настаивает, чтобы Марта была погребена на старом кладбище, здесь, в лесу, где традиционно хоронили тех, кто служил в Усадьбе. Тот факт, что Марта задушила Обиду Григорьевну, бывшую няней Машеньки с детства, ее не смутил, так что в четверг пройдут похороны. Я уже велел Герасиму сколотить гроб. Дочь требует обязательного присутствия всех, поэтому, Граф, включи это мероприятие в график и обеспечь необходимую организацию. Ну вот, кажется, всё...

Аристарх Леонидович откинулся на спинку кресла; он явно устал, на бледном лице проступили красноватые пятна, и в глазах виделось нетерпеливое ожидание момента, когда откроется дверь и появится Римма или Дуняша. Граф откашлялся и произнес:

– Позволите внести предложение?

– Чего еще? – слабым голосом откликнулся фон Зильбер.

– Прошу дать разрешение на постоянное ношение оружия фирсами. В текущей напряженной ситуации это повысит уровень скорости и качества реагирования на угрозы.

Аристарх Леонидович отмахнулся.

– Ах, оставь, братец, ты опять за свое... Как бы это помогло в той самой напряженной ситуации прошлой ночью? Скип был в патруле, все прочие, включая тебя, дрыхли в казарме, и кто, на милость скажи, останавливал бы Марту силой оружия? Дуняша? Или ей ты тоже ружье собираешься выдать?

– Обстановка в Усадьбе ухудшается, – заупрямился Граф, – и я настоятельно рекомендую...

– Поддерживаю, – сказал я.

Оба замолчали и посмотрели на меня.

– Я согласен с Графом в том, что последние события привели к росту эмоциональной нестабильности внутри Усадьбы, – продолжил я. – Вы сами, Аристарх Леонидович, со свойственной вам проницательностью отметили внезапный характер потрясшего всех происшествия, притом что Обида Григорьевна и Марта были самыми дисциплинированными и предсказуемыми из прислуги. Что будет, если от шока, вызванного потерей жены, нервы сдадут у Герасима? Или Дуняше начнет наяву видеться Белая Дева, и она станет гоняться за ней с утюгом или кухонным молотком? Сейчас главная опасность для воспитанников Академии, да и всех прочих, с наибольшей вероятностью может возникнуть изнутри, поэтому предложение Графа я считаю очень разумным.

Граф взглянул на меня с благодарностью и чуть заметно кивнул. Без сомнения, он отнес причину моей поддержки к нашим, ныне представлявшимся ему дружескими, отношениям. То, что шестеро постоянно таскающих с собой оружие фирсов являются для меня шестью – ладно, если исключить Скипа, то пятью – возможностями завладеть при необходимости пистолетом, в голову ему не приходило.

– Ладно, я поразмыслю над этим, – ответил Аристарх Леонидович. – Ступайте, голубчик. А вас, Родион Александрович, попрошу задержаться.

Граф повернулся, щелкнул каблуками и вышел. Фон Зильбер встал, подошел к окну и некоторое время смотрел в туманную пустоту, заложив руки за спину. Я молчал.

– Я ни в коем случае не хочу на вас как-то давить, – начал он, не поворачиваясь, – но вы в Усадьбе уже две недели, и не могу сказать, что мои ожидания оправдываются: с момента вашего появления у нас произошли три трагические смерти – несчастный случай, убийство и самоубийство, как на подбор! И никаких результатов, если не считать, конечно, уроков литературы для моей дочери, но, позволю заметить, вы довольно дорогой репетитор. Как нетрудно догадаться, сегодня ночью кто-то снова сообщил напрямую лорду-адмиралу о случившемся, и...

– Мне известно, как осведомитель связывается с внешним миром, – сказал я.

– Неужели? – фон Зильбер повернулся и вскинул брови. – И как же?

Настало время обратиться к своим не слишком впечатляющим информационным накоплениям. Я рассказал про таинственную яхту в заливе, лазерный луч и микровибрацию стекол, умолчав, разумеется, о том, кто именно передавал сведения, сидя ночью на чердаке и разговаривая во мраке с большим круглым окном. Аристарх Леонидович слушал, приоткрыв рот.

– Это называется «Пиранья», – сообщил я. – Довольно распространенный прибор, обычно применяемый для прослушки.

– Но ведь этот корабль... эта лодка, она не всегда стоит на рейде напротив Усадьбы?

Аристарх Леонидович, что называется, зрил в самый корень, но у меня был готов ответ.

– Необязательно использовать яхту: можно, например, на некоторое время остановить автомобиль на шоссе за северным КПП. Достаточно, чтобы луч лазера коснулся любого оконного стекла.

– Есть предположения, кто это может быть?

Я кивнул.

– Да, но пока нет убедительных доказательств. Придется организовывать засаду и брать на месте. В частности, поэтому я и поддержал идею Графа вооружить фирсов.

– Но что, если это один из них?

– А если сам Граф, который единственный имеет доступ к оружейному складу?

Фон Зильбер задумался. Момент был благоприятный, и я сказал:

– У нас остался еще один нерешенный вопрос.

Аристарх Леонидович сделал удивленное лицо.

– Какой же?

– Насколько я дорогой репетитор.

– И чего же вы хотите?

– Познакомиться с записями вашего отца, Леонида Ивановича Зильбера.

Лучшего времени нельзя было бы подобрать: фон Зильбер был выбит из привычного состояния уверенности сильнейшим стрессом, крайне болезненными объяснениями перед лордами, загружен новой информацией о загадочном шпионе и связи при помощи лазерного луча, а потому вряд ли стал бы слишком задаваться вопросами.

– Видите ли, область моих интересов всегда была много шире непосредственной профессиональной деятельности. Я неплохо ориентируюсь не только в литературе и культурологии, но и в философии, а особенно меня привлекает метафизика в ее связи с наукой.

Аристарх Леонидович рассеянно слушал.

– В Усадьбе роскошная библиотека, в ней множество редких и даже уникальных изданий, и, насколько я могу судить по заметкам на полях некоторых книг, ваш отец чрезвычайно глубоко изучал классическую алхимию, мартинизм, мистику неоплатоников и многое другое. Я прочел его книги о русских иллюминатах и евгенике...

– ...ах, это отцовское увлечение семейными преданиями, – махнул рукой фон Зильбер. – Никогда не принимал их всерьез.

– ...и это дало мне основания прийти к выводу, что далеко не все результаты его изысканий и размышлений нашли в них свое отражение. Поэтому, если в Усадьбе сохранился его личный архив...

Я сделал паузу. До моей истинной цели оставался еще один шаг, но в дневниках старого Зильбера могли найтись подсказки.

– Что ж, – задумчиво ответил Аристарх Леонидович, – после папы действительно осталось довольно много дневников и тетрадей с заметками, и, если такова ваша цена, то извольте. Однако, как вы понимаете, момент оплаты услуг наступает только после их оказания, а потому я с нетерпением жду от вас того результата, о котором мы условились.

Мне оставалось только заверить, что результат не заставит ждать слишком долго, и распрощаться, будучи несколько разочарованным: Аристарх Леонидович, вопреки ожиданиям, вовсе не воспринял мою просьбу как некую безделицу, на что я, признаться, рассчитывал, и, по-видимому, оберегал архив своего отца ревностнее, чем ожидалось, как бы ни относился к его изысканиям в сфере мистики и конспирологии.

На лестнице, ведущей в апартаменты фон Зильбера, я разминулся с Риммой: она осторожно несла на подносе бутылку шампанского и два бокала. Похоже, Усадьбу без Обиды Григорьевны в самом деле ждали нелегкие времена.

Такого же мнения придерживалась и Дуняша, к которой я отправился на перевязку: все еще не вполне оправившаяся от ночных злоключений, с опухшими губами и сорванным голосом, она шептала про то, как все тут держалось исключительно на покойной, и с истинно народной широтой души простила ей затрещины и побои.

– Говорят, что Обида Григорьевна когда-то была няней дочери Аристарха Леонидовича?

– Ой, да! – вздохнула Дуняша. – Мария Аристарховна наверняка убиваются с горя, еще и потому, что они с Обидой Григорьевной поругались вечером накануне.

– Вот как?

– Да, я пришла в Девичью башню белье в стирку собрать, а Обида Григорьевна как раз так громко Марию Аристарховну в сердцах за что-то нехорошим словом назвали, а они промолчали и побледнели только.

– И каким же словом?

Дуняша широко распахнула глаза, как ребенок, открывающий страшную тайну.

– Высокомерная, – прошептала она. – Ой, а рана-то как хорошо заживает у вас, еще день-два, и можно будет снять шовчики!

Неровный угловатый рубец на левом плече и в самом деле выглядел куда лучше, чем гноящаяся рваная дыра несколько дней назад, да и боль почти перестала меня беспокоить. Дуняша наложила повязку, и я вернулся к себе в комнату.

Все было на своих местах: отодвинутый чуть в сторону стул, брошенный на кровати пиджак, книги на столе и на подоконнике, но в одной из них что-то торчало. Я взял в руки увесистый том: в раритетное издание «Анархия и синархия» Жерара Анкосса кто-то вложил как закладку широкую бумажную полосу. Изящнейшим почерком на ней было начертано:

Похоже, у всех моих работодателей терпение было на исходе.

* * *

Вечером понедельника Герасим вынес из морозильника объемный сверток из белой, насквозь промороженной ткани: кажется, то была огромная праздничная скатерть, которую Дуняша так неосторожно прижгла утюгом. Груз был увесист, похож на большой обрубок одного из толстых деревьев, что росли на аллее, покачивался на мощном плече и совершенно не гнулся. Герасим погрузил его в черный фургон; заледеневшая ткань выскользнула из рук, и сверток с грохотом повалился на металлический пол кузова. Наблюдавший за этим Архип перекрестился; кроме Герасима он и Граф были единственными, кто провожал в последний путь Обиду Григорьевну. Мы с Верой наблюдали с Верхней террасы, как фургон неспеша удалялся по дороге на Анненбаум. Каменные сфинксы бесстрастно смотрели ему вслед.

– Ты действительно думаешь, что это сделала Марта? – спросила Вера.

Я вспомнил, что Вера была единственной, кто, не считая воспитанников, той памятной ночью отсутствовал в коридоре у комнат прислуги.

– А кто же еще?

Она промолчала и подняла воротник пальто, кутаясь от промозглого ветра.

Машенька появилась в четверг после завтрака. Белый внедорожник, подъехавший ко входу в Большую гостиную, был встречен собравшимися скорбным молчанием. Юная баронесса выпорхнула из автомобиля и быстро прошла в стеклянные двери; мы встретились глазами, я невольно шагнул навстречу, и Машенька, не замечая раскрывающего объятия отца, вдруг бросилась ко мне, порывисто обняла и заплакала, уткнувшись лицом в шею. Слезы были горячими. Мы стояли, обнявшись, и я чувствовал, как густеет вокруг тишина и десятки взглядов упираются в мою спину. Аристарх Леонидович как будто бы не был ни удивлен, ни обескуражен этой внезапной сценой, но просто стоял, опустив руки, и ждал. Наконец Машенька разомкнула объятия, чуть отстранилась и повернулась к отцу. Я заметил, что большой перстень с зеленым камнем был сейчас надет на цепочке поверх черной тоненькой водолазки.

– Все ли готово для погребения?

– Абсолютно, – ответил Аристарх Леонидович и слегка поклонился.

– Тогда не станем медлить.

Тихим и пасмурным полднем через пустошь в сторону леса потянулись автомобили. Впереди медленно двигался открытый пикап, в кузове которого стоял простой гроб из струганых сосновых досок; в кабине сидели Архип и Герасим. Следом ехал белый внедорожник; водитель за рулем был так неприметен, что порой казалось, будто автомобиль двигается сам по себе. Мы с Машенькой расположились на заднем сидении – она настояла, чтобы я ехал с ней. Салон был заполнен сладким, тягучим и густым, как сироп, ароматом: на переднем сидении лежал целый сноп белых лилий. За нами следовали черные джипы с Аристархом Леонидовичем и Вольдемаром, воспитанниками и фирсами, Верой, Риммой, Дуняшей, Сережей – ни одной живой души не осталось в Усадьбе, но по воле Марии Аристарховны фон Зильбер все отправились отдать погребальные почести странной и нелюдимой горничной, убившей экономку и принявшей страшную смерть от своих собственных рук.

Кортеж остановился у кромки леса, немного западнее того места, где мы навсегда распрощались с лисицей Дашей. Отрешенно-бледное небо окутывало мир пеленами мороси и тумана. Под тяжеловесными изжелта-багровыми сводами древесных крон меж мокрых кустов уходила вглубь леса неширокая, но хорошо утоптанная тропа. Я вышел из автомобиля, помог выйти Машеньке и не без труда собрал в охапку цветы. Мы медленно пошли вперед по тропе; у нас за спиной снимали с кузова гроб и препирались вполголоса, кто будет его нести. Тяжелые капли срывались с деревьев, как крупные слезы. Запах жадно раскрывшихся во влажном воздухе лилий сливался с ароматами опавшей листвы, шуршавшей у нас под ногами, тлена, холода и растревоженной болотистой почвы.

Путь через засыпающий лес занял около четверти часа. Машенька в длинном черном пальто шла молча, держа меня под руку; ее губы слегка побледнели, а лицо сейчас казалось точеным и острым, как на аверсе серебряной древней монеты. Вдруг между деревьями замелькало старое кладбище: заросшие могилы, выцветшие пластиковые венки – как будто вышла навстречу из леса покойница в обрывках истлевших похоронных одежд. Перед нами раскрылось широкое пространство, огражденное стеной из огненных кленов, золотистых берез и осин и темно-зеленых, сумрачных елей, на котором в беспорядке теснились покосившиеся надгробия: позеленевшие от мха массивные каменные кресты с полустертыми именами на выцветших табличках, растрескавшиеся раковины и плиты, покрытые толстым слоем слипшейся влажной листвы. В самом центре кладбища за низкой деревянной оградкой возвышался небольшой, похожий на игрушку, грязно-розовый домик в готическом стиле: изящное крылечко с крошечной крытой террасой, выступающий эркер фронтона, вытянутая остроконечная крыша и башенка с острым шпилем, венчающая второй этаж над крыльцом – он выглядел так, словно Барби купила его у сказочной лесной ведьмы. Рядом с домом стоял старинный фонарь, и я заметил еще несколько таких же среди деревьев.

У меня возникло странное ощущение пустоты: иногда кажется, будто мертвые остаются рядом со своими могилами, теснятся в недоброй, застывшей, как смола, тишине, ждут чего-то, как на кладбище в Анненбауме, а отсюда словно бы все ушли. Может быть, это было связано с чувством общего запустения, хотя несколько могил выглядели довольно ухоженными, а на некоторых в каменных раковинах еще пестрели, пробиваясь сквозь опавшие листья, запоздалые астры и хризантемы. Рядом с одной из таких зияла свежая могильная яма; я аккуратно обошел ее и прочел на надгробии из черного мрамора: «ЧАГИН А. Г. 1941–1983», а ниже «От скорбящих друзей с благодарностью за преданность делу».

– Это двоюродный дед Марты, – сказала Машенька. – Он когда-то давно работал у моего дедушки. Этому кладбищу больше двухсот лет, здесь хоронили тех, кто служил нашей семье с особенным самоотверженным усердием, что было неким знаком отличия и благодарности. Могил советского времени совсем немного, только несколько выдающихся сотрудников Института генетики.

– Чем же так отличился этот родственник Марты? – спросил я.

– Не знаю, дедушка не рассказывал.

– А у вашей семьи имеется свое фамильное кладбище?

– Есть много захоронений в разных местах, – уклончиво ответила Машенька, – отдельно, в особом месте, погребали только тех, кто был главой рода.

Она стояла у края могилы, задумчиво глядя вниз. Вопросы напрашивались во множестве, но я счел за благо отложить их до лучших времен. Меж тем послышалось шуршанье шагов, приглушенные голоса, кряхтенье, и по тропинке из-за деревьев вышли изрядно раскрасневшиеся Герасим, Захар, Архип и Петька, тащившие на себе гроб с телом Марты. Петька в этой компании был самым низкорослым, и ему приходилось тяжелее всего, потому что увесистый гроб постоянно сползал углом в его сторону. Он пыхтел, скалился и слизывал пот с усов. Герасим внешне выглядел бодрее всех, и я подумал, что никто не задался вопросом, что он чувствует, сгрузив несколько дней назад замороженный труп жены в кузов фургона, а теперь принимая участие в торжественных похоронах ее убийцы.

Церемония не заняла много времени. Аристарх Леонидович, в толстой черной бархатной куртке с меховым воротом, выдыхая облака пара и табачного дыма, сказал несколько слов и обронил в яму пару комьев мокрой земли; они со стуком упали на крышку гроба и оставили неопрятные влажные пятна на черной коже его перчаток. Прочие хранили молчание, и только Вольдемар, подойдя к могиле, чуть заметно кивнул. Машенька стояла поодаль, пока Архип и Герасим, споро орудуя лопатами, забрасывали яму сочащимся влагой болотным гумусом, но, когда грохот земли о сосновые доски затих и могила с умиротворяющим тихим шепотом наполнилась землей, так что на поверхности остался лишь утрамбованный продолговатый холмик, она приняла у меня из рук лилии и убрала его роскошным покрывалом сияюще-белых цветов. К тому времени рядом почти никого не осталось: кажется, все были рады покончить с делом как можно скорее и вернуться в Усадьбу; последним уходил Петька, оглядываясь на нас с Машенькой через плечо и ухмыляясь.

Мы неспеша отправились в обратный путь по тропинке.

– Скажите, – прервала молчание Машенька, – вы задумывались когда-нибудь, что напишут на вашей могиле?

– Признаться, мне всегда это было безразлично, – ответил я. – Во-первых, неочевидно, что у меня вообще будет могила, а во-вторых, я совершенно уверен, что к ней никто не придет.

– Я приду, – серьезно сказала Машенька. – Нет, ну правда, какую бы вы хотели для себя надпись?..

Мне пришло в голову рассказать о знаменитых эпитафиях писателей и поэтов, и идея оказалась удачной: она с интересом слушала о прославленном драматурге Эсхиле, написавшем о себе, как о воине и гражданине, но ни слова – как о поэте, о Шекспире, сочинившем стихотворное проклятие тем, кто вздумает вскрыть его могилу, и даже рассмеялась истории про Герберта Уэллса, завещавшего написать на надгробии «Я вас предупреждал, проклятые вы дураки!».

– Я бы тоже хотела для себя какую-нибудь хулиганскую надпись! Или загадочную, в одно слово, например «аргумент» или «аллюзия».

– Почему аллюзия? – удивился я.

– Просто красивое слово, мне нравится. Кстати, а что оно значит?..

Обед прошел в похоронном молчании и как-то скомканно: все старались побыстрее разделаться с едой и разойтись. Граф отправился в казарму к фирсам, Вера ушла проводить лекцию для воспитанников. «Расскажу им сегодня про психологию смерти», – сказала она, а мы с Машенькой поднялись в Библиотеку.

О занятиях литературой не могло быть и речи, а нахмурившаяся погода и начавшийся монотонный дождь за окном не благоприятствовали прогулкам. Дуняша принесла нам горячего чаю; я закрыл двери, разжег камин, и мы просто сидели и разговаривали за широким столом под размеренное тиканье старинных часов, среди стеллажей с книгами, глядя на то, как волглый туман заволакивает аллею и далекое море.

Я не помню, как мы стали говорить обо мне: чем дальше, тем менее связными становятся воспоминания о том вечере, и тем более все представляется каким-то видением или сном. Кажется, я хотел развлечь Машеньку историями из своего школьного детства, но обнаружил, что в моем прошлом веселого оказалось немного.

– В детстве я казалась себе очень взрослой, – сказала она, – а сейчас выросла, но чувствую себя ребенком, хотя и знаю, что не должна.

– В зрелом возрасте есть единственное преимущество: все разочарования уже состоялись, – отозвался я. – Почему-то считается, что убеждения, к которым приходит человек с годами, качественно лучше и правильнее тех, которые он исповедовал в юности. Это и называется мудростью, что очень странно: неужели утрата дерзости, страсти, мечты и амбиций – это мудрость? Мир детства прекрасен тем, что там есть волшебство, страшные сказки, герои и чудища. В мире взрослых есть просто люди, делающие свою работу.

– Пожалуйста, расскажите про чудищ! И про свою работу, мне действительно интересно!

И вот так получилось, что я стал рассказывать про Кардинала; о миссиях в Таиланде, Лаосе, Китае и Бирме; о трех роковых пулях, которые, к сожалению, меня не убили, о тюрьме и побеге, о нелегальных боях без правил и о возвращении в Санкт-Петербург. Машенька слушала, широко распахнув глаза; за окнами хмурились сумерки, в камине гудело пламя и трещали поленья, пахло березовым дымом и старыми книгами, время от времени с хрипловатой натугой били часы, и все рассказы превращались в волшебную сказку. Мне самому вдруг стало казаться, что я говорю не о себе и не о своей жизни, а пересказываю какой-то причудливый роман.

– А какое из ваших приключений было самым необыкновенным?

Я поколебался секунду и ответил:

– Рукопашная схватка с волком-оборотнем.

Эту историю я не рассказывал никому и не думал, что в нее может поверить хоть кто-то, кроме тех очень немногих, кто был ее непосредственным очевидцем. Но Машенька не просто поверила, она настойчиво требовала подробностей – и вот уже я как будто оказался не в Библиотеке рядом с камином и книжными полками, а в пропитанном стужей и сыростью бетонном коробе заброшенного заводского цеха, и исполинская тень неумолимо двигалась мне навстречу, неуязвимая для пуль и ножа, а потом ветхие деревянные переплеты огромного окна в противоположной стене с треском ломались и пыльные стекла обрушивались, как нож гильотины...

– Знаете, вы настоящий герой, – серьезно сказала Машенька.

– Возможно, когда-то был им, но не сейчас. Я подал прошение об отставке, и его, похоже, удовлетворили.

– Но вы вернулись! Герой всегда возвращается, когда в нем есть нужда. И я уверена теперь, что вернулись вы очень вовремя.

Я не нашел, что ответить, и мы какое-то время молчали, а потом раздался осторожный стук в дверь: Дуняша звала нас на ужин.

За столом Машенька была оживленной, даже веселой, пару раз удачно подшутила над своим сумрачным братом и посылала в мою сторону такие лучащиеся взгляды, что мне даже стало неловко. Наблюдавшая эту пантомиму Вера то и дело удивленно вздергивала брови, чем смущала меня еще больше. После ужина Машенька удалилась к себе в Девичью башню; из Верхней гостиной зазвучал смех и голоса, наперебой выкрикивающие имена фирсов, что знаменовало возвращение в Усадьбу духа непринужденной веселости. Я отправился к себе в комнату, и едва успел зайти, как в дверь постучали. На пороге стояла Вера.

– Что у тебя с дочкой Зильбера? – спросила она без обиняков.

Я отчего-то растерялся, и потому ответил вопросом:

– Беспокоишься обо мне?

– И не только о тебе. Напомни, пожалуйста, что стало с последней женщиной, которую ты любил?

– Ее застрелили после того, как она попыталась меня зарезать, – ответил я после некоторого колебания.

– А с предыдущей?

– Ей разрубили грудь и вырвали сердце.

– Прелестно. А с той, что была до нее?

– Расстреляли из дробовика, и она умерла у меня на руках.

– Налицо некоторая тенденция, не находишь?

– Послушай, между нами ничего нет, я старше ее больше, чем в два раза! – возразил я так, как будто это было хотя бы каким-то аргументом. – Она могла бы быть нашей дочерью!

– Но Бог миловал. Я говорила тебе, что с этой девочкой что-то не так, а теперь и с тобой тоже. Ты явно сбрендил. Впрочем, тебе всегда нравилось быть героем триллера.

– Но только главным героем.

– Каждый думает о себе как об актере, играющем главную роль, и почти каждый на этот счет заблуждается.

Она ушла, а я сел на стул, положил ноги на подоконник и стал ждать.

Машенька уезжала после отбоя. Пошел дождь, и автомобиль подали к северному входу. Мы шли через Большую гостиную, и она вдруг сказала:

– Так жаль, что в Усадьбе нет связи: я бы хотела иметь возможность написать тебе, прикоснуться на расстоянии цифровой рукой...

От этого внезапного «ты» я почувствовал, как тепло окутало сердце.

– Смотри, как красиво вечереет!..

Двор был освещен желтовато-чайным теплым светом и похож на декорацию к какой-то классической драме из тех, где герои носят ботфорты и разговаривают белым стихом; с невидимого бархатно-черного неба тянулись серебристые нити, переливаясь в лучах фонарей. По лобовому стеклу автомобиля бесшумно двигались «дворники», смахивая крупные капли. Мы вышли под дождь; я поспешил открыть Машеньке дверь, но она не села в машину, а встала рядом и притянула меня к себе. В этом поцелуе уже не было ничего случайного: она целовалась настойчиво, страстно, порывисто, как целуется обыкновенно молоденькая девушка, желающая показать себя взрослой и опытной. Я не знаю, сколько это продолжалось – минуту, вечность, миг между падением двух капель дождя, под которым мы стояли, не замечая его, – но вот она отстранилась, посмотрела мне на прощание в глаза каким-то отчаянным, умоляющим взглядом, провела рукой по моему лицу и скрылась в салоне своего внедорожника. Хлопнула дверца, машина отъехала; я остался стоять под дождем, а потом оглянулся: позади ярко светились окна комнат воспитанников, казармы фирсов и кухни. Если кто-нибудь, как и Вера, задавался вопросом о моих отношениях с Марией Аристарховной фон Зильбер, ему достаточно было бы мимолетного взгляда в окно, чтобы получить все ответы.

Я снова вернулся в комнату. Мысли пребывали в совершенном смятении, но, проходя мимо зеркала, я заметил, что мое отражение застыло на месте. Я вернулся и посмотрел: мой двойник в безукоризненном черном костюме, белоснежной рубашке и со стильной небрежной стрижкой неодобрительно качал головой.

– Ты же знаешь такую любовь, – сказал он, – которая застревает в сердце как острый, зазубренный наконечник, а потом вырывает с кровью куски, когда наступает время его вытаскивать.

– Но что, если я не захочу его вытаскивать вовсе?

– Придется, – убежденно возразил он. – Всегда приходится.

Я снял промокшее пальто, кое-как вытер голову полотенцем, упал на кровать и провалился в глухой, мертвый сон...

* * *

...Сначала я почувствовал запах, цветочный и сладкий, напоминающий сегодняшний аромат погребальных лилий, а потом легкое прикосновение, похожее на дуновение невидимого сквозняка. Я открыл глаза, не вполне осознавая, сплю я еще или же бодрствую; на столе ярко горели свечи в высоком подсвечнике, а Машенька, склонившись ко мне, прошептала:

– Просыпайся, идем...

Она стояла с канделябром в руке и смотрела, как я одеваюсь, а потом взяла за руку и повела за собой. Мы вышли из комнаты; коридоры и залы Усадьбы наполняла непроницаемо черная тьма и неподвижная тишина. За нами крались, пробираясь по стенам и потолку, наши огромные тени, искаженные пламенем свечей.

Дождь прекратился; в распахнувшемся небе сверкали крупные звезды, словно не успевшие упасть вниз капли дождя, превратившиеся в бриллианты чистейшей воды, и ярко светила убывающая луна. Машенька провела меня через двор до конюшни. Архип, весь как будто бы посветлевший, причесанный, строгий, с большим фонарем в руке, открыл нам ворота, поклонился и произнес:

– Мария Аристарховна, все готово, как и велели...

Белая, словно ночной туман, Медуза стояла оседланной, рядом с ней переминалась с ноги на ногу моя Сибилла. Машенька легко вскочила в седло и протянула руку ожидающему Архипу – тот почтительно прикоснулся к белой перчатке губами. Мы выехали из конюшни; я огляделся, ожидая увидеть кого-то из фирсов, патрулирующих территорию, но никто не шел с фонарем по дорожке, не пробирался сквозь тьму.

– Все спят, – сказала мне Машенька. – А когда проснутся, не вспомнят, что спали.

В лунном свете пустошь была серо-стального цвета; в зарослях пожухлой травы что-то двигалось и шуршало, словно бы окружая со всех сторон. Я не без содрогания припомнил злосчастного псаря Николая, но Медуза уверенно бежала вперед, и Сибилла безо всякого участия с моей стороны подстроилась под ее ровный и быстрый шаг. Мы приблизились к кромке леса, чернеющей, как граница космической пустоты или потусторонних пространств на гравюре Фламмариона, где любознательный пилигрим набрался смелости выглянуть за пределы тварного мира, чтобы увидеть, как вращаются его таинственные приводящие механизмы.

Лошади ступили под темные своды растительного чертога; я опасался, что, куда бы мы ни направлялись, в кромешной темноте ночного леса легко будет сбиться с тропы, но беспокойство оказалось напрасным: холодное серебро лунного света просачивалось сквозь плотные кроны, а впереди вдруг замелькали огни. Мы ехали тихим шагом, торжественно, молча, и меня все более охватывало чувство нереальности происходящего. Огни меж деревьев становились все ярче и оказались горящими фонарями, кольцом окружавшими старое кладбище. Надгробия отбрасывали резкие черные тени, так что казалось, что разверзлись сами могилы, выпустив своих обитателей на ночную прогулку. Еще один фонарь освещал крыльцо розового домика посередине погоста.

– Это мое тайное убежище, – сказала Машенька. – С тех пор, как мы перестали дружить с Вольдемаром, я никого не приглашала сюда, только тебя.

Мы подъехали к крыльцу, спешились и привязали лошадей к столбикам на перилах террасы. Машенька вынула из кармана белой курточки большой металлический ключ и отомкнула дверь. Я ожидал, что внутри нас встретит холод, какой обычно бывает в пустующих загородных домах, но ошибся: в доме уютно пахло теплым деревом и терпким каминным дымком. Сразу за входной дверью располагалась крошечная прихожая; в шаге напротив узкая лестница вела на второй этаж, дверь справа была плотно прикрыта, а слева располагался вход в небольшую гостиную: я разглядел в полумраке низкий диван, накрытый пестрым покрывалом, и множество домотканых половиков на дощатом полу. В большом очаге из дикого камня ярко горел огонь, на тумбочке у дивана светилась неяркая лампа под оранжевым тканевым абажуром.

– Сюда подается электричество из Усадьбы, – сказала Машенька, – я велела Герасиму его сегодня включить. За домиком присматривает Архип, он же разжег камин. Тут даже душ есть, правда, вода только холодная... Ой, я, кажется, промочила ноги!

Светлые полуботиночки на низком каблуке действительно оказались насквозь мокрыми: должно быть, Машенька неловко ступила в лужу рядом с крыльцом, когда спрыгнула с лошади. Я усадил ее на диван, снял ботинки и поставил их у камина; потом стянул промокшие белые носочки с маленьких, почти детских стоп – они были нежными и холодными, будто лед. Я взял их в ладони и стал осторожно массировать, но ножки не согревались, и мне даже показалось, что Машенька стала дрожать. Я поднял водолазку и прижал ее ледяные стопы к своему телу.

– Так лучше?..

Она кивнула. В оранжевом полусвете и дымном мерцании пламени в очаге ее глаза поблескивали серебром. В доме было тепло, и становилось все жарче; я чувствовал, что прижавшиеся к моей коже пальчики ног уже согрелись, но Машенька все равно дрожала, и если бы я мог тогда думать здраво, то понял бы, что холод тут ни при чем. Но здравомыслие меня оставило, потерявшись где-то среди пустоши или в лесу.

Она вытянула ножки из-под моей водолазки и сказала:

– Нет, я хочу, чтобы ты согрел меня по-другому.

Машенька одним быстрым движением прильнула ко мне так тесно, что биением своего сердца я почувствовал, как трепещет ее. Она как будто опять изменилась, бедра стали широкими, тело обрело женственную плавность и мягкость; я почувствовал, как меня обволакивают волны блаженного тепла, словно я зашел с морозной улицы в натопленный дом, словно в жилах растекались молоко и горячий мед. Последних сил хватило, чтобы все же отпрянуть, но Машенька прижалась сильнее.

– Не бойся меня, – шепнула она.

Я взглянул в ее ставшие серебряными глаза – и больше уже ничего не боялся.

Глава 16

– Мой дедушка был настоящим чудовищем, – промолвила Мария Аристарховна сквозь слезы.

Зоя кивнула сочувственно, подвинула ей стакан воды и взглянула на Алину: той показалось, что ее не склонная к излишней сентиментальности подруга тоже готова расплакаться. Стрелки часов на стене показывали почти полночь.

Вообще сначала ничто не подавало надежд ни на продолжительность встречи, ни на душевную откровенность беседы. Пока ошеломленные внезапностью визита Алина и Зоя замерли в секундной растерянности на пороге, Мария Аристарховна, вскинув голову, решительно шагнула внутрь, сложила розовый зонт, вручила его Зое, потом, повернувшись, сбросила ей на руки свое пальто так, что та едва успела его подхватить, и вопросительно посмотрела на Алину. Не оставалось ничего другого, как пригласить гостью в переговорную.

Снова зажегся свет; Мария Аристарховна небрежным взмахом отказалась от чая и кофе и сидела с прямой спиной, сложив на столе изумительно изящные руки, пока Алина пыталась собраться с мыслями и избавиться от чувства, словно с неожиданной проверкой к ним пожаловало начальство, или прекрасная маркиза заглянула на огонек, чтобы проверить, так ли хорошо идут дела.

– Итак, – нарушила молчание Мария Аристарховна, – о чем вы так настойчиво стремились со мной поговорить?

Стратегии переговоров к такому случаю не было, и оставалось импровизировать.

– Видите ли, – начала Зоя, и Алина отметила, что ее обычно дерзкий тон сменился едва ли не извиняющимися интонациями, – видите ли, в процессе проведения одного комплексного судебно-медицинского исследования мы столкнулись со сложностью в части генетической экспертизы, вернее, интерпретации ее результатов, которые, как оказалось, лежат в области интересов вашего покойного деда...

– Не понимаю, причем тут я? – перебила Мария Аристарховна. – Если вы интересуетесь научными изысканиями моего дедушки, обратитесь к его коллегам или ученикам. Что вам нужно от родственников?

Зоя бросила взгляд на Алину, вздохнула и принялась что-то говорить про личные архивы, неизвестные широкой публике исследования и прочее в таком духе; юная баронесса парировала с неумолимой логикой, загоняя собеседницу в тот тупик, где пришлось бы с неизбежностью сознаться во вранье. Алина наблюдала: Мария Аристарховна держалась с надменно подчеркнутым самообладанием, но под холодным высокомерием, необычайным для такой молоденькой девушки, едва заметно было нечто иное, будто кто-то или что-то выглядывало на миг из-под ледяного панциря и тут же скрывалось обратно. Несколько раз она ловила взгляд Алины и, как показалось, словно бы растерянно отводила свой. Препирательства с Зоей, очевидно бессмысленные, продолжались еще какое-то время; наконец баронесса взяла со стола свои кремовые перчатки, явно собираясь уйти, и тогда Алина сказала:

– Мы занимаемся расследованием убийства.

Стало тихо; только дождь монотонно шелестел за окном и крупные капли нервно стучали по железным откосам окна. Теперь все смотрели на Алину. Терять было нечего, и она продолжила:

– Точнее, целой серии убийств, совершавшихся на протяжении многих лет, и решились побеспокоить вас потому лишь, что имеем основания считать убийцей вашего деда.

Сжимавшие перчатки пальчики разжались; припухлые нежные губы Машеньки дрогнули, но не проронили ни слова, и только глаза сделались испуганными и одновременно как будто просящими, как у ребенка, которому собираются прочесть страшную сказку, какую он уже знает, но надеялся больше никогда не услышать.

Теперь уже скрывать и умалчивать что-то не имело никакого смысла. Алина взялась рассказывать обо всем с того памятного и как будто очень далекого ныне вечера, когда на месте Машеньки за столом сидела, комкая носовой платок, Катерина Ивановна Белопольская, до загадочных генетических исследований покойного Генриха Осиповича Левина и трагической гибели в «Приморской башне» Анны Бахметьевой и ее родителей. Машенька слушала неподвижно, словно оцепенев; в восхитительно синих глазах начинали блестеть сапфировые слезы, а во время рассказа о судьбе злосчастной Раисы Игнатьевой и ее дневнике она побледнела и вдруг покачнулась в кресле так, что Зоя поспешила налить ей стакан воды. Машенька стискивала его в руках, время от времени отпивая воду маленькими глотками, пока Алина продолжала говорить, то глядя на нее широко распахнутыми глазами, то будто бы уходя в свои мысли. Наконец с рассказом было покончено; все опять замолчали; в тягучей тишине медленно тянулись секунды, и вот тогда Машенька наконец произнесла:

– Мой дедушка был настоящим чудовищем.

Алина подумала, что знает как минимум одного человека, который бы абсолютно согласился с таким мнением. Однако, как следовало со слов Машеньки, к определению покойной полубезумной швеи могли бы присоединиться и другие.

– Дедушка ломал всех, кто имел несчастье повстречаться с ним на жизненном пути, – заговорила она. – На работе сотрудники трепетали и подчинялись беспрекословно, исполняя любую его волю, а тех, кто пытался как-то противиться, он без всякого сострадания понижал в должности или увольнял вовсе, и не просто так, но употребляя затем все свое влияние – а он был очень влиятельным человеком в науке! – чтобы изгнанный им человек получил, что называется, «волчий билет» и чтобы карьера его оказалась погубленной безнадежно. В институте, где дедушка преподавал, его лекции были единственными, на которые приходили все без исключения, не решаясь не только прогулять, но даже и пропустить по болезни, ибо была прекрасно известна его мстительность, и того, кто хоть раз не явился на занятия, ожидали неизбежный провал на экзаменах и переэкзаменовках с последующим отчислением. Все должны были записываться в специальные листы посещения, причем у дедушки имелся специальный человек, сверявший почерка, которыми студенты заносили в эти листы свои имена, и горе тому, кто вдруг оказывался записан разной рукой. Рассказывали об одном студенте, которого дедушка преследовал так жестоко, сперва изгнав, а потом препятствуя восстановиться и даже поступить в другие медицинские институты, что несчастный покончил с собой, бросившись под поезд в метро. Но еще более, хотя в это трудно поверить, дедушка проявлял свой чудовищный нрав в семье...

Машенька прервалась и судорожно перевела дыхание. Алина удивлялась происшедшей в ней скорой и разительной перемене: из юной властной гордячки, сумевшей смутить двух куда более взрослых и повидавших жизнь женщин, она на глазах превратилась в беззащитную девочку, почти подростка, так что даже черты лица ее, оставаясь безупречно красивы, как будто чуть истончились и стали более узкими плечи.

– Я не знала своей бабушки, она умерла еще до моего рождения, и мне кажется, что дедушка сыграл в ее ранней смерти не последнюю роль – нет, не прямо, конечно, но тем не менее. Мой отец рос без матери, под абсолютным влиянием деда, и тот полностью сломал ему то, что обычно называют характером, совершенно покорив своей воле. Папа не мог сам решить, где ему учиться, чем заниматься в жизни; дело кончилось тем, что дедушка не только заставил его работать на себя, но даже заставил жениться на девушке, которую сам же выбрал из числа своих подчиненных и принудил к браку с отцом. О, как это на него похоже: утверждать свою власть над чужими жизнями!.. Вот почему я не осуждаю маму за то, что она в итоге не выдержала и ушла, буквально сбежала, бросив меня и брата, хотя и очень любила нас, я это чувствовала. Не знаю, известно ли вам, что такое остаться без материнской любви...

Алина почувствовала, как в сердце ей словно вонзилась ледяная игла.

– Мне известно, – сказала она.

Машенька взглянула с благодарностью.

– Тогда вы меня понимаете... Отец совершенно не знал, что с нами делать: Вольдемар был предоставлен самому себе и ходил в какую-то школу, а меня сначала пристроили в круглосуточный детский сад, а потом – и это был настоящий кошмар! – отправили жить к дедушке в его квартиру на Мойке. Там прошли самые страшные годы моей жизни. Нет, дедушка никогда не бил меня, пальцем не тронул, но ему и не нужно было: он обладал каким-то совершенно жутким, мертвящим магнетизмом, таким, что дыхание останавливалось от ужаса, а тяжелый гипнотический взгляд вызывал оцепенение. Когда он входил в дом, невозможно становилось ни бегать, ни играть, даже как будто просто дышать было сложно. Я пряталась в своей комнате под одеялом с куклами и шептала им успокоительные слова. Даже наша няня, Обида Григорьевна, женщина жестокая и нимало нас не любившая, в сравнении с дедушкой казалась доброй феей-крестной из сказки. Но еще хуже было летом, когда приходилось вместе с дедом ездить в Усадьбу Сфинкса...

– Туда, где находился тот самый Экспериментальный филиал Института генетики? – уточнила Зоя.

– Да, но к тому времени там уже ничего не было, кроме огромного, похожего на заброшенный замок здания, стоявшего в запустении и напоминающего разом все зловещие дома из фильмов ужасов. Мы ненавидели это место: там было постоянно холодно, даже если лето выдавалось солнечным, что редкость в наших широтах; а в пасмурную погоду и во время дождей воздух в залах и коридорах становился таким стылым, что мы не могли согреться, хотя нам иногда позволяли разжечь огонь в каминах. В подвалах и на чердаках все время что-то гудело, скрипело и ухало, каминные трубы выли на разные голоса, порой мы не спали от страха всю ночь, а днем дедушка тащил нас через пустошь в лес, гулять на заброшенном кладбище – можете себе вообразить! Наверное, именно тогда от пережитых ужасов и потрясений Вольдемар так разительно переменился, когда вступил в подростковый возраст. Он стал страдать ночным недержанием, и это было постоянным предметом жестоких насмешек и унижений со стороны дедушки, который зло вышучивал его при отце и приказывал Обиде Григорьевне вывешивать во дворе на виду у всех простыни и матрасы с желтыми пятнами и разводами. Вольдемару вообще доставалось: дедушка почему-то обзывал его девчонкой, издевательски говорил папе, что у него две дочери, так что неудивительно, что в итоге брат стал отращивать волосы, и я не раз заставала его, примеряющего мои платья и даже белье. Вольдемар знал, что я побрезгую надевать после него свои вещи, а потому специально выбирал мои самые любимые, например, длинное белое платье, которое он украл у меня летом и таскал по Усадьбе и пустоши, пока не изорвал в клочья. Тогда же в нем пробудилась тяга к огню и страшная жестокость, с которой он ловил и мучил до смерти несчастных мышей и лягушек.

– Не припомните, как именно? – спросила Алина.

– По-разному: в основном просто забивал насмерть, но иногда закапывал живыми, бросал в костер, вешал, топил в банке... Однажды я решилась вступиться и помешать ему; мне было десять, ему – двенадцать, и дело кончилось тем, что Вольдемар избил меня так, что я едва смогла добраться в Усадьбу с пустоши. Тогда я первый и единственный раз обратилась за помощью и защитой к дедушке, но он только махнул рукой и отослал меня прочь.

– А ваш отец?

Машенька печально вздохнула.

– Увы, мой папа человек не злой, но слабый и со сломленной волей, он никогда не мог меня защитить. Знаете, я довольно рано поняла, что моя внешность – это обстоятельство чаще всего отягчающее...

– О да! – воскликнула Зоя.

– И вот, когда мне еще не исполнилось двенадцати лет, ко мне стал приставать один из охранников отца. Я, конечно, была еще слишком маленькой, но прекрасно понимала, что значат его прикосновения, попытки прижаться и намеки на то, что он может помочь мне стать взрослой. Я пожаловалась папе, и знаете, что он сделал? Ничего, просто снова отослал меня к дедушке. Это случилось как раз накануне моего двенадцатого дня рождения, который я вынуждена была провести в этой кошмарной Усадьбе. Он даже этого охранника не уволил, понимаете? Ну а потом просто отправил в свой Пансион... вы же были у нас? Видели госпожу Брутцер?

– Имели такое удовольствие, – подтвердила Алина.

– Не знаю, в чем дело, но она сразу меня возненавидела, – сообщила Машенька. – Может быть, тоже из-за внешности, или потому, что я дочь владельца; как это ни парадоксально, но в первые годы мне там приходилось очень непросто. Она еще и девочек против меня настроила. И снова папа ничего не предпринял, хотя знал про все это. Сейчас я уже как-то более или менее приспособилась, но вот раньше...

Она покачала головой, сделала глоток воды и слабо улыбнулась. От вздорной маленькой баронессы, возникшей некоторое время назад на пороге, не осталось и следа.

– Мне страшно это признать, но я в состоянии принять на веру, что мой дедушка был... что это он десятилетиями совершал такие жуткие преступления, хотя о мотивах, признаться, я не могу даже гадать, – сказала Машенька. – Но дедушка умер пять лет назад, так кто же сейчас убивает этих несчастных девушек?..

Вопрос застыл, тщетно ожидая ответа. Час был поздний, и пора было расходиться.

– Может быть, вас подвезти? – предложила Алина.

– Меня ожидает охранник-водитель, – невесело усмехнулась Машенька, – который то ли защищает меня, то ли стережет. Сомнительный бонус к привилегии быть баронессой фон Зильбер.

Она встала, надела пальто, бережно поданное Зоей, и взяла зонт.

– Я оставлю вам свой номер, пожалуйста, свяжитесь со мной, если вдруг потребуется помощь или узнаете что-то новое. У меня вряд ли получится поговорить: в будни я в Пансионе, а на выходных навещаю отца в Усадьбе Сфинкса, хотя там и скучно, как в склепе. Папа живет затворником, и Вольдемар вместе с ним. Связи нет ни в Пансионе, ни в Усадьбе, но я увижу сообщение и непременно напишу в ответ, как только будет возможность.

– После всего этого вы продолжаете ездить к отцу в то страшное место? – вырвалось у Алины.

На глазах Машеньки снова блеснули крупные слезы.

– Да, ведь все-таки это мой папа.

Дверь открылась, и внутрь дохнуло сумрачной влагой и холодом. Мария Аристарховна фон Зильбер нежным призраком в белом, под розовым зонтом, скользнула в промозглую тьму. За чернотой арки двора у решетки маячил мужской силуэт, освещенный оранжевым золотом уличных фонарей, – наверное, тот самый охранник, о котором говорила юная баронесса.

– Бедная девочка, – с чувством сказала Зоя. – Столько пришлось пережить и тогда, да и сейчас тоже...

– Да, – согласилась Алина, у которой тоже щемило сердце. – Но у нас теперь есть если и не подозреваемый, то персонаж, к которому имеет смысл внимательно приглядеться.

* * *

– Триада Макдоналда, – сразу сообразил Адахамжон, – да, согласен, выглядит так, как будто нам презентовали кандидата на роль главного злодея.

По случаю субботы он был без галстука, а классический костюм сменил на коричневый вельветовый пиджак и серые брюки. Ночной дождь под утро закончился, и в окно заглядывал утренний свет, умытый и свежий, как человек, неожиданно проснувшийся в хорошем расположении духа.

– Какая триада? – не поняла Зоя.

– Жестокость к животным, пиромания и энурез, – пояснила Алина. – Психиатр Джон Макдоналд в 60-е годы установил, что эти три поведенческие характеристики присущи серийным убийцам, садистам и психопатам, причем в разной степени и необязательно, что все сразу. Но Владимир Аристархович фон Зильбер, суда по рассказу своей сестры, успешно собрал всю комбинацию.

Адахамжон был задумчив и с выводами не спешил.

– Меня смущает отсутствие мотива, – сказал он. – У его деда он был, если согласиться с гипотезой о том, что Сфинкс убивал, выбирая жертв по признакам наличия редкой генетической аномалии...

– Других версий все равно нет, – вставила Зоя.

– ...и не принимать во внимание то, что у нас так и нет объяснения, почему именно такие мутации в ДНК становились роковыми для их носителей и как старший Зильбер их обнаруживал, – продолжал Адахамжон. – В отношении его внука к этим же вопросам добавляются и другие: например, его явные психопатические садистские наклонности могли бы удовлетворяться как-то иначе, но почему они проявились именно так – до мельчайших деталей! – как у деда, который, замечу, умер, когда Владимиру было всего лишь тринадцать лет?

– Преемственность?.. – неуверенно предположила Алина.

Адахамжон покачал головой.

– Мы с высокой достоверностью установили, что Леонид Иванович Зильбер был тем Сфинксом, который совершил десятки весьма специфических по своему почерку убийств в течение сорока лет, с 1963 по 2013 год. Более того, я полагаю, все обратили внимание на тот факт, что касторовое масло, которое еще один формально неизвестный убийца использовал в ритуальных действиях по меньшей мере с сороковых годов, сменилось солью после 1958 года, когда скончалась Евгения Ильинична Зильбер, мать будущего академика...

– Боже мой, – потрясенно выдохнула Зоя.

– Обратили, – спокойно подтвердила Алина.

– Итак, оставляя в стороне рассуждения о содержательных причинах совершения убийств в соответствии с реальными или вымышленными метафизическими принципами иллюминатов или еще каких-то оккультных учений, мы можем с известной уверенностью констатировать, что существовала целая династия серийных убийц, а также то, что династия эта прервалась на Леониде Ивановиче Зильбере. Пять лет назад ничего подобного тому, что происходило ранее и что вновь начало происходить сейчас, не случилось: ни задушенных девушек, ни жестоких укусов. Очевидно, что преемственность прервалась, и Аристарх Леонидович фон Зильбер страшное дело своего отца не продолжил. Лично я убежден, что мы имеем дело не с продолжателем, а с подражателем Сфинксу.

– И кто это может быть?

– Вариантов довольно много, – пожал плечами Адахамжон. – В детали и обстоятельства дел были посвящены десятки сотрудников следствия, криминалисты, эксперты. Даже несчастный Чагин откуда-то узнал достаточно, чтобы в его трагический самооговор поверил суд. Может быть, кто-то из причастных к расследованию слишком подробно рассказывал о нем родственникам или знакомым, вот как вы, например, зачем-то поведали обо всем Марии Аристарховне...

– Во-первых, это была необходимая откровенность в обмен на откровенность взаимную, – сказала Алина. – Несмотря на юный возраст, она очень умна, не терпит лжи и уже собиралась прекратить разговор и уйти. Зато теперь у нас есть если и не союзник, то близко расположенный к нам член семьи Зильберов.

– Простите, я не хотел...

– А во-вторых, я знаю, как проверить, имеем мы дело с подражателем Сфинксу или продолжателем его семейного дела. Нам нужно взять образец ДНК одной из последних жертв. На сегодня, исключая Марию Аристарховну Зильбер, только нам троим известно об исследованиях покойного Левина и об особенностях генома убитых девушек. Подражатель может копировать modus operandi, выбирать тот же возраст и условный тип внешности, но он не в курсе совпадения в генотипе.

– Это логично, – согласился Адахамжон.

Раздобыть генетический материал погибшей вместе с двумя подругами Ирины Прозоровой представлялось маловероятным. Можно было бы, наверное, связаться с Лерой и попробовать запугать снова, чтобы заставить принести, например, волос недавно погибшей Анны Бахметьевой – ее тело еще наверняка было в морге, – но Алина решила проявить гуманизм, и вместо того набрала номер Катерины Ивановны Белопольской.

– Я была бы рада помочь, но боюсь, что не смогу найти ничего подходящего, – голос был печальным и тусклым. – Мы забрали все вещи Сашеньки из той роковой квартиры и уже... скажем так, мы избавились от них так же, как и от тех, что были у нас дома. Слишком тяжело хранить это все, да и не нужно... Полагаю, вы меня понимаете. У нас остались только старые фотоальбомы, несколько ее книг, еще некоторые детские игрушки, но ведь это, наверное, не подойдет?

– Может быть, где-то могла случайно остаться, например, старая зубная щетка? Или расческа? Нам достаточно одного волоса.

– Нет, увы... Хотя, постойте! У меня сохранилась совсем небольшая прядка волос, которую срезали еще в младенчестве, на крестинах. Я не знаю, если вам подойдет...

Алина посмотрела на Зою. Та кивнула.

– У ребенка и взрослого ДНК отличаются, но у жертв Сфинкса такой характер мутаций, что будет заметен даже на генном материале новорожденного.

С Белопольской договорились о встрече днем в воскресенье. Они разошлись из офиса: у Адахамжона намечался какой-то семейный праздник, Зоя отправилась решать вопросы в школу к младшей сестре, а Алина поехала на тренировку по боксу. Света была в этот раз особенно беспощадна и совершенно измотала отработкой двоек и троек по лапам.

– Нет акцента, – сетовала она, – не могу понять, почему. С техникой порядок, но на вынос не бьешь. Попробуй разозлиться как следует, я чувствую, в тебе есть это, просто выпусти и вложи в удар. Без злости так и будешь не бить, а гладить. Ну, давай еще!

И, пока Алина колотила по лапам, стараясь найти в себе и выпустить ту самую злость, она рассказала, что самые жестокие бои – это женские и детские, а из них наиболее безжалостные – схватки девочек-подростков.

– Там вообще бьются как будто бы насмерть, – говорила Света. – Взрослые мужики-тяжеловесы, если между ними нет личного, как-то больше берегут друг друга, с уважением дерутся, а эти – просто как кошки дикие, сцепляются так, что не разнимешь. Носы разбиты, кровь хлещет, слезы злые, но ни одна не уступит. Еще и бабушки с мамами орут с трибун: «Галя, давай! Наташа, бей!» – отцы так за сыновей не болеют, как эти.

Вечером Алина уснула раньше обычного, а проснулась в ночи от того, что кто-то пытался отпереть входную дверь.

Она открыла глаза. Ее окружала непроницаемо черная тьма, какой почти никогда не бывает в городе, но только где-нибудь далеко за его пределами, безлунной и пасмурной осенней ночью. Из коридора со стороны двери доносился тихий скрежещущий звук, как будто кто-то ковырялся в замочной скважине. Сердце забилось у горла, болезненно, часто. Алина медленно протянула руку к выключателю над головой, щелкнула пластмассовой клавишей, но свет не зажегся. Она встала, с трудом двигаясь сквозь густую тягучую тьму, прошла через комнату и нажала выключатель на стене. Вокруг по-прежнему оставалось темно. Она пошла к входной двери, лязг и скрежет за которой становились все сильнее, как если бы сквозь нее прогрызалось, стремясь попасть внутрь, какое-то огромное насекомое со стальными острыми жвалами. Вдруг замок щелкнул, и Алина увидела, как опустилась вниз ручка двери. Она успела схватиться за нее как раз в тот момент, когда дверь стала медленно приоткрываться наружу. Алина рванула ручку на себя, но с обратной стороны кто-то неведомый держал ее крепко и тянул с неумолимой силой. Дверь продолжала приоткрываться миллиметр за миллиметром. Алина вцепилась в нее намертво, уперлась ногами, но тут в расширяющуюся щель между дверью и притолокой полилась густая, абсолютная чернота, еще более темная, чем мрак вокруг. Алина почувствовала, как эта чернота будто бы вливается внутрь черепа, как закрываются стремительно налившиеся тяжестью веки, как меркнет сознание; она из последних сил резко встряхнула головой, прогоняя сумрачный морок, – и проснулась, вздрогнув всем телом и задыхаясь.

Ночная синеватая темнота была прозрачна и недвижима. Алина с опаской протянула руку к выключателю, но лампа зажглась, словно бы успокаивая ее желтым уютным светом. Она села на кровати, все еще ощущая, как бешено колотится сердце. Цифры на экране смартфона показывали 03:03. Второй кошмар за последние несколько дней, опять затягивающий вглубь вязкой непроницаемой тьмы, пришедший сначала издалека, из обрывков воспоминаний и мыслей о смерти несчастной Александры Белопольской, а теперь нашедший путь к ее двери, к ней самой. Иррациональное ощущение надвигающейся беды было таким острым, что лечь обратно и попытаться снова уснуть представлялось решительно невозможным. Алина встала, включила верхний свет, проверила входную дверь – та была закрыта и на замок, и на нижнюю задвижку, – решила включить телевизор, это окно в иллюзорный, но успокаивающе предсказуемый мир, и долго не могла найти пульт. В конце концов он неожиданно отыскался на книжной полке, куда Алина никогда его не клала; черное зазеркалье ожило игрой разноцветных теней и призрачных звуков. На кухне под чайником буднично вспыхнул газ. За окном в темноте светились редкие тусклые точки, будто фонарики в руках невидимых театральных рабочих, явившихся сменить декорации к новой сцене завтрашнего спектакля: тот же город, те же и Белопольская, единство времени, места и действия.

Однако утром оказалось, что представление переносится: Катерина Ивановна позвонила сказать, что ей срочно понадобилось уехать на дачу.

– Из правления сообщили, что к нам в дом кто-то забрался, – на заднем плане шумел вокзал и безжизненный голос объявлял отправление электрички. – Охрана заметила, что стекло на веранде разбито, представляете? Придется ехать, наверное, на весь день. Давайте перенесем встречу на понедельник, с раннего утра, перед работой. Вам удобно?

Алина заверила, что вполне, и провела в необыкновенном спокойствии и ничегонеделании все воскресенье – один из тех редких, но восхитительных дней, вся прелесть которых в том, что они решительно ничем не запоминаются.

Утро понедельника выдалось тихим и ясным; время как будто застыло в золотистом янтаре восходящего солнца, а с ним и облака, и деревья, и город. Угловатые скулы урбанистического пейзажа порозовели нежным румянцем. Панельные пятиэтажки, тронутые розовато-оранжевым светом, на мгновение стали красивы, словно немолодая усталая женщина, вдруг вспомнившая свою юность и первую любовь. Алина заехала за Зоей, и они вместе отправились в кварталы старого юга, где располагалась резиденция Белопольских.

Район, в котором они жили, не относился к числу фешенебельных, и дом с первого взгляда казался вполне заурядным: обычная серая кирпичная девятиэтажка с витринами универмагов и банков на первом этаже, вытянувшаяся вдоль проспекта. Однако въезд во двор преграждали шлагбаумы, за которыми обнаружилась уютная, обнесенная решеткой площадка с лавочками и фонтаном, несколько ухоженных клумб и дворник, с достоинством сметавший с дорожек красно-оранжевую сухую листву электрическим воздуходувом. У дверей парадных вместо домофонов были установлены кнопки вызова консьержа, но переговоры вести не понадобилось: навстречу Алине и Зое вышла миловидная пожилая дама в красной кепке и с тремя таксами на поводках, которые немедленно разразились звонким задорным лаем.

– Выглядит как дом, куда хочется переехать на пенсии, – заметила Зоя.

Они поднялись на седьмой этаж. В квартире пахло кофе и возрастными духами; Катерина Ивановна собиралась на работу и была одета в черную юбку и бежевую блузку с высоким воротником. Она проводила Алину и Зою в светлую кухню, извинилась и вышла:

– Простите, я только час как приехала с дачи, едва успеваю собраться, уроки начинаются через сорок минут, а у моих сегодня последнее занятие перед концертом, – голос доносился из комнат. – Муж все еще в клинике, пришлось ехать самой, и дело заняло время, а возвращаться на электричке одной и впотьмах я не решилась.

Катерина Ивановна вернулась; поверх блузки теперь оказался надет пиджак, под воротником она повязывала большой галстук-бант.

– Это очень странная история, – продолжала она. – Я не припомню, чтобы у нас в поселке кого-то обворовали, там просто брать нечего: дачи у всех очень скромные, участки маленькие, по шесть соток, все в основном огородничают, поэтому деревьев немного, так что лезть в дом не только бессмысленно, но и опасно, увидеть могут. И вот, скажите на милость: кто-то высадил стекло, забрался к нам и украл – что бы вы думали? Старый маленький телевизор, ему лет тридцать уже. Его даже не продать никому толком. Я и заявление писать не хотела, но наша председатель правления настояла, так что пока дождалась милиционера...

Сейчас, в свете ясного осеннего утра, льющегося из окна с белой чистенькой занавеской, на этой опрятной кухне – скромная коллекция магнитиков на холодильнике, солонка и перечница в виде веселых керамических котиков, пестрая рукавица-прихватка – Катерина Ивановна Белопольская выглядела словно бы посвежевшей и помолодевшей, совсем другой, чем в тот памятный вечер, когда они встретились с нею впервые.

– Она неплохо справляется, – заметила Зоя, когда Белопольская снова вышла.

– Очень трудно, почти невозможно пережить потерю кого-то или чего-то – жены, мужа, работы, ребенка, нажитого состояния, – если в жизни нет ничего, кроме этого, никаких других смыслов. У нее, судя по всему, есть работа и ученики.

Катерина Ивановна вернулась, держа в руках объемную деревянную шкатулку, с виду довольно старую, украшенную резьбой.

– Моя покойная мама, Сашенькина бабушка, хранила тут памятные вещицы со дня ее крестин, – она открыла шкатулку. – Вот, собственно, свидетельство о крещении... так забавно, как будто его кто-то будет когда-нибудь спрашивать и придется предъявлять... хотя я ничему не удивлюсь уже. Вот это крестильная рубашечка, такая маленькая, не верится, что Сашенька когда-то была...

Она осеклась, но взяла себя в руки и продолжила.

– Это свечки... тут крестик, Саша его не носила... А вот... хотя нет, как странно...

Катерина Ивановна растерянно смотрела в шкатулку.

– Тут еще должен был быть конвертик с прядкой волос, я же прекрасно помню... Не может быть, чтобы он вдруг пропал!

Алина и Зоя переглянулись.

Катерина Ивановна еще раз внимательно перебрала содержимое шкатулки, вышла и вернулась заметно расстроенной. Конвертик с волосами Александры Белопольской бесследно пропал.

– Я непременно еще поищу, может быть, просто переложила куда-то и забыла об этом. Так жаль, если пропадет, это семейная реликвия...

И тут Алина вспомнила.

– Катерина Ивановна, помните, при последней встрече у нас в офисе вы сказали, что были уверены в невиновности Вадима? И скорее поверили бы, если бы, напротив, в его убийстве стали винить Александру?

– Я так сказала? Что ж, да, возможно.

– Но почему?

Белопольская удивленно подняла брови.

– Вы не знали? Впрочем, откуда же... – она бросила взгляд на часы. – Ну, если в двух словах, то дело в дурной наследственности.

* * *

– Василий Митрофанович Белопольский, известный как Гатчинский Мясник, был первым в советской истории серийным убийцей, действовавшим на территории Петрограда и его окрестностей. В период с 1921 по 1923 год он убил не менее тридцати человек: все они были покупателями на рынке, где Белопольский торговал мясом. Он обещал им продать товар лучше и подешевле, чем на прилавке, заманивал в дом и забивал молотком, после чего расчленял, разделывал, останки закапывал у себя на огороде, а мясо частично употреблял в пищу, частично продавал на том же рынке. В этой деятельности ему активно помогала жена, впоследствии расстрелянная вместе с ним по приговору суда. Их малолетний ребенок был отправлен в детский приют: собственно, изобличить Белопольского удалось именно потому, что голова одной из жертв была завернута в детскую пеленку с инициалами. Александре Белопольской он приходится прадедом.

Зоя кликнула мышкой и продолжила:

– Михаил Викторович Горемыкин, начальник печально знаменитого «отдела зачистки» Петроградской ЧК, тот самый, который на месте расстреливал целые семьи, включая несовершеннолетних детей, определяя врагов трудового народа по количеству книг в домашней библиотеке: если их было более сотни, смертный приговор приводился в исполнение немедленно, во дворе или у стены дома прямо на улице. Любил лично расстреливать своих жертв, причем начинал с жен и детей, чтобы причинять особые муки отцам и мужьям. По некоторым сведениям, носил перчатки и сапоги из человеческой кожи, но это, скорее всего, просто слухи. Сам был прекрасным семьянином, отцом пятерых сыновей и трех дочерей. Арестован в 1934 году по обвинению в шпионаже в пользу Японии и казнен после пыток. Реабилитирован в 1989 году. Дед убитой в 1963 году Виктории Горемыкиной.

Виолетта Саабир, звезда эстрады Петербурга начала прошлого века, любимица публики, вдохновлявшая Зенкевича, Городецкого и других поэтов на любовную лирику, а купца Балясина, своего самого преданного поклонника, которому она родила двух внебрачных детей, смогла воодушевить на покупку ей нескольких доходных домов. Умерла в сорок лет, возможно, отравленная ревнивой женой какого-то из своих многочисленных любовников. Погребена в отдельном склепе на Никольском кладбище, что в Александро-Невской Лавре. Уже после ее смерти разразился скандал, когда стало известно, что она лично и через прислугу приобретала младенцев у нищих и убивала их, чтобы использовать кровь для омоложения. Документального подтверждения этому факту не нашлось, но имеются ссылки на свидетельские показания. Приходится бабкой Агриппине Саабир, задушенной в 1963 году: дочери одного из детей, рожденных от уже упомянутого купца, который усыновил их и оставил фамилию матери.

Викентий Евсеевич Чернов, матрос брига «Отважный». Кандидат на звание «русского Джека Потрошителя»: в 1899 году подозревался в убийстве 11 проституток в Санкт-Петербурге, однако же следствию в итоге удалось доказать всего один, последний эпизод, когда Чернова задержали буквально через несколько минут после того, как он в номере гостиницы «Фуксия», что располагалась на Лиговке, отрезал голову своей жертве. Впрочем, этого хватило для смертного приговора. Прадед Ольги Черновой, убитой Сфинксом в 1973 году.

Николай Степанович Арцыбашев, в 1831 году указом императора Николая I был лишен дворянства и отправлен на службу в солдаты за систематические истязания своих крепостных, иногда заканчивавшиеся смертью. Так, например, обвиненная в краже носового платка горничная была подвергнута пыткам и скончалась от болевого шока, когда Арцыбашев при помощи раскаленных щипцов лично оторвал ей соски. Задушенной в пионерском лагере Елене Арцыбашевой он приходится прапра... я запуталась, но тоже, в общем, каким-то прямым предком.

Итого, вместе с прадедом Белопольской, четыре случая присутствия в роду жертв отборных садистов, убийц и психопатов, причем найденных довольно легко, при помощи обычного поиска в интернете, без использования секретных полицейских архивов. Уверена, что при более глубоких изысканиях найдется еще больше чего-нибудь в таком роде.

– Очень неплохо для дилетанта, – признал Адахамжон. – Но что это нам дает?

– Зоя предполагает, что обнаруженные у всех жертв Сфинкса мутации ДНК являются чем-то вроде гена убийцы, – объяснила Алина.

– Разве такой существует?

– Строго говоря, нет, – согласилась Зоя, – но есть набор генетических факторов, которые могут предопределять соответствующее поведение. Например, гены CDH13 и МАО-А, которые, кстати, называют генами воина: научно доказано, что люди, обладающие обоими вариантами этих генов, совершают тяжкие насильственные преступления в 13 раз чаще других. Более того, специально для любителей документальных фактов могу сообщить, что генетическую предрасположенность к преступному поведению учитывают даже в суде: например, в Италии некоему Абдемалеку Баиту суд сократил срок, назначенный за убийство, после того, как было доказано, что он генетически предрасположен к агрессивному поведению. А в США присяжные и вовсе отказались признать виновным Брэдли Уолдропа, напавшего на жену и убившего ее подругу, потому что их убедили данные исследования о наличии у него сочетания генов, присущих убийцам. Это, конечно, полная дикость с точки зрения права, но тем не менее.

– Нам не удалось получить образец ДНК Александры Белопольской, но собранные Зоей факты могут быть косвенным подтверждением идентичности генома прежних и нынешних жертв, – сказала Алина. – Это дает нам возможность обоснованно предположить мотив Сфинкса: скорее всего, он так называемый чистильщик, серийный убийца, убежденный, что избавляет мир от зла. Мне приходилось встречать одного, уверенного в том, что истребляет ведьм. Возможно, старший Зильбер полагал, что уничтожает носителей гена убийцы, и теперь у него появился последователь.

– Или подражатель, немного изучивший биографии прошлых жертв.

– Чувствую скепсис, – заметила Зоя.

Адахамжон смущенно рассмеялся.

– Понимаете, все это очень интересно, но никак не помогает понять главного: кто убивает сегодня? Считал себя Леонид Иванович Зильбер, а еще, скорее всего, его мама, чистильщиком или кем-то другим, уже неважно. Я снова обращаю внимание на то, что пять лет назад преемственность очевидно прервалась, и Аристарх Леонидович не продолжил, по примеру отца, душить молодых девушек и откусывать от них куски плоти. Все закончилось, но вот теперь почему-то началось снова, и я убежден, что для этого существует вполне рациональный мотив. Если позволите...

Он раскрыл ноутбук.

– Я тоже изучил кое-какую информацию, пусть и не настолько захватывающую, как новеллы про злодеев прошедших веков.

Зоя фыркнула.

– Напомню несколько приземленных фактов: после смерти Леонида Ивановича Зильбера остался учрежденный им некоммерческий фонд «Фивы», в собственности которого находится небезызвестная Усадьба Сфинкса. Помимо этого, тому же фонду принадлежит и компания, которой в настоящее время руководит Аристарх Леонидович фон Зильбер и которая ведет коммерческую деятельность, связанную с Усадьбой. Более того, как мне удалось выяснить, незадолго до смерти старший Зильбер передал этому же фонду несколько объектов недвижимости, а именно две принадлежащие его семье квартиры площадью 353 и 125 квадратных метров на набережной Мойки и на Московском проспекте соответственно. После этого не стало неожиданностью то, что основным учредителем прочих юридических лиц, связанных с семьей фон Зильберов и ныне возглавляемых Аристархом Леонидовичем, является все тот же фонд «Фивы». И вот теперь главное...

Адахамжон сделал паузу, как фокусник, готовящийся превратить горящую свечку в розу.

– Леонид Иванович завещал после смерти все свое имущество, включая долю в 51 % в фонде «Фивы», своей внучке Марии Аристарховне фон Зильбер. До наступления совершеннолетия ее отец управляет всем как доверенное лицо и опекун, но всего через полгода, когда ей исполнится восемнадцать, она станет хозяйкой абсолютно всего, включая саму Усадьбу Сфинкса, коммерческие фирмы и квартиры, после чего, при желании, может, согласно грубоватой поговорке, выгнать отца и нелюбимого брата с голыми ягодицами на мороз. Разумеется, этого не произойдет, если по какой-то причине Мария Аристарховна не сможет вступить в право наследования. Например, в случае своей смерти. Я ничего не утверждаю, но только излагаю факты. И вот еще один: будущая наследница состояния семейства фон Зильберов идеально подходит на роль жертвы Сфинкса и по возрасту, и по внешности. Как вы верно заметили, подражатель не может знать, известно ли нам о том, что убийцей был Леонид Иванович Зильбер, равно как и про генетические аномалии его жертв. Но он, будучи превосходно осведомленным об обстоятельствах старого дела Сфинкса, может имитировать возвращение неуловимого преступника только лишь для того, чтобы совершить одно, необходимое для него убийство.

– Как объяснить совпадение генома прошлых и нынешних жертв? – спросила Зоя.

– Это только предположение. Совпадают несколько фактов наличия в роду малоприятных предков, этого недостаточно для выводов.

– Отец и сын фон Зильберы не покидают Усадьбу, – заметила Алина.

– Нет проблем в том, чтобы кого-то нанять для грязной работы. Особенно если в силу некоторых семейных обстоятельств очень хорошо знаешь детали некогда совершенных убийств.

Алина вспомнила задрожавшие губы, сверкающие слезы в синих глазах, тонкие пальцы, стиснувшие кремовые перчатки.

– Если так, то Марии Аристарховне не помешает помощь, – сказала она. – Но все же я хочу удостовериться, угрожает ей продолжатель миссии Сфинкса или подражатели, использующие его образ действия, чтобы расправиться с наследницей.

– Первое нелогично, – возразил Адахамжон. – Получится, что дед должен был бы убить свою внучку.

Алина улыбнулась.

– Видите ли, не только вы обратили внимание, насколько Мария Аристарховна фон Зильбер подходит под описание типичных жертв Сфинкса, поэтому я решила, что имеет смысл сделать анализ ее ДНК.

– Полагаете, она согласится?

– Мы не спросим, – Алина заговорщицки подмигнула. – У нас есть стакан, из которого она пила накануне. И я уже отправила его на экспертизу.

Глава 17

Я проснулся, окутанный тишиной и прохладой, растворившей уже почти неуловимые сладковатые ароматы цветов и погасших свечей. В узком окошке над изголовьем светилось бледно-серое небо. Кровать, на которой я лежал, была огромной, высокой, и занимала почти все пространство маленькой спальни на втором этаже. Очень толстый и мягкий матрас словно специально предназначался для того, чтобы под него подкладывать принцессам горошины; металлическая спинка причудливой ковки состояла из переплетения стеблей и соцветий фантастических растений, лилий и роз, и в них крепко вцеплялась Машенька, когда сидела на мне и яростно, с бешеной силой и скоростью двигала бедрами.

В голове было пусто и ясно, как солнечным ранним утром, но вечер и ночь вспоминались урывками, так, словно я провел их в бессознательном состоянии или беспробудном запое. Я лежал голым; пуховое одеяло было отброшено, скомкано и застряло между стеной и кроватью. Под ним обнаружились мое нижнее белье, водолазка и брюки. Я встал и оделся; тело ощущалось сильным и легким, не считая лишь характерной, тягуче-приятной легкой боли в самом низу живота и паху. На белых простынях темнели обширные влажные пятна, в которых широкими мазками алела кровь и свивались тонкими ломкими линиями несколько длинных, темно-русых волос. Некоторое время я смотрел на этот ночной этюд:

А потом накрыл его одеялом.

На низком потертом комоде в углу, рядом с погасшими восковыми свечами, растекшимися в керамических плошках, обнаружилась записка:

Я бережно сложил записку, убрал в карман и по тесной винтовой лестнице со скрипучими рассохшимися ступенями спустился вниз.

За дверью внизу у лестницы действительно располагалась крошечная уборная с душем, кривовато нависшим над пожелтевшей старинной ванной; стены были облицованы камнем, похожем на тот, из которого сложили очаг в нижней гостиной. Огонь в нем давно погас, с почерневших обугленных головешек сквозняки сдували легкий белесый пепел. Я прошел по дощатому полу через гостиную, позади которой оказалось некое подобие кухни: зеленый шкафчик с закрытыми дверцами на стене, табурет и чугунная дровяная плита на одну конфорку. Столешницей служил широкий подоконник выходящего на задний двор небольшого окна, за пыльными стеклами которого видны были сваленные среди палой гниющей листвы и пожухлой травы старые каменные кресты и надгробия, покрытые пятнами мха и плесени. Похоже, что когда-то в этом домике жил смотритель кладбища, хотя я бы все же поставил с большей уверенностью на лесную ведьму. На одном из могильных камней, напоминающем осколок черной скалы, можно было различить странный символ, похожий на пентаграмму с кругами на каждом луче. Я попытался прочесть имя, но буквы стерлись дождями и временем. От этого занятия меня отвлек тоненький писк: маленькая серая мышка-полевка сидела на полу совсем рядом с моей ногой. Она внимательно разглядывала меня и теребила передними лапками усики на смешной мордочке.

– Привет, – сказал я. – Вот куда вы перебрались из Усадьбы, да?

Мышка еще раз пискнула и исчезла.

В гостиной поперек дивана лежало мое пальто, на каминной полке нашлись часы: стрелки показывали почти девять, и это значило, что к завтраку в Усадьбе я не успею явиться. Можно было, конечно, попробовать снова пустить Сибиллу в галоп, но сама мысль об этом отозвалась в ягодицах фантомной болью, да и торопиться, рискуя почти буквально сломить себе голову ради утренних монологов фон Зильбера и овсяной каши с оладьями не имелось никакого желания.

Я вышел из дома; было промозгло и серо, равнодушное небо дышало холодом, теснящиеся в беспорядке могилы потеряли свое ночное романтическое очарование и вместе с деревьями, фонарями и самим домом смотрели с пасмурной неприязнью, как прислуга на гостя, слишком припозднившегося после отъезда хозяев. Сибиллы не оказалось рядом с крыльцом; я на секунду встревожился, но потом увидел ее возле одной из могил: она стояла, нагнув морду к заросшему пожухлыми сорняками надгробию, как будто бы ведя с кем-то беседу, похожая на мифическую бессмертную лошадь, решившую по случаю навестить своего давно почившего седока. Я подозвал ее и был уверен, что видел, как она кивнула, словно прощаясь, прежде чем подойти на мой зов. Мы тронулись с места шагом. Над кладбищенской пустошью пронесся ветер, и деревья зашелестели вслед, замахали ветвями, одетыми в пышные золотисто-красные рукава, то ли прощаясь, то ли прогоняя нас прочь. На свежей могиле Марты еще не совсем увяли пожелтевшие лилии, и отчетливо ощущалось, что там, под этим цветочным покровом, под пропитанной влагой тяжелой болотной землей в ящике из сосновых досок лежит, вытянувшись и окостенев, черноволосая горничная-убийца, вперив вверх взор остановившихся глаз.

Ветер подул сильнее. Сибилла – что за умнейшее существо! – сама перешла на довольно спорую рысь. Над головой, почти полностью застилая хмурое небо, шумели массы густой разноцветной листвы, грозя обрушиться багрово-оранжевыми лавинами; отдельные листья, сорванные с ветвей, вскоре стали густым листопадом, и когда мы выехали на пустошь, он уже совершенно замел тропинку, и само ее устье между деревьев оказалось скрыто ниспадающим с шелестом изжелта-красным пологом.

На пустоши ветер налетел так, что едва не сшиб из седла, высек слезы из глаз, взъерошил конскую гриву и мгновенно пробрал до костей. Я тщетно пытался защититься от его натиска, подняв воротник; Сибилла еще добавила шагу. Усадьба Сфинкса приближалась, надвигаясь каменной серой громадой, и мне казалось, что я слышу, как гудят от ветра шпили на башнях и пронзительно свистят сквозняки, пролетая сквозь окна и двери. На Верхней террасе кто-то стоял и смотрел на меня, прислонив руку ко лбу, но скрылся, едва понял, что замечен; я не успел разглядеть, кто это был, но кажется, узнал седоватую круглую голову Петьки.

В конюшне Архип, не задавая вопросов, принял у меня поводья Сибиллы и вдруг поклонился в пояс. Я растерялся, не зная, как реагировать, но он просто повернулся и молча повел лошадь в стойло.

На северной террасе у застекленных дверей Большой гостиной стояла Вера. Она куталась в пальто и, щурясь, смотрела на меня.

– Доброе утро, – сказала она. – Предпочел завтраку прогулку верхом? Зильбер про тебя спрашивал, он недоволен...

Я хотел ответить, но не успел. Вера присмотрелась ко мне внимательнее, округлила глаза, подняла брови и протянула:

– О-о-о-о-о-о...

Мне стало неловко. Она покачала головой и повторила:

– О-о-о-о-о-о... Понятно.

Я поспешил пройти внутрь, но Вера меня окликнула:

– У тебя что-то вот тут, – она показала пальцем на свои губы. – И вот здесь еще, на этой твоей бороде... Кажется, кровь.

Мне оставалось только молча уйти.

Я быстро поднялся на третий этаж, оставил верхнюю одежду в комнате и прошел в душ. Вода была еле теплой и плохо уходила через сливное отверстие посреди пола, выложенного выщербленной керамической плиткой, и через минуту я уже стоял по щиколотку в холодной луже. Под стенами и в углах виднелись потеки серой и темно-багровой грязи: отсутствие Марты уже становилось заметным. Я увидел у себя на бедрах красноватые полукруглые следы от ногтей, один из которых был таким глубоким, что заметно кровил: уже наверху я еще раз отпрянул от Машеньки, ставшей передо мной на колени, но она притянула меня к себе и опять повторила:

Больше никаких отметин на теле у меня не прибавилось, и спина, похоже, вопреки ожиданиям не пострадала – во всяком случае, стекающая мыльная пена не щипала саднящих ран. Зато кое-что исчезло: на левом плече от рваной раны почти не осталось следа – даже швы пропали бесследно, оставив только едва заметный неровный розовый треугольник.

* * *

Аристарх Леонидович повстречал меня в коридоре рядом с дверями в Аудиторию. Он был необычно наряден для буднего дня: вместо любимого стеганого халата из темно-синего китайского шелка или домашней куртки с кистями надел велюровый синий пиджак в полоску, бархатный черный жилет и белую сорочку с высоким воротом, под который повязал пестрый шейный платок. Под мышкой он держал кожаную толстую папку.

– Вы пропустили завтрак, – констатировал Аристарх Леонидович, и воздух немедленно наполнился ягодным ароматом употребленного порто. – Нашли дела поважнее?

Ответ вертелся на языке, но я сдержался и сказал:

– Совершенно верно, – и, понизив голос, добавил: – Это связано с нашим разговором накануне у вас в кабинете.

Фон Зильбер сделал таинственное лицо и важно кивнул, как человек, причастный к никому не известной загадке.

– Понимаю, – сказал он. – Но ведь вы помните, какой сегодня день?

Я не вполне помнил даже давешний вечер, так что обстоятельства дня сегодняшнего пришлось припоминать с минуту: да, действительно, еще неделю тому назад нынешняя пятница была означена в расписании так называемым Большим учебным днем – две пары с утра до обеда, еще две – после, никаких тренировок, лекция приезжающего раз в месяц философа Дунина, а после ужина планировалась защита совместной курсовой работы Эльдара и Никиты. По причинам, более чем очевидным, все это совершенно вылетело у меня из головы, однако строгость учебного плана Академии не смягчалась из-за таких мелочей, как убийство, суицид посредством концентрированной уксусной кислоты, и уж тем более не учитывала превратностей личной жизни педагога, так что чтения лекции было не избежать, и я решил, что стану импровизировать.

Первую пару вела Вера. По случаю Большого учебного дня преподаватели должны были присутствовать на занятиях друг у друга, и мы с Аристархом Леонидовичем уселись за партами в самом верхнем ряду, как раз у подножия трона загадочной девы на огромном мозаичном витраже, так что у меня над головой оказался сидящий задумчивый лев, а над фон Зильбером раскорячился осьминог. Вера рассказывала о теории когнитивного диссонанса Фестингера и имела несомненный успех: Лаврентий не спал, Эльдар не трепался с Никитой, а Вольдемар не устраивал аутодафе насекомым. Отчасти это можно было объяснить присутствием в аудитории фон Зильбера, но по большей части дело заключалось в том, что Вера сегодня тоже решила приодеться: строгая и еще более узкая черная юбка сидела на бедрах так, что даже Аристарх Леонидович смущенно кряхтел, когда Вера поворачивалась спиной, чтобы начертить на доске схемы когниций, а эффектная глубина декольте на белой блузке вызывала неслышный, но отчетливо ощущающийся глубокий вздох всякий раз, когда она как будто небрежно наклонялась вперед, опираясь руками о переднюю парту прямо перед сидящим Филиппом. Собственно, рассказывай Вера о морских синезеленых водорослях или лишайниках южноамериканских джунглей, полагаю, воспитанники слушали бы ее так же завороженно.

На мне были брюки и водолазка, которые всю ночь провалялись на полу в кладбищенском домике, поэтому рассчитывать на такое же внимание не приходилось. Впрочем, о Ренессансе, Рабле и возрожденческом карнавале, про которые я взялся рассказывать по наитию, слушали с интересом: ритуальное забрасывание нечистотами и обливание мочой нашли живой отклик, равно как и образы материально-телесного низа вкупе с обрядовым насилием, сквернословием и богохульством, а история про стаю похотливых псов, домогавшихся знатной дамы, даже вызвала смех, доказавший, что за прошедшие шесть столетий человечество не изменилось нимало. Только Филипп оставался серьезен и в конце лекции задал вопрос о том, отчего народная культура не знает иного употребления для свободы, кроме пьянства, обжорства, непристойностей и вандализма?

– Может быть, потому что никто не научил их пользоваться свободой иначе? – предложил я ответ.

– А может быть, их вовсе нельзя научить?

К обеду в Усадьбу Сфинкса прибыл философ Герман Германович Дунин. К общему столу он не вышел и уединился в Западной башне, разделяя трапезу лично с Аристархом Леонидовичем. Черный внедорожник со статусными номерами и спецсигналом на крыше припарковался очень близко к конюшне, и я заметил, как рядом рыскает Петька.

На разогреве у Дунина выступил лично фон Зильбер, посвятив свою лекцию Гоголю и его «Выбранным местам из переписки с друзьями», вернее, изложенным там взглядам на сословное общество. Аристарх Леонидович умел говорить со вкусом, и в самих по себе остроумно прокомментированных пересказах гоголевских сентенций о принципиальном неравенстве людей в обществе и предназначении одних властвовать, а других подчиняться и смиренно радоваться своему рабскому положению, нового ничего не было, но вот ссылки на божественную волю, определившую такое положение дел, были неожиданными, ибо ранее в ортодоксальной религиозности он не был замечен. Я удивился было, но потом понял, когда фон Зильбер торжественно объявил главного гостя вечера:

– Герман Германович Дунин! Прошу приветствовать, господа!

Господа вразнобой захлопали в ладоши.

Герман Германович вошел в аудиторию. Он был уже далеко не молод, высок, несколько грузен, что, впрочем, только придавало академической весомости всему его облику: зачесанные назад, удлиненные густые волосы с проседью касались ворота душного двубортного пиджака, длинная борода топорщилась немного набок, и в целом он как будто сошел с одного из тех портретов, что обычно висят над доской в школьных классах, и воплощал образ, который рисует воображение при словах «русский философ».

Последние часа полтора я пытался вспомнить, откуда знаю его и чем он известен, а теперь увидел лично, и внезапный уклон фон Зильбера в клерикальную риторику получил объяснение: много лет назад я видел фамилию Дунина на обложке рядом со зловещими изображениями козлоногих чертей и названием, отсылающим к Апокалипсису. В книге разоблачались экуменизм, технологический прогресс, модернизм и масонство. С тех пор с творчеством Дунина мне сталкиваться не приходилось, и, хотя ожидать от него лекции про дискуссию Деррида с Соссюром не стоило, я все же рассчитывал на некую философскую апологию каких-нибудь славянофилов начала прошлого века.

Однако Дунин как будто тоже решил не готовиться к лекции и сделал ставку на импровизацию. Ни фактологии, ни анализа философских систем воспитанникам предложено не было, что, впрочем, никого не расстроило, а скорее наоборот. Герман Германович обладал внушительным лекторским баритоном, говорил увлекательно, так что все с интересом слушали полуторачасовой рассказ о его видении будущего.

– Мир Модерна фатально переусложнен, его следует упростить так же, как уравнение, которое нужно решить: до прошлых состояний, до прекрасного в своей божественной простоте традиционного мира, вспомнить о крови и почве!

В идеальном мире Дунина, где Традиция восторжествовала над Модерном, люди отказались от жизни в больших городах, технологий и порочных мечтаний о правах и свободах, и перебрались жить на село, где с утра и до ночной темноты счастливо пашут землю, серийно рожают десятки детей, половину из которых относят потом на погост меньше, чем через год, умиленно наблюдают, как за воровство рубят руки, а за прелюбодеяние заживо жгут на костре, смиренно получают от барина плетей, учатся грамоте в церковной школе, новости узнают от приходского священника и по первому требованию радостно отдают жизнь за государя. Императоры, рыцари и епископы на витраже внимали одобрительно и с удовольствием.

– И только храп коня в тумане, тяжелое дыхание пахаря, хороводы и монашеские песнопения, прославляющие Царя Небесного и царя Земного! – эффектно завершил свое выступление Герман Германович.

– Свист кнута и обмен крестьянских девиц на борзых щенков, – не удержался я.

Сказано было негромко, но в наступившей тишине прозвучало довольно отчетливо. Вера зашикала на меня, сделав страшные глаза. Аристарх Леонидович хмыкнул и постарался сдержать улыбку. Дунин зыркнул было, но тут в аудитории с облегчением зааплодировали, и ему оставалось только раскланяться.

До ужина еще оставалось время, и я поспешил укрыться у себя в комнате, желая хотя бы полчаса провести наедине с собой в тишине, чтобы привести в порядок разрозненный хаос мыслей. Но не прошло и пяти минут, как в дверь постучали. На пороге стояла Вера. Я решил было, что она собирается расспрашивать меня о причинах внезапного утреннего моциона, но нет.

– Фон Зильбер тебя зовет, – сказала она. – Телефон в холле уже оборвал. Наверное, хочет обсудить успехи своей дочери в изучении литературы.

Я демонстративно проигнорировал иронию моей бывшей пассии, ныне превратившейся в жаркую фантазию пубертатных юнцов, и отправился в Западную башню.

В кабинете Аристарха Леонидовича трещал камин, было жарко, пахло мужской компанией и алкоголем. На столе громоздился сверкающий серебряный самовар, окруженный разнокалиберными бутылками с мадерой и хересом, чашками, блюдцами, тарелками с румяными баранками и вазочками с вареньем. Хозяин и гость расположились в креслах напротив друг друга и уже достигли той стадии взаимоприятного общения, на какой обычно снимаются пиджаки, стягиваются прочь галстуки и рассказываются все более соленые анекдоты. Я вошел на взрыве басовитого хохота; оба повернули ко мне раскрасневшиеся, блестящие от жары и мадеры физиономии, и Аристарх Леонидович воскликнул:

– А-а-а-а-а, Родион Александрович, голубчик! Пожалуйте, пожалуйте!

Я пожаловал, нашел для себя чиппендейловский стул и сел поближе к баранкам и хересу, сочтя за благо постараться догнать моих собеседников, и побыстрее.

– Вот, Герман Германович, рекомендую: Гронский Родион Александрович, прошу любить и, по возможности, жаловать!

Дунин прищурился, откинул голову и воззрился на меня.

– Ну, сударь, и кто же вы? Правый, левый, центрист? Может быть, либертарианец?

– Никогда не думал о себе в таких выражениях, – ответил я, до краев наливая херес в высокий граненый бокал.

– А все-таки?

– Не переношу ни тех, ни других, ни третьих.

– И как же вам живется без убеждений?

– Справляюсь.

– Родион Александрович – убийца, – сообщил фон Зильбер с явным удовольствием.

– Вот как? – Дунин как будто стушевался немного, но тут же взял себя в руки. – Стало быть, вы воин! Знаете, под тонким слоем культурного напыления, тех условностей, которые накладывает на нас так называемая современная цивилизация, каждый из нас продолжает соответствовать, принадлежать к какому-то из древнейших архетипов: король, крестьянин, воин, купец, священник или... эээ... мудрец, которыми мы были и остаемся уже десять тысяч лет.

– Гораздо дольше до этого мы были вольными бродягами и охотниками, – ответил я.

– Родион Александрович наемный убийца, – уточнил Аристарх Леонидович. – И работает на того, кто больше заплатит.

– Ну что ж, – развел руками Дунин, явно не желая отказываться отнести меня к какому-нибудь архетипу, – варяги Рюрика тоже не были вполне бескорыстны. Но что же он тут делает, позвольте узнать?

– Преподает литературу, – ответил фон Зильбер, все более веселясь.

– Вот! – многозначительно поднял палец Дунин.

Я ожидал, что последует какое-то разъяснение, но он протянул свой бокал, мы дружно чокнулись и выпили разом.

– Мы тут с Германом Германовичем разговаривали о моем отце...

– Абсолютно гениальный был человек! – провозгласил Дунин.

Аристарх Леонидович снисходительно улыбнулся.

– Люди именуют гением того, кто делает что-то чуть лучше, чем могут они сами. Гениальность в понимании обывателя – это нечто немногим выше среднего уровня, уже не способность, но даже еще не настоящий талант. Истинная гениальность массами не воспринимается: так, что-то сродни забавному чудачеству или опасному безумию. Она даже замечена порой быть не может в силу своей явной несхожести с теми яркими бессмысленными безделушками, которые обыкновенно преподносятся как проявления гениальности или таланта, и несоответствия познавательному и тем более творческому опыту большинства, как те корабли Колумба, которых не смогли увидеть индейцы...

Я знал, что фон Зильбер чем более выпивал, тем сильнее становился расположен к длительным монологам, и сейчас с тревогой заметил, что три бутылки мадеры на столе уже были пусты, да и одна с хересом тоже подходила к концу.

– ...Настоящая гениальность всегда невостребована, и гению, если уж он захочет быть принятым обществом, придется притушить яркость своего дарования до степени, которую могут воспринимать, не ослепнув, глаза его современников – так настоящий маг и волшебник рядится в фокусника, чтобы зарабатывать хлеб насущный на сцене. Вот и отец смог найти себе применение лишь как академический ученый, но не как, к примеру, философ, или, может быть, мистик...

– Этот его агностицизм с мистицизмом я не одобрял никогда, – решительно заявил Дунин.

– Думаю, для него это было лишь некоей красивой формой. Вы, Герман Германович, изволите упирать на духовное, мне ближе научные позиции отца, но ведь в главном мы сходимся...

– В чем же? – поинтересовался я.

– В том, что люди принципиально неравны друг другу, и равными быть не могут. Неравенство предопределено генетически. Утопия с миллиардами талантливых и умных невозможна с точки зрения науки, ибо талантливых, как и умных, и сильных, и властных всегда меньшинство. Вот вы сегодня изволили над поэтической зарисовкой Германа Германовича поиронизировать...

Дунин погрозил мне пальцем, плеснул себе мадеры и пролил половину.

– И я понимаю вас, – продолжил фон Зильбер. – Видя человека в цепях, запертого в скотском стойле, вы как гуманист, конечно же, стремитесь помочь ему, освободить от унизительного, бесчеловечного положения, потому что предполагаете в нем равного себе, такого же человека, как и вы сами. Но вот что: человек этот не равен вам вовсе. Почти наверняка, узнай вы его получше, оказалось бы, что он неблагодарен, туп, примитивно и бездумно жесток, ограничен в суждениях и эмоциях, что в нем нет ничего, составляющего достоинство человека, а потому самое место ему на привязи и в хлеву. Я тоже в свое время бунтовал и объявлял войну дворцам и мир хижинам, но зайдите хоть раз в те хижины, и вам захочется сжечь их вместе с обитателями. Там только тупость и порождаемая тупостью равнодушная злоба. Начните им рассказывать про свой Ренессанс, и все, что они поймут, – это то, что вы интеллигент и лох, и станут думать, как половчее вас ободрать. Я расскажу сейчас одну историю... Герман Германович, вы как себя чувствуете?

– Превосходно! – заверил Дунин. – Как в роще Академии!

– Выпейте-ка лучше чаю... Так вот, история. Случилось это лет десять назад, когда я ехал на автомобиле отсюда в Санкт-Петербург. У меня тогда был совершенно роскошный спортивный кабриолет Morgan Aero Plus, лимитированная серия с красно-синим салоном, подарок отца. И вот как-то раз жарким июньским днем я возвращался из Усадьбы, где в это время у папы гостили Вольдемар с Машенькой, обратно в город. Погода прекрасная, солнце, синее небо, ветер теплый, восхищенные взгляды девушек за рулем, так что я, разумеется, ехал с открытым верхом. И вот надо было случиться, что мне захотелось пить – так сказать, ничто человеческое не чуждо. Я как раз проезжал этот район на юге города... да неважно, на самом деле, какой, они все одинаковы: панельные дома с магазинами пива на первых этажах, дешевые супермаркеты, торговые центры из китайской пластмассы и вход в метро. Увидел вывеску «24 часа», остановился рядом и зашел купить бутылку воды. Сколько меня не было? Ну пять минут, может быть, десять. Улица узкая и, заметьте, пустая. И вот я возвращаюсь и вижу, что на водительском сидении, простите, насрано! Буквально навалена огромная, смердящая, бесформенная куча дерьма! И вокруг – никого! Я тогда совершенно опешил. Если бы автомобиль угнали, в этом было бы что-то заслуживающее уважения, восхищения даже, некая хищная удаль, знаете, угнать за шестьдесят секунд. А тут – насрать за шестьдесят секунд! Зачем? За что?! Какое-то чистое, бескорыстное варварство, непостижимое уму нормального человека. То есть вот шел кто-то, увидел стоящий красивый автомобиль с открытым салоном, и решение, так сказать, пришло мгновенно: сесть, раскорячась, и вывалить то, что так долго копилось! А вы говорите – Рабле!

– А что было потом? – спросил я.

– Ну я не знал, что мне делать, – печально ответил Аристарх Леонидович, словно бы снова стоя рядом с оскверненным родстером. – Пришлось позвонить папе. Он прислал автомобиль с водителем за мной, а за злосчастным кабриолетом – эвакуатор, и больше я Morgan не видел. Отец потом подарил мне Rolls Royes, на котором я до сих пор и езжу...

– Сочувствую, – я сокрушенно покачал головой.

– Поэтому не нужно так категорически, знаете ли, сокрушаться цепям и свисту плетей. Вспомните Сервантеса: когда Дон Кихот освободил каторжников, то первое, что они сделали, это избили и ограбили его самого, ибо цепи свои носили не зря. Рабов нельзя освободить не потому только, что, по Цицерону, они мечтают не о свободе, а о своих рабах, но и потому, что это просто опасно.

– Как сказал Леонид Андреев, – добавил Дунин, – «ослу, ждавшему палки, мы читали лекции, и осел выгнал нас из нашего дома, и сидит в нем, и ревом своим будит всех ослов Европы».

– Ждавшему палки! – подхватил Аристарх Леонидович. – Это очень верное наблюдение, ибо на самом деле простолюдины счастливы быть рабами. Они не умеют распоряжаться своей свободой и не знают, что с нею делать. Прекрасна собака, сидящая в будке! Максимум, на что они способны, – это забросать все вокруг нечистотами, обожраться, напиться, перетрахаться и уснуть, а потом, выпустив из себя этот вонючий пар, снова покорно надеть ярмо и отправиться на работу. Лучше уж пусть едва разумеют грамоте, прославляют царя, водят хороводы и румянят щеки. Впрочем, именно это они сейчас и делают. Не случайно искусство всегда делилось и делится до сих пор на элитарное и массовое, народное, с примитивными плясками, игрой на ложках, матерными частушками, грубыми шутками, состязаниями по громкости пердежа и размалеванными толстогубыми девками, одинаковыми с лица. И дело тут не в культуре, не в образовании, не в воспитании: элита и массы отличаются генетически, как два разных биологических вида. Именно это утверждал и научно обосновывал мой отец. Знаете ли вы, например, что у лобстеров отличается мозг лидера от мозга подчиненного? И лобстер, проигравший в бою, растворяет свой прежний мозг и отращивает новый, более подходящий статусу раба. Люди живут как скоты не потому, что их держат в хлеву насильно, а потому, что у них мозги и гены скотины.

Мы снова со звоном сдвинули бокалы. Дверь открылась: появилась Дуняша, кланяясь и что-то шепча подошла к столу, потрогала остывший самовар, сняла его и, пятясь, вышла из кабинета. Фон Зильбер проводил ее задумчивым взглядом.

– Человечество десять тысяч лет количественно прирастало бездарностями, – сказал он. – Доаграрные охотники и бродяги обладали единственным видом богатства – собственными талантами и компетенциями, ничем более. Ум, сообразительность, любопытство помогали им выживать в любом месте и ситуации или же погибнуть, если не обладали такими качествами в должной мере. Оседлая аграрная культура потребовала огромного числа неквалифицированных, бесталанных работников, пригодных и способных только к монотонному, тупому животному труду в паре с тягловой скотиной. Их во множестве принялись рожать крестьянки, чья жизнь тоже свелась к набору примитивных животных функций. То, что человеческая цивилизация распухала почти исключительно за счет бесполезных ничтожеств, предопределено генетически.

Они даже взбунтоваться не могут толком. Крестьянскому бунту обыкновенно хватало запала только лишь для того, чтобы сжечь господский дом, употребить содержимое винного погреба, ну, может, еще на сидение кареты насрать, а потом обреченно сидеть и ждать солдат. Степан Разин, вешая воевод и бояр, всякий раз писал об этом царю челобитную, полагая, что таким образом помогает хорошему государю избавиться от плохих вельмож, и, похоже, остался при этом убеждении и тогда, когда палач стал рубить ему руки и ноги. Революцию никогда не делал народ, ее совершали новые элитарии, перекраивавшие социальную реальность под себя, освежавшие старую кровь новой и использовавшие толпу как орудие, после чего снова загоняли ее туда, откуда выпустили на время, и загоняли чрезвычайно жестоко. Поэтому нет и не может быть никакой демократии, ибо все решения большинства всегда будут решением самой тупой и невежественной народной массы. Элитаризм есть неизбежность!

– Демократия – в аду, а на Небе – Царство! – назидательно изрек Дунин, в отсутствие самовара снова приналегший на херес.

– Видели, как львы охотятся на стадо антилоп? – продолжил фон Зильбер. – Те могли бы легко дать отпор, если бы действовали сообща, но каждый предпочитает спасаться бегством, надеясь, что сожрут не его, а соседа. Как у Пушкина: «К чему стадам дары свободы, их должно резать или стричь», – и вот одни рождены львами, хищниками, имеющими право резать и стричь, а другие антилопами, сбивающимися в покорное стадо. Одни имеют право забирать жизни, а другие – дрожащие твари. Трагедия Раскольникова была в том, что он решил проверить себя, и убедился, что он как раз таки дрожащая тварь: заболел лихорадкой после двойного убийства, впал в беспамятство, не воспользовался добычей, так что в итоге осталось только по совету проститутки посреди площади бухнуться в грязь на колени. Кажется, Монтескье сказал, что моральные обязательства – паутина, которая действительно ловит мух, но существа с более сильными крыльями считают ниже своего достоинства быть пойманными. Те, кто действительно имеет право и власть, биологически устроены иначе. Я уже говорил вам однажды, что суть власти в итоге сводится к возможности убивать безнаказанно, в первую очередь, не будучи наказанным тем, что именуется так называемой совестью. Способность убивать издревле рассматривалась как маркер избранности. Это эволюционный принцип пищевой цепи. Право на власть подтверждается лишь насилием, на которое способны немногие и которому то самое стадо подчиняется, причем едва ли не с удовольствием. Существа примитивные уважают и понимают только насилие и восхищаются теми, кто насилует и убивает их самих.

Убийцы всегда были главными героями человечества, на них смотрели и смотрят по сей день с восхищением почти религиозным, и я сейчас вовсе не про государственное прославление военных подвигов. Публика обожает фильмы про наемных убийц и симпатизирует их главным героям, восторгаясь способностью убивать без всякой рефлексии и сантиментов десятками и даже сотнями по любому поводу, и нисколько не смущается амбивалентностью собственных нравственных установок, согласно которым убийство формально считается делом предосудительным. Факт в том, что оно никогда, за всю историю человечества, таковым не являлось. Сначала главными героями в племенном обществе были охотники, а потом, когда человек утвердился на самом верху пищевой цепочки, и охотиться пришлось не на зверей, а на себе подобных, таким героем стал воин. И дело тут не в защите от врагов, а в том, что у него достаточно решимости и сил взять в руки оружие, он хищник, а потому все прочие мирные пейзане есть его законная кормовая база. И сами пейзане, кстати, это чувствуют и признают, молча отдавая воинам свою еду и своих женщин и ожидая покорно, пока те насытятся, чтобы удовлетворится остатками.

Человек – или хищник в стае, или баран в стаде. И последних подавляющее большинство.

Известно, что обладателей гена настоящего воина и убийцы в популяции не более 2 %: это те, кто способен убить не в пьяном угаре, не в припадке случайной ярости, а сознательно, с удовольствием, без рефлексии, и повторить этот опыт неограниченное количество раз, не смущаясь ни полом, ни возрастом жертв. Либеральные гуманисты называют их психопатами, но вернее было назвать сверхлюдьми, ибо они способны на то, что не под силу абсолютному большинству, не сомневаясь в своем праве желать чего угодно, исполнить желаемое и не испытывать при этом сожалений. Для всех других сверхчеловек может казаться чудовищем, но чудовищами всегда были и боги, которым люди поклонялись, кого боялись и которым от ужаса готовы были принести любые жертвы. Инфантильное сознание всегда делает чудовище богом и поклоняется ему тем охотнее, чем более оно чудовищно: человеколев, химера, сфинкс, а чуть позже – совершенно прекрасные, но столь же совершенно безжалостные боги-убийцы. Прекрасная дева Артемида вместе со своим братом Аполлоном – покровителем искусств, между прочим! – перебили из луков десяток детей несчастной Ниобы только за то, что та позволила себе шутку в адрес их матери; мудрая Афина Паллада превратила в паука ткачиху Арахну, вызвавшую ее на состязание в мастерстве. Вы ведь знаете, что такое эвгемеризм?

– Теория происхождения богов из культа живых или мертвых героев, – ответил я.

– Совершенно верно! – воскликнул фон Зильбер. – Не сомневался в вас! Но из каких героев! Вспомним Геракла: мстительный и жестокий убийца, в припадке ярости перебивший собственных детей и племянников, убивший на пиру ребенка, подававшего воду, только за то, что тот перепутал чаши, истреблявший целые города за нанесенные пустячные оскорбления, но после смерти ставший богом, которому ставили алтари и молились от Крита до Тавриды! Боги всегда требовали человеческих жертв и без лишних сантиментов убивали сами.

– Но не Христос! – внушительно заявил Дунин. – Он не был чудовищем.

– Согласен, Герман Германович, полностью с вами согласен! Но чем с ним кончилось дело? К чему привела проповедь любви и разговоры о том, что люди не рабы божии, а друзья? Вы уж простите, если я вдруг задену вас – ныне религиозное чувство бывает таким ранимым и нежным, что, будучи затронутым, сразу взывает к отмщению и жестоким казням, – но не могу удержаться, чтобы не процитировать Ницше: «В сущности был только один христианин, и Он умер на кресте». И распяли его как раз те люди, которые за неделю до того приветствовали его вход в Иерусалим гимнами, славословием и бросанием своих одежд под копыта осла: они действительно верили, что к ним явился Сын Божий, истинный Царь, который поступит так, как и положено Царю и Богу – безжалостно истребит врагов-римлян и сделает Иудею снова великой. А что получили вместо того? Разговоры о любви к ближнему и прощении врагов. Разумеется, они были разочарованы: что это за бог такой, рассуждающий о милосердии! И стали требовать освободить не его, а разбойника и убийцу, который для них понятнее, ближе и в целом роднее – не Пилат, не первосвященники, а те самые люди, та толпа, что сначала провозглашает осанну, а потом, не получив, как осел у Леонида Андреева, ожидаемого кнута, требует казнить и распять, чтобы спустя столетия все равно сделать из него чудище, благословляющее войны и помогающее истреблять врагов.

То, что человек думает о том, чего от него хочет бог, более всего говорит о самом человеке, и уж никак не о Боге, ибо представления о божественных желаниях могут серьезно разниться даже у представителей одной конфессии: то ли следует считать себя хуже всех, то ли, напротив, указывать всем, как им жить, и третировать за инакомыслие; то ли любить врагов, то ли их ненавидеть. Если Бог и сотворил человека по своему образу и подобию, то после того тысячи лет люди создают бога, глядясь в зеркало собственных пороков, так что неудивительно, что бог у них выходит то жестоким начальственным самодуром, то бюрократом-начетником, скрупулезно подсчитывающим количество молитв и поклонов, то сварливым стариком, шипящим вслед недоступным ему очаровательным барышням: «Проссссститутка!»

Боги-чудовища понятнее и ближе человеческой природе. Простолюдины тысячелетиями видели в своих правителях существ сверхъестественных, и не потому только, что божественное происхождение власти оказалось удачным PR-ходом, талантливой выдумкой жрецов на окладе от власти, доказывающих свою полезность. К власти действительно приходили своего рода сверхлюди, то есть те, кто мог совершить невозможное, немыслимое для других с точки зрения человеческой нравственности, военные вожди, отличавшиеся беспримерной жестокостью. Той жестокостью, которая присуща богам, дающим смертным заповедь «не убий», но и не думающим ей следовать. Истории благородных и милосердных правителей, как правило, коротки и трагичны: в лучшем случае их признают сумасшедшими и прячут от глаз подальше в психушку, а столетиями остаются у власти династии про́клятых королей, и властитель тем более пользуется уважением, чем он чудовищнее, чем сильнее его карающая рука, и тогда целые поколения рабов будут славить его дела. Кстати, о рабах: куда там Дуняша с самоваром запропастилась?

Аристарх Леонидович снял телефонную трубку, но Дунин жестом остановил его и не без труда поднялся из кресла.

– Я, пожалуй, на сегодня пас, – выговорил он, – и пойду, с вашего позволения, передохнуть. Нам еще вечером курсовую работу принимать, знаете ли...

Дунин шагнул, качнулся, но тут же с достоинством выпрямился и вполне твердо пошел к двери.

– Герман Германович, проводить вас до комнаты? – заботливо поинтересовался фон Зильбер. – Вот, Родион Александрович мог бы...

Но философ только широко отмахнулся и вышел из кабинета. Некоторое время мы прислушивались к увесистым, но нетвердым шагам на лестнице, однако грохота не последовало и, кажется, все обошлось.

– Знаете, Герман Германович ведь идейный, а не какой-нибудь переобувшийся конъюнктурщик, он по-настоящему верит в то, что говорит, – сказал Аристарх Леонидович, когда шаги стихли. – Помните, несколько лет назад в Петербурге была история, когда объявился вдруг серийный убийца, охотник на ведьм? Ну дело-то громкое было! Я тогда натурально подумал, что это Дунин взбесился и схватился за молоток. На него было бы похоже. Он всегда таким был, еще с 90-х, причем иногда даже в ущерб себе. Полагаю, если сейчас за его взгляды вдруг начали бы преследовать, он от своих убеждений бы не отказался.

Аристарх Леонидович вздохнул, пересел в свое кресло с резной спинкой и стал смотреть в окно. Там было уже совершенно черно, и только крупные дрожащие капли дождя сползали наискось, сдуваемые невидимым сильным ветром.

– Вы вот смеетесь над ним... – начал он.

– Простите, – перебил я, – но мне Дунин смешным не кажется.

– Ну, тем не менее: иронизируете над его традиционализмом, над этим культом прекрасного прошлого, хотя гуманистические сентенции от вас, с учетом вашего опыта и рода занятий, слушать смешно не менее...

– Прошлое лживо: оно всегда прикидывается таким, чтобы нравиться настоящему. И дело не в гуманизме, – ответил я. – Мне могут быть безразличны, неприятны, противны даже отдельные персонажи – и да, безразличны и неприятны настолько, что я могу их убить. Но мне претит, когда один человек низводится до позиции бесправной скотины, а другой признается высшим существом, неподвластным закону и справедливости.

– Ну хорошо, предположим, вам плохи традиционалисты, но и так называемая либеральная мысль не смогла дать ничего, кроме идеологии постоянного веселья и потребления. И если говорить, что традиционализм сводит человека на позицию скотины, пригодной только к смерти от труда или на войне, то либерализм идет дальше, и превращает человека в скотину бесполезную, не трудящуюся, не сражающуюся, чуждую героизму и страданиям, но только бессмысленно жрущую и веселящуюся на бесконечно длящемся раблезианском карнавале. И есть очень большой вопрос, что более унижает человеческое достоинство: идеи, ради которых он согласен становиться пушечным мясом или тягловым животным, или вовсе безыдейное потребление; готовность отдать жизнь ради хоть какого-то смысла или бессмысленное существование в ожидании смерти от ожирения мозга.

В экономических стимулах самих по себе нет ничего плохого; плохо, если других нет. Архаизация ценностей, которую мы сейчас наблюдаем, это ответ на консьюмеризм. Есть жажда смыслов, свойственная человеку, но новых не находится, и вот, приходится возвращаться к старым. Человечество похоже на змею, которая временами сбрасывает шкуру, делает это с болью, страданием, кровью, но на новой коже проступает все тот же узор. Это вечная цикличность реставрации патриархально-военной культуры просто потому, что ничего другого у этого биологического вида нет и не может быть. Чтобы поменять это, нужно изменить человека, сделать его совсем другим...

...Я смотрел на фон Зильбера: он как будто и сам странно изменился сейчас; то ли выпитое было тому причиной, то ли долгие разговоры, то ли тема беседы тронула внутри его нечто неведомое, обыкновенно скрытое ото всех. Все было вокруг таким же, как раньше: вычурность кабинета, пустота за окном, аляповатая пышность парадного портрета, сладкий дух вин и портвейна – но Аристарх Леонидович и выглядел, и звучал сейчас как-то спокойнее, без обыкновенно свойственной ему демонстративной фанаберии и пустого позерства.

– Знаете, вы ведь тоже совершенно традиционный персонаж, Родион Александрович, – задумчиво проговорил он. – Тот самый харизматичный убийца-мизантроп с замашками интеллектуала, который обыкновенно всем так нравится. Если бы вы оказались героем какой-нибудь книжки, то читатели – а читательницы тем паче! – покоя бы не давали автору, вопрошая, когда вы снова появитесь на страницах. Честное слово, кабы не обстоятельства нашей встречи, не знакомство это случайное, я бы все равно нанял вас воспитателем для мальчишек именно потому, что вы, хоть и спорите со мной из какого-то духа противоречия, по глубинным своим убеждениям мало отличаетесь что от меня, что от Германа Германовича. Мы с вами одинаковы, Родион Александрович. Разница лишь в том, что у меня хотя бы руки чистые, а вы и их замарали. Но это в данном случае даже лучше. Когда дело доходит до драки, всякому хочется, чтобы на его стороне воевал не гуманист, а психопат.

Нам нужно воспитывать тех, кто сможет драться за нож в грязи, а не изнеженных, ни на что не пригодных снежинок, в которых поначалу все видели будущее, нянчились с ними, а теперь понимают, что эти растительноядные потребители рафа на молоке из цветков сирени глупы, ленивы и ни на что не пригодны. И кстати, если уже речь зашла о драке... Не желаете ли сегодня присоединиться ко мне и господину Дунину на презентации курсового проекта? Настойчиво вас приглашаю. Начало в десять часов вечера на пустоши, там, где проходила охота. Погода, правда, не благоприятствует, но не отменять же, в самом деле...

– Как я найду точное место?

Фон Зильбер улыбнулся и загадочно вымолвил:

– Ориентируйтесь на огни.

* * *

Чарующее воздействие хереса ощущалось довольно заметно: в шаге появилась мягкость лунной походки, а в мыслях – непринужденная легкость. Вместо того, чтобы подняться к себе, я прошел темными коридорами мимо Аудитории, спустился по главной лестнице в холл, миновал Большую гостиную и вышел через застекленные двери наружу. Ледяной ветер хлестнул по лицу крупным дождем. Я облизал губы: вода показалась сладкой, как детская газировка. Мое внимание привлекал черный джип Дунина, стоящий рядом с конюшней; в странном выборе места парковки было что-то неправильное. Инстинктивно склоняясь под упругими порывами ветра и холода и чувствуя, как стремительно промокает насквозь водолазка, прилипая к телу, будто стылый компресс, я трусцой пробежал мимо автомобиля, обогнул конюшню и толкнул заднюю дверь. Внутри пахло животным теплом, навозом и сеном. В полумраке я увидел Архипа, стоящего в проходе между стойлами и необычно оживленно размахивающего руками, словно бы разговаривая сам с собой. Он тоже заметил меня, заметался, подбежал к стене, снял с крюка какую-то упряжь, повертел в руках, повесил обратно и замер, скрючившись, не зная, что еще предпринять. Я неподвижно стоял в дверях; моя длинная черная тень от уличного фонаря тянулась от порога через всю конюшню и почти касалась его ног. Немая сцена длилась с минуту, а потом я медленно направился к Архипу. Он ожил и засуетился. Фыркнула и ударила копытом какая-то лошадь. Моя Сибилла, когда я проходил мимо, сдержанно кивнула мне, и я слегка поклонился в ответ. Архип ждал, оцепенев. Я подошел и спросил:

– Где схрон?

Архип испуганно вытаращился, стараясь не размыкать губ, но запах спиртного все равно был отчетлив, как печатный шрифт.

– Какой? – прошипел он, стараясь говорить на вдохе.

Я был в благодушном настроении и совершенно не желал походить на чудовище, о котором битый час вещал фон Зильбер, поэтому только тихонько ткнул его в печень. Архип охнул, начал сгибаться, но я его поддержал.

– Где? – спросил я еще раз.

Архип в отчаянии взглянул исподлобья, и я подумал, что он бы ни слова и не проронил, сколько бы тычков и затрещин я ему ни отвесил, если бы не наша ночная поездка с Машенькой.

– В стойле у Буцефала, ваше высокородие, – сипло ответил Архип.

Через две минуты все встало на свои места.

Алкоголь в Усадьбу привозил водитель Дунина.

– Их автомобиль не досматривают из уважения-с, – объяснил Архип.

Схему придумал предприимчивый Петька: раз-другой перекурил с шофером Германа Германовича, пообщался со старшими воспитанниками, договорился с Архипом, и в итоге продавал втихую виски, джин и самбуку по стократной цене, честно разделяя с участниками цепочки доходы, которые переводили ему на карту благодарные покупатели, когда оказывались в Анненбауме, где работали их смартфоны. По самым скромным подсчетам, Петька уже должен был скопить на дачный домик и безбедную старость, но теперь эти перспективы были в моих руках.

– Никому ни слова, – предупредил я Архипа. – Делай все, как ни в чем не бывало.

Он клятвенно заверил меня, что так все и будет. Я видел его глаза: он смотрел такими на Машеньку, когда целовал ей перчатку, и на меня, забирая утром поводья Сибиллы и кланяясь в перегиб. Таким глазам можно было верить.

Я переоделся в сухое и успел вздремнуть примерно около часа; в быстром поверхностном сне мне привиделась Машенька: она лежала на животе, стискивая и комкая пальцами простыню, и я чувствовал бедрами упругость ее ягодиц. Видение было реалистичным, как достоверная галлюцинация, и обволакивало расслабляющим жаром.

Аристарх Леонидович прислал за мной около десяти.

– На дворе снова ненастье, – объяснил он. – Пожалуй, не стоит в такой вечер брести пешком через пустошь.

Непогода действительно разгулялась: не так сильно, как шторм, обрушившийся на Усадьбу в ту страшную ночь, когда была убита Обида Григорьевна, но достаточно, чтобы ливнем и ветром прижать к земле травы на пустоши и заставить толпы лохматых туч опрометью носиться по небу, то обрушивая вниз потоки дождя, то открывая на краткий миг темные бездны с холодными редкими звездами и неяркой Луной, похожей на сдувшийся дирижабль.

– Как неудачно вышло с погодой, – посетовал фон Зильбер. – Не отменить ли всё?..

– Ни в коем случае, – замотал головой Дунин. – Дождик нам не помеха.

Граф осторожно вел внедорожник по пустоши. По запотевшим окнам катились капли дождя. Машину раскачивало на ухабах и кочках, как карету, на которой Анна Иоанновна путешествовала из Москвы в Петербург, завернув по случаю к почтовой станции на отшибе, чтобы посадить там памятный дуб и даровать своему лекарю земли под родовое гнездовье. Аристарх Леонидович сидел впереди, крепко держась за ручку над дверцей, и всматривался во тьму.

– Вот! – сказал он. – Видите огни впереди? Всё, приехали.

Мы подъехали ближе и остановились. Невидимый ветер вверху очередной раз разорвал полог туч, и ливень почти прекратился, лишь редкие капли падали вниз, тяжело ударяя по прорезиненной ткани дождевиков и разбиваясь о полированные капоты черных автомобилей, выстроившихся в круг и освещавших фарами и прожекторами на крышах центр образовавшегося кольца. Эльдар и Никита стояли в кузове пикапа, где накануне в сосновом гробу совершала свой последний в земной жизни путь Марта; на них были одинаковые черные, длинные, блестящие от дождя плащи с широкими капюшонами, в которых они походили на каких-то распорядителей шабаша или на черных магов. На бортике кузова сидел и курил Прах; рядом с открытым багажником джипа возился, пыхтя и чем-то позвякивая, грузный Захар. Нас заметили: Прах бросил окурок и встал, Эльдар спрыгнул из кузова и направился к нам.

– Пожалуйста, господа, прошу: для вас места подготовлены вот здесь!

Он подвел нас к еще одному пикапу, в кузове которого оказались установлены низенькие деревянные табуреты. Борт был откинут, рядом стояла лесенка, сколоченная из широких досок. Первым вскарабкался Герман Германович, за ним в кузов забрался фон Зильбер. Я поднялся следом и посмотрел внутрь залитого светом круга.

Там стояли несколько человек: невысокий морщинистый дядька с лицом любителя выпить и слипшимися от дождя, грязновато-пегими волосами, рядом с которым переминался с ноги на ногу худой долговязый юнец в спортивном костюме, с прыщавым круглым лицом и коротко стриженными волосами; эти двое стояли понуро, просто ожидая чего-то. Рядом топтался мужчина в довольно приличных джинсах, короткой синей куртке и с маленькой сумочкой на коротком ремне, надетой через плечо: он явно чувствовал себя неловко и нервно озирался вокруг. Неопределенного возраста человек с серым лицом и серыми волосами угрюмо курил, время от времени коротко перебрасываясь словами с краснорожим субъектом в камуфляжных штанах и жестким, как проволока, ершиком волос над очень низким, скошенным лбом. Крепкий парень в распахнутом пуховике с промокшим мехом на капюшоне и в резиновых шлепанцах размахивал руками, как будто делал разминку, и шумно пыхтел; за ним наблюдал, посматривая исподлобья, невысокий мужчина с седой бородой и в промокшей широкополой панаме цвета хаки. В отдалении от других стояли двое мальчишек, по виду ровесники старших воспитанников Академии, и выпускали в воздух пахнущие моющим средством клубы из пластиковых парогенераторов. Рядом с ними я заметил здоровенного тучного мужика, того самого, которого едва не покалечил в «О’Рурке», и с удивлением увидел бармена Камиллу: на ней была изрядно вытертая черная кожаная куртка-косуха, волосы она забрала в тугой хвост и неподвижно стояла, сосредоточенно глядя перед собой. Меня она не заметила, да и вряд ли смогла бы: нас разделяла слепящая стена света и не менее ослепительная глубина тьмы.

Было тихо, только едва слышалось гудение прожекторов, да в ярко освещенном кругу покашливали и переговаривались шуршащим шепотом.

– Итак, нам предстоит увидеть результаты проекта, в котором воспитанники должны продемонстрировать необходимые для знати навыки мотивации и управления, основанные на понимании паттернов поведения простолюдинов, – объяснил Аристарх Леонидович.

– Как-то их маловато, – с сомнением произнес Дунин, глядя вниз. – Да и качество, честно говоря, на первый взгляд не впечатляет.

– Работаем с тем, что есть, – развел руками фон Зильбер. – К тому же, как вам известно, пригодные люди сейчас в некотором дефиците. Ребята два месяца почти каждую неделю ездили в Анненбаум, чтобы отобрать подходящие кандидатуры.

Эльдар и Никита спрыгнули в круг и принялись делить стоящих людей на две группы. Без споров не обошлось, ибо выяснилось, что одиннадцать напополам никак не разделишь:

– Никитос, давай ты мне громилу отдашь, а я тебе за него двух этих вот обмороков с вейпами?

– Да еще чего! Себе их оставь!

– Ну а если я еще бабу добавлю?

– Так она и так моя, не гони!

В итоге Эльдар отобрал для себя парня в пуховике, мужчину с сумочкой через плечо, оставил двоих мальчишек и выменял-таки того самого здоровенного мужика на типа в камуфляжных штанах и его серого собеседника. У Никиты кроме этих двоих оказались морщинистый дядька с молодым приятелем, седобородый в панаме и Камилла, которых он кое-как выстроил в ряд напротив другой команды. Оба вернулись в кузов, и Эльдар громко объявил:

– Повторяю условия! Драка без правил, толпа на толпу! Тридцать тысяч всем за участие, пятьдесят за победу! Кто будет сачковать, тот ничего не получит! Начинать и заканчивать по моей команде!

– Не слишком изобретательно, – пробурчал Дунин.

– Это начальные условия, о которых они знали и на которые согласились, поэтому, собственно, сюда и приехали, – сообщил Аристарх Леонидович. – Самое интересное начнется на втором этапе.

– Три! Два! Один! – прокричал Эльдар.

Одиннадцать человек в кругу света зашевелились, кто-то приподнял руки, кто-то уперся ногами.

– Начали!!!

Две группы неуверенно двинулись навстречу друг другу, и тут парень в пуховике вдруг крикнул: «Эй!!!», разбежался, прыгнул, выставив вперед ногу, врезался в морщинистого седого дядьку, снес его и сам покатился по земле. В одно мгновение все смешалось: краснорожий тип кинулся на пузатого здоровяка, но получил мощную оплеуху и отлетел в сторону, прыщавый парень в спортивном костюме футбольным ударом пнул в голову не успевшего встать крепыша в зимней куртке, мужчина с сумочкой запрыгал на полусогнутых, выставив вперед руки, вокруг субъекта с серыми волосами, но был схвачен сзади седобородым мужиком в панаме, который борцовским приемом бросил его на траву. Камилла, поначалу никем не замеченная, может быть, из соображений некоторого гендерного политеса, с внезапной яростью налетела на двух в нерешительности топтавшихся юнцов, увесистым ударом в челюсть сшибла с ног одного и принялась с криками охаживать другого так, как будто встретила кровного врага. Тот пытался отмахиваться, но уже через несколько секунд из рассеченной губы и разбитого носа хлестала кровь. Свалка сделалась всеобщей: седоватый ханыга в морщинах очухался от удара в грудь и вместе со своим молодым долговязым приятелем молотил кулаками парня в зимнем пуховике, который быстро терял бодрость, но продолжал отбиваться, страшным образом матерясь. Камилла гналась по кругу за со всех ног убегающим от нее мальчишкой; ее перехватил тучный мужик, попытался поймать, но она вывернулась, будто кошка, оказалась у него за спиной и хлестко врезала ногой между ног; тот схватился руками за пах и рухнул на колени под одобрительные вопли Никиты. Седобородый утратил панаму, но не бойцовский дух, и катался в траве, намертво сцепившись с мужчиной в синей куртке, и явно старался выйти на удушающий, что показывало наличие кое-каких навыков. Тип в военных штанах с серолицым повалили одного из мальчишек и без особого энтузиазма пинали его ногами. Команда Никиты явно одерживала верх; он хохотал, свистел и подбадривал их, в то время как Эльдар кричал от досады и ругался разом на двух языках.

– Довольно унылое зрелище, – зевнув, прокомментировал Дунин. – Если бы я хотел увидеть нечто подобное, то просто посетил бы любой рабочий район вечером пятницы.

– Немного терпения, Герман Германович, – попросил фон Зильбер. – Главное впереди.

Меж тем крепкий парень в куртке попытался повторить свой маневр и выпрыгнул, целя ногой в грудь долговязому юнцу, но морщинистый дядька схватил его на лету и с неожиданной силой швырнул в сторону автомобилей; тот звучно врезался головой в бампер GL и замер, скрючившись в неестественной позе. Седобородый сумел-таки придушить своего противника, и теперь сидел рядом, устало растирая по лицу грязь и наблюдая, как тот с трудом приходит в себя.

– Надо финалить, – сказал Эльдар. – Они так перебьют друг друга раньше времени.

– Давай, – ответил Никита, – но победа моя, согласен?

– Ладно, ладно, – скривился Эльдар. – Посмотрим, что будет дальше. Стоп! Стоп!!!

Все расцепились и кое-как разошлись, тяжко дыша и стараясь не глядеть друг на друга. Круг внутри лучей фар из травянистой поляны превратился в изрытый и грязный клочок земли. Пузатый мужик, отдуваясь и морщась, пытался наклоняться и приседать; седобородый водрузил себе на голову покрытую грязью панаму; один из мальчишек стоял, запрокинув голову и держась за разбитый нос. Прах спрыгнул в круг, подошел к недвижно лежащему рядом с автомобилем парню в зимней куртке и склонился над ним.

– Живой! Но, кажется, пробил о фаркоп череп.

Из джипа выбрался Резеда, и они вместе с Прахом отволокли бесчувственное тело за пределы круга. Появился Захар: он с натугой тащил объемный сверток из толстой брезентовой ткани, а потом бросил его на землю. Раздался металлический звон. Захар развернул ткань: в свете фар тускло заблестело железо – на брезенте лежали вилы, молот на длинной ручке, несколько больших и малых лопат, серп, старинный двухзвенный цеп и мачете.

– Внимание! – прокричал Эльдар. – Второй раунд! Правила меняются!

Измазанные окровавленные лица повернулись к нему.

– Бой с оружием насмерть! Призовой фонд миллион! Делим поровну среди выживших победителей! Кто согласен, подходите и выбирайте оружие!

Все замерли, переглядываясь. Ветер подул сильнее; в сумрачном небе сдвинулись тучи, словно кто-то равнодушно задергивал плотные шторы, не желая смущать свой величественный покой созерцанием земной тьмы, крови и грязи. Снова зашелестел дождь, сначала тихо, потом сильнее. Граф раскрыл большой зонт и поднял его над фон Зильбером и Дуниным. Я набросил капюшон дождевика.

В кругу никто не двигался с места.

– Полтора миллиона!

– Суть курсового проекта – мотивировать их убивать друг друга, – вполголоса прокомментировал Аристарх Леонидович. – Может быть, метод не слишком изящен, но ведь оценивать следует эффективность, не правда ли?

Дунин пожал плечами.

– Два миллиона! Это минимум по четыреста тысяч на человека! Выплата сразу! – кричал Эльдар.

Никита, как иллюзионист, выхватил из кузова небольшой дипломат и раскрыл его эффектным жестом: капли дождя застучали по рыжей и синеватой бумаге.

Вперед шагнула Камилла; черные волосы намокли и прилипли к лицу, на котором багровел обширный кровоподтек на скуле. Я вспомнил, что она работала в «О’Рурке» без выходных с утра и до вечера, а ночами еще присматривала за гостевым домом над пабом, где и жила сама. Камилла подошла к разложенному на брезенте оружию и взяла вилы.

– Да! – завопил Эльдар.

Все задвигались и тоже потянулись к брезенту. Я заметил, как Граф и Прах на всякий случай расстегнули висящие на поясе кобуры. Захар остался стоять внизу и негромко советовал:

– Ты молот возьми, у него удар тяжелее... Тебе лучше мачете, как раз по руке... Лопатка тоже неплохо, классика, как у нас в восьмидесятых в Прибалтике...

Последними подошли двое мальчишек: они долго переговаривались о чем-то вполголоса, но потом один все же выбрал мачете, а другой взял себе серп.

– Давай делить снова, – предложил Эльдар. – Их же меньше теперь, так что и поровну можно.

На этот раз спор разгорелся из-за Камиллы: оба сходились во мнении, что она лютая, никто не хотел уступать, поэтому в итоге решили разыграть ее на «цу-е-фа», и Камилла осталась в команде Никиты.

– Прет сегодня тебе, – сокрушенно сказал Эльдар. – Ладно, зато пузатый мой. Он себя еще покажет.

Здоровяк из «О’Рурка» вооружился тяжеленным двухзвенным цепом; рядом с ним стоял седобородый в панаме с саперной лопаткой, низколобый субъект в камуфляжных штанах и его приятель, которые обзавелись лопатами подлиннее. Против них выстроились Камилла с вилами, мужчина с сумочкой, несколько растерянно взвешивающий в руке мачете, морщинистый выпивоха, умело ухватившийся за рукоять молота, и парень в спортивном костюме, тоже выбравший для себя мачете, но взявший по одному в каждую руку. Двух юных приятелей разделили, и теперь они в неуверенности переминались друг напротив друга.

– Начали!!!

В кругу взяли оружие наперевес, выставили его вперед, но нападать не спешили, ограничиваясь угрожающими замахами. Долговязый прыщавый парень сунулся было вперед со своими мачете, но тут же получил тычок лопатой, вскрикнул и отскочил. Пузатый здоровяк раскручивал цеп; все медленно сближались небольшими осторожными шажками, но потом снова отступали сразу на два.

– Вперед! – закричал Эльдар. – Лезьте вперед, бараны!

Тип в камуфляжных штанах сделал решительный выпад, орудуя своей лопатой, будто копьем, и попал в лицо мужчине с мачете. Тупое лезвие рассекло подбородок, синюю куртку немедленно залило кровью; мужчина неловко взмахнул своим оружием, отступил, но тут вдруг один из мальчишек взмахнул серпом, и глубоко засадил кривое лезвие в плечо нападавшему. Раздался вопль.

– Все, кровь пролилась, – провозгласил фон Зильбер. – Теперь дело должно пойти побойчее.

И в самом деле, ряды сдвинулись, зазвенело железо, но все же было заметно, что никто как будто не решается еще бить в полную силу. Дождь хлынул сильнее, ноги разъезжались в грязи. Мачете разрубило толстую черную кожу куртки Камиллы, из рваной раны на плече проступила кровь. Она вскрикнула и бросилась вперед, орудуя вилами. От удара тяжелого цепа рухнул на землю парень в спортивном костюме и скрючился, схватившись за голову; мужчина с серыми волосами заорал, когда молот с хрустом врезал ему по колену. Схватка ожесточилась, и кровь все сильнее заливала одежду и лица.

– Эльдар, давай остановим? – вдруг сказал Никита. – Ну всё, они согласились поубивать друг друга, кровь пустили, может быть, хватит?

– Ты что?! Все началось только! – Эльдар горящими глазами смотрел вниз.

– Нет, ну правда, давай дадим отбой?

– Не вздумай! – крикнул Эльдар.

Острое лезвие мачете попало по кисти руки типа в камуфляжных штанах, и два отрубленных пальца упали в грязную лужу вместе с лопатой. Здоровенный мужик взмахом цепа уложил мальчишку с серпом, шагнул вперед, но поскользнулся, с громким всплеском тяжело рухнул навзничь, и в этот миг Камилла, оскалясь, вонзила ему вилы в грудь. Четыре стальных острия пробили серую куртку и вошли меж ребер почти до самой перекладины. Мужчина выпучил глаза, широко раскрыл рот и попытался подняться. Все вдруг замерли. Камилла, вырвала вилы из раны, закричала и вонзила их снова. Раздался хрип; казалось, как будто мужчина захлебывается одновременно кровью, стремительно наполняющей легкие, и хлещущим ливнем. Он схватился руками за грудь, и я увидел, как блеснуло вросшее в толстый палец обручальное кольцо.

Аристарх Леонидович побледнел и прикрыл глаза.

Седобородый мужик в панаме вдруг бросил лопатку и присел рядом с раненым. Камилла, срываясь на визг, опять замахнулась.

– Кто-нибудь, отберите вилы у этой дуры! – закричал седобородый.

Мужик с лицом выпивохи перехватил черенок и вырвал вилы у Камиллы из рук. Она опустилась в грязь, прикрыла лицо ладонями и зарыдала. Все, кто еще стоял на ногах, опустили оружие.

– Умер, – сказал седобородый и стянул с головы панаму.

– Эй! – крикнул Эльдар. – Что происходит вообще?! Почему встали?! Продолжайте, бараны!!!

Никто не двигался с места. Долговязый прыщавый парень посмотрел на человека в камуфляжных штанах, прижимающего к груди искалеченную руку, порылся в кармане и протянул скомканный носовой платок. Тот взял и стал осторожно обматывать кровоточащие обрубки.

– Да что происходит?!

– Полагаю, можно заканчивать, – заявил Дунин. – Не вижу никакого смысла дальше отсыревать тут на холоде.

– Да-да, – поспешно согласился Аристарх Леонидович. – Мы видели более чем достаточно. Но ведь нужно поставить оценку...

Эльдар и Никита стояли в кузове в ожидании вердикта. Дождевая вода струйками катилась с их капюшонов. Внизу седобородый мужчина накладывал на колено шину из двух половинок сломанного черенка от вил человеку с серыми волосами. Камилла сидела, сжав голову, и молча раскачивалась.

– Я бы поставил неуд, – академическим басом сообщил Герман Германович, – но разве что за старания могу, так сказать, натянуть на государственную троечку. Сам по себе замысел курсовой работы неплох, элита должна уметь убеждать простолюдинов отдавать жизни. Но где идея? Где высокая цель? Неужели вы не сумели придумать ничего лучше примитивного подкупа?! За то время, которое было потрачено на подготовку, вы могли хотя бы попытаться создать некую локальную систему ценностей, которая бы обусловила искреннее желание этих вот... скажем так, людей... отдать за вас жизни – добровольно, заметьте! Это был бы успех. А вы что сделали? Какие-то бои без правил с призовым фондом. И вот, пожалуйста, закономерный результат: денег оказалось недостаточно, чтобы биться по-настоящему, насмерть, ведь это не воины, не хищники, это крестьяне...

Дунин вздохнул.

– В общем, лишь из уважения к Аристарху Леонидовичу и Академии, работу я вашу приму, но оценка, увы, только удовлетворительная. Все, поедемте, у меня уже даже башмаки промокли!..

Я спустился первым; Граф слез из кузова вслед за мной и помог сойти Дунину и фон Зильберу. Ливень стал монотонным и явно собирался продолжаться всю ночь. Мы поспешили залезть в машину. Перед тем, как сесть в салон, я услышал крик Эльдара:

– Все из-за вас, баранов! Ни копейки никто не получит!

Обратно ехали в тишине. Герман Германович задремал и тихонько сопел во сне. Аристарх Леонидович, все еще немного бледный, сидел молча, глядя перед собой.

– Что с ними будет дальше? – спросил я.

– С кем? – не понял он.

– Ну, с людьми.

– А, с этими... Ничего не будет. Всех вернут в Анненбаум, погибшего, наверное, оформят как обнаруженного где-то в парке или на улице, да и дело с концом.

– Не опасаетесь отпускать просто так?

Аристарх Леонидович усмехнулся.

– А что они сделают? К милиционерам пойдут? Или в газеты? Не смешите. Максимум, это расскажут своим друзьям, таким же, как они сами, и в городе появится еще одна страшная байка про Усадьбу Сфинкса в дополнение к Белой Деве, проклятому кладу фон Зильберов и чудовищным жертвам генетических экспериментов. Помните, я говорил, что такое власть?..

Я помнил: это возможность убивать безнаказанно.

Глава 18

Утро в четверг, двенадцатый день октября, выдалось необычайно туманным. С высоты одиннадцатого этажа казалось, что мир исчез под непроницаемо плотным, мистически-белым покровом, словно бы погрузился на дно потустороннего водоема; лишь деревья на берегу невидимого Муринского ручья чуть возвышались над пеленой белесой клубящейся мглы, и темнел вдалеке сквозь полог тумана массив лесопарка.

Крупные капли измороси покрывали лобовое стекло припаркованного у парадной черного BMW, железные перила крыльца и крашеную небольшую скамейку. Береза стояла недвижно, меж замерших, истончившихся желтых листьев струились нити призрачной дымки. Спортивный топ мгновенно пропитался стылой влагой, будто холодный компресс, так что кожа покрылась мурашками и сжались соски. Алина поежилась, застегнула повыше молнию на спортивной кофте и поспешила перейти на бег. У еще пустынного в этот ранний час перекрестка светофоры перемигивались оранжевым светом. Она пересекла переход, миновала почти полностью скрытое влажной мглой огромное здание больничного комплекса и вбежала в тишину парка.

Здесь все замерло в неподвижном молчании, только поскрипывал под кроссовками мелкий гравий дорожки, да единожды, отдаленно, словно бы из иного мира, прошумела на проспекте машина. Деревья казались колоннами, подпирающими незримые своды; густой туман клубился меж них или висел толстыми тяжелыми пластами, дышал, чуть поднимаясь и снова опускаясь на землю, и, казалось, жил своей отдельной, таинственной жизнью.

Дыхание выровнялось – четыре шага на вдох, четыре на выдох, – и ровный ритм бега помогал сосредоточиться и попытаться упорядочить мысли. Алина чувствовала, что за последние несколько дней в мозгу у нее все смешалось: откровения Машеньки, постоянные посиделки на чьих-то кухнях, старики и старухи, чужие воспоминания, громоздящиеся друг на друга десятки версий – это было похоже на поиски нужного документа или книги в заплесневелом древнем подвале среди отсыревших залежей разрозненных записей, счетов и газет, а еще на попытку навести порядок в старой кладовке, когда стоит лишь тронуть скопившееся на полках барахло, как оно сразу занимает собой все пространство вокруг, перепутывается окончательно, так что в итоге дело оборачивается еще большим хаосом, от которого начинает болеть голова, и остается только запихать все назад, как попало да и забыть навсегда.

То, что почивший пять лет назад старший Зильбер являлся тем самым душителем Сфинксом, которого десятилетия безуспешно искали несколько следственных групп и сотни оперативных сотрудников, можно было считать доказанным фактом, как и то, что он принадлежал к целой династии серийных убийц, придерживающихся определенного образа действия и ритуалов. Также было совершенно точно известно, что он выбирал в качестве жертв юных девушек, имеющих чрезвычайно специфические мутации генного кода. Далее начинались гипотезы и догадки, ни одна из которых не отвечала толком на главный вопрос: кто убивает сейчас? После разговора с Машенькой какое-то время казалось, что на роль убийцы наилучшим образом подходит ее старший брат, но ведь он не покидает Усадьбу Сфинкса, где живет вместе с отцом? Или все-таки наведывается оттуда в город? Продолжатель он или подражатель? Дело в какой-то сумрачной тайне, что передается из поколения в поколение рода Зильберов, или просто в корыстных мотивах, связанных с наследованием, как предположил Адахамжон? Ответ на вопрос мог бы дать детский локон несчастной Александры Белопольской, но он исчез при весьма подозрительных обстоятельствах, которые вызывали новые и очень неприятные вопросы...

Вдруг что-то отвлекло от раздумий: Алина сначала не могла сообразить, что именно заставило ее как будто бы резко очнуться, но через мгновение поняла: к звуку шагов добавилось какое-то странное эхо. Она подумала, что это туман так странно искажает и словно удваивает звучание, и остановилась. Стало тихо, только мглистый холодный пар клубился вокруг. Алина снова побежала; эхо мгновенно откликнулось: теперь оно слышалось сзади и приближалось. Она резко остановилась и на этот раз услышала, как за спиной отчетливо прозвучали шаги, раз и два. Это было не эхо: кто-то бежал за ней следом, примеряясь к темпу и ритму, но сейчас просто не успел вовремя остановиться.

Алина почувствовала, как холодные пальцы тумана пробрались сквозь тонкие ткани одежды и стиснули сердце. Она обернулась: непроницаемая волглая пелена скрывала все далее пяти-шести метров, но там, за белесой завесой, кто-то стоял, выжидая. Алина, чувствуя, как колотится в висках пульс и шумит кровь, побежала вперед; невидимый преследователь тут же пустился следом. Она прибавила скорость; шаги не отставали. Встревоженный туман свивался клубами и как будто тоже старался догнать ее и схватить причудливо изогнутыми, полупрозрачными щупальцами. Мгла скрыла ориентиры; Алина бежала, наугад петляя по казавшимся знакомым дорожкам, пока не почувствовала вдруг, как стискивающий грудь испуг уступает место злости. Она снова остановилась, а потом развернулась и рванула обратно с такой скоростью, что гравий брызнул из-под подошв. Шаги в тумане мгновенно отозвались торопливым топотом. Роли внезапно сменились: теперь преследователь пустился наутек, а Алина, словно валькирия, неслась за ним следом. Она понятия не имела, за кем гонится, и не представляла, что будет делать, если настигнет, но разгорающаяся внутри ярость, словно огонь в каком-то адском паровом котле, гнала ее вперед все быстрей и быстрее. Дыхание сбилось сначала на два шага на вдох и выдох, потом участилось еще, а когда Алина в конце концов вынеслась к переходу через проспект, она уже хватала холодный и влажный воздух широко раскрытым ртом.

Сердце бешено колотилось. Светофоры светили зеленым и красным. На пустых тротуарах и переходах никого не было видно, и только ранние автомобили уже наполняли собой перекресток.

* * *

Адахамжон, вопреки обыкновению, явился в офис с утра, внезапно, не предупредив о визите ни сообщением, ни звонком. К счастью, никого из посетителей не было. Алина в своем кабинете писала рецензию на экспертизу о телесных повреждениях легкой степени тяжести; дверь была открыта, и она слышала, как Зоя внизу в который раз ругается по телефону с агентством, вот уже несколько месяцев изготавливающим вывеску на дверь офиса.

– Три недели назад вы обещали мне сделать все в ближайшее время! В связи с этим интересуюсь: ближайшее время наступило или еще нет? Теперь когда ждать, в кратчайшие сроки? Это не запуск ракеты на МКС, это дверная табличка! Что значит «вопрос в работе»?!

Алина услышала, как Зоя в сердцах швырнула телефон на стол и крикнула:

– Чертовы зумеры!

В этот момент мелодично запел звонок у входной двери. На часах было одиннадцать.

Адахамжон выглядел растерянным и каким-то немного растрепанным, словно бы его спозаранку подняли и заставили впопыхах одеваться. Он засуетился в прихожей, промахнулся мимо вешалки и чуть не уронил на пол тренч, подхватил его в последний момент, но тут же выронил свой портфель. Наконец он кое-как собрался, прошел в переговорную, уселся за стол, несколькими нервными рывками вытащил ноутбук и положил его перед собой.

– Что-то случилось? – осведомилась Алина.

Он кивнул.

– Я знаю, кого Зильберы наняли для совершения этих убийств.

Алина и Зоя переглянулись. Это тоже было совершенно не похоже на Адахамжона: он никогда не выражался раньше так категорично, предпочитая осторожно предполагать, нежели утверждать, и при этом как можно больше ссылаться на факты и цифры.

– Так, и кто же это? – осторожно поинтересовалась Зоя.

На экране ноутбука появилась фотография, явно взятая из уголовного дела. С нее смотрел довольно невзрачный тип с низким лбом, над которым нависли жидкие прядки прямой челки в народном стиле, с невыразительными блеклыми глазками и большими ушами.

– Шинкарев Игорь Дмитриевич, – сказал Адахамжон. – 1982 года рождения, уроженец Санкт-Петербурга, трижды судим за насильственные преступления, в последний раз в 2020 году по статье 105, части Д и К. Покинул место отбывания наказания в ноябре 2022-го, вернулся домой в мае этого года, за два месяца до первого преступления, которое мы условно называем эпизодом «девственниц-самоубийц». Но это, разумеется, не главное. В рамках своей гипотезы о том, что актуальная серия преступлений является имитацией убийств, совершенных так называемым Сфинксом, и может быть связана с корыстными мотивами, которыми руководствуются отец и сын фон Зильберы, я провел анализ с целью выявить возможных исполнителей. В аналитике учитывались особенности личности и образа поведения потенциальных подозреваемых, их связи со структурами, контролируемыми фон Зильбером, и многие другие параметры. Не буду утомлять вас подробностями работы алгоритмов...

– Отчего же, можно и утомить, – вставила Зоя.

– ...потому что тут важен не процесс, но результат, состоящий из нескольких компонентов. Во-первых, установлено, что Шинкарев Игорь Дмитриевич получал путем перевода на банковскую карту денежные средства в размере 350 тысяч рублей в июле, сентябре и октябре этого года в даты, отстоящие не более, чем на два дня от тех, в которые были совершены убийства в общежитии, на Васильевском острове и в «Приморской башне»...

– Как это вы умудрились получить такие сведения без постановления суда? – поинтересовалась Алина.

– Ну я ведь все-таки оперативный сотрудник, – скромно потупился Адахамжон. – Так вот, все переводы осуществлялись от имени одного человека, некоего Э. Б. Шамары, при этом довольно поверхностное изучение информационного пространства позволило установить, что человек с такими же инициалами являлся генеральным директором некоего ЧОП «Хопеш», ныне ликвидированного, но ранее аффилированного через учредителей с уже известным нам фондом «Фивы», которым в настоящий момент управляет по доверенности до наступления совершеннолетия своей дочери Аристарх Леонидович фон Зильбер. Довольно редкое сочетание фамилии и инициалов лица, переводившего Шинкареву деньги, вкупе с его связью с нынешними хозяевами Усадьбы Сфинкса позволяют практически исключить возможность случайного совпадения. Но и это еще не всё. Как я уже упоминал, Шинкарев был судим трижды: дважды за нанесение тяжких телесных повреждений, сопряженных с насильственными действиями сексуального характера, и третий раз за изнасилование и убийство. Во всех случаях его жертвами становились девушки не старше 20 лет, которых он не только избивал, но еще и кусал: у одной был начисто откушен кончик носа, у другой – сосок и часть подбородка, а на теле убитой насчитали восемьдесят семь укусов. Все это есть в материалах уголовных дел.

– Ссылку пришлешь? – спросила Зоя после некоторой паузы.

– Да, как всегда. Разумеется.

С улицы донеслись далекие отзвуки тревожных сирен: кто-то торопился то ли на пожар, то ли в погоню за злоумышленниками. Сквозь толстые стекла панорамного окна проникали низкие вибрации ритмичных басов; похоже, этажом выше или по соседству слушали тяжелую музыку. Через двор брел всклокоченный бородатый сосед; он нес на спине огромную клетчатую сумку, из-под вытертого пальто торчали голые ноги в стоптанных шлепанцах, которыми он шаркал по лужам. Несколько голубей, искавших съедобный сор на грязном асфальте, косились опасливо, но улетать не спешили.

– Что вы предлагаете? – спросила Алина.

– Не знаю, – признался Адахамжон. – Но догадываюсь, где найти Шинкарева. Единственный его адрес в Санкт-Петербурге – это старая квартира матери, которая умерла шесть лет назад. Дом в центре города, аварийный, почти расселен, но коммуникации еще не отключили, и в некоторых квартирах продолжают жить люди. Исходя из психологического типа личности, можно с известной уверенностью предполагать, что Шинкарев вернулся туда. Теоретически я мог бы его задержать, хотя у нас нет для этого никаких оснований.

– Но и оставлять дело просто так тоже нельзя, – твердо сказала Алина. – Мы неделями пили чай с пенсионерами на их кухнях, так что можно немного разнообразить компанию и пообщаться с этим вашим Шинкаревым, а там, возможно, найдутся и поводы к задержанию. Вы же оперативник, Адахамжон, не мне вас учить. Персонажа с такой историей запросто можно закрыть на пятнадцать суток за мелкое хулиганство, а потом, если нужно, сразу еще на столько же. Если он действительно тот, кто нам нужен, мы спасем этим минимум две жизни, а дальше война план покажет.

Она видела, что Адахамжон колеблется, что было вполне объяснимо, но никак не могла разобраться, чем вызвана его нерешительность: щепетильностью по отношению к процессуальным нормам или чем-то другим, похожим на страх, который испытывает человек, вынужденный сделать то, чего делать ему очень не хочется.

– Хорошо, – наконец согласился он. – Мне нужно съездить в отдел и получить табельное оружие. После этого я вернусь, и мы вдвоем поедем на адрес.

– В каком это смысле «вдвоем»?! – возмутилась Зоя. – Вы собираетесь ехать, чтобы ловить убийцу, которого мы вместе пытались вычислить почти месяц, а я останусь, чтобы описывать фингалы, полученные в потасовке за парковку во дворе?! Нет, так не пойдет!

– Я категорически против, – заявил Адахамжон. – Лишние люди там не нужны. Ситуация может начать развиваться непредсказуемо.

– Вот именно поэтому и нужны! – вскричала Зоя. – Алина, ну скажи ты ему!..

– Согласна, – поколебавшись, сказала Алина. – Зоя с нами.

– Ура! – закричала та и захлопала в ладоши.

Адахамжон поджал губы и неодобрительно покачал головой.

– Только мне нужно будет съездить и забрать документы своей мелкой из старой школы, – добавила Зоя. – Она туда ни в какую возвращаться не хочет, и я договорилась уже, что ее примут в другую, недалеко от нашего дома. Какой там адрес у этого злодея?

Адахамжон молча показал карту на экране смартфона.

– Ух ты, Лиговка! Можно сказать, сосед. В общем, мне отсюда до школы примерно час добираться, и обратно до Лиговского еще минут сорок. Давайте решим, в котором часу встретимся там, чтобы всем было удобно?

Адахамжон посмотрел на часы:

– Полагаю, что в 17.00 будет идеально. Беру с запасом на случай, если случатся проволочки с получением табельного.

– Мне все равно, – сообщила Алина. – Пусть будет 17.00.

– У меня есть предчувствие, что сегодня нас ждет великий день! – торжественно провозгласила Зоя.

– О да, – откликнулся Адахамжон и как-то странно, искоса взглянул на нее. – Не сомневаюсь в этом.

* * *

Утренний туман, давно покинувший землю, наполнил собой небеса; спокойная бледно-серая дымка словно ждала сумерек, чтобы вновь опуститься и укрыть остывающий город густым цепенящим пологом мглы. Неторопливый осенний день понемногу клонился к вечеру, и солнце, подобно уставшему клерку, считающему минуты до конца унылого рабочего дня, кое-как продолжало подсвечивать тусклое небо.

По Лиговскому проспекту туда и обратно текли плотные потоки автомобилей, то ускоряя свой ход, то замедляясь на переходах и перекрестках, на тротуарах прохожие обгоняли друг друга: худенькая девочка с розовыми волосами и большими белыми наушниками на голове, неторопливая пожилая пара, в которых по некоей неброской изысканности угадывались коренные интеллигентные жители центра; промчался, отчаянно петляя, курьер на электрическом мотоцикле, двое мужчин в одинаковых куртках, обтягивающих схожие по размеру выступающие животы, с деловым видом вели разговор; юная девушка в длинном черном пальто летела стремительным шагом, увлекая следом своего немолодого спутника с сединой в бороде; в подворотне застыла неподвижно сгорбленная старуха с бельмом на выпученном глазу и большой старомодной сумкой в руке, а напротив нее подпирал облупившуюся стену арки высокий худой юноша, испускавший из пластмассового парогенератора такие клубы, что их густоте и размеру вполне позавидовал бы утренний туман. Неряшливые наклейки на витринах предлагали скидки и акции; стритлайн, выставленный посередине тротуара, обещал неслыханно низкие цены на кебаб и шаверму.

Алина чувствовала странный покой: возможно, так действовала обыденность окружающей жизни, уравновешивающая тревогу от предстоящей встречи с насильником и убийцей – в мире скидок на люстры и магазинов «Империя матрасов» как будто бы не было места ни абсолютному злу, ни настоящему счастью. На этот раз она не пробиралась в одиночестве через подземные лабиринты подвалов, отстреливаясь из дробовика от их инфернальных обитателей, не проникала глухой полночью в заброшенный дом на ведьминский шабаш; все словно бы растворилось в ровном и сером, как дымка на небе: и обыденность зла, и сонное равнодушие добра. К тому же на этот раз она была не одна, что давало обоснованные надежды на благополучный исход, укрепляемые мыслями про удостоверение Адахамжона, и в особенности про его пистолет.

Алина свернула с проспекта, осторожно протиснулась мимо прохожих, пересекла тротуар и медленно покатила по подъездной дорожке ко входу в широкий двор-курдонер, ограниченный с трех сторон высокими, в шесть этажей, коричнево-серыми стенами дома, выстроенного столетие назад в надменно-вычурном духе северного модерна. Над въездом тянулась изогнутая металлическая арка, увитая коваными цветами, оставшаяся от исчезнувших ныне ворот. Алина аккуратно въехала во двор, вдоль стен которого теснились припаркованные машины, и нашла себе место между немолодым Volvo и белым китайским джипом, название которого, как водится, невозможно было ни запомнить, ни воспроизвести.

BMW, оставшийся в их компании, ободряюще подмигнул габаритами. Алина прошла через двор, огибая расположенный в центре огромный, как особняк, павильон с помойными баками. По стенам дома тянулись истертые временем, но вполне различимые узоры и барельефы: фантастические цветы раскрывались под маленькими ассиметричными балкончиками, совы и вороны раскидывали крыла над дверями парадных, длинные стебли с резными листьями обвивали оконные ниши, от которых по темно-коричневым стенам тянулись широкие грязные полосы дождевых потеков, словно все окна – малые и большие, овальные и вытянутые вверх – были глазами, из которых веками текли черные слезы.

За первым двором обнаружился еще один, узкий и вытянутый поперек. Автомобилей тут не было; по растрескавшемуся асфальту растеклись глубокие серые лужи, слепо таращившиеся в пустое небо. В пыльном окне виднелась выцветшая табличка «Нотариус»; большинство других окон первого этажа были забраны толстыми прутьями ржавых решеток, словно бы перечеркивающими крест-накрест стекла, покрытые изнутри непроницаемым слоем слипшейся грязи. Из двора вели дальше вглубь четыре низкие арки, две в передней стене и еще две слева и справа. Алина достала смартфон и сверилась с картой: выходило, что надо было идти через подворотню направо. Часы показывали без двадцати минут пять, и, немного поколебавшись, она решила заранее найти нужный дом, а потом вернуться во двор-курдонер и ждать остальных. Алина оглянулась назад: между домов виднелся Лиговский, по которому все также мерно передвигались машины и сновали прохожие – и решительно направилась к зарешеченной арке.

* * *

Зоя никогда не была мнительной или суеверной, к модным увлечениям астрологией и гаданиями на картах относилась с иронией и вообще, мыслила рационально, но сейчас ей казалось, что день полон каких-то воодушевляющих знаков от мироздания. Утром автобус, которого обычно приходилось какое-то время ждать, подъехал на остановку с такой точностью, словно сам поджидал ее появления за углом; на работе пришли результаты лабораторных исследований, которые не рассчитывала получить раньше следующей недели; из школы, куда она собиралась перевести Вику, окончательно подтвердили готовность принять документы. Даже бесконечно длящаяся история с вывеской на дверь офиса не испортила настроения, а новости, которые спозаранку принес Адахамжон, и вовсе взбодрили необычайно. Как бы ни относилась к нему Зоя, его рациональная версия происходящего выглядела разумной, а перспектива выехать едва ли не группой захвата на встречу к предполагаемому убийце представлялась будоражащим приключением.

Так иногда никогда не видевший настоящего леса городской мальчик радуется возможности поохотиться на медведя или кабана, не вполне представляя, что его ждет.

В метро поезд, неся перед собой потоки теплого воздуха, выбрался из тоннеля как раз в тот момент, когда Зоя спустилась по ступеням к платформе. На табло электронных часов светились цифры 16:12, и это значило, что на месте она будет с запасом минимум в пятнадцать минут.

Вагон был полупустой. Зоя не любила сидеть в метро, и потому встала у противоположных дверей, достала наушники, включила аудиокнигу и прикрыла глаза, но не проехала и двух остановок, как почувствовала, что на нее кто-то смотрит.

У соседней двери стоял высокий широкоплечий мужик в мешковатой кожаной куртке, с полиэтиленовым пакетом в руке и длинной растрепанной бородой. В ушах торчали белые наушники, напоминающие серьги папуаса, редкие волосы прилипли к шишковатой большой голове, а один глаз, похоже, был искусственным: он сидел глубоко в глазнице и закатился немного вверх, словно бы с изумлением созерцая содержимое черепной коробки, в то время как другой, злой и белесый, с неприязнью уставился на Зою. Она проследила направление взгляда: похоже, что он был устремлен на ее шоппер, точнее, на принт с репродукцией картины Мостарта, изображающей отсеченную голову Иоанна Крестителя. Мужчина увидел, что Зоя его заметила, извлек телефон и навел на нее камеру.

Зое стало не по себе. Она перевесила шоппер на другое плечо и отвернулась. Поезд остановился, со вздохом открылись двери.

– Станция «Балтийская»! – объявил механический голос.

У Зои мелькнула мысль о том, что лучше было бы выйти, но ехать оставалось недолго. Она осталась в вагоне, о чем почти сразу же пожалела. Едва двери сомкнулись и поезд двинулся с места, мужик, хватаясь за поручни, решительно двинулся к ней. Зоя сжалась, чувствуя, как в голове начинает шуметь: какой бы дерзкой и решительной она ни была, как бы смело ни отшивала назойливых уличных ухажеров, но с явной агрессией, как и всякому человеку, ей приходилось встречаться нечасто, а бородатый мужик уж точно не собирался говорить комплименты и навязываться на свидание. Она закрыла глаза в последней попытке как-то отгородиться, но почувствовала сильный тычок в плечо. Мужчина навис над ней; он был на полголовы выше, гораздо больше и что-то яростно выговаривал, тыкая пальцем в грудь и пытаясь перекричать рев и завывание мчащегося сквозь тоннель поезда. Зоя замотала головой и попробовала выйти из угла между поручнями сидений и дверью. Мужик преградил ей дорогу, свирепо вращая единственным глазом, а потом вдруг схватил за лямку шоппера и сильно дернул. Зоя оттолкнула его и потянула сумку к себе. Ситуация была пугающей и нелепой одновременно: толкаясь, они оказались на середине вагона, и оба с силой тянули к себе злосчастный шоппер. Зоя в отчаянии оглянулась: несколько сидящих мужчин старательно отворачивались или смотрели в экраны смартфонов, а один, глазевший на нее всю дорогу, и вовсе внезапно уснул крепким сном. Кто-то в дальнем конце вагона уже доставал телефон, готовясь снимать.

Поезд замедлил ход, за окнами замелькала платформа.

– Станция «Технологический институт»!

Зоя отчаянным рывком высвободила лямку шоппера, пнула противника в голень и опрометью бросилась вон, расталкивая людей на платформе, но успела пробежать лишь несколько шагов. Сильная рука схватила ее за плечо и развернула. Она попыталась вырваться, но преследователь крепко вцепился в ее пальто и тряс, что-то выкрикивая. Зоя не понимала ни слова: в ушах шумело, мир сузился, она почти ничего не замечала вокруг и совершенно инстинктивно сунула руку в шоппер, выхватила оттуда перцовый баллончик и направила жгучую оранжевую струю мужчине в глаза. Он взревел, выронил свой пакет, из которого что-то вывалилось и раскатилось, и согнулся, прижав ладони к лицу. Вокруг мгновенно образовалось пустое пространство; кто-то пронзительно закричал. Зоя, не помня себя, продолжала жать на кнопку баллончика, поливая затылок и спину своего оппонента, который, рыча, тыкался головой в стену, как будто пытаясь найти в ней тайный проход. В этот момент кто-то перехватил Зою за руку. Она резко высвободилась, развернулась и только чудом не брызнула в ответ перцовкой, что, без сомнения, было большой удачей, ибо перед ней стоял полицейский; двое других возились рядом с согнувшимся бородатым мужиком.

Зоя почти не помнила, как их обоих вели по платформе, как они поднимались по эскалатору и входили в полицейский отдел, и только успела написать Алине и Адахамжону в общий чат:

Стрелки часов в верхнем вестибюле показывали половину пятого.

* * *

Решетки ворот в низкой арке двора были намертво схвачены ржавой цепью, запертой на висячий замок, который выглядел так, словно ключ от него потеряли еще в позапрошлом веке. Оставалась калитка; Алина подергала ее, посмотрела и заметила с внутренней стороны накладную механическую защелку. Она протянула руку сквозь прутья, нащупала рычажок пружины и нажала – раздался щелчок, калитка с легким скрипом открылась.

Арка была полутемной, узкой и длинной, как коридор со сводчатым потолком и неподвижной черной лужей посередине. Подворотня изгибалась чуть влево и вела в тесный, как шкаф, квадратный глухой двор-колодец, словно выдолбленный потоками холодных дождей в сплошном массиве сумрачных старых домов. Казалось, что двор тупиковый, но Алина заметила неширокий просвет в углу и протиснулась в щель меж шершавых коричневых стен.

Пространство внезапно раскрылось, впереди и вверху раскинулось бледное небо. Прямо напротив вросли в разбитый асфальт два гаража, так густо покрытых пестрыми граффити, что почти невозможно было отличить деревянные ворота от стен. Справа возвышался брандмауэр, лишенный окон, покрытый пятнами отвалившейся штукатурки. Слева располагался бетонный строительный забор с остатками колючей проволоки наверху и проломом посередине, рядом с которым стоял деревянный дощатый ящик, а поверх забора за небольшим пустырем виднелись железнодорожные платформы и ангары товарной станции. Нужный дом ограничивал этот небольшой двор сзади: простые, голые серые стены, рассохшиеся рамы окон с картонками вместо выбитых стекол, настежь раскрытая, покосившаяся входная дверь – выстроенный некогда для беднейших из обитателей Лиговки, он и ныне остался верен своему скорбному предназначению. Пространство между домом и гаражами было усеяно обрывками пластика, размокшим картоном, битым стеклом, бутылками, в углу у забора валялся бесформенный рваный башмак, что-то невнятное комкалось рядом с неровной дырой в асфальте.

Мусорная корзина времени, потусторонняя свалка.

Алина решила вернуться, но в этот момент из пролома в заборе показался человек. Она сразу узнала его: низкий покатый лоб, большие уши, жидкая челка, только лицо было изрезано глубокими морщинами, отчего кожа как будто свисала, собираясь в толстые складки. Шинкарев был одет в черную короткую куртку и защитной расцветки широкие брюки; он неспеша перелез через забор, спустился на землю, а потом повернулся, протянув руки. Алина притаилась в щели между стен и наблюдала. В пролом пробиралась щуплая, небольшая фигурка в огромной мешковатой кофте, болтающейся на узких плечах. Из-под накинутого на голову капюшона свисала длинная осветленная прядь – это была девочка, которой издали на вид можно было дать лет двенадцать. Шинкарев ловко подхватил ее, легко спустил вниз, засмеялся, приобнял за плечи и повел к открытой двери дома.

Алина отшатнулась и достала смартфон.

Сообщение пришло пятнадцать минут назад. Она шепотом чертыхнулась и быстро написала несколько слов. Шинкарев с девочкой уже вошли в дом. Алина убрала телефон, вздохнула и шагнула во двор.

* * *

Адахамжон с силой ударил руками о руль и в отчаянии уставился на светофор. Тот бесстрастно светился красным, таймер педантично отсчитывал оставшиеся секунды: 88... 87... 86...

Пять минут назад он выскочил из отделения полиции метрополитена на «Технологическом институте», и сейчас отчаянно жалел, что отправился туда вовсе. Но сообщение от Зои пришло как раз в тот момент, когда он только свернул на Загородный проспект, станция была буквально в одной минуте, к тому же времени до встречи на Лиговке оставалось еще достаточно, а ситуация вызывала тревогу.

В отделе внезапно оказалось шумно и многолюдно. Несколько уверенных в себе мужчин, одинаково крепких, широкогрудых, бородатых, с маленькими сумочками через плечо, столпились вокруг сидящего за столом сотрудника, а самый высокий из них, обладавший при этом и самой впечатляющей бородой, громогласно вещал:

– Как юрист я настаиваю на том, что мы будем подавать заявление об умышленном причинении средней тяжести вреда здоровью, совершенном из хулиганских побуждений! Также мы намерены немедленно подать заявление об оскорблении...

– Листочек и ручку я вам выдам, конечно, не откажу, но регистрировать все это будете не у нас, а в районном отделе, – звучало в ответ.

Один из мужчин увидел Адахамжона, нахмурился и решительно преградил ему дорогу:

– Так, ты куда собрался? Ваших тут никого нет!

Адахамжон побледнел, но сдержался. Он достал удостоверение, раскрыл его и сообщил:

– Ошибаетесь: все наши как раз здесь.

Мужчина внимательно изучил удостоверение и скривился.

– Этнический отдел, что ли?..

Но в сторону отошел.

Адахамжон протолкался сквозь атлетичные торсы и плечи к двери, за которой в крошечном кабинете за столом сидела Зоя, взъерошенная, как воробей, выдержавший схватку с котом, а сотрудник напротив выговаривал монотонно:

– Также необходимо пояснить, в какое время, в какой торговой точке и с какой целью была приобретена данная сумка, содержащая изображение...

Зоя увидела Адахамжона и просияла, впервые обрадовавшись ему, как родному.

Некоторое время ушло на выяснение сути дела; еще несколько долгих минут потребовалось, чтобы убедить Зою спокойно дописать объяснения, дождаться оформления протокола, подписать его, и только потом уже идти и ехать, куда заблагорассудится. До пяти еще оставалось около четверти часа. К счастью, каршеринговый автомобиль, на котором Адахамжон приехал сюда, так и остался стоять неподалеку. Добраться до Лиговского можно было минут за десять; стоя на светофоре, Адахамжон взял смартфон, чтобы на всякий случай предупредить Алину о том, что он может задержаться на пару минут, и в этот момент в общем чате появилось новое сообщение:

Адахамжон стиснул зубы и вдавил педаль газа.

* * *

Глухая тишина была пропитана тяжелыми запахами пустого дома: плесени, тлена и отсыревшего дерева. Узкая лестница с осклизлыми вытертыми ступенями поднималась вверх, к площадке первого этажа, на которую выходили две двери: одна была плотно закрыта, за другой, приоткрытой, с выломанным замком, лежал лист железа и виднелся полутемный, замусоренный коридор. Алина прислушалась: откуда-то сверху доносились приглушенные ритмичные басовые звуки.

Она стала подниматься, стараясь не торопиться, чтобы шаги по битым стеклам и крошеву осыпающейся штукатурки звучали не слишком громко, но и не медлить; худенькая девчоночья фигурка в черной безразмерной кофте стояла перед глазами. На площадке второго этажа ей пришлось пробираться через залежи пластиковых мешков, полных сгнившего, источающего зловоние мусора; здесь же в углу стояла крытая детская коляска на заржавленном железном каркасе. Звуки музыки становились слышнее. На третьем этаже Алина остановилась. Да, так и есть: теперь можно было различить не только басы, но и разухабистую мелодию, несущуюся из-за двери, на которой белой краской была намалевана цифра 25.

Ни ручки, ни замка на двери не было. Алина толкнула ее и вошла. За дверью оказался полутемный коридорчик, заканчивавшийся тупиком. Со стен свисали шелушащиеся лохмотья обоев. Звуки слышались справа, из-за облезлой до потемневшей от времени дранки хлипкой стены, проем в которой едва прикрывала криво висящая на петлях, облупившаяся белая дверь.

Алина вошла, разом окинув взглядом небольшую убогую комнату: два грязных окна, остатки обоев, продавленное низкое кресло, две табуретки, стол, кое-как сбитый из широких досок, приколоченных к подоконнику. На столе стояла музыкальная колонка, исторгавшая ритмичные звуки, напоминающие музыку, две бутылки вина и коробка шоколадных конфет. Слева в углу, у стены, был брошен матрас; девочка сидела на нем, обняв руками колени и опустив голову, скрытую капюшоном. Шинкарев стоял у стола, в руках у него были две фарфоровые кружки, наполненные рубиновой жидкостью. Он обернулся на звук открывшейся двери и увидел Алину.

На бесконечно долгое мгновение все замерло.

– Оп-па!!!

Шинкарев уронил кружки и кинулся на Алину. Она мгновенно выбросила ему навстречу классическую «двойку», раз и два. Оба хлестких удара попали в цель: левый кулак угодил по жесткой скуле, костяшки правого осаднились кровью от удара о зубы – но Шинкарев только мотнул головой, налетел на Алину и вцепился ей в горло.

Шинкарев был невысоким и тощим, но жилистым, сильным, с большими руками и железными, толстыми пальцами, которыми он с невероятной силой стиснул шею Алины. Она попыталась сбить его руки ударами по сгибам локтей, но не вышло. Шинкарев зарычал и прижал ее спиною к стене. Дыхание перехватило, перед глазами замелькали черные точки. Алина снова принялась бить его по рукам, потом пинать ногами, наугад целя каблуками по голеням и в колени, ощущая, как вместе с воздухом стремительно уходят и силы. Шинкарев, похоже, тоже почувствовал, что Алина слабеет: не разжимая смертельной хватки, он согнул руки, приблизился, растянул потрескавшиеся белые губы и раскрыл рот с острыми, мелкими зубами. Изо рта несло вином и гнилой кровью. Он придвинулся еще ближе, и в этот момент Алина, собравшись в последнем усилии, вонзила большие пальцы Шинкареву в глаза. Он пронзительно завопил, но не отпустил рук, хотя и чуть ослабил смертельную хватку. Алина почувствовала, как по правой руке стекает что-то горячее, вязкое, липкое, и со всей силы принялась продавливать большой палец левой сквозь судорожно сжатые жесткие веки. Шинкарев наконец отпустил ее и попятился, широко отмахиваясь руками. Алина судорожно вздохнула, оттолкнулась спиной и врезала противнику ногой в грудь. Он с размаху уселся на табурет, потерял равновесие, рухнул на спину, но через мгновение снова вскочил. Его левый глаз стремительно набухал, становясь похожим на неправдоподобно огромное, багровое кожистое яйцо, между слипшихся раздувшихся век сочилась кровавая слизь; правый налился кровью и безумно вращался. Алина бросилась в сторону – схватить табуретку, бутылку со стола, что угодно еще, – но Шинкарев заорал и яростно кинулся на нее, согнувшись и расставив перед собой руки. Костлявое плечо врезалось ей в живот, она почувствовала, как ноги отрываются от земли, и в следующий миг с размаха врезалась в стену. Ветхая дранка не выдержала, раздался треск, стена рухнула, и они вдвоем вывалились в коридор, задыхаясь от осыпающейся известки и пыли. Шинкарев оказался сверху; он уселся Алине на грудь и с силой ударил кулаком в лицо. Звонкая резкая боль разлетелась от сломавшейся переносицы. Шинкарев, оскалившись, продолжал бить: следующий удар пришелся в глаз, еще один рассек губы. Алина уперлась ногами и резким движением подняла бедра. Шинкарев потерял равновесие, скатился с нее, но тут же вскочил и ударил ногой. Алина откатилась к стене. Он подпрыгнул и, приземлившись сверху, обеими ногами с силой вбил ее в пол. Ребра хрустнули, воздух вырвался из легких с надсадным кашлем. Прыжок вышел неловким, и Шинкарев снова повалился на пол, изрыгая чудовищные ругательства. Алина попыталась лежа ударить его каблуком в пах, но промахнулась. Он поднялся, уперся для устойчивости ладонями в стену и принялся пинать и топтать ее с неистовым остервенением. Алина пыталась сжиматься, прикрываться руками, но яростные удары все равно попадали по почкам, в живот, по уже поломанным ребрам. Внутри пульсировала пронзительная, раздирающая нервы боль. Алина в отчаянии попробовала схватить Шинкарева за ногу, и тут же получила жестокий удар в голову.

Мир исчез в ослепительной белой вспышке. Уши наполнил тонкий, зудящий звон. Шинкарев продолжал бить, но Алина уже не чувствовала боли. Тело стало чужим, сознание медленно уплывало. Удары обрушивались, тяжелые, беспощадные, словно кто-то забивал сваи, и Алина отчетливо поняла, что Шинкарев не просто бьет – он ее убивает, и не остановится, пока не убьет, не затопчет, но и тогда еще долго будет пинать бездыханное тело, хрипло выкрикивая, как сейчас:

– Сука! Сука! Сука! Сука!!!

– Стоять! Полиция!

Шинкарев, тяжело дыша, обернулся. У входной двери стоял Адахамжон. Двумя руками он держал пистолет, и ствол его был направлен на Шинкарева.

– Стоять!

Алина с трудом повернулась. Сознание возвращалось толчками вместе с болью.

Шинкарев сплюнул и пошел на Адахамжона.

– Стой! Буду стрелять! – крикнул тот.

– Ну, стреляй! – заорал Шинкарев, продолжая идти. – Ну! Стреляй! Чё ты?! Чё ты?! Стреляй, чё ты?!

Адахамжон держал пистолет твердо, но губы его дрожали.

– Я буду стрелять, – сказал он.

– Ну! Так стреляй! Ну! Ну чё?!

Шинкарев махнул рукой, умело перехватил пистолет сверху и вырвал его из рук Адахамжона.

– Как ты стрелять собирался в меня, чепушила? Ты с предохранителя даже не снял его!

Раздался щелчок и лязгнул затвор. Шинкарев вскинул руку. Коротко хлопнул выстрел. Пуля попала Адахамжону в левый глаз и вышла через затылок, вонзившись в трухлявую дверную притолоку и забрызгав ее кровью и мозгом. Он запрокинул голову, упал навзничь, дернулся и затих.

– Гондон, – изрек Шинкарев. – Чебурашка черномазая.

В следующий миг сокрушительный удар обрушился ему на затылок.

Шинкарев покачнулся и выронил пистолет. Алина, едва стоя на подкашивающихся ногах, широко размахнулась подобранной среди обломков стены неструганой, толстой доской и врезала еще раз. Шинкарев упал на четвереньки и пополз в комнату, тряся головой. Алина, покачиваясь, шла за ним следом. Третий удар опрокинул его на спину; доска переломилась, оскалившись длинными тонкими щепками. Шинкарев лежал, поводя руками и ловя воздух широко раззявленным ртом. Алина с размаха уселась на него сверху, перехватила обломок доски вертикально и силой опустила вниз. Удар широкой и острой, как лезвие, щепы пришелся в раскрытый рот, разрубил почти полностью щеки и перерезал язык. Волна густой темной крови мгновенно залила ему лицо и горло. Алина закричала, и с силой опустила доску еще раз, и еще, пока обломок щепы не сломался, застряв в челюстных мышцах.

Она поднялась. Шинкарев лежал на спине; кровь толчками выплескивалась из глубоких рубленых ран и клокотала в горле, откуда вместе с бульканьем вырывалось ритмичное:

– ...а... а... а... а...

Алина, поднялась, облизнула и вытерла залитые кровью губы и, пошатываясь, вышла в коридор. Пистолет валялся у стены. Она трудом нагнулась, подняла его, вернулась в комнату и выстрелила. Пуля взлохматила ткань черной куртки, по которой стало медленно расплываться темное сырое пятно.

– ...а ...а...

Алина, не целясь, выстрел за выстрелом разрядила в лежащего Шинкарева весь магазин. Затвор замер, обнажив ствол.

Все звуки стихли.

Пол вдруг накренился, ушел из-под ног, а стена, резко надвинувшись, ударила в спину. Боль в сломанных ребрах отозвалась во рту металлической горечью. Алина посидела немного и попыталась встать на ноги. Сделать это получилось с трудом. Она подошла к девочке: та все так же неподвижно сидела в углу на матрасе, пряча в коленях лицо.

– Эй, – тихо позвала Алина. – Не бойся, все кончилось. Он больше тебя не обидит. Тебя никто не обидит.

Девочка молчала, не шелохнувшись.

– Эй, – сказала Алина и тронула ее за плечо.

Та вдруг вскинула голову и оскалилась. Алина увидела совершенно белое, покрытое красными прыщами лицо, черные зубы и едва заметные булавочные точки зрачков в водянистых глазах.

– Я сама с ним пошла! – закричала девочка тонким, визгливым голосом. – Сама, понятно тебе! Сама!!!

Она выхватила из широкого переднего кармана кофты какие-то бумажки и швырнула ими в Алину. Это были смятые сторублевки.

– Я сама! Сама пошла!!! Сама!

Алина привалилась к стене и закрыла глаза.

Глава 19

Наши тени причудливо изгибались, тянулись по деревянным крашеным стенам и светлому потолку, склонялись друг к другу, дрожали и двигались в красноватых отсветах камина и колеблющихся свечей, как будто жили собственной, таинственной жизнью.

– Какая необычная пара, – заметил я.

– Ты о нас? – спросила Машенька.

В жарком сумраке ее тело белое, словно нежнейший фарфор, а полчаса назад оно ярко светилось, как лунное серебро, – может быть, дело было в особом, пронизанном светом свечей полумраке спальни, а может быть, в том, что несколько раз неузнаваемо искажало ее лицо выражением словно бы восхитительной муки и делало голос низким и хриплым...

– Нет, о них, – показал я на тени.

Мы сидели на полу у камина на первом этаже, устроившись на подушках и одеялах, которые притащили из спальни. Пахло сухими цветами, свечами и дымом, и кладбищенский домик окружала торжественная и недвижная, словно вечность, глубокая ночь.

Машенька присмотрелась к теням.

– А я думаю, что это и есть мы, только настоящие. Нам рассказывали на психологии, что тень – это то, какой ты на самом деле, твое внутреннее, скрытое я. Не такой, каким тебя видят другие, не такой, каким хочешь себя показать, а тот, кто ты на самом деле. Внутренняя, истинная личность, которая у каждого своя, просто у подавляющего большинства в ней ничего интересного, и состоит она в основном из глупости, лени и жадности. У спутников Одиссея, например, тенями были свиньи, поэтому они в них превратились.

– Их превратила Цирцея, – уточнил я. – За безобразное поведение.

– Вот именно! А мы другие с тобой, вот, присмотрись: на кого наши тени похожи?

– На красавицу и чудовище, – улыбнулся я.

– Да?! И кто же чудовище?

В голове на мгновение мелькнул образ моего отражения в зеркале: черный похоронный костюм, бледное лицо и глаза холодные, как монеты на веках покойника.

– Разумеется, я.

– Неужели? А может быть, я? Или ты думаешь, что красавицы не бывают чудовищами?!

Я заверил, что нисколько не обманываюсь насчет способностей красавиц.

– Ну вот!

Машенька схватила одеяло, набросила на себя и протяжно завыла из-под него:

– Ууууу! Я Белая Дева, я Белая Дева! Ууууу!

Она подняла руки и надвинулась на меня. Я попытался ее схватить, но она вывернулась, а потом запуталась в одеяле и упала на подушки, задыхаясь и хохоча.

Я смотрел на нее и думал о том, когда все успело стать так серьезно? Сколько минуло с момента первой встречи? Пару недель? Впрочем, порой достаточно и пары мгновений.

Впервые я заметил в себе что-то неладное, когда Машенька исчезла после нашей первой ночи в кладбищенском домике и, вопреки обыкновению, не осталась в Усадьбе Сфинкса на выходные. Это было чувство, похожее на укол беспокойства, тревога, которая для меня всегда прочно связана с любовью и которую я не испытывал уже очень давно, но теперь словно бы дрогнули стрелки на выключенных приборах. Дело тут было вовсе не в интимной близости как таковой, какими бы необычно волшебными ни были ее мгновения. Я умею оставаться внутренне безучастным, холодным и отстраненным, даже если внешне изображаю любовь так достоверно и точно, что ни у кого не появится поводов в ней усомниться, при этом не играю даже, а говорю, и делаю, и окутываю заботой и понимание по видимому совершенно искренне, но тень моя остается недвижной, зеркальный двойник тяготится скукой, и я без всякого сожаления в любой момент могу прервать то, что со стороны кажется близкими отношениями. Если угодно, это часть моих профессиональных компетенций.

Но теперь все стало иначе. Я натурально промаялся субботу и воскресенье, неприкаянным бродил по дорожкам вокруг Усадьбы, словно еще один поселившийся в ней смятенный дух или призрак, и, наконец, позволил разговорить себя Вере, которая с любопытством наблюдала за моими терзаниями.

Погода нахмурилась, ветер нес с залива мелкий дождь вперемешку с солеными брызгами и меланхолично швырял пригоршни холодных капель в оконные стекла. Огромные часы в библиотеке каждые четверть часа откашливались и хрипели, чтобы надтреснуто возвестить о неумолимом приближении вечности. Мы с Верой сидели в креслах, я чувствовал себя преглупо и злился на собственную слабость, которая вовлекла меня в разговор с любовью бывшей о нынешней.

– Что ж, поздравляю, – сказала Вера. – Мария Аристарховна – невеста знатная и состоятельная, так что будущность свою можешь считать обеспеченной. В следующем году ей исполняется восемнадцать, получит свою долю в наследстве старого Зильбера, сможет распоряжаться ею, как пожелает. Бросишь болтаться, будто бродяга, в поисках сомнительных приключений: ни драк, ни поножовщин на чердаках, обоснуетесь с ней вместе в Усадьбе...

– Вера, умоляю! – воззвал я. – Избавь меня от этой иронии!

Но Вера была беспощадна.

– Никакой иронии, о чем ты! Фон Зильберы не просто высокопоставленная обслуга для нынешних элитариев, как может показаться с первого взгляда. Это действительно старинная, знатная и очень, очень непростая фамилия, так что тут еще надо разобраться, кто и кому служит. Лорд-камергер, например, может искренне полагать, что Академия Элиты – это его проект, а Аристарх тут просто наемный менеджер, но как дела обстоят на самом деле, мы, вероятно, никогда не узнаем.

– Аристарх Леонидович впечатления серого кардинала не производит.

– Он, может быть, и не производит, но ты не знал его отца. Того самого, чей перстень, между прочим, носит на себе твоя малолетняя пассия.

– Вера!..

– Честно говоря, ты меня удивил, – продолжала она. – Насколько я помню, у тебя всегда были какие-то принципы в отношении женщин, а тут... Дело даже не в возрасте, хотя ты и старше ее в два с половиной раза, но я почти на сто процентов уверена, что она еще девственница, – ну, была, во всяком случае.

Мне стало немного не по себе. Вера была права: принципы у меня имелись.

– Откуда ты знаешь?

– Я женщина, мне за сорок, и я кое-что знаю и повидала, – сообщила она. – Но постой, ты же должен был заметить?..

Мне вспомнились ночные этюды на простынях: влажные темные пятна, завитки длинных волос, яркие мазки красного.

– Она сказала, что это месячные, – неловко ответил я.

Вера вздохнула и закатила глаза.

– Боже мой, как ты жизнь-то прожил! Не удивлюсь, если ты в ближайшее время узнаешь, что тебе предстоит стать отцом.

Я совершенно не мыслил себя в такой роли, но почему-то мысль о том, что Машенька может родить от меня ребенка, странно будоражила и привлекала еще с нашей первой ночи: тогда я сказал ей, как мне нравится ее запах, и она ответила, что это признак идеальной биологической совместимости, что-то, связанное с аллельными генами, когда нравится даже запах пота.

Ее пот пах цветами.

Скучающий ветер было затих, как будто подслушивая за окнами наш разговор, но не нашел для себя ничего интересного и снова принялся бросаться мелким серым дождем. Темнело. Из Верхней гостиной послышалось: «Захар! Захаааааар!»

– Я уверен, что вся эта история наскучит ей не позднее нового года.

– Ошибаешься, – серьезно сказала Вера. – Эта девочка теперь никогда от тебя не уйдет. И тебя тоже никуда не отпустит.

Но я и сам не хотел уходить, хотя и чувствовал себя так, словно сел играть за стол с большими ставками, имея лишь сотню рублей в кармане. У меня было чувство, что Машенька как будто нашла в моем сердце клочок земли, откуда недавно с корнем был вырван цветок, упала в эту растревоженную, как свежая рана, землю светлым семечком и взошла ростком, пробивающимся яркой зеленью блестящих листочков над черной землей; это наполняло меня смутной тревогой, но вырвать этот росточек я был не в силах, так что оставалось только беречь его и ждать, что из всего этого выйдет...

– Ты не Белая Дева, – сказал я, когда Машенька отсмеялась. – Ты нежный цветочек.

– Да, я венерина мухоловка! – продолжала веселиться она. – Ладно, ты же рассказывал о том, как мальчишки свои курсовые защищали перед Дуниным. Про Никиту с Эльдаром я поняла, а другие?

В субботу курсовую работу защищал только Филипп: Василий Иванович с Лаврентием были еще первокурсниками, а изыскания Вольдемара в его подвальной лаборатории являлись общей фигурой умолчания и деликатно не упоминались никем.

В отличие от драматического представления в ночь на субботу, презентация проекта Филиппа проходила вполне буднично, можно даже сказать, академично. В Аудитории собрались Аристарх Леонидович с Дуниным, оба немного бледные и одутловатые после обильных и продолжительных возлияний, последовавших по возвращении в Усадьбу, я и Вера. На широком преподавательском столе установили большой компьютерный монитор и положили раскрытый металлический кейс с пультом дистанционного управления, за который уселся Филипп. Включился экран, и присутствующие увидели, как стремительно уносится назад поникшая трава, кочки и ямы пустоши под крыльями низколетящего дрона.

В сентябре прошлого года Филипп набрал в Анненбауме полтора десятка местных мужиков, которым пообещал по миллиону рублей за простую задачу: им предстояло вручную выкопать вдоль северо-западной границы Усадьбы траншею глубиной и шириной в два метра. Лопаты он им выдал, а на работу каждый день спозаранку они добирались сами, доезжая на старой «шестерке» и списанной медицинской «буханке» через прибрежную трассу к месту, где начиналась ограда, и дальше ковыляли пешком. Копать приходилось в тяжелом болотистом грунте, пересекать довольно широкие русла ручьев, зимой пробиваться ломами сквозь обледенелую почву, но тем не менее к майским праздникам двухкилометровая траншея была закончена. Все это время Филипп постоянно наблюдал за ходом работ при помощи беспилотников, а раз в месяц навещал копателей лично, привозил водку, хлопал по плечу и произносил воодушевляющие речевки. В мае в ознаменование завершения работы он распорядился расставить мангалы, привезти побольше свинины, удвоить порцию водки, после чего сообщил, что денег не будет, и попросил отнестись к этому с пониманием. Впрочем, была и другая новость: можно было продолжать копать траншею дальше вдоль ограды на юг и, по достижении отметки в следующие два километра, получить уже не по миллиону, а сразу по два. Копатели почесали в затылках, но взялись за дело. Теперь приходилось пробиваться сквозь лес, рубить корни, корчевать пни, да и пешком от северной трассы к месту работы путь был неблизкий. Тем не менее к началу осени еще две тысячи метров были прокопаны. Наступил день расплаты.

– Все это время я тщательно изучал образ поведения рабочего персонала на предприятиях во время кризисов последних десятилетий, – сообщил Филипп, – проанализировал информацию, и вместе с моим научным руководителем мы решились вывести эксперимент на новый уровень.

Он улыбнулся и кивнул Вере. Та довольно прищурилась и чуть наклонила голову в ответ.

В первых числах сентября Филипп сообщил, что денег нет и не предвидится, однако желающие могут остаться и копать просто так. В итоге отказались работать только два человека, а прочие продолжили каждый день приезжать и рыть дальше траншею, которая уже тянулась в нескольких сотнях метров от кладбища по ту сторону ограды Усадьбы.

– Работники уже слишком привыкли к этой траншее: называют ее «нашей», создают некое подобие локального фольклора из рассказов о случаях на работе, даже придумывают частушки. У них сложился устойчивый коллектив, который они ценят, а также связанный с копанием траншеи определенный образ жизни и поведения: каждое утро все вместе едут куда-то, где занимаются привычным и понятным делом, не слишком перетруждаются, в обеденный перерыв позволяют себе немного выпить, общаются, а вечером возвращаются обратно домой. Эта публика тяготеет к стабильности и иллюзии устроенности собственной жизни и предпочтет десятилетиями жить в доме с сортиром на улице, нежели приложить усилия и что-нибудь изменить. К тому же в Анненбауме не слишком широкие карьерные перспективы, а продолжение копания траншеи дает надежду на то, что когда-нибудь им все же выплатят обещанные миллионы.

Дрон пролетел над деревьями и спустился на небольшую поляну, куда выходила пересекающая лесные заросли узкая грязная полоса земли с неширокой канавой посередине, в которой стояли и ковырялись четыре человека с лопатами. Еще четверо стояли наверху и смотрели на них; кто-то курил, сидя на отвалах черной жирной земли, кто-то возился у небольшого костра рядом с маленькой зеленой палаткой. Услышав звук дрона, все повернулись к нему, подняли головы, побросали свои занятия, сорвали с головы шапки и поклонились. Кто-то перекрестился. Последнее особенно понравилось Дунину, который добавил за этот перформанс плюс к оценке, но все же поставил не «отлично», а «хорошо», посетовав, что в основе проекта опять-таки лежал презренный металл, а не возвышенная идея.

– Филипп всегда был из всех самым умным, – сказала Машенька. – Папа намекает все время, чтобы я обратила внимание на него, прочит мне его в женихи.

– Я думал, он хотел, чтобы ты вышла замуж за Глеба, этого мальчика, который погиб летом...

– Это сам Глеб так хотел, – неожиданно резко ответила Машенька. – Препротивный был парень, здоровенный, толстый, больше нашего Лаврентия, и с огромными, вечно потными руками. Сын главы какой-то важной области. Не давал мне проходу, вечно лез с предложениями выйти за него и потом с ним в эту самую область уехать. А Филипп папе нравится: неглупый, воспитанный, да и перспектив куда больше, чем у какого-нибудь губернаторского отпрыска.

Я с досадой ощутил мгновенное чувство, похожее на укол ревности.

– А тебе он нравится?

Машенька рассмеялась и звонко шлепнула меня ладошкой:

– Дурак!

Она порывисто и неловко обняла меня, прижалась и чмокнула в губы. Я чувствовал, как меня наполняет обволакивающим, расслабляющим и блаженным теплом.

– Ты единственный человек в мире, который может назвать меня дураком, и мне это понравится, – сообщил я.

Машенька снова тихонько хихикнула.

– Ну, а как еще называть тебя, если ты глупости говоришь про каких-то моих женихов. Мне не нужен никто, кроме тебя, да и меня, если уж на то пошло, мало кто вытерпит с моей экстраполяцией.

– С чем?..

– Ну, я имею ввиду, что очень эмоциональная и у меня часто меняется настроение.

– Это называется экзальтация.

– Правда? Знаешь, меня так возбуждает, когда ты меня учишь...

Она обвила меня руками и ногами и прижала лицо к груди. Раскаленные поленья в камине завораживали мерцанием алых углей: они были похожи на объятые гудящим пожаром руины какого-то замка, в котором бесчинствовал огнедышащий змей; вот одно из них с треском переломилось, рухнуло, взметнув на мгновение огненный рой искр и горящего пепла, и пламя вспыхнуло ярче, выхватив из сумрака и резче очертив контрастными черными тенями разные мелочи, детали, на которые я не обратил внимания в первый раз: небольшая статуэтка женщины с головой львицы на ветхой этажерке в углу, длинная мотыга на стене, оставшаяся, наверное, от прежнего хозяина, и картинка в простой деревянной рамке, напоминающая витраж в домовом храме Усадьбы, только проще исполненная – без королей, животных и осьминогов, только прекрасная Дева на троне в окружении солнца, луны и пяти звезд с пятью точками. Под стеклом рамки темнел засохший цветок фиалки.

– Дедушка говорил, что я должна стать женой героя, – сказала Машенька.

– Но я не герой, – возразил я.

– Нет, герой, – серьезно ответила она, посмотрев мне в глаза. – Ты победил волка-оборотня.

Я подумал, что Машенька единственная, кто может в такое поверить – с прошествием времени мне самому верилось в это с трудом, – но здесь и сейчас, ночью, у камина в старинном кладбищенском домике поверить можно было во всё, что угодно.

Упоминание дедушки отозвалось тревогой. Было понятно, что раньше или позднее – причем, судя по той стремительности, с которой развивались события, в самое ближайшее время, – мне предстояло объяснить Машеньке свою настоящую цель пребывания в ее родовом имении, и то, как эта цель связана с ее дедом и с ней, ибо я не забывал о своей миссии даже посреди душевной бури и рефлексии.

Отказ Аристарха Леонидовича поделиться архивами своего отца меня несколько удивил: я не предполагал, что они представляют для него какую-то действительную ценность. Впрочем, он мог просто таким образом мотивировать меня прилагать больше усилий к поискам осведомителя, которые, будем говорить прямо, не сдвинулись с места нимало. Но у меня имелось свое представление о приоритетах, и я вернулся к исследованиям подвалов Усадьбы. Разумеется, нечего было и думать перебрать по листочку залежи бумажных архивов в разваливающихся от сырости коробках и заплесневелых сундуках, что громоздились залежами во мраке на сотнях квадратных метров заброшенных подземелий. Но могли обнаружиться знаки, указывающие, в каком направлении продолжать поиски, и однажды ночью, после отбоя, я вооружился двумя фонарями и спустился вниз.

На первый взгляд, тут ничего не изменилось, но очень скоро стало понятно, что по заполненным непроницаемым мраком и сырой духотой лабиринтам брожу не только я. Вдруг пропадали узкие проходы между нагромождениями ящиков и стеллажей: кто-то явно передвигал их с какой-то неведомой целью; оказывались обрушенными и развалившимися в бесформенные груды слипшихся, сгнивших бумаг ряды картонных коробок; в толстом слое вязкой пыли, покрывавшей широкие каменные плиты пола, появлялись смазанные следы, а неподалеку от камеры, где в беспорядке были свалены рыцарские доспехи, я увидел настоящий раскоп: несколько огромных каменных плит были вывернуты из пола и в песке под ними кто-то вырыл неглубокую яму метра в два в поперечнике. Мне доподлинно было известно, что необходимости спускаться сюда не имелось ни у прислуги, ни уж тем паче у фирсов: Римма с Сережей были завалены делами на кухне, Дуняша разрывалась между уборкой, стиркой и общими трапезами, Архип торчал на конюшне, в приятном соседстве с тайником в стойле у Буцефала. Сюда мог спускаться по случаю только Герасим, но и ему, по идее, было дело только до канализационных систем, расположенных под Западной башней, и совсем не имело смысла шататься во тьме среди осыпающихся кирпичных стен и тупиковых закутков. Однажды я отчетливо услышал звуки чужого присутствия, когда пробирался где-то под пространствами центрального холла: сначала легко прошуршали шаги, потом громко топнула по каменным плитам неосторожно поставленная нога и зашелестел тихий шепот. Я мгновенно выключил фонарь и присел. Во мраке скрывались минимум двое; впрочем, как раз скрываться они особо и не собирались, явно не подозревая, что за штабелями кое-как упакованных в картон и пленку артефактов прошедших времен притаился кто-то еще. Замелькали, удаляясь, желтоватые лучи света, потом с шумом что-то обрушилось, и снова все стихло. После этого я всегда брал на эти вылазки нож, но больше никого ни разу не встретил.

К сожалению, ничего, кроме неприятного кашля, который назойливо привязался ко мне после четвертой ночи, проведенной в подвалах, я из своих экспедиций не вынес. Единственным результатом стало то, что я неплохо изучил сами подземелья. Как я уже говорил, спуститься сюда можно было через четыре входа: в торце корпуса для прислуги, на первом этаже у спортзала, за кухней и в заброшенном сумраке цоколя Девичьей башни, рядом с лабораторией Вольдемара. Однако внизу, в подземельях под башнями, я нашел еще две крутые узкие лестницы, ведущие вверх. Вероятно, это были потайные проходы, которые позволяли из хозяйских покоев спуститься сразу в подвал, или наоборот, подняться наверх, в зависимости от нужды и случая. Сейчас эти лестницы были забраны толстыми решетками и заперты на замок. Еще две прочно закрытые двери я нашел уже непосредственно в каменной кладке наружных стен под Западным и Восточным крылом: они были цельноковаными, явно очень старинными, с одинаковыми сложными скважинами, предназначенными для необычных ключей. Если тайные лестницы в башнях я видел на архитектурных планах тридцатилетней давности, то ни дверей, ни помещений за ними ни на каких схемах найти мне не удалось. Загадочным выглядело и пространство под домовым храмом: круглое, повторяющее контуры северной террасы и аудитории, оно было свободно от старого хлама и лишено стен. Пологий купол сводчатого потолка поддерживали пять толстых каменных округлых колонн, образовавших вершины пятилучевой звезды; на колоннах были закреплены металлические крессеты для факелов, плиты пола казались чистыми и тускло блестели в луче фонаря, а в нескольких местах я увидел отчетливые царапины и неглубокие сколы.

Я предполагал, что в Усадьбе Сфинкса есть и другие закрытые двери, ведущие в помещения, не обозначенные ни на одной схеме, и точно знал, у кого наверняка есть все ключи, поэтому в пятницу после ужина наведался с визитом в казарму.

Граф по обыкновению сидел за столом и, наморщив лоб, что-то писал карандашом в черном блокноте. Напротив него Захар, почесываясь и зевая, разгадывал японский сканворд. Резеда лежал на верхней койке с книгой в строгой обложке и лаконичной надписью: «Кант. Сочинения». Петька в сакраментальной тельняшке расположился, задрав заскорузлые босые ступни с растопыренными пальцами на спинку кровати, и мечтательно вспоминал вслух:

– Раньше со шлюхами что угодно можно было делать, хоть убивать: в люк сбросил тушку, сутенеру заплатил за ущерб, да и все. Мы когда в баню их вызывали, смеха ради заставляли голой жопой на каменку сесть и до десяти считать вслух, а иначе сиськи отрежем.

– И что? – с любопытством спросил Прах.

– Так считали, а куда деться!

– А если не получалось до десяти досчитать?

– Резали! Ну а что: давши слово, держись! – захохотал Петька.

Граф поморщился, отложил блокнот в сторону, взял гитару, чуть подкрутил колки и запел приятным, хорошо поставленным голосом:

– О, началось, – недовольно пробурчал Петька, – музыкальный салон, етить его...

Он отвернулся к стене, звучно выпустил газы и через минуту уже храпел.

Я вежливо дослушал песню до конца и пригласил Графа пройтись. Увы, но выяснилось, что невозможно бесконечно использовать чувства признательности, взаимного уважения и некоего подобия дружбы, возникшие после дуэли, и что в парадигме ценностей Графа все они уступают понятию пресловутой чести.

– Ты знаешь, что такое присяга? – спросил он меня торжественно и немного печально, когда я попросил его одолжить мне ключи от закрытых дверей, тех самых, которые, между прочим, мне обещал открыть в случае необходимости сам фон Зильбер, да про обещание свое позабыл.

– Тут вообще мало, кто это знает и понимает, – пустился в рассуждения Граф, когда я промолчал. – Ты же и сам видишь, с кем приходится работать: Прах с Резедой – наемники, идут, так сказать, туда, где звон монеты; Петька действительно послужил в спецуре немного, но его выгнали, кажется, года через полтора, и дальше он бандитствовал в основном, а в последние годы до Академии и вовсе работал охранником где-то... Захар служил только на бумаге, был при каком-то тыловом генерале, пока того за воровство не посадили. Остается Скип, но у него с головой непорядок... Ты же слышал про Лизу?

Я кивнул.

– Ну вот, он про нее всем рассказывает. Понимаешь, если в этаком коллективе самому не помнить о присяге и чести, то чего от них ждать? Я могу умолчать о чем-то перед фон Зильбером, помочь по-товарищески, но ключи – нет. Это как оружие. Прости.

Можно было, конечно, попробовать обменять на ключи Петьку с его самодеятельной службой доставки, но эту информацию я решил придержать. Такие карты лучше беречь для того, чтобы усиливать комбинации, а не разбазаривать по одной...

– Кстати, о дедушке, – начал я.

Машенька подняла глаза. Она доверчиво смотрела на меня снизу вверх, прижимаясь к груди, и от этого я почувствовал себя препаршиво.

– Я хотел почитать его дневники и спросил о них твоего отца, а он мне отказал, представляешь? Сказал, что эти записи составляют семейную тайну или что-то вроде того.

– Папа так сказал?!

Машенька резко отпрянула.

– Не поручусь за точность формулировки, но смысл был тот.

– Папа просто не знает про них ничего, а признаваться стыдится, – она фыркнула, а в глазах на мгновение промелькнуло что-то, похожее на презрение. – Семейная тайна! Не понимает даже, о чем говорит. Слушай, а почему ты заинтересовался дедушкиными старыми дневниками?

– Прочел в библиотеке пару его книг по евгенике и истории вашего рода.

Я взял кочергу и принялся шевелить поленья в камине, чтобы спрятать глаза. Объятый жарким пламенем замок окончательно рухнул, развалившись пылающими углями; черный зев дымохода жадно втянул в себя искры. Тени на стенах задвигались, и мне показалось, что моя вдруг хищно осклабилась и одобрительно закивала.

– Так трогательно, что ты прочел дедушкины книги и что они тебе понравились! – с чувством произнесла Машенька. – Это очень, очень важно для меня, это всё знаки! Как сказал Толстой, «мы не случайно выбираем друг друга, мы встречаем только тех, кто уже существует в нашем подсознании»...

– Это Фрейд.

– Обожаю тебя!

Она снова крепко обняла меня, и мы начали целоваться – уже по-настоящему. Сейчас она пахла так, как пахнут демоны: нашим сексом, кровью и голодом.

– Я верю тебе, – шептала она, задыхаясь, – я знаю, что ты никогда не сделаешь мне очень больно...

– Никогда.

– И всегда защитишь меня, и не позволишь сделать мне больно другим...

– Нет, – отвечал я. – Не позволю.

* * *

Мы проснулись, обнявшись, голые, как в первые дни творения, закутавшись в одеяла и простыни, у остывающего очага. Угли в камине подернулись легким белесым пеплом, но каменная кладка еще хранила тепло. В окна лился слепой бледный свет, так что невозможно было понять, утро сейчас или день, но это не имело значения, ибо нас двоих словно бы окружало безвременье.

С каждым днем холодало, и пар от дыхания, раньше едва заметный в прозрачном воздухе, словно легкая паутина, теперь больше напоминал осенние облака, что застили небо. Темно-красные и коричнево-желтые листья, чуть схваченные ночным морозцем, похрустывали под ногами, будто обгоревшие страницы рукописи.

Лошади ждали нас в небольшом утепленном стойле за домиком, укрытые длинной попоной: быстро меняющаяся погода уже не позволяла беспечно ночевать под открытым небом, даже если не стоять всю ночь на месте, а гулять по кладбищу, как любила делать моя Сибилла. Мы неспешно двинулись по тропинкам между могил к лесной тропинке. Из зарослей голых кустов дуновением ветра взметнулись серые листья, словно стайка испуганных воробьев.

Проезжая мимо могилы Марты, я заметил на окружавшей ее слежавшейся мокрой земле отчетливый след, которого не было накануне, как будто кто-то наступил, а потом поскользнулся на осклизлом суглинке. Конечно, это мог быть, например, Архип, приходивший в ночи по какой-то служебной надобности, но возможны были и варианты. Я обратил на следы внимание Машеньки, но она только беспечно улыбнулась и сказала, чтобы я не волновался об этом и что она сама обо всем позаботится.

К завтраку мы, разумеется, опоздали, но Машенька заявила, что ужасно проголодалась, и велела накрыть нам на двоих. Мы сидели за огромным столом в пустом Обеденном зале; на стук столовых приборов откликалось гулкое эхо; Дуняша прислуживала молча, споро, не поднимая опущенных глаз. Машенька была весела и оживленно болтала, а я подумал, что после такого завтрака тет-а-тет можно уже запросто ходить, взявшись за руки, по Усадьбе и целоваться у дверей кабинета фон Зильбера. Впрочем, кроме Дуняши нас не видел никто: у воспитанников и фирсов была тренировка в спортзале, прислуга занималась своими делами, а Аристарх Леонидович, по обыкновению, проводил время в апартаментах Западной башни, вероятно, предаваясь мыслям о будущей книге.

О системных литературных занятиях, разумеется, было забыто. Машеньке страшно нравилось от случая к случаю слушать мои рассказы о каких-нибудь интересных фактах: про античную поэтессу Телесиллу, собравшую ополчение из женщин и стариков и обратившую в бегство войско спартанцев, или про тайно влюбленную в рыцаря замужнюю даму-трубадура графиню Беатрису де Диа, или о том, как великолепный романтический сказочник Гофман воспылал такой страстью к своей пятнадцатилетней ученице Юлии, что даже планировал совместное самоубийство, о чем сама Юлия была нисколько не осведомлена, равно как и о его испепеляющей страсти – в контексте происходящего последняя история пользовалась особым успехом, – но долго удерживать внимание на чем-то она не могла, а серьезные литературоведческие сентенции наводили скуку. Поэтому мы просто проводили время за непринужденной болтовней, как вчера, когда весь день до вечера накрапывал дождик и мы сидели в Библиотеке, а Машенька придумала рассказывать друг другу, что кого раздражает.

– Диминутивы в канцелярите: проблемки, документики, вопросики, – предложил я.

Машенька переспросила, пошевелила розовыми припухлыми губками, запоминая новые слова, и продолжила:

– Когда у мужчины сползают на заднице джинсы: он сидит, например, за барной стойкой, и что-то с важным видом втирает бармену, а весь зал в ресторане созерцает половину его толстого голого белого зада, фу!

– А бармену он рассказывает про собственное величие и врет, непременно намекая на связи с коррумпированными силовиками.

– И еще коверканье слов как бы в шутку, особенно в разговоре с девушками!

– Фотографии в социальной сети с рыбой и шашлыком.

– Седые блондины!

– А они-то почему?!

– Не знаю, просто выглядит нелепо: человек и так светловолосый, а тут еще и поседел.

Но сегодня Машеньке не сиделось, и после завтрака ей снова захотелось кататься верхом.

– Мне уже вечером уезжать обратно в этот глупый Пансион, и торчать там опять всю неделю! Ненавижу его!

Сибилла стоически восприняла необходимость вновь покинуть уютное комфортное стойло с душистым сеном, а Медуза, кажется, даже обрадовалась новой прогулке, разделяя чувства хозяйки. Мы выехали за ворота. На другом конце двора, у открытой двери спортзала, курил Петька. Он заметил нас, похабно ощерился и, шутовски размахивая руками, низко поклонился.

Погода ныне благоприятствовала прогулке, насколько это вообще возможно для середины осени в наших широтах. Прохладный воздух был тих, недвижен и полон густыми ароматами прелых трав и подмерзающей влажной земли. Небо было похоже на бледно-серый светящийся купол, и в такие дни мне казалось, что оно в самом деле касается земли где-то чуть дальше границы Усадьбы и что за изрезанной кромкой густого леса и линией невидимого морского прибоя нет ничего, кроме равнодушной пустоты.

Мы ехали шагом через пустошь в сторону заболоченного ручья, как вдруг услышали за спиной приближающийся перестук копыт: нас догоняла Вера верхом на своем вороном коне.

– Прошу прощения, если помешала, но я тоже выбралась прокатиться верхом и подумала, что, быть может, вы не станете возражать против компании?

Я промолчал, охваченный предчувствием неприятностей, но Машенька благосклонно кивнула:

– Нет, что вы, извольте!

Белоснежная красавица Медуза со своей прелестной наездницей шла от меня справа; Вера пристроилась слева, и мы некоторое время молчали, украдкой поглядывая друг на друга.

– Сегодня у нас была лекция о базовых чувствах, – наконец заговорила Вера. – Рассказывала мальчишкам о том, что мы рождаемся с четырьмя основными эмоциями: радостью, печалью, страхом и гневом, и поэтому жизнь наша лишь на четверть состоит из радости, и то если повезет, а все остальное время мы гневаемся, боимся или страдаем.

– Позвольте спросить: а как же любовь? – вскинула бровь Машенька.

– Любовь – это одна из форм желания обладать. Влюбиться можно только в то, чего не имеешь, и как только человек получает желаемое, пропадает и влюбленность, и страсть. Впрочем, может остаться страх потерять то, чем обладаешь – и это тоже верный признак любви. Так что можно сказать, что влюбленность – это желание, а любовь – просто страх.

– Довольно безрадостный взгляд на предмет.

– Это не я, а Платон.

– От него тоже ничего хорошего ожидать не приходится.

– Самая распространенная ложь в мире – я люблю тебя, – продолжила Вера. – Любовные отношения – всегда соревнования в том, кто чаще окажется виноват и кто кого бросит первым. Искусный игрок умеет так выйти из наскучившей связи, что другая сторона всю жизнь будет терзать себя чувством вины за то, что не смогла удержать, погубила и в целом профукала единственную, неповторимую, истинную любовь. Эти соревнования очень травматичны и совершенно безжалостны. Ни один психопат-манипулятор, ни один циничный политик-макиавеллист, ни один хитроумный дознаватель не сравнятся в коварстве, безжалостности, искусстве обмана и психологической интриги с двумя любящими людьми, стремящимися быть вместе. Вот почему любовные истории в искусстве и литературе обычно кончаются смертью – вы замечали? Спросите Родиона Александровича, он не даст мне соврать, правда?

Я заерзал в седле. Сибилла напускала на себя безразличный вид, но прядала ушами, явно с интересом прислушиваясь к разговору.

– Смерть создала все самые великие истории любви. В этом она точно намного опережает свадьбу, которая не создала ни одной. Обернись все иначе, запросто очень скоро могло выясниться, что в отношениях Ромео – ревнивец и контрол-фрик, Юлия – инфантильная и непостоянная, Тристан во всех женщинах ищет маму, которой у него не было, Изольда страдает комплексом спасателя, у Мастера тревожный тип привязанности, а у Маргариты – избегающий. Но пришла смерть – и спасла любовь. Поэтому во фразе «любовь побеждает смерть» нет никакого смысла. Они не враждуют. Странный человеческий мозг любит создавать вдохновляющие фантазии и воображаемые надежды, зато у лишенных иллюзий прагматичных насекомых все проще и экологичнее: самки пауков или богомолов просто убивают сделавшего свое дело самца, если тот не успел вовремя ретироваться, да и дело с концом. Кстати, о насекомых: вы знали, что муравьиная матка сбрасывает крылья после потери девственности и утрачивает возможность летать? Какая глубокая метафора, не находите?

Машенька вспыхнула и сверкнула глазами.

– Мне больше нравится пчелиная королева: когда она просыпается и осознает себя, то убивает своих потенциальных соперниц, еще спящих в маточниках.

– Бедная пчеломатка, – сокрушенно вздохнула Вера. – Все, кого она встречает за свою жизнь, пытаются убить ее, или она убивает сама.

– Всех, кроме самца, – ответила Машенька. – Он погибает сам, когда после спаривания пытается вытащить из нее свой пенис.

– Это тоже метафора?

– Безусловно: даже не пытайся вынуть свой пенис и убежать, если имеешь дело с королевой пчел.

– Мария Аристарховна, – прищурилась Вера, – я вижу, у вас как-то покраснел левый глаз, да? Что-то попало?

Машенька зарделась еще сильнее и с вызовом ответила:

– Представьте себе, да!

Мне захотелось провалиться на месте или, по крайней мере, свернуть куда-нибудь в сторону, но справа меня подпирала Медуза, слева – вороной жеребец Веры, а Сибилла, похоже, наслаждалась этой странной неожиданной пикировкой и не желала ни ускорять, ни замедлять шаг.

– Ну, главное, что не в волосы, – примирительно сказала Вера. – Потом вычесать бывает сложно, да и смывается с трудом.

– Видимо, поэтому вы стрижетесь так коротко! – почти выкрикнула Машенька. – Знаете, господа, мне стало душно, совершенно не могу тащиться этаким черепашьим шагом! Если пожелаете, догоняйте!

Она чуть коснулась пятками Медузы, та мгновенно взяла в галоп и стрелой понеслась через пустошь. Мы молча провожали ее взглядом.

– Зря ты так, – сказал я. – Она только пытается изображать из себя баронессу, а на самом деле еще просто маленькая девочка.

– О да, – откликнулась Вера. – Ей очень идет этот девичий образ, она прекрасно справляется с ним, а еще очень хорошо понимает, как он на тебя действует.

Я промолчал. Вдалеке белоснежная лошадь с маленькой фигуркой в голубой курточке и развевающемся белом шарфе уже долетела до берега ручья и стремительно неслась вдоль его русла в сторону старого парка.

– Я умею разбираться в своих чувствах, – сказал я.

– Неужели? Знаешь, любовь может открыть человеку многое, в том числе то, какой он дурак. И нужно быть готовым принять это знание. Женщина всегда выбирает сильного мужчину, чтобы забрать его силу; она делает его слабым, а потом бросает потому, что он слаб, снова уходя к сильному. Как ты думаешь, что стало с чудовищем после того, как красавица силой любви превратила его в человека? Лично я думаю, что она убила его. Ведь чудовище сделалось беззащитным. Вы ощущаете превосходство над женщиной, когда она стоит перед вами на коленях и сосет. Имейте в виду: на самом деле она вас ест. И намерена съесть полностью. Самое страшное чудовище то, в которое ты влюблен.

Машенька не вышла к обеду, чем меня очень встревожила: я был уверен, что она обижена не только внезапной агрессивной дерзостью Веры, но и тем, что я за нее не вступился. Я мыкался по Усадьбе, досадуя на свою слабость и беспокойство, невольно вспоминая слова Веры: мы не виделись с Машенькой всего пару часов, а меня уже захлестывала необъяснимая и незнакомая доселе тревога. К ужину я более или менее начал с нею справляться, но, когда Машенька снова не появилась за столом, мне стало настолько не по себе, что даже Вера посмотрела с сочувствием. Я расспрашивал, не приезжал ли за госпожой фон Зильбер ее белый автомобиль; никто ничего не мог сказать толком. Оставалось только подняться в Девичью башню и начать стучать дверь, но это решение, при всей кажущейся очевидности, выглядело уже совершенной крайностью, так что я просто ушел к себе в комнату, сел на стул и уставился в окно, ничего не видя перед собой и сотни раз мысленно нарезая внутри себя тревожные круги.

Морок спал около десяти вечера, едва только послышался тихий стук. Я в два прыжка пересек комнату и распахнул дверь. Машенька впорхнула внутрь и крепко обняла меня за шею.

Я почувствовал себя человеком, которому объявили, что диагноз рака в четвертой степени был ошибкой.

Некоторое время мы просто стояли, молча обнявшись. Потом Машенька шмыгнула носом, посмотрела на меня снизу вверх одним глазом и сообщила:

– Твоя Вера просто ужасна. Мне хочется ее убить.

Я заверил, что это чувство возникало неоднократно и у меня, в том числе задолго до появления Машеньки на свет.

– Прости ее, она такой человек.

– Ладно, я пощажу ее, но только ради тебя, – серьезно сказала Машенька.

Мы снова обнялись, и она прошептала:

– Так не хочу уезжать от тебя, расставаться с тобой... Ой, я же чуть не забыла!

Она наклонилась к брошенной на пол дорожной сумке, чуть покопалась там, достала что-то и сказала:

– Вот, это тебе.

В руках Машеньки я увидел небольшую стопку толстых тетрадей с пожелтевшими страницами, в старых, потертых обложках. Стопка была перевязана бумажной веревкой, как раньше перевязывали книги при переезде. На плотном картоне верхней тетради в углу чуть растекшимися от времени чернилами было выведено твердым, академическим росчерком:

Л. И. Зильбер.

Глава 20

Алина стояла посередине огромного круглого зала с потолком в виде полупрозрачного купола, сложенного из неярко светящихся матово-белых стеклянных пятиугольников. Неподалеку оживленно беседовали два человека: это были Шинкарев и Адахамжон. Кажется, они не замечали ее, но Алина попыталась окликнуть их, и тогда оба повернулись. Шинкарев выглядел приветливым и довольным, как человек, у которого жизнь сложилась иначе, чем было на самом деле, и улыбался всеми морщинами, изрезавшими его открытое дружелюбное лицо. Они начали что-то объяснять Алине, но она, хотя и стояла всего в нескольких шагах, ничего не могла разобрать, потому что слова доносились искаженно и глухо, как будто из-под воды, и Адахамжон сокрушенно и, кажется, виновато качал головой. Неожиданно откуда-то появилась щуплая девочка в большой черной кофте с капюшоном. Алина видела ее со спины. Она подошла к Адахамжону и Шинкареву, и те низко поклонились ей и по очереди поцеловали руку. Алина вдруг оказалась совсем близко к ним. Девочка повернулась: Алина снова увидела худое, фарфорово-белое, покрытое болезненной сыпью лицо наркоманки, но только глаза были другими – они светились лазоревым серебром. Девочка взглянула на Алину и произнесла:

– Мое имя Мария Аристарховна фон Зильбер!..

...Алина содрогнулась всем телом так, что ее подбросило на матрасе, и проснулась. Вместо купола над ней был потолок, такой белый, какой бывает только в больничной палате. С пробуждением сразу пришла боль, уже не столь сильная, как в первый день, но все-таки ощутимая – в голове, ребрах, во всем теле, – а потом Алина почувствовала, как ее затягивает обратно в вязкое забытье.

Первые сутки она спала практически непрерывно, лишь изредка приходя в себя и всякий раз с трудом осознавая реальность. Впервые это случилось, когда ее стали укладывать на носилки: она успела различить медиков в форменной синей одежде, торчащие из грязного потолка обломки рухнувшей стены и обрывки свисающих обоев, и тут же снова провалилась в цепенящую черноту. Наверняка она находилась в сознании, когда ее привезли в больницу, когда делали томографию и рентген, везли в операционную, вкалывали инфильтрационную анестезию и обезболивающее, но память этого не сохранила. Алина запомнила только, как, выныривая из сна среди ночи, заметила на соседней кровати сплошь перебинтованную, словно египетская мумия, неподвижно лежащую под капельницей фигуру, а второй раз увидела ее уже лишенной бинтов, неподвижно сидящей на краешке койки, освещенной холодным светом луны, и длинные темные волосы, словно змеи, ниспадали на плечи и грудь. Может быть, и это было лишь видением, как те, к которым Алина постоянно возвращалась, проваливаясь в сон: бесконечная, изнурительная круговерть образов, действий и разговоров – Шинкарев подсказывал, как получше ударить его доской, Адахамжон объяснял устройство пистолета, оба рассказывали Алине о своей жизни, о ее жизни, вообще о жизни, голоса не замолкали ни на секунду, покойники назойливо толклись в ее голове, а в конце обязательно появлялась девочка, всегда говорившая одно и то же:

– Мое имя!..

– ...Мария Аристарховна фон Зильбер, – прозвучало рядом, как отраженное реальностью эхо бесконечного сна, и Алина проснулась.

Это было на утро второго дня. У ее кровати стоял фактурный мужчина в безукоризненно белом халате, под которым виднелась столь же безупречная сорочка с респектабельным галстуком, с аккуратно постриженными седыми волосами и в очках без оправы. На лацкане халата блестел золотой кадуцей. За ним стояли еще двое, мужчина и женщина, в таких же идеальных халатах, тоже немолодые, респектабельные, хотя, и это как-то сразу неуловимо ощущалось, словно бы чуть ниже рангом. Еще трое или четверо образовывали в этой делегации третий ряд. Несколько медсестер и санитаров в синем толпились у двери.

– ...по распоряжению госпожи фон Зильбер, – повторил седой мужчина и слегка поклонился.

Голова у Алины гудела, как тяжелый колокол, по которому кто-то вдарил кувалдой, и уже начали отпускать анальгетики, потому она не сразу, но все-таки поняла, что к чему. Представительный мужчина в очках оказался главным врачом больницы, который в компании своего заместителя, заведующего отделением травматологии, лечащего врача и еще нескольких специалистов, которых Алина не в состоянии оказалась запомнить, явился сообщить, что ее переводят в лучшую палату платного VIP-отделения по настойчивой просьбе глубокоуважаемой Марии Аристарховны, подкрепившей оную просьбу полной оплатой всех услуг, каковые только могут понадобиться. У Алины не было сил выяснять что-то или противоречить. Когда двое санитаров со всей возможной осторожностью нежно усаживали ее в каталку, Алина посмотрела на соседнюю кровать: та была белоснежно пуста, как арктическая пустыня.

В просторный коридор VIP-отделения из двух высоких окон в северном и южном торце лился холодный свет, казавшийся ярче из-за витражных стекол, изображавших склоняющихся друг к другу старцев в античных тогах. Алине показалось, что ради нее высвободили весь этаж: было тихо, звонко, прохладно, пахло антисептиками и чистотой, а в палате ее встретило цветочное благоухание георгинов, пионов и калл, расставленных в вазах на тумбах, подоконниках и столах.

– Итак, у меня хорошие новости! – бодро сообщил заведующий отделением, через полчаса навестивший Алину вместе с лечащим врачом. К ней вообще теперь все ходили никак не менее, чем по двое, включая очаровательных молоденьких медсестер, которые мгновенно являлись в ответ на нажатие кнопки, чтобы сопроводить Алину куда потребуется, и даже меню с утра ей приносили вдвоем, почтительно ожидая, что она выберет на завтрак, обед и на ужин.

– Коллега, я тоже врач, можно без жизнерадостных прелюдий, – сказала Алина.

Впрочем, новости и в самом деле оказались неплохи и заключались в том, что в целом ей повезло. Несмотря на тяжелую черепно-мозговую травму, обошлось без субдуральной гематомы и трещин в костях черепа. Сломанные ребра не пробили легкие, хотя все шансы на это имелись, учитывая силу ударов и угол, под которым они наносились. Перелом орбиты левого глаза оказался неосложненным и не затронул собственно глазное яблоко. Сломанный нос пришлось вправлять, но и здесь ограничилось небольшой репозицией и тампонадой.

– Возможно, что даже пластика не понадобится в последующем, – оптимистично предположил завотделением, и лечащий врач энергично закивал.

Алина этого энтузиазма не разделяла: она видела себя в зеркале смартфона: чудовищно распухший, закрывшийся иссиня-черный левый глаз, правый обведен темным кругом, багровый нос величиной с баклажан, с резиновыми трубками, торчащими из-под тампонов в ноздрях.

Ей сделали укол обезболивающего и поставили капельницу. Она написала несколько слов благодарности Машеньке и снова уснула, а днем ее разбудила Зоя.

Собственно, это Зоя нашла ее в том полузаброшенном доме, среди руин, крови и трупов, через тридцать минут после того, как Шинкарев испустил свой последний вздох, а Алина потеряла сознание. Едва вырвавшись из рук правосудия и куда более цепкой хватки дюжины разгневанных и до глубины души оскорбленных мужчин, Зоя сразу помчалась на Лиговку, по пути отчаянно названивая попеременно Алине и Адахамжону. Увы, но он навзничь лежал у входа в квартиру, на месте глаза чернела дыра, а под головой растекалась лужа темной, густеющей крови. Коридор был завален обломками дранки и досок; в комнате вытянулся на полу изрешеченный пулями Шинкарев со страшно обезображенным и залитым кровью лицом, из которого торчали изломанные острые щепки. Алина сидела на полу, привалившись к стене, и Зоя в первый момент в ужасе подумала, что и она мертва тоже, как и девочка в большой черной кофте, свернувшаяся клубком на грязном матрасе.

– Она просто спала, представляешь? – сказала Зоя.

Девочку звали Галя Лукина, ей было пятнадцать лет, из которых не меньше трех она употребляла наркотики. К моменту, когда Алина увидела ее в компании Шинкарева, она не ночевала дома уже несколько дней, тусуясь в притонах то ли на Грибоедова, то ли на той же Лиговке. Мать ее отсутствия не заметила: возможно, причиной тому было патологическое алкогольное опьянение, а может быть, она просто путалась в своих семерых детях и с трудом их подсчитывала. В общем, с девочкой все оказалось просто, а вот Шинкарев внезапно принялся посмертно преподносить сюрпризы. Вернее, конечно, не он.

– Наверное, Адахамжон спешил и ошибся папкой, – предположила Зоя. – Там пусто: ни материалов уголовных дел, о которых он рассказывал, ни данных по платежам и прочего. Я попробовала по нашим контактам в полиции что-то узнать про него, но пока все морозятся. Какой-то человек-загадка получается этот Шинкарев.

– Да, видимо, Адахамжон просто торопился и перепутал что-то, – согласилась Алина, подумав, что их убитый товарищ ничего и никогда не путал и не имел привычки делать что-то невнимательно и впопыхах.

– Это я во всем виновата, – сказала Зоя. – Мне так жаль, как вышло все. Так жаль.

В больших глазах за стеклами круглых очков дрожали слезы; Зоя выглядела бледной, осунувшейся и даже дерзко взъерошенные волосы как будто сникли, а их насыщенный синий цвет поблек и потерял яркость.

– Ты не виновата ни в чем, – ответила Алина.

Звучало слабо, неубедительно, но на большее сил сейчас не было.

– Слушай, ты не знаешь, когда меня опрашивать будут? Сутки прошли, а еще не пришел никто. Я же человека убила.

Зоя не знала.

Ночью к Алине опять явились двое покойников и малолетняя наркоманка: все трое пребывали в превосходном расположении духа, громко разговаривали, хохотали, наперебой что-то рассказывали, и куда бы она ни пыталась от них скрыться, всюду следовали за ней по каким-то сумрачным коридорам, обветшалым залам с каминами, лестницам, пробирались через плотную драпировку, прикрывавшую потайные ходы, находили ее на чердаке, в подвалах и даже на крыше. Алина проснулась совершенно измученной и разбитой, а когда открыла глаза, то подумала, что сон продолжается и даже принимает какой-то совсем уже сюрреалистический характер, ибо на стуле рядом с ее кроватью сидел Эдип.

– Привет, – сказал он и улыбнулся немного грустно. – Как самочувствие?

– Эдик? – вопрос звучал глупо, но Алина не до конца была уверена в реальности происходящего. – Какими судьбами?

– Пришел навестить старую знакомую, – ответил Эдип. – Вот, даже не с пустыми руками, но вижу, что ты и так тут не особо нуждаешься.

Он приподнял руку и показал сетчатую авоську с несколькими апельсинами и три гвоздики.

– Очень тронута, спасибо, – настороженно поблагодарила Алина.

Эдип кивнул, встал, положил апельсины на стол, а гвоздики засунул в большую вазу к пионам.

– Выглядишь, конечно, не очень, – сообщил он после некоторой паузы, сострадательно взирая на Алину.

– Тот парень выглядит еще хуже.

– О да! – согласился Эдип. – Признаться, я за двадцать пять лет практики ничего подобного не видел. Ладно, выдавленный глаз и проломленная теменная кость, дело житейское, хотя ударом доской, да еще и плашмя, ее сломать затруднительно. Но вот разрубленный обломком этой самой доски рот, вместе с мягким небом и носоглоткой, чуть ли не до самого первого позвонка – это, как говорится, мое почтение. Снимаю шляпу.

– Слушай, Эдик, – сообразила Алина, – значит, судебно-медицинскую экспертизу уже проводили?

– А как же. Ведь почти двое суток минуло.

– То есть следственные действия уже ведутся?

– Полным ходом.

– Тогда почему меня еще не допросили?

Эдип усмехнулся.

– А зачем? Ведь тебя, Алина Сергеевна, там не было.

Алину снова охватило ощущение нереальности происходящего.

– Как не было?!

– Ну вот так, – развел руками Эдип. – Ни тебя, ни несчастного мальчишки-стажера. Даже этой маленькой наркоманки не было тоже. А был только потерпевший, который вел антиобщественный и маргинальный образ жизни, и неустановленное лицо, которое на почве внезапно возникших неприязненных отношений обломком доски нанесло потерпевшему травмы, повлекшие смерть. Вот и всё.

– Эдик, – сказала Алина, – я выпустила в него семь пуль.

– Каких пуль? – Эдип смотрел на нее, и в его глазах, в невеселой улыбке Алина увидела какую-то печальную мудрость. – Я лично проводил патологоанатомическое исследование и никаких пуль не нашел. Все отражено в экспертном заключении. Если ты, конечно, не захочешь его оспорить.

Алина промолчала. Эдип поднялся, подошел к двери и обернулся:

– Каким-то невероятным образом, вопреки всему, ты опять приобрела новых, очень влиятельных друзей. Не знаю, как у тебя это получается.

Он немного помялся у порога, как будто хотел сказать еще что-то, но произнес только:

– Прощай, – и вышел.

На третий день дела пошли на поправку. Призраки наконец оставили ее в покое, и Алина впервые проспала всю ночь, провалившись в сон, как в темную глухую перину, мягкую и уютную. Цветы в палате поменяли на свежие. Тампоны из носа, к огромному облегчению, извлекли, и опухоль вокруг левого глаза немного спала. Сломанные ребра порой простреливали острой болью, но, если приспособиться и помнить, в каком положении нужно лежать, ситуация стала терпимой. Сообщение Марии Аристарховне фон Зильбер было доставлено, но оставалось пока непрочтенным. Зоя звонила и писала несколько раз в день: рассказывала о состоянии текущих дел, а еще о том, что так и не узнала, кого же на самом деле убила Алина в том роковом доме. Потом приехал отец, свежий, трезвый и бодрый, и принес прекрасные новости: нашелся инвестор, готовый не просто вложить деньги в новый проект, а выкупить у того самого зловещего генерала его старый бизнес и снова впустить в долю в обмен на работу генеральным директором.

– Я предвидел, что без меня они просто загубят дело! Видимо, все пошло совсем плохо, и генерал стал срочно искать, кому скинуть проблемный актив. Ну, а эти ребята совершенно логично решили, что самым правильным будет вернуть меня в управление, и тогда ситуация изменится. Да, они дают всего тридцать процентов, но я еще поторгуюсь!..

– А что за инвесторы, папа? – спросила Алина.

– Какой-то фонд, такое название еще, египетское... кажется, «Фивы».

Отец еще долго рассказывал про инвестиции и перспективы. О том, как Алина попала в переделку, которая привела ее на больничную койку, он спросить позабыл.

В понедельник Алина заговорила о выписке. Собравшийся консилиум – главный врач, заведующий отделением, лечащий врач, терапевт, – после некоторых колебаний постановил, что к четвергу можно будет перейти на амбулаторное лечение. А во вторник в мессенджер пришло сообщение:

* * *

Утром в четверг Алина приехала домой, в место, где, как известно, от всего помогают и стены, даже если они хранят дырки от автоматных пуль и воспоминания о том, кто черным призраком явился некогда к ней на помощь, спас, увлек за собой в жизнь настолько необычайную, что сейчас, по прошествии времени, во многое даже не верилось, а потом точно так же, как призрак, бесследно исчез.

Бывают воспоминания, от которых хочешь избавиться так же сильно, как и сохранить в своем сердце навечно.

Алина смыла чужие больничные запахи и кое-как привела себя в порядок. Конечно, на встречу выпускников с таким лицом она бы вряд ли пошла, но люди, пригласившие ее на поминки, явно были осведомлены как об обстоятельствах смерти Адахамжона, так и о том, как получены ее синяки и травмы.

Без четверти три за Алиной прибыл автомобиль, черный V-class с двумя роскошными глубокими креслами и перегородкой между водителем и салоном. Город, окутанный влажной дымкой, неспешно проплывал за дымчатыми стеклами: недвижные деревья погруженного в осеннюю дремоту парка, давно знакомые дома, перекрестки, проспекты, мосты – все было таким, как и всегда, и в этой обыденности Алина чувствовала поддержку. Так в холодной семье, где не умеют сострадать и показывать чувства, пытаются помочь в горе тем, что держатся подчеркнуто равнодушно и делают вид, что ничего не случилось.

Автомобиль пересек по мосту темные воды неширокой реки и въехал на Аптекарский остров. Справа за аллеей виделся старинный трехэтажный особняк: некогда пребывавшая в сумрачном запустении, грозная Вилла Боргезе, пристанище людоедов и ведьм, ныне была аккуратно отреставрирована – розовая, умытая, благообразная, похожая на исцелившегося алкоголика, которого родственники привели в порядок, причесали и вставили зубы. Внутри расположился юридический факультет, где обучали будущих судей и прокуроров, против которых, как хорошо известно, бессильна любая инфернальная нечисть. Слева за коваными решетками ограды был сад; высокие деревья из последних сил удерживали на ветвях налитые тяжелым багровым золотом листья над террасами деревянной купеческой дачи и живописным прудом. Вдалеке на другом берегу в мглистом воздухе желтели фасады дворца.

Алину встречали. У парадной высокого дома напротив сада стоял немолодой, крепкий мужчина в черном костюме и черной рубашке, с густыми, зачесанными назад волосами, в которых ярко белели седые пряди; на шее висели очки на серебряной цепочке. Он протянул руку – на пальце тускло блеснул золотом крупный перстень с печаткой, – помог Алине выйти из автомобиля и представился:

– Меня зовут Амон, я дядя Адахамжона. Благодарю, что нашли время и силы приехать.

Дом был из тех, что называют «академическими»: широкая лестница почтенной парадной, мозаичная плитка, высокие двустворчатые двери квартир, гулкое эхо, чистота и цветы на окнах с сохранившимися витражами. Лифта не было, и Амон почтительно поддерживал Алину под локоть, пока они поднимались на пятый этаж.

– Наш дед приехал в Ленинград сразу после войны, – сказал Амон. – Он был ученым-биологом, возглавлял кафедру в университете, тогда и получил здесь квартиру. Она довольно большая, мы долго жили тут всей семьей.

Квартира действительно оказалась огромной: высоченные потолки, просторные коридоры и анфилады комнат, наполненных со вкусом подобранной старой мебелью, запахом книг, мастики и тишиной, которую сейчас нарушали только шепот и шарканье ног. Едва Алина вошла, ее встретили пожилой мужчина, одновременно похожий и на Адахамжона, и на его дядю, и невысокая женщина с заплаканными глазами. Оба были одеты в черное.

– Отец и мама, – шепнул на ухо Амон.

– Спасибо вам! – сказал мужчина и осторожно пожал руку Алине. В его глазах блеснули слезы.

– Спасибо! – повторила женщина, заключая Алину в крепкие объятия.

Подходили другие люди: молодые и старые, мужчины и женщины; двое высоких юношей подвели под руки совсем седую маленькую старушку; красивая девушка обняла Алину, а потом то же самое сделали и ее сестры, причем к самой маленькой ей пришлось нагибаться; все были в черном, тихие, очень почтительные, и все почему-то говорили «Спасибо!».

– Брат... сестра... двоюродный брат... троюродный дядя... прабабушка...

В большой гостиной, за двумя высокими окнами которой виднелись тяжелые оранжево-красные кроны деревьев и дворец за рекой, был накрыт длинный стол. Алину посадили рядом с родителями Адахамжона, справа занял место Амон. Алкоголя не было, зато имелся совершенно восхитительный плов, лепешки и домашняя лапша с куриным бульоном.

– Если почувствуете, что устали, дайте знать, – тихо сказал Амон.

Алина продержалась до второй перемены блюд, когда подали сладкое и изюм, и поднялась из-за стола. Голова немного кружилась.

– Я хочу подышать воздухом, – сказала она, и Амон проводил ее на небольшую треугольную террасу, выходившую во внутренний двор. Вокруг были угловатые железные крыши, мансарды и широкие трубы, над которыми дышало холодом серое небо.

– Не возражаете, если я закурю? – спросил Амон.

Алина не возражала. Он достал длинную черную сигарету и лязгнул крышечкой золотой зажигалки.

– Почему меня все благодарят? – спросила она.

– Вы убили убийцу нашего родича. Для всех вы герой.

«Тебя там не было, – вспомнила Алина. – Ни тебя, ни несчастного мальчишки-стажера».

Амон поднял руку и глубоко затянулся. Перстень на его руке оказался ближе, и Алина смогла рассмотреть гравировку: странная двузубая корона и три точки над ней.

– Вся наша семья была так или иначе связана с наукой, – сказал он. – И дед, и отец, и мой брат – он врач-онколог, между прочим, очень известный. Но Адахамжон решил почему-то пойти в полицейские. Мы не отговаривали его, решили, что каждый волен выбирать свой путь самостоятельно, но, видимо, зря. Я знал, что такая работа не для него.

– Почему?

– Потому что он не сумел выстрелить, когда это было нужно. Не смог убить человека. А вы смогли.

– Звучит как довольно сомнительная похвала.

– Вовсе нет, – серьезно ответил Амон.

Некоторое время они молчали. Табачный дым ароматным туманом плыл над двором.

– Знаете, случилась престранная вещь, – задумчиво сказала Алина. – Пропали все данные по убийце вашего племянника, которые, собственно, и привели нас в тот дом: материалы уголовных дел, информация о банковском счете, вообще все, что нашел Адахамжон. Так что я даже не знаю, кем был тот, кого я убила.

– О, будьте уверены: он был законченным негодяем! – заверил Амон. – Вам не стоит об этом переживать. Я бы, если позволите, высказал предположение, что вам вообще не следует беспокоиться более ни о чем вовсе. Отдыхайте, набирайтесь сил. Вы это заслужили.

– Вы сказали, что вся ваша семья была связана с наукой. А чем занимаетесь вы, Амон?

Он усмехнулся.

– Я помогаю хорошим людям. Сейчас вот вам, например.

На прощание Алина снова прошла через череду объятий и благодарностей. Внизу у парадной стояли два автомобиля: минивэн для Алины, рядом с открытой дверцей которого уже ждал водитель, и большой черный джип.

– Мне было очень приятно познакомиться с вами лично, – сказал на прощание Амон. – Если что-то понадобится, не раздумывая, обращайтесь. Буду счастлив помочь.

Алина смотрела, как он сел в черный джип. Она доверяла своей памяти, но уже в салоне минивэна открыла фотографию на смартфоне и на всякий случай перепроверила: номера на автомобиле Амона были теми же, установить принадлежность которых не смог ни знакомый из ГИБДД, ни оперативник Чекан, ни племянник Амона, Адахамжон. Теперь это уже не казалось столь странным.

Вечером в пятницу в гости приехала Зоя и долго рассказывала о том, как идут дела на работе, про табличку, которую так и не изготовили, про клиентку, потерпевшую сначала от инъекции красоты, а ныне обратившуюся, чтобы зафиксировать вред здоровью после применения купленного с рук по знакомству средства для ингаляции, про младшую сестру Вику, которая снова пошла в школу. Алина ждала.

– В общем, пришли результаты анализа ДНК Марии фон Зильбер, – наконец сказала Зоя.

Она помялась, странно взглянула на Алину и полезла в сумку.

– Вот, я распечатала, но могу в двух словах.

– Не томи.

– Исследование проводила Нечайкина у себя в лаборатории, а ты знаешь ее, она педантка и перфекционистка, я подумала, что для такого дела подойдет идеально. Переделывала несколько раз, ибо не могла осознать результаты. Сказала мне, что образец, вероятно, испорчен или загрязнен, но я попросила отправить итоговые данные, как есть. Помнишь, мы говорили, что доля транспозонов в геноме жертв Сфинкса превышает норму в два раза? Так вот, у нашей юной знакомой транспозоны составляют более 90 %, а количество аномалий в нуклеотидах ДНК получится определить только оценочно, и оно составит точно более десятков, может быть, сотен тысяч, при одной-двух сотнях у обычного человека. Добавь сюда еще аномальное расположение энхансеров в зонах ускоренной мутации, и станет понятно, почему Нечайкина предпочла не верить глазам своим: строго говоря, с точки зрения генетики, при наличии человеческого набора хромосом ДНК, Мария фон Зильбер не является человеком. Это дико звучит...

– Нет, почему же, – негромко сказала Алина.

– ...но тут какой-то генетический кот Шредингера: она и человек, и нечеловек одновременно, как будто вампир какой-нибудь, ну или химера...

– Или очередная идеальная жертва для Сфинкса. Похоже, у нас все-таки продолжатель, и тогда он нападет еще дважды: на Машеньку и еще на одну, неизвестную нам носительницу генных мутаций.

Зоя кивнула.

– Это еще не всё. Не знаю, важно ли, но... В лаборатории так вдохновились аномальным генетическим образцом, что провели с ним несколько разных исследований, просто чтобы посмотреть, какие результаты будут давать другие виды тестирования. В том числе сделали анализ на хорионический гонадотропин в слюне. Объем материала мал, возможны погрешности, но... скорее всего, Мария Аристарховна фон Зильбер беременна.

Глава 21

Тусклый отсвет зари на востоке едва коснулся темных сводов небес над северным горизонтом. Я просидел с записками старого Зильбера всю ночь до утра: начал чтение у себя в комнате, но потом спустился в Библиотеку, чтобы иметь возможность справляться при необходимости в книгах. Болела спина, и давно оплавились свечи, и дымил немилосердно камин, угасавшее слабое пламя которого уступало ледяному влажному воздуху, затекающему в дымоход вместе с тяжелым туманом. Ночи стали по-настоящему холодны, а Аристарх Леонидович экономил: газовая котельная, расположенная в цоколе Западной башни, подавала тепло только в жилые комнаты, так что к утру залы первого этажа выстужались до изморози, а в Библиотеке приходилось сидеть в пальто и жечь камин, чтобы не окостенеть окончательно.

Часы в углу устало захрипели, словно при смерти лежащий курильщик медленно набирал воздуху в грудь перед тем, как сказать последнее слово. Всю ночь они исправно отбивали час, половину и четверть, и у меня было чувство, что делали так исключительно из-за меня, а потому осуждающе косились из своего сумрачного угла, сетуя, что я лишил их ночного покоя. Ныне массивная минутная стрелка готова была коснуться шести, означая половину восьмого часа. В предутренней тишине откуда-то с кровли донесся отчетливый петушиный крик. По голосу было трудно понять, но кажется, то кричал Резеда: похоже, Лаврентию вчера не повезло в карты.

Тетради Леонида Ивановича Зильбера, которые принесла мне вечером Машенька, содержали записи, сделанные в период с 1988 по 1989 год во время работы над двумя его книгами: желтоватые листы в линейку и клеточку, в твердых и мягких обложках, были исписаны заметками, не вошедшими в опубликованные тексты по причинам, ставшим по прочтении более чем очевидными. Стопка тетрадок выглядела так, как будто порывистая влюбленная девочка схватила их кое-как впопыхах, первые, какие попались под руку, но обманываться этим впечатлением не следовало: я объяснил Машеньке свой интерес к дневникам ее деда тем, что прочел его книги – и вот, получил ровно те записи, которые делались во время работы над «Историей русских иллюминатов» и «Философскими основами генетики», хотя можно было быть совершенно уверенным, что мемуарное наследие Леонида Ивановича Зильбера этим далеко не исчерпывается. Мне много раз приходилось видеть, как мгновенно совершается в Машеньке переход от непосредственной взбалмошности, с которой она несет трогательную околесицу и смешно путает слова, к проницательной рассудительности, даже мудрости.

Вера видела в этом угрозу.

Я это обожал.

Некоторые страницы были сплошь исписаны черновыми фрагментами текста, пространными философскими размышлениями и подробными экскурсами в историю; на иных имелись только короткие заметки, порой неразборчивые или старательно вымаранные. Я пробегал их глазами, какие-то пролистывал, на некоторых задерживался подробнее; мне нужно было найти кое-что совершенно конкретное, и, пока я искал, разрозненные записки выстроились в подобие причудливого повествования.

10.02.88 г.

«Нефилимы сочетали в себе божественное и человеческое, небесное и земное. Таковыми же были и античные боги – сколько прекрасные, столько же и жестокие потомки союза небесного Урана и земной Геи. Представление о Божественном гене убийцы внутри человека – одно из первых знаний нашей цивилизации. Древнейшим произведением искусства является Штадельский человеколев, странная фигурка, найденная в пещерах Швабского Альба. Сорок тысяч лет назад, на заре человечества, неизвестный художник вырезал из звериной кости гибрид человека и льва. Такие существа именуются териантропами, их изображения находят на скальных стенах от Европы до индонезийского Сулавеси. Это означает, что люди осознавали присутствие скрытого в них гена Идеального Хищника еще до того, как начали расселяться по миру, во времена, когда вели счет по пяти пальцам одной руки, не знали ничего о земле, звездном небе над головой, и уж точно ни о каком моральном законе внутри».

«Человеколев соединяет черты высшего и низшего: человека, идеального убийцы с Божественным геном, и низшего, самого грозного хищника животного мира – иранская мантикора, бирманская манусих, индуистская пурушамрига, египетский сфинкс. Долгое время считалось, что эти образы – лишь символ, но позже выяснилось, что в них довольно буквального».

«Прим.: Платон говорил, что нужно истреблять слабых и соединять лучших с лучшими, но мало кто из читавших его „Государство“ задавался вопросом, кто есть лучшие».

11.03.88 г.

«Едва первые зерна пшеницы упали в плодородную землю Междуречья и долины Нила, положив начало древнейшим цивилизациям, как внутри них сформировались сообщества, хранившие знание о гене Божественного зверя; архаические боги с их птичьими и звериными головами есть характерное отражение этого знания. Александра Македонского изображали на монетах с бараньими рогами, чтобы засвидетельствовать его божественное происхождение, и даже в христианской традиции имеется святой Христофор, изображаемый с головой пса.

Во всякой религии мы встретим истории про потерянный рай совершенства, долгий путь к его новому обретению, невероятные способности тех, кто достиг успеха на этом пути, и представление о божестве, которое приходит или придет в мир, проявившись через человеческую природу. Во всех религиозных системах есть также понятие чего-то высшего, содержащегося в человеке, что трактуется обычно духовно: душа, искра божия и пр.

Только древние посвященные знали, пусть и не понимая до конца истинной сути, что Божественный ген есть нечто, лежащее в области рационального. Развить его и помочь проявиться ради совершенствования человеческой природы до состояния, подобного прародителям нефилимам, а потом и Сынам Божиим, стало их целью.

Так появились те, кого потом стало принято называть иллюминатами. Кто осознает, что движение к божественному есть возвращение к Идеальному Хищнику, Древнему Зверю».

25.04.88 г.

«Наш мозг развился избыточно для целей эволюционной борьбы и, единожды начав генерировать абстрактные идеи, позволявшие действовать сообща большому количеству людей, принялся льстить нам, смягчая страх смерти и создавая иллюзии о загробной жизни, чудесах, бессмертии и добрых богах. Это морок, сквозь который тем не менее вполне различима реальность: человек – часть животного мира, смерть – конец жизни, не бывает чудес, есть только до времени непознанное наукой, наше бессмертие – в делах, которые мы оставим после себя, а главное свойство любого божества есть возможность безнаказанно убивать, когда и кого заблагорассудится».

27.04.88 г.

«Магизм – уловка, отвлекающая недалекий ум от истины. Символ не работает сам по себе, он не меняет реальность, не исцеляет и не приносит смерть. В нем содержится закодированная информация, вполне рациональное знание, а вот оно может лечить, убивать и изменить мир».

«Из древнейших знаний о Божественном гене, переданных в мистериях, символах, скрижалях и картах, вышла вся метафизика, мистические школы и оккультные науки последующих тысячелетий, так или иначе взаимосвязанные друг с другом: алхимия, теургия, астрология; розенкрейцеры, мартинисты, масоны и другие в разной степени заимствовали их, передавали, искажали, интерпретировали и пытались применить практически. Алхимики искали способ обожения человеческой природы при помощи некоего эликсира, так называемого философского камня, или внутреннего делания. О том же писал Христиан Розенкрейц в своей „Химической свадьбе“, в этом же направлении размышляли и наследовавшие розенкрейцерам мартинисты.

Это послужило для некоторых основанием считать иллюминатов неким звеном, связующим все тайные общества мира, стоящим над ними управляющим центром, что есть совершенная бессмыслица с фактической стороны дела, но онтологически верно.

NB: термин „иллюминаты“ я употребляю, уступая сложившемуся клише; на самом деле это сообщество не имеет названия, хотя бы потому что ничто тайное не может быть поименовано.

Наиболее аутентичным было иносказательное обозначение „неизвестные старшие“, которое использовали в античности и раннем средневековье, но в книге я буду использовать привычное публике название „иллюминаты“».

01.05.88 г.

«Тайные общества – как глубоководные рыбы, они лопаются, если их вытащить на свет из подводной тьмы. Правда, иногда лопаются привычные теории о существовании тайных обществ, если их хорошо рассмотреть при свете.

Обыватель любит новеллы о „мировой закулисе“ или „теневом правительстве“, непременно составленном из тех же иллюминатов или масонов, представляя оное как некий идеологический и организационный монолит, единый во мнении о собственных средствах и целях. Как обычно, примитивное сознание стремится все упростить и свести к элементарным оппозициям: зло и добро, плохой и хороший, умный или дурак, – не слишком заботясь о том, что не в состоянии определить для себя критерии ни одного из этих понятий.

Меж тем даже в коллективе из восьми человек, возьмись они вместе за работу, тут же вспыхнут противоречия и дойдет до скандалов и ссор. В небольшой конторе человек в тридцать непременно обнаружатся подводные течения и интриги, хотя дело может идти только о жалких окладах, влиянии на недалекого начальника и повышении собственной значимости в пространстве от кульмана до курилки. В крупном НИИ образуются целые коалиции, заключаются временные союзы, ведутся настоящие военные кампании – что же говорить про организации и сообщества, контролирующие рычаги управления в масштабе всей современной цивилизации! Тут происходит своя борьба, тем более беспощадная, чем более скрытая от глаз большинства, сталкиваются доктрины и взгляды на развитие человечества, рушатся и строятся заново системы противовесов и сдержек; здесь настоящие первобытные джунгли, в которых, каких бы голубей мира не выпускали из руки марионеточные правители государств, никогда не прекращается война всех против всех, и каждая группа и общество имеют свои ресурсы, структуру, приверженцев, цели.

В отношении „неизвестных старших“, иллюминатов, справедливо то, что они самые древние, о них менее всего достоверно известно, влияние их незаметно в той же степени, сколь велико, а цели значительно превосходят планы по захвату контроля над ресурсами и даже глобальных социальных преобразований.

Деньги, власть, оружие, наука, магия, кровь – всего лишь инструменты для трансформации человека как вида».

19.09.88 г.

«Сегодня хотел написать посмешнее про рептилоидов в их связи с мифологией иллюминатов и вспомнил, как два года назад на конференции по генетике во Франкфурте познакомился с уже довольно пожилым коллегой из берлинской Гильдии Розы, который как раз и придумал ввести в культурный обиход этот комический образ. Он сказал, что это стало следствием размышлений о происхождении Божественного гена, который остается загадкой, если, конечно, не принимать на веру метафизической версии о неких ангелах или фантастической – об инопланетянах. Выдумка оказалась удачной, вполне в духе иллюминатов, привыкших скрывать случайно проникающую в культурное пространство правду грудой нелепого вымысла.

Впервые это было проделано после того, как тщеславный и глупый Вейсхаупт, благодаря которому само слово „иллюминат“ стало общественным достоянием, слишком громко принялся заявлять о себе, а пронырливый аббат Барруэль заметил движение скрытых пружин в механизмах, запустивших Французскую революцию. Тогда пришлось арестовать и долго, беспощадно пытать небезызвестного графа Калиостро, пристрастно допрашивая его именно об иллюминатах и мгновенно передавая газетчикам все, что он выдумывал в ужасе и отчаянии, пока над баснями о таинственном Сен-Жермене не стали смеяться даже самые наивные бюргеры. Рептилоиды тоже вышли замечательно смешны, и я от души поздравил коллегу с этой удачей, посетовав, что мне не хватает чувства юмора даже на то, чтобы забавно о том рассказать.

В итоге я написал пару страниц о том, как двое комедиантов от литературы соорудили фельетон про Закон Пятерок, искусно смешав истину и глупые вымыслы. В то время это было чрезвычайно кстати, ибо на правду случайно наткнулся какой-то компьютерщик, решивший применить пятеричное исчисление в своих кодах, хотя я не вполне понимаю, что это такое. Именно пятеричное исчисление является древнейшим из известных человечеству, ибо берет начало от простого счета по пальцам руки, и на нем построены все наши расчеты, в частности, сделанные адептами Гильдии Северной Зари, которыми я пользуюсь и поныне.

Кстати, тот коллега во Франкфурте познакомил меня с очаровательной юной барышней, зеленоглазой, с темными волосами с глубоким золотистым отливом, лет шестнадцати с виду, на красоту которой я не мог не обратить профессионального внимания. Вначале он представил ее как племянницу, но, когда она отошла, шепнул, что ей якобы более семисот лет, на протяжении которых она поддерживает жизнь неким составом, созданным ее отцом-алхимиком. Трудно сказать, правда это или нет, хотя с точки зрения науки теоретически такое возможно. Я вспомнил сейчас об этом потому, что та барышня живо интересовалась нашей Гильдией и спрашивала про Компендиум. Ее осведомленность меня насторожила, и сейчас, когда я вспоминаю тот случай, мне делается не по себе».

12.12.88 г.

«Представьте себе огромный, разросшийся дикий сад. Вы знаете, что в нем осталось несколько плодовых деревьев – нет, не так: деревьев, в которых, возможно, есть гены яблонь, груш или слив. Вам требуется превратить это заросшее дичком и колючками место в цветущий уголок первозданного рая, каким он был раньше, и вот вы приступаете к делу: пытаетесь найти уцелевшие плодоносящие деревья – а это непросто, ибо плоды на них редкие, мелкие, кислые, совсем не похожие на те, что требуется получить вам, – а в иных и вовсе почти невозможно различить благородство породы, и требуется время и особый подход, чтобы оно проявилось. Вы тщательно скрещиваете их друг с другом, следя за чистотой рода, наблюдая происходящие изменения, поддерживая или без всякой жалости уничтожая, если окажется, что долгий труд привел лишь к деградации и вырождению, и тогда начинаете все по новой.

Вот чему я уподоблю нашу тысячелетнюю миссию.

Эволюция человека не остановилась; этот процесс идет и поныне, просто с невероятной скоростью несущееся историческое время не дает нам его заметить. Кайнозойская эра подходит к концу, и совершенно неважно, какими технологическими новациями окружило себя высшее теплокровное, самый удачливый на сегодняшний день хищник: они могут повлиять только на характер эволюционных мутаций, но не остановить их. Все забыли о том, что мы есть животные, и как животные обречены эволюционировать или исчезнуть.

Евгеника это метод взять процесс эволюции под контроль, чтобы вывести в итоге генетически чистую особь, носителя гена Божественности, который положит начало новому человечеству».

01.01.89 г.

«Веками работа велась с династиями правителей: их божественность подтверждалась не только славословиями прикормленных священнослужителей, но прежде всего тем, что у истоков любого королевского рода и знатной фамилии всегда стояли безжалостные убийцы, прославленные своей жестокостью воины, носители Божественного гена, умевшие подчинять других своей воле.

Прим.: есть сведения, что Людовик XIV мог лечить наложением рук, но я не уверен в достоверности этой информации. Род Бурбонов тогда уже находился в стадии вырождения. В Японии же до сих пор император официально считается потомком бога солнца.

Довольно долгое время этот метод работал, а „неизвестные старшие“ тщательно следили за качеством династических браков. Однако все чаще в монарших родах после определенного порога начинали накапливаться рецессивные мутации, вызванные ограниченностью используемого генетического материала, из которых выпученные глаза Птолемеев, патологическая габсбургская челюсть или гемофилия были меньшим из зол. Начиная с XIV века в опекаемых нами родах участились случаи сумасшествия, влекущего тяжкие следствия: так, правление безумного Карла VI привело к фактическому распаду Франции. Для прерывания выродившихся династий использовали перевороты, войны, революции, бунты, причем впервые к этому средству пришлось прибегнуть еще за тысячу лет до нашей эры, когда вследствие так называемого „заговора в гареме“, устроенного одной из жен фараона Рамзеса III, ему перерезали горло. Тогда это сочли частным случаем, и довольно долго ничего подобного не происходило, пока в XV веке для того, чтобы прервать династию Ланкастеров, возглавляемую безнадежно сумасшедшим Генрихом VI, не пришлось устраивать Войну Алой и Белой розы.

Прим.: династия имперских князей Рейсс завершилась душевнобольным Генрихом XXIV; последними в королевском роду Виттельсбахов были психически больные братья Отто I и Людвиг II; испанская ветвь Габсбургов прервалась бесплодным и „очарованным“ Карлом II; Георг III, Мария I, Филипп V (более 40 сл.)

К XVI веку многим стало понятно, что идея селекции на основе правящих родов себя исчерпала. Мнения разделились. Гильдии старого толка продолжили работать со знатью, делая ставку на периодическое расширение генетического разнообразия и обновление генома элит через революции и перевороты, когда молодые убийцы-пассионарии создавали свои династии, но увы: на обновленной змеиной шкуре рано или поздно проступал старый узор.

Гильдии нового толка стали искать способы найти Божественный ген средствами древних и новых наук».

14.03.89 г.

«Я написал в книге, что первым известным представителем нашей фамилии является Иегуда Зильбер. На самом деле это не так. Первым был некий доктор ди Ардженто, родом с Сицилии. Настоящее имя его неизвестно, ибо Ардженто – прозвище, данное вследствие странной аномалии: при некоторых обстоятельствах кожа и глаза его начинали явственно отливать серебром. После принятия испанской королевской четой Альгамбрского эдикта о выселении евреев в 1492 году жители деревни, среди которых доктор жил много лет и которых лечил иногда безвозмездно, разграбили и сожгли его дом, а самого жестоко избили и выгнали прочь. Он ушел, но ночью вернулся, и к вечеру следующего дня в деревне не осталось в живых ни мужчин, ни детей, ни женщин, ни стариков, ни даже домашней скотины и птицы – таким сильным был яд, которым доктор ди Ардженто отравил их колодцы.

После этого ди Ардженто отправился на материк и осел в Зальцбурге, где обзавелся семьей и сменил фамилию на более подходящую новому месту жительства – Зильбер. Его старший сын Иегуда перенял от отца таланты к медицинской науке и стал одним из соратников знаменитого Парацельса, который познакомил его с Гильдией Четырех, небольшим местным сообществом иллюминатов, в котором состоял сам. Они одни из первых осознали необходимость иного подхода к поиску и селекции Божественного гена. Иегуда не унаследовал от отца странной особенности, определившей его прозвище, а потом и фамилию, но у Магды, дочери ди Ардженто и сестры Иегуды, в минуты гнева или любовной страсти глаза сияли как серебристые звезды. К сожалению, тогдашний уровень развития науки не позволял провести глубоких исследований генома. Гильдия Четырех, как и другие, отказавшиеся от идеи работы с правящими династиями, обратились к алхимии, астрологии и алгебре.

Поначалу Гильдии нового толка активно обменивались знаниями друг с другом. Каждая разрабатывала свою методику необходимых расчетов, а потом обогащала ее за счет достижений других. Энтузиазм был неслыханным: члены Гильдии находили – во всяком случае, они так считали, – носителей гена истинного Божества в хижинах и дворцах, шли в разбойничьи притоны и в сомнительного толка трактиры, выкупали падших женщин у сутенеров, не останавливались перед похищением младенцев, если родители отказывались продавать их за деньги. Менялась структура Гильдий: главой и центром становились новообретенные наследники нефилимов, а прочие иллюминаты выполняли роль кураторов, воспитателей и защитников – последние образовали отдельный сословный круг под названием „молчаливое братство“. В итоге баварской Гильдией Лунного Серпа командовала бывшая проститутка, а в Роттердаме верховодил разбойник, которого за огромную взятку спасли из рук палача.

Все это, конечно, повлияло на трагическое развитие последующих событий.

P. S. Жаль, что в книжке про это все не напишешь».

09.04.89 г.

«Первый египетский сфинкс был создан в период Древнего царства и изображает царицу Хетепхерес.

Сфинкс – существо женского рода: ее имя происходит от древнегреческого Σφιγγός, или „сфинга“, что означает „душительница“. Это божественное существо забирает не только жизнь, но и душу, материальную форму которой Платон и Аристотель видели в человеческом дыхании.

Штадельский человеколев на самом деле человекольвица, женское божество из сердца Европы, старшая сестра львиноголовой египетской богини Сехмет.

Божественный ген, как и способности мага, дар колдуньи или проклятие убийцы, передается по женской линии рода.

Согласно одному из апокрифов, Антихрист, этот Черный бог позднейших религий, истинный человекоубийца, явится в мир от союза мужчины с волчицей. Это, безусловно, есть оборотень, женский символ Идеальной хищницы в тех культурах, которые не слишком близко знакомы со львами.

В свете этих наблюдений умилительные анимализмы любви: кошечка, лисичка и прочие – приобретают новые, пикантные смыслы.

Прим.: оборотень как мифологический образ символизирует совершенного хищника, превосходящего и человека, и зверя. С точки зрения теории Божественного гена оборотничество может быть как негативной мутацией в роду носителя, так и маркером нарастающих изменений в геноме и скорого рождения представителя чистого гена. Принято считать, что оборотень непобедим в единоборстве силами обычного человека и справиться с ним может только настоящий герой.

Однако против женщины-оборотня ни у одного героя нет никаких шансов».

27.05.89 г.

«Вычисления и научные изыскания Гильдий привели их к подтвержденной гипотезе, что Новый человек, с которого начнется трансформация всего человечества, родится от Девы с максимально развившимся Божественным геном, и достойного ее мужчины, также происходящего из древнего рода героев: парафраз античных мистерий, брака богини и смертного воина.

Дева будет обладать совершенной красотой, способностью повелевать животными, птицами и людьми, пророчествовать и менять облик. Она будет совершенным человеком, и одновременно совершенной Хищницей – химерой, волчицей, сфингой.

Однако те же вычисления, проведенные не единожды и по разным системам, указали на очевидное: такая Дева может быть только одна.

Ранее дружественные друг другу Гильдии мгновенно превратились в непримиримых противников, готовых насмерть бороться за выживание подопечных родов. Всякий был готов умереть, защищая собственный сад, и любой ценой выкорчевать или сжечь посадки конкурента. Божественный ген убийц, живущий внутри глав Гильдий, придал этой борьбе особое ожесточение. Существует гипотеза, что именно эта схватка на выживание стала причиной катастрофической охоты на ведьм, опустошившей европейские страны и города в XVI–XVII вв.: якобы в 1580 году Глава баварской Гильдии Лунного Серпа распорядилась доносами отправить на костер по обвинению в колдовстве членов Гильдии Пяти Звезд из Трира, где, кроме них, сожгли бургомистра, судью, нескольких священнослужителей, множество ремесленников и крестьян, всего 368 человек.

Прим: В Бедбурге в 1589 году колесовали некоего Петера Штумпфа: его считали оборотнем, виновным в гибели полутора десятков девочек-подростков и двух беременных женщин, которых он задушил, а также в инцесте с собственной дочерью. Насколько мне известно, Штумпф был главой Гильдии Вечного Света, и, судя по качеству произошедших в нем самом изменений, они были в шаге от успеха. Противоестественную связь с дочерью можно объяснить тем, что он считал ее Девой и второпях не смог подобрать более подходящей пары, кроме себя самого. В итоге дочь вместе с ее матерью, женой Штумпфа, заживо сожгли на костре.

Процесс охоты на ведьм очень скоро стал самоподдерживающимся, пламя охватило Гессен, Баварию, уничтожив саму Гильдию Лунного Серпа, Померанию, Пфальц, Тюрингию, дошло до Швеции, перекинулось с материка на Англию и даже перебралось через океан. Одержимость сделалась всеобщей и послужила причиной страшных страданий и мучительной смерти миллионов невинных людей. До того больше убила только чума.

Самое большое зло всегда творится под лозунгом борьбы со злом. Причем творится это с помощью средств настолько ужасных, которых само это зло никогда не применяло и ничего подобного не творило.

Принято считать, что в итоге за пару веков в результате охоты на ведьм, интриг, нападений наемных убийц, доносов и заговоров все Гильдии нового толка истребили друг друга.

У меня нет фактов, но лично я уверен, что некоторым удалось спастись. Гильдии старого толка ныне почти легальны и все так же возятся вокруг европейской знати, хотя сегодняшние элиты – косплей на божественность, некомическая пародия на своих великих предков-королей, много раз оскверненный источник, наследники худших психопатических черт. Упомянутый мной коллега-иллюминат из Гильдии Розы, например, кроме научного администрирования занимается каким-то лоббированием в немецком парламенте. Что за унизительный жребий! Впрочем, о себе я ему рассказал то же самое.

Если я прав и хотя бы одна Гильдия нового толка уцелела, следует соблюдать особую осторожность. Особенно сейчас, когда мы так близки к достижению цели».

01.08.89 г.

«Я только что дописал главу, в которой рассказал, что мои предки бежали в Россию, спасаясь от костров охоты на ведьм. Это верно только отчасти. В России действительно было несколько безопаснее, потому что здесь на тот момент не существовало ни одной Гильдии ни нового, ни старого толка. Но основная причина заключалась в другом. Зильберы не приезжали в Россию, они в ней оказались.

На тот момент Михаэль Зильбер был главой Гильдии Четырех: все расчеты подтверждали, что в его роду суждено появиться той самой Деве, а спорадически проявляющееся, особенно по женской линии, таинственное серебристое свечение служило тому косвенным, но впечатляющим подтверждением.

Но, помимо того, адепты Гильдии достигли выдающихся успехов в астрологических изысканиях и математических расчетах, которые указывали на координаты места Ее рождения: выходило, что новым Иерусалимом станет далекий шведский городок Ниен на болотистых берегах северной холодной реки Невы. Михаэль Зильбер с дочерью Мариам и прочими членами Гильдии перебрались туда накануне Северной войны, и, когда крепость Ниеншанц пала, а на Заячьем острове „назло надменному соседу“ император Петр заложил город, они стали одними из первых его обитателей.

Официальную часть дальнейшей истории я подробно изложил в книге: основание Аптекарского огорода, дуб Анны Иоанновны, постройка Усадьбы Сфинкса, признание русских иллюминатов, учреждение Гильдии Северной Зари и т. д. Мы были садовниками, бережно взращивающими древо нашего рода, просветителями, несущими, подобно мифическому Прометею, свет истинного знания, потому серп и факел стали нашими символами. Влияние Гильдии быстро росло и очень скоро распространилось даже на императорскую фамилию: по нашим рекомендациям император Петр издал Указ о престолонаследии, чтобы иметь в дальнейшем возможность назначать преемника государю, а не копить дурную наследственность, передавая власть по прямой линии рода. К сожалению, на новой шкуре змеи снова проступил старый узор, и нам после не раз приходилось вмешиваться в ситуацию, например, как в случае практически официальной связи Александра I с Марией Нарышкиной, за которую ее мужу из казны выплачивали ежегодную ренту и которая продолжалась, пока не принесла потомство требуемого качества и количества.

Но еще раньше Закон Пятерок преподнес неожиданность.

В середине XVIII века астрологические наблюдения выявили странные закономерности в прогнозных значениях, касающихся носителей Божественных генов. Выходило, что раз в пять лет в этом же месте появляются пять девушек, каждая из которых по достижении половой зрелости может стать той самой избранной Девой. Это было похоже на какой-то неведомый жизненный цикл, как у цикад, или на странную аномалию, или на прихоть природы, но всего более на упрямо лезущий из земли сильный, плодоносящий дичок, вздорный сорняк на дарованном нам плодородном участке, угрожающий так долго и бережно выращиваемой благородной виноградной лозе. К тому времени уже полтораста столетия род Зильберов с великой тщательностью выбирал для своего продолжения только тех, на кого указывали многократно проверенные цифры и знаки, берег свой ген Божественного, который, очистившись, должен был всего лишь единожды принести плод в виде Той, что изменит весь мир – и каково же было изумление, смешанное с негодованием, когда даже не род другой Гильдии, но какие-то совершенно посторонние девицы могли погубить труды нескольких поколений! Их не взращивали мудрецы и адепты доступных только избранным знаний, никто не оберегал, не наблюдал изменений в их родовом древе: они просто появлялись внезапно, без всяких знамений и признаков, при этом развитие способностей в ветке рода происходило сначала постепенно, скрыто, а потом качественным скачком. Во всех случаях маркером было наличие в роду воинов или разбойников. Больше того, в некоторых случаях – и это особенно ранило – у самых сильных дичков проявлялось серебряное свечение, как у доктора ди Ардженто.

Как будто вдруг группа базарных торговок, горланя наперебой, вторглась в дворянскую гостиную во время обеда.

К счастью, математические методики, которыми располагала Гильдия, вкупе с астрологическими картами позволяли вычислить с точности до минуты дату рождения каждой из пяти самозванок. Сделать это было непросто, и потребовалось создать нечто вроде обширного справочника, получившего название Компендиум Гильдии. После перестройки Усадьбы в 80-х годах XVIII столетия Компендиум никогда не покидал ее стен.

Прим.: в Ленинграде сейчас рождается всего 2 ребенка в час».

31.08.89 г.

«Даже к этой дикой поросли, странной прихоти непостижимой природы, мы относились и относимся с уважением, как к побочной, случайной, но тем не менее родственной ветви. Негодные сорняки сбрасывают в гниющие кучи; растущую вне ограды лозу предают благородному пламени.

выслать Севе 125 р. из июньск.

позвон. Прониным про котел».

Последнее было небрежно начеркано карандашом на полях страницы, и на этом заканчивались записи в последней из тех тетрадей, что принесла Машенька. Из гулких коридоров неслись голоса, и сейчас мне казалось, что это перекликаются призраки каких-то древних химер. В воздухе понемногу начинали распространяться робкие ароматы тепла, жизни и кухни. Голова была тяжелой; хотелось чего-то грубого, осязаемого: омлета, влажных взглядов Дуняши или даже скабрезных анекдотов от Петьки, только чтобы убедиться в том, что мир по-прежнему материален и не слишком изменился с тех пор, как я уселся за чтение. Вопросов, как водится, у меня было куда более, чем ответов – а может быть, что и наоборот, – но теперь я знал главное, то, зачем явился в Усадьбу: так называемый Компендиум Гильдии существует и он находится здесь.

* * *

Я кое-как перетерпел завтрак, поднялся к себе, не раздеваясь, упал на кровать и мгновенно уснул. Во сне я стоял у стены Усадьбы рядом с северной террасой и застекленными дверями Большой гостиной; по камням вверх по стене и рядом с ней вились густые заросли дикого винограда. Леонид Иванович Зильбер, в низко надвинутой на глаза старомодной шляпе, лицом похожий на Петера Штумпфа, держал в одной руке раскрытую книгу, а в другой сжимал большой, жуткий серп, которым со свирепой энергичностью орудовал, бормоча недовольно:

– Да кто же это все насажал! Кто это насажал!

К моим ногам летели срезанные ветки и лозы, тяжелые от крупных, блестящих, налитых светом и жизнью виноградин. Едва касаясь земли, ягоды чернели и сохли, а Зильбер продолжал безжалостно резать.

– Кто же насажал это, кто насажал...

В редеющих зарослях виноградной лозы я различил одну, непохожую на остальных: она извивалась вдоль стены, как змея, и на ней серебрился единственный плод.

Куча высохших веток с черными ягодами стала огромной, словно кто-то запасал на зиму хворост. Я посмотрел вправо: там стояла девушка в старинном платье из темно-красного бархата, со строгим лицом, зелеными глазами и густыми черными волосами с золотистым отливом.

– Останови его, – сказала она, – иначе он вырежет всех.

– Как? – спросил я.

– Останови его, – повторила девушка. – Отбери книгу.

Старый Зильбер с нечеловеческой скоростью махал серпом, так что уже невозможно было различить бешено мелькающее кривое острое лезвие. Груда мертвой сухой лозы превратилась сначала в изгородь, а потом в стену, она окружала меня и угрожающе нависала над головой.

– Чего ты ждешь? – звенел девичий голос. – Останови его! Чего ты ждешь?!

Я проснулся в поту, с лихорадочно бьющимся сердцем. Голос девушки в красном платье еще звучал у меня в ушах эхом растаявшего сна. В отличие от ее внешности, он был мне знаком очень хорошо. Нам не доводилось увидеться, но слышали друг друга мы неоднократно.

Впервые это произошло несколько лет назад; тогда, в первом нашем телефонном разговоре, она предлагала мне сияющие перспективы сотрудничества, а я недвусмысленно намекал на намерение ее убить. Это случилось сразу после завершения истории, которая началась гибелью злосчастной девушки из бара, а завершилась страшным пожаром в самом центре Санкт-Петербурга и несколькими десятками смертей и в которую леди Вивиен втянула меня против моей воли. Я был тогда зол: от боли потерь и оттого, что чувствовал себя бильярдным шаром, которым опытный игрок воспользовался, чтобы вколотить остальные в нужные ему лузы. С тех пор прошло время, мои злость и боль поутихли: за минувшие годы я нанес себе и получил достаточно новых ран и поводов к ярости, чтобы они заставили поблекнуть старые переживания, – способ действенный, хотя я никому его не советую. Теперь мы работали вместе; леди уверяла, что ничего не скрывает, но меня не покидало интуитивное чувство, как будто я снова качусь по зеленому сукну после крепкого удара кием.

– Мне нужен так называемый Компендиум Гильдии Северной Зари, – сказала она. – По моим данным, он хранится в Усадьбе Сфинкса.

Интерес леди к старинным книгам и мистическим артефактам был мне известен; собственно, ее саму можно считать одним из таковых: семисотлетняя девушка из воспоминаний старого Зильбера, живо интересовавшаяся делами Гильдии Северной Зари. Задача звучала как дело на пару дней: попасть в Усадьбу, войти в доверие, найти книгу и ретироваться. Некоторая сложность ожидалась только вначале, но благодаря потасовке в «О’Рурке» и точному удару рукояткой «нагана» я оказался там, где было нужно. Но вот, взгляните-ка теперь на меня: минул месяц, за который я изрядно улучшил навыки верховой езды, потанцевал на балу котильон, устроил сабельную дуэль, стал причиной того, что достойная семьи Адамсов горничная влила в себя почти литр уксусной кислоты, но вместо искомой книги ознакомился лишь со старыми дневниками почившего академика, из которых выяснил, что моя юная возлюбленная, дочь владетельного лорда окрестных мест, является то ли мистическим воплощением Вечной Женственности, то ли невероятной генетической аномалией, а может быть, и тем, и другим разом.

Моя маленькая богиня с иссиня-серебряными глазами, наивно вравшая, что читала Сартра, чтобы казаться умнее. Интересно, богини так поступают?..

Впрочем, природа Машеньки меня волновала менее всего остального: нет проку переживать о том, чего нельзя изменить; а вот исполнением обязательств перед леди Вивиен обеспокоиться стоило. Невозможно было просто послать извинительную телеграмму: простите, передумал, всего наилучшего. У нее наверняка был свой агент в Усадьбе – кто-то ведь вложил мне в книгу записку, – да и вообще, леди не производила впечатление той, кто легко забывает обиды: один престарелый библиограф мог бы подтвердить этот тезис, если бы не сгорел дотла в грязном дворе-колодце. Мне нужен был Компендиум Гильдии, чтобы завершить отношения с леди Вивиен, а еще требовалось объясниться начистоту с Машенькой. Я понятия не имел, как это делать, но рано или поздно такой разговор должен был состояться. Голова от всего этого шла кругом. Я решил, что посвящу предстоящую неделю продолжению поисков, а к приезду Машеньки в пятницу или субботу ситуация так или иначе прояснится. Признаю в этом известную долю малодушия, смешанную с легкомысленным оптимизмом, но дальнейшие события показали, что никогда нельзя недооценивать силу случая.

В среду бесследно пропал Захар. Накануне вечером Никита сорвал себе голос и продул четыре раза подряд, пытаясь из Верхней гостиной дозваться своего фирса, а наутро его не обнаружилось и в казарме, куда разъяренный молодой господин ворвался, грозя карами и плетьми после того, как проспал к завтраку. Граф, весь красный от предчувствия того, как станет объясняться перед фон Зильбером, быстро выяснил, что и на патрулирование Захар не вышел: в два часа ночи он должен был сменить Праха, который в итоге пробыл в карауле до четырех утра, изматерился и совершенно замерз, пока его не сменил Петька. Стало ясно, что ситуация складывается внештатная. Первым делом с пристрастием осмотрели тумбочку Захара, но не нашли ничего, что могло объяснить его таинственное исчезновение. Граф попросил всех фирсов собраться в столовой прислуги, пока воспитанники будут на лекции – я тоже напросился на эту общую встречу, – а сам пошел докладываться в Западную башню. Все ждали молча, из кухни испуганно выглядывала Римма, там же маячил Герасим. На дощатом столе лежали скромные земные пожитки исчезнувшего Захара: теплые носки, завернутые в бумагу, несколько карандашей, стопка журналов со сканвордами и анекдотами, расческа в чехольчике, набор отверток, какая-то изрядно потертая на сгибах, сложенная старая карта и фотография, оправленная в целлулоид. На фотографии на фоне синего южного моря был запечатлен сам Захар – в желтых шортах, шлепанцах, футболке с надписью «СССР», напряженно вытаращившийся в объектив, – дородная женщина, вцепившаяся в его локоть так, как будто собралась конвоировать в суд, и четыре разновозрастные, похожие на Захара девочки со скучающими лицами.

– Его семья, – сказал Прах. – Жена и четыре дочери.

– К бабе какой-то рванул, как пить дать, – заявил Петька. – В Анненбаум или еще дальше.

Я еще раз взглянул на фотографию и подумал, что предположение не лишено смысла. Завязался не слишком горячий спор. Я взял карту и развернул ее: это был хорошо знакомый мне архитектурный план цокольного этажа и подвалов Усадьбы Сфинкса, только более старый; наверху значилось: «Здание Экспериментального филиала Института общей генетики АН СССР» – и дата: «1964 год».

Не скажу, что мне хватило одного взгляда, но со второго все стало ясно.

– Или вздернулся где-нибудь, – предположил Резеда. – Экзистенциальный кризис, такое бывает.

Петька заговорил было, но тут появился Граф, уже не покрасневший, а в белых пятнах. Он встал во главе стола, одернул китель и произнес:

– Итак, господа! Установлено, что Захар не пересекал границы территории Усадьбы: все автомобили на месте, на северном и южном контрольных пунктах его не видели, сигналы о нарушении целостности ограждения не поступали. Следовательно, он в периметре. Необходимо распределить зоны поиска. Я получил разрешение господина фон Зильбера на изменение распорядка в целях безотлагательного осуществления необходимых мероприятий, хотя я не исключаю, что поиски займут несколько дней.

Скип, как самый опытный следопыт, отправился в лес и на кладбище; с ним напросился Петька. Прах и Резеда взяли внедорожник, чтобы осмотреть пустоши и старый парк. Граф оставил за собой, собственно, саму Усадьбу со всеми помещениями, подвалом и чердаком.

– Всеволод, давай помогу? – предложил я. – Могу взять на себя подвал, я его неплохо изучил за последнее время.

Граф поколебался секунду и кивнул.

– Да, спасибо! Очень обяжешь.

– Пустяки. – Я показал ему карту Захара. – Кстати, ты вот это видел?

– Ну да, старая схема, а что?

Он смотрел недоуменно, чистыми голубыми глазами.

В подвал я спустился через вход в Восточном крыле. Непроницаемо черная промозглая тьма обняла, как старого друга, и от этих объятий я мгновенно продрог до костей. Желтоватый луч фонаря высветил узкий проход между рядами массивных деревянных ящиков с металлическими уголками. Я неспеша двинулся вперед, посматривая под ноги; в слипшейся пыли различались только мои отпечатки, оставшиеся с прошлой недели. Над головой, за пределами тьмы и метровой каменной кладки, располагался спортзал, а дальше заброшенные комнаты и переходы, ведущие к лаборатории Вольдемара. Сюда, в подвальную тишь, ниоткуда не доносилось ни звука, но и без того в последние недели в личном логове фон Зильбера-младшего царило безмолвие, и призрачный плач и рыдания смолкли, словно в аду, который застыл навсегда.

Я прошел сквозь темную слипшуюся духоту до массивного кирпичного основания дымохода, в который выходили жерла каминов Бального зала и Картинной галереи, сверился с картой Захара, обогнул дымоход и отправился в обратном направлении по коридору, образованному каменной кладкой и покосившимися штабелями обернутых пленкой картонных коробок. Коридор расширился, и я вышел на пустую площадку, ограниченную теряющимися в темноте несущими стенами; справа чернел вход в знакомую мне камеру с оружием и доспехами, прямо передо мной вздымались массивные плиты пола, под которыми неизвестные копатели вырыли неглубокую яму. Под тонким слоем песка на дне тускло поблескивал камень, поцарапанный кирками или мотыгой. Впереди была стена, ограничивающая подвал с северной стороны, в нескольких метрах над ней вверху располагались окна Бального зала. В углу у стены я заметил сваленные в беспорядке коробки, листы железа и доски. Я подошел ближе и посветил фонарем: каменный пол был вытерт подошвами, а на ящиках и фанерных листах в куче хлама отчетливо различались следы множества рук.

Разобрать завал было делом нескольких минут, пары заноз и ушибленной ноги, на которую неловко свалился пустой деревянный ящик. Карта Захара оказалась точна: из стены выступал короткий обрезок старой газовой трубы. Похоже, что после закрытия филиала Института генетики здание оказалось отрезано от коммуникаций, которые много позже, во время реконструкции несколько лет назад, были проведены заново. Ненужные телефонные линии, как и говорил Граф, обрезали, люки, ведущие к ним, залили цементом из соображений безопасности. Новые внешние трубопроводы находились под постоянным контролем, но вот проверить, не осталось ли ведущих наружу старых труб, Граф не удосужился. Зато про них вспомнил кое-кто другой, тот, кому нужно было найти способ оперативно связываться с внешним миром из накрытой колпаком радиоэлектронных помех Усадьбы Сфинкса.

К трубе была прочно прикручена стальная пластина, а на ней укреплен четырьмя болтами небольшой металлический ящичек скучного армейского цвета, закрывающийся на защелку. Я поднял крышку: внутри был тумблер, сейчас находящийся в положении «выкл.» и несколько клавиш – немудреный, но очень надежный трубопроводный передатчик, состоящий из усилителя, шифратора и формирователя команд. Вероятно, сейчас где-нибудь на давно отключенной газовой станции в десятке-другом километрах отсюда, рядом с таким же обрезком трубы скучает кто-то на круглосуточном посменном дежурстве, готовый принять срочный вызов и оперативную информацию.

Теперь нужно было найти Захара. Я полагал, что он отыщется где-то неподалеку, и оказался прав. Сначала луч фонаря выхватил из темноты извилистый пунктир бурых капель на каменных плитах пола; они сливались, собирались небольшими засохшими пятнами, хорошо различимыми потому, что пыли на полу в этом месте не было: ее всю вытерли, когда волокли что-то тяжелое от передатчика до проема в стене, ведущего в оружейную комнату. Внутри обнаружился Захар: он лежал на боку у стены, грузно вытянувшись среди разбросанных сабель и алебард, одна из которых торчала у него из груди. Я присел рядом. Большое рыхлое лицо Захара было застывшим и белым, как непропеченный ком теста, под приопущенными веками тускло поблескивали закатившиеся глаза. Заостренное навершие алебарды торчало ровно из алой буквы А, окруженной расплывшимся темным пятном. Я взял его руку: она была холодной и твердой, как промерзшая насквозь рулька. Захар уже порядочно окоченел, чему явно способствовала промозглая сырость подвала. Когда-то я был знаком с одним толковым судебно-медицинским экспертом, женщиной, которая помогала мне разобраться с тем самым делом, в которое вовлекла меня леди Вивиен. Странно, что сейчас я не мог припомнить ее имени, но вот она, я уверен, смогла бы определить время смерти Захара с точностью до получаса. Впрочем, мне тоже пришлось повидать в жизни несколько трупов, и, судя по состоянию тела, душа покинула его примерно в полночь. Я взялся за древко алебарды, чтобы вытащить из раны, и в этом момент прозвучали шаги.

В темноте замелькали отсветы фонарей. Кажется, шли два человека, но разобрать было сложно, потому что шаги одного заглушала тяжелая поступь другого: это был лязгающий, скрежещущий грохот, с которым железо врезалось в камень. Лучи фонарей приближались, то появляясь, то исчезая во мраке подвального лабиринта. Кто-то уверенно направлялся прямо сюда, и вряд ли затем, чтобы напомнить про время обеда.

* * *

Существует неверное мнение, что рыцарь, облаченный в стальной доспех, был неуклюж, неповоротлив, а если падал, то не имел возможности встать без посторонней помощи. Меж тем полный вес классического готического или миланского доспеха составлял всего двадцать пять килограммов, распределенных по телу; современный штурмовик-пехотинец иногда таскает на себе больше. Рыцарь в доспехе легко двигался, приседал и вставал, а некий Жан ле Менгр в полном боевом облачении запросто карабкался на стены по штурмовой лестнице просто ради тренировки. При этом уязвимых мест, кроме узких щелей меж сочленениями разных элементов доспеха, у рыцаря почти не имелось, так что можно сказать, что он был настоящим живым танком своего времени, мощным, быстрым и непробиваемым.

Именно такой танк сейчас высился передо мной в полумраке, появившись из узкого прохода между стеной и штабелями коробок. Отсветы лампы, зажатой в латной перчатке, тускло отражались в серой стали рифленой кирасы, наплечниках и круглых ронделях, прикрывавших подмышки. Лицо было скрыто под опущенным забралом-«гармошкой», мощные ноги в широченных железных сабатонах прочно упирались в каменный пол, а в правой руке покачивалась увесистая алебарда. Это выглядело жутко и неправдоподобно, но в то же время устрашающе органично здесь, в мрачном подвале старинного замка. В какой-то момент мне показалось, будто передо мной просто ожившие латы, в которые вселился какой-нибудь фантастический ископаемый паразит, однако, присмотревшись, я убедился, что превосходный образец максимилиановского доспеха надет на человека, состоящего из крови и весьма внушительной плоти, ростом никак не менее двух метров и весом за полтораста кило. Набедренники едва прикрывали переднюю часть толстых, как бревна, ног, а кираса, туго стянутая ремнями, не сходилась на могучем торсе, оставляя открытыми бока. Из-под шлема в разные стороны торчала жесткая борода. Он поставил лампу на землю, легко, будто сачком для ловли бабочек, взмахнул алебардой и пошел на меня.

– Не припомню, чтобы получал приглашение на фестиваль реконструкторов, – сказал я и тоже поставил свой фонарь на пол. – Наверное, затерялось в прочей корреспонденции.

Я шагнул в круг света, поднял меч и встал в стойку.

У меня было полминуты на то, чтобы найти в каморке с оружием что-то, подходящее случаю. Конечно, лучше всего подошел бы полэкс или кеттенморгенштерн, но и датский двуручный меч, полутораметровый увесистый лом с удлиненной рукоятью, скромно стоявший в углу, был отличной находкой.

Рыцарь приостановился, словно бы сомневаясь, но потом перехватил алебарду и стал обходить меня слева. Я начал кружить в противоположную сторону, держа меч над головой. Он сделал неуверенный выпад; я легко парировал и атаковал, направив острие клинка в щели забрала. Человек в доспехах отпрянул, махнул алебардой и снова принялся обходить меня кругом, тяжело лязгая железными ножищами по камням. Судя по всему, мой визави не ожидал, что я окажусь вооружен, и теперь проводил разведку, прощупывая слабые стороны, но, когда он решит нападать, шансы в схватке с закованным в доспех и вооруженным алебардой врагом будут ничтожны. Я вспомнил Машеньку, звавшую меня героем за то, что однажды мне повезло одолеть в драке вервольфа, и решил, что сгинуть в подвале ее родового гнезда, прибитым каким-то громилой в доспехе XVI века, будет этого звания недостойным.

Нужно было атаковать первым.

Длинный прямой клинок с гудением рассек густой воздух и устремился по широкой дуге наискось. Я был уверен, что мой противник парирует его или уйдет, шагнув вправо, но удар совершенно неожиданно достиг цели, и меч с силой врезался в левый наплечник. Человек в доспехах качнулся и отступил. Я вернул меч, крутанулся и с разворота ударил с другой стороны. На этот раз он успел подставить свою алебарду, но вышло неловко, и клинок ударил его сбоку по шлему. Он снова попятился. Раздумывать было некогда, и я пошел на него, нанося удары и слева, и справа, одновременно пытаясь достать незащищенные места на бедрах и на боках. Двухметровый гигант в доспехах растерянно отступал, время от времени неуклюже размахивая и тыкая в меня своим оружием так, словно орудовал вилами или оглоблей. Я легко уходил от размашистых неточных ударов и продолжал теснить его в сторону раскопа в полу. Один из моих ударов угодил по забралу и, похоже, оказался довольно чувствительным, ибо противник взревел и взмахнул алебардой с такой неистовой силой, что, попади он по мне, то пробил бы мной стены и отправил в полет, как мячик для гольфа, до самого Анненбаума. Я едва успел отшатнуться, почувствовав, как взрезанный воздух хлестнул по лицу, будто рядом промчался скоростной поезд, и увидел, что, увлекаемый силой инерции своего удара, человек в доспехах потерял равновесие. Это был шанс; я нырнул вниз, упер острие меча в пол и клинком заплел противнику ноги. Он закачался, перешагнул, устоял было, но споткнулся о торчащие плиты пола, взмахнул руками и тяжело рухнул в раскоп. Раздался грохот, как будто перевернули груженую кастрюлями тележку из супермаркета. Алебарда отлетела далеко в сторону. Он попытался подняться, но обе ноги оказались задраны вверх, а спина впечатана в песчаный раскоп. Я отбросил меч, прыгнул сверху, прижал, выхватил нож, разрезал ремни шлема и сорвал его с головы.

– Ну и ну, – сказал я. – Слуга, нарядившийся рыцарем! Как был бы расстроен Аристарх Леонидович!

– Ваша милость, – прохрипел Герасим, на лбу которого стремительно надувалась багровая шишка. – Не погубите!

– Ты, голубчик, собирался убить меня алебардой, а теперь – не погубите?

– Не со зла!..

За коробками зашуршало.

– Кто это там с тобой?

Герасим замычал и замотал головой. Я приставил лезвие ножа ему под бороду и пообещал:

– Если не выйдет, перережу горло.

Что-то с мягким шумом обрушилось. На площадку выпала Римма, бухнулась на колени и заголосила:

– Родион Александрович, отпустите его, богом прошу!

Ситуация окончательно превратилась в фарс. Я поднялся, убрал нож, пинком отшвырнул алебарду и сказал:

– Насчет того, отпустить вас или нет, я подумаю. Это будет зависеть от степени вашей откровенности, в частности, при рассказе о том, за что вы убили Захара.

Римма испуганно замотала головой.

– Это не мы!

– Не мы, – глухо отозвался Герасим, ворочаясь в яме.

История звучала достаточно нелепо, чтобы быть правдой и чтобы ее нельзя было придумать нарочно.

Падкий на рассказы про чужое богатство Захар был уверен в существовании таинственного клада фон Зильберов, скрытого где-то в подземельях Усадьбы Сфинкса. Он вычитал про него еще до поступления на службу фирсом к Никите, по дороге сюда, и всякий раз, когда случалось оказаться в Анненбауме, где была связь и работали мобильные телефоны, собирал в интернете редкие, но впечатляющие слухи и небылицы. Как известно, для поиска сокровищ требуется карта и единомышленники. Старые архитектурные схемы Захар раскопал в одном из старых шкафов, когда проводил первые вылазки для разведки подвалов, а союзников приобрел, постоянно ошиваясь на кухне и рассказывая Римме про невероятные богатства ныне арестованного генерала, у которого он служил, но чаще о тех сокровищах, которые они могут найти буквально у себя под ногами.

– Задурил голову, в общем, – с готовностью каялась Римма.

Не решаясь пуститься в кладоискательство в одиночку, Римма посвятила в тайну Герасима, с которым давно состояла в отношениях, далеко ушедших за рамки дружеских. Памятуя о нраве покойной Обиды Григорьевны, я его не судил. Так составилась странная группа искателей кладов, регулярно исследовавших подземелья Усадьбы – правда, пока безуспешно.

– Стены простукивали, пробовали закрытые двери вскрывать, тайники искали, – бубнил Герасим.

Недавно Захар пришел с вестью, что теперь-то уж точно обнаружил искомое, и нужно только приподнять плиты пола в определенном месте. Предприятие это заняло несколько дней, но успеха не принесло, ибо под сравнительно тонким насыпным слоем оказалась еще одна каменная кладка. Вчера вечером Захар собирался снова отправиться к раскопу, но назад не вернулся. Когда утром его спохватились, Герасим наведался вниз и, к своему ужасу, в камере с рыцарским вооружением обнаружил мертвое тело.

– Почему не сообщили сразу? – спросил я, хотя ответ был очевиден.

Вся эта кладоискательская эпопея проходила в секрете, и вряд ли фон Зильбер одобрил бы такие инициативы. Уже поэтому было сложно объяснить, откуда Герасим знал, где искать тело Захара, но была и еще причина: их самих могли заподозрить в убийстве – например, из-за разногласий при дележе еще не полученной прибыли. В смятении они сначала хотели все оставить как есть, но тут увидели, как я с картой Захара отправляюсь в подвал, и решили действовать на опережение.

– Перепугались, – сокрушенно сказала Римма, – что вы-то уж точно про клад догадаетесь и решите, что это мы... в общем... Захара...

– Ну а доспехи ты зачем надел?

– А как иначе? – искренне удивился Герасим. – Вы господина Графа, говорят, на саблях одной левой одолели, стреляете лучше всех, как же на вас без доспехов-то?

– Вы уж простите нас, – добавила Римма. – Мы к вам со всем уважением, Родион Александрович, просто страшно нам стало, что выйдет, как с Мартой...

– В каком смысле?

– Ну вы только на нее посмотрели с подозрением, а она сразу же кислоту выпила, поняла, что не оправдаться. Вас все побаиваются, не примите за грубость. А ведь Марта тоже была не виновата.

– Вот как? И кто же тогда убил Обиду Григорьевну?

– Белая Дева, – убежденно сказала Римма.

– Она, – кивнул Герасим. – Белая Дева.

Говорить более было не о чем. Я велел Герасиму снять доспехи и отправил обоих наверх, строго запретив кому бы то ни было рассказывать о произошедшем. Последнее, впрочем, было явно излишним. Я отнес датский меч обратно и снова присел у тела злосчастного Захара. Кое-что не вязалось, и первое – это рана в груди.

Я выдернул пробившее эмблему Академии острие. Темный подвал и пара ручных фонарей – не лучшие условия для проведения патологоанатомической экспертизы, но даже в таких условиях было заметно, что края раны чуть шире, чем навершие алебарды, и имеют разрез по бокам. Похоже, Захара закололи ножом в сердце: удар был один, очень точный, уверенный, сильный. После этого тело оттащили в оружейную комнату и бросили у стены под провалом в потолке, ведущим наверх, в абандон. Вероятно, замысел заключался в том, чтобы создать видимость трагической случайности, вследствие которой Захар провалился сквозь дырку в полу и неудачно напоролся на острие алебарды. Сделано было явно второпях и на скорую руку, но в Усадьбе запросто могло бы сойти за правду: криминалисты и судебно-медицинские эксперты навряд ли бы появились в сумрачных лабиринтах подвала, а фон Зильбер до последнего защищал бы любую версию, кроме очередного убийства на подведомственной территории.

Мне нужно было подумать.

– Не возражаешь, если я тут немного с тобой посижу? – спросил я у Захара.

Тот смотрел на меня из-под век посиневшими белками закатившихся глаз и, похоже, не возражал.

Случившееся было для меня очевидным: злополучный искатель сокровищ нарвался на осведомителя, когда тот работал со своим передатчиком, и получил ножом в сердце. Это сделал кто-то умелый, но не слишком умный, судя по попыткам представить дело случайностью, что исключало из числа подозреваемых, например, Веру. Но мне сейчас было важнее не то, кто именно заколол Захара, а что с этим делать.

На первый взгляд, это было очевидно: сообщить всем, что с Захаром приключился несчастный случай, чтобы усыпить бдительность шпиона, потом устроить засаду, взять его на месте с поличным и отдать фон Зильберу, назвав в качестве цены Компендиум Гильдии. Однако насчет последнего имелись обоснованные сомнения, и дело было даже не в том, что, как известно, оказанная услуга уже ничего не стоит. Аристарх Леонидович, как и в случае с дневниками, запросто мог просто не иметь доступа к Компендиуму. Это означало, что потребуется вновь обращаться к Машеньке, а следовательно, и объяснять свой интерес к ее семейным реликвиям.

Можно было попробовать еще раз поторговаться с Графом на тему ключей от всех закрытых дверей в Усадьбе, предложив на обмен разделить успех поимки злокозненного осведомителя, но этот вариант я отбросил почти сразу же: Граф был не в состоянии внимательно сравнить старую и новые карты вверенной его попечению территории и сделать элементарные выводы, но в вопросах чести оставался неколебим. Тем хуже для него: у меня уже появилась идея, как максимально усилить свои переговорные позиции с Аристархом Леонидовичем, существенно укрепить свое положение в Усадьбе Сфинкса, получить практически неограниченные полномочия, а вместе с ними и те самые ключи в придачу. Для этого нужно было всего лишь пригласить Графа посмотреть на передатчик, а потом убить якобы при попытке оказать сопротивление, выставив его тем самым осведомителем и потребовав от фон Зильбера за услуги или Компендиум, или должность начальника службы собственной безопасности. План позволял решить задачу в два хода или улучшить свое положение и приблизиться к решению максимально. Имелся только один нюанс: мне требовался помощник, свидетель, достаточно беспринципный, чтобы подтвердить вину Графа и обстоятельства его смерти.

Кажется, наступило время использовать знание о тайнике в стойле у великолепного каурого Буцефала. В том, что Петька для сохранения своей синекуры подтвердит при необходимости, что шпионом является сам фон Зильбер, а заодно лично поможет зарезать или удавить Графа, я не сомневался. Лучшего помощника в таком деле нельзя было и пожелать.

В том кейсе с убийством торговца оружием заточенным карандашом в отеле «Ритц-Карлтон», о котором я в первый день знакомства рассказывал Аристарху Леонидовичу, был один нюанс. Уйти оттуда незамеченным и невредимым мне помогла девушка, старшая горничная по имени Мэй. Она была влюблена в меня, считала своей судьбой и кем-то наподобие полубога – характерный эффект, которого без особых усилий удалось добиться за три недели. Через час после того, как я вышел через служебные двери отеля, вертолет доставил меня в аэропорт Гуанчжоу, как раз к окончанию посадки на рейс, вылетавший в Алматы. Мэй я больше никогда в жизни не видел, не слышал, и только спустя время случайно узнал, что ее убили после нескольких дней пыток, стремясь узнать правду о том, кто я такой.

Забавно, что я и сам бы вряд ли ответил на этот вопрос даже себе самому.

Мне было тогда жаль ее, жаль и сейчас, но внутри, там, где обыкновенно располагаются чувства, я не испытал ничего. Но сейчас, направляясь сделать Петьке предложение, от которого тот не откажется, я почему-то чувствовал себя препаршиво.

Казарма была заперта. Я спустился по главной лестнице на первый этаж, прошел через Обеденный зал и вошел в кухню. Римма увидела меня, побледнела, вздрогнула и уронила в большую кастрюлю вместе с нарезанными овощами доску и большой нож. Из столовой прислуги неслись голоса: Скип с Петькой и Прах с Резедой приехали пообедать. Кое-кто очень знакомый разухабисто вещал:

– ...в домике этом! И я так скажу: пока целка – да, имеет право лепить из себя недотрогу, но если уже девку распечатали, то значит, всем можно, а не только одному кому-то, правильно? Я вот, к примеру, чем хуже?

Грянул хохот. Я вошел и прислонился к притолоке.

– А, Родион Саныч! – ослабился Петька, как мне показалось, немного испуганно. – Мы тут вот трапезничаем, не желаете ли присоединиться?

Между больших желтых зубов у него застряла кожура помидора. Маленькие белесые глаза, блестящие от смешливой слезы, настороженно прятались в разбегающихся морщинах. В больших толстых пальцах была зажата алюминиевая ложка, которой он приглашающе помавал в воздухе.

– Родион Саныч! Так ты чего хотел-то?

Вещи Захара все еще лежали на столе, сдвинутые к углу.

– Отвертки взять, – ответил я. – Покойнику они уже все равно ни к чему.

Все уставились на меня, раскрыв рты. Я быстро, чтобы не передумать, вернулся в подвал, злясь на себя, пинками разбросал пустые ящики и фанеру, прикрывавшие трубопроводный передатчик, и отвинтил его от металлического основания. Потом завернул в пиджак, на всякий случай заглянул проверить Захара – покойник все так же лежал на боку среди разбросанных артефактов забытых войн, – и поднялся к себе. Передатчик я запихнул под кровать и прикрыл кое-как сумкой. Перед тем, как снова выйти из комнаты, я посмотрел в зеркало: отражение было бледным, изрядно заросшим, бородатым и смотрело недружелюбно.

Графа я нашел на чердаке Девичьей башни: он пробирался ко мне навстречу между стропил, понурый и весь покрытый липкими лохмотьями серой паутины.

– Всеволод, – сказал я, – есть разговор.

Он вопросительно посмотрел на меня.

– Я отыскал Захара, он мертв. Но это еще не все: кажется, я знаю, кто наш осведомитель.

Глава 22

Никогда в жизни Алина не чувствовала себя настолько охваченной вниманием и трепетной заботой, как в те первые дни, когда вернулась домой из больницы. Нельзя сказать, чтобы она была обделена этим в детстве или ощущала одиночество в юности, а отец и много позднее не оставлял ее без поддержки, которая, правда, выражалась преимущественно в деньгах и подарках. Но находиться в центре заботливого участия было непривычно, а оттого немного неловко. Ежедневно из клиники к ней приходили медсестры и врач; Алина вначале протестовала, резонно указывая на то, что сама в состоянии принять лекарство или измерить себе давление, но потом уступила настойчивой, но приятной опеке, с которой ее осматривали, пальпировали, прослушивали и делали уколы. Видимо, все это входило в тот особый тариф, что был оплачен юной баронессой фон Зильбер.

В субботу и воскресенье по вечерам приезжала Зоя, рассказывала про сестру, про работу, привозила сладкие поздние яблоки и печенье с лимонной начинкой. Они сидели на кухне и пили чай, как будто бы ничего не произошло; получалось даже шутить. Пару раз звонил папа, интересовался ее самочувствием и увлеченно излагал планы по перезапуску бизнеса. Алина все еще непривычно много спала, по десять, а то и двенадцать часов кряду. В понедельник она подняла себя с постели пораньше, решив начать возвращение в рабочий режим, созвонилась с Зоей по видеосвязи, разобрала почту, взялась было за неоконченное заключение по результатам гистологической экспертизы, но быстро почувствовала усталость, прилегла на минуточку, и в итоге проснулась после обеда от звонка в домофон, которым возвестили о своем появлении заботливые коллеги-медики. Обычно после сотрясения мозга организм восстанавливается за неделю, но, видимо, ей досталось сильнее, чем она думала, а может быть, дело заключалось в том, что к последствиям тяжелых ударов добавилось нервное потрясение. Вечер понедельника Алина провела с книгой, в одиночестве и тишине, а во вторник к ней прибыла с визитом Мария Аристарховна фон Зильбер.

Машенька ответила милой любезностью на сообщение, в котором Алина благодарила за оплату больничных счетов и заботу, спросила о том, как она себя чувствует, а потом вдруг неожиданно осведомилась, будет ли уместным навестить ее дома. Отказ бы прозвучал неучтиво, к тому же Алине и самой было интересно пообщаться с внучкой старого Сфинкса. Они договорились о времени, и точно в назначенный час, когда ледяная вечерняя синева залила небо и уже гасила тонкую раскаленную кромку заката у горизонта, прозвучал звонок в дверь. Машенька вошла, принесла с собой прохладную терпкую свежесть осеннего воздуха, и Алина снова поразилась ее красоте, чистой, словно бы чуждой привычной обыденности. Сейчас она расцвела как-то особенно, а может быть, то было просто обаяние юности, в сравнении с которым Алина остро почувствовала каждый свой прожитый год, каждый седой волос и каждый синяк из тех, что все еще украшали ее лицо.

Машенька принесла шоколадный торт. Алина постеснялась приглашать юную баронессу на кухню, и они расположились в гостиной, напротив окна, в креслах у небольшого круглого столика.

– Я еще раз благодарю вас за помощь и хлопоты, – сказала Алина. – Если я могу как-то отплатить вам ответной услугой, только скажите.

– Ах, оставьте! – воскликнула Машенька. – Это самое малое, что я могла для вас сделать. Я сама очень часто болела в детстве, да и сейчас мне довольно часто нездоровится, так что хорошо понимаю, как нужна поддержка в такие моменты – увы, у меня почти никогда ее не было... Кроме того, вы оказались в беде потому, что вели расследование, связанное с моей семьей. Мне лишь поверхностно известно о произошедшем, может быть, расскажете подробнее, если вам не слишком тяжело это вспоминать?

Вспоминать тот день Алине действительно не хотелось, но и отказать опять-таки было решительно невозможно. Она стала рассказывать, стараясь передать общее и по возможности избегнуть деталей, но мысленно видела их с ужасающей, яркой отчетливостью, как фрагменты кошмарного сна: черная дыра на месте левого глаза Адахамжона, волны густой темной крови, заливающие разрубленный рот Шинкарева, семь рваных круглых отверстий в его черной куртке, короткие латунные гильзы на грязном полу и девочка, швыряющая ей в лицо скомканные бумажки.

Впрочем, и без этих душераздирающих подробностей история очевидно произвела на Машеньку впечатление: она слушала, широко распахнув синие глаза, по-детски приоткрыв рот и время от времени охая.

– Получается, он и был тот самый убийца, который имитировал эти... ужасные поступки моего деда? И вы полагаете, что в деле замешаны мой брат и отец?

– Я так не думаю, – покачала головой Алина. – Это версия моего покойного коллеги, но кажется, что все обстоит гораздо сложнее. Во всяком случае, родственников опасаться вам вряд ли стоит.

Она тщательно подбирала слова, избегая упоминать про таинственного Амона и не менее загадочное исчезновение упоминаний о себе из материалов дела об убийстве гнусного Шинкарева: все это могло быть как-то связано с Машенькой, но могло и совершенно ее не касаться. Однако имелось и кое-что, о чем сказать было необходимо.

– Несмотря на это, у меня есть основания полагать, что вам грозит очень серьезная опасность, Маша. Если Шинкарев не был новым Сфинксом, в чем я уверена, тогда настоящий убийца нападет еще дважды, и вы почти наверняка станете одной из двух его целей. Вам необходимо всерьез подумать о своей безопасности.

– Это ужасно звучит, но почему вы так думаете?!

Ее прекрасные лазоревые глаза заблестели, как казалось, от слез. Алина категорически не хотела рассказывать, как получила образец ДНК своей гостьи, а в особенности, какие результаты показала последующая экспертиза, и ответила:

– Вы абсолютно соответствуете образу жертвы этих убийств и по возрасту, и по типу внешности: вам нет восемнадцати, и вы необычайно красивы. Полагаю, что последнее обстоятельство хорошо вам известно.

Машенька смущенно опустила глаза.

– Допустим, да. Но ведь я не одна такая, в городе достаточно красивых девушек моих лет!

«Не настолько красивых и без массивных генных мутаций», – подумала Алина, а вслух сказала:

– На самом деле, выборка не так велика, как может казаться. Кроме того, нельзя игнорировать опасность потому лишь, что есть и другие, которым она грозит.

– Что ж, вы правы, – задумчиво согласилась Машенька. – Знаете, пожалуй, я уеду в Усадьбу к отцу! Да, точно! Если, по вашим словам, угроза для меня исходит извне, то места безопаснее Усадьбы Сфинкса не найти: по периметру территории электрическая ограда, охрана с оружием у ворот, да и вокруг самой Усадьбы ночами несут дозор слуги.

– Все это очень хорошо, но стоило бы продумать дополнительные меры защиты: этот убийца расправляется с жертвами в их собственных квартирах и не щадит тех, кто окажется рядом. Может быть, имеет смысл нанять кого-то вроде личного телохранителя!

– На этот счет не волнуйтесь! В Усадьбе есть человек, способный меня защитить!

Алина заметила, как Машенька вдруг порозовела, и улыбнулась.

– Похоже, это кто-то особенный?

– О да! – воскликнула Машенька.

Она стала рассказывать; Алина слушала, и чем с большим жаром Машенька говорила о волнующе загадочном незнакомце в черном, появившемся вдруг в Усадьбе, о том, как он одинаково блестяще владеет словом, пистолетом и саблей, как ввязался ради нее в дуэль с опасным противником и победил, проявив при этом редкое великодушие, как он эрудирован, цинически романтичен, чувствителен и умен, – тем более Алина чувствовала, что внутри все словно бы сжимается, покрываясь инеем, и сердце стискивает тоскливый холод. Когда Машенька с восторгом пересказала историю о победе в рукопашном бою над вервольфом, оно заледенело вовсе.

– Говорите, одолел волка-оборотня? – онемевшими губами выговорила Алина.

– Да! Ах, понимаю, звучит фантастически...

– Отчего же, я вполне могу себе такое представить.

И она в самом деле живо представила: огромный пустой цех заброшенного завода, ночь, всполохи выстрелов идущего снаружи боя, огромное, во всю стену окно, разбитые стекла которого рухнули вниз, как ножи гильотины, и обезглавленный труп гигантского волка. Алине вдруг захотелось крикнуть, что не было никакой победы в схватке с вервольфом и ему просто тогда повезло; что вся эта манерная эстетская мизантропия лишь фасад, скрывающий пустоту, что Машенька, как и она сама в свое время, просто не замечает за мороком отрицательного обаяния такого количества развевающихся по ветру «ред флагов», что ими можно украсить на майские праздники провинциальный город – кричать, и самой в это нимало не верить.

– Что с вами? – Машенька пытливо посмотрела Алине в глаза. – Вы так побледнели.

– Все в порядке, просто я еще немного слаба. Что же, вы полностью доверяете этому своему... как, кстати, его имя?

– Родион, – нежно произнесла Машенька.

Алина почувствовала, как заледеневшее сердце оборвалось, упало и разлетелось на сотни кусков.

– Он обещал всегда меня защищать, и я ему верю, – серьезно продолжила юная баронесса. – Знаете, я чувствую, что он тот самый.

«Бедная девочка», – подумала Алина. Ей одновременно хотелось задушить ее и обнять. Новость о беременности Марии Аристарховны фон Зильбер в свете последних новелл ныне приобрела особые оттенки и краски.

– Наверное, я все же пойду, – сказала Машенька. – Вы очень бледны, простите, что утомила...

Она ушла, пообещав в ближайшее время непременно переехать в Усадьбу, как только закончит с неотложными делами в Санкт-Петербурге, и сообщить об этом Алине. Та с энтузиазмом поддержала этот план, поблагодарила снова за приятный визит, пожелала всех благ, а после, проводив гостью, долго сидела в кресле у столика, на котором стояли чашки и тарелки с недоеденным тортом, и молча смотрела в клубящуюся серую пустоту неба. Хотелось встать к ней лицом, зажмуриться и завыть навстречу промозглому ветру.

Назавтра, 25 октября, к вечеру снова явились медсестры с уколом. Алина почувствовала, что в этот раз ощущение от того, как лекарство входит в мышечную ткань, было немного другим.

– Это мексидол? – на всякий случай уточнила она.

– Да, как обычно, – ответила медсестра и даже показала Алине ампулу.

– Значит, просто показалось.

Они ушли, а Алину опять стало клонить в сон, на этот раз с какой-то особенной, непреодолимой силой. Она едва добралась до кровати, и тут же провалилась в непроницаемую черноту, более похожую на небытие, и погружалась в нее все дальше, на глубину, в которую не проникало из внешнего мира ни мысли, ни звука.

* * *

Вдоль аллей дул колючий ледяной ветер. Осень кончилась, и, хотя на календаре еще был конец октября, уже не было ничего, что составляет ее мимолетную, хотя и пышную красоту. Оранжево-багровый убор деревьев исчез, словно раздраженно сорванный второпях, и только неопрятные клочки потемневшей сырой листвы остались висеть на голых ветвях, как мишура, застрявшая в иглах новогодней ели, выставленной на помойку. Холодное солнце более не сверкало золотом в бледно-голубом небе, но скрылось за темным пологом косматых, непроницаемо серых туч. Праздник кончился, его проводили, наступало деловитое предвестье зимы, пора заколачивать ставни, запирать двери покрепче и пересчитывать зерно в закромах. Никто уже не гулял просто так по центральным улицам города; все торопливо шли быстрым шагом, прячась за поднятыми воротниками, подгоняемые порывистыми толчками ветра.

За полчаса Вика продрогла и почти отморозила уши и кончики пальцев. Она терпеть не могла это время между осенью и зимой, сумрачное безвременье с истинно петербургским тяжелым характером, когда еще кажется, что слишком рано для шапки и варежек, но уже явно поздно для беспечных прогулок. Ей повезло еще, что она не попала под дождь: он, кстати, явно собирался в скором времени присоединиться к ветру и холоду, а судя по цвету нависших над городом туч, не один, а в компании с мокрым снегом.

Какие уж тут прогулки.

Но и отказаться от них Вика не могла. В последнее время она чувствовала себя как-то странно: то спала целый день и всю ночь, будто ленивая кошка, и видела странные темные сны, которые не запоминались, но оставляли смутное, щемящее чувство; то, наоборот, ощущала такую силу и бодрость, что хотелось скакать по кухонным шкафчикам и по крышам, хохотать, догонять кого-нибудь, убегать или драться; то вдруг начинала необычайно остро ощущать звуки и запахи, и слышала, как глухой ночью этажом ниже слепой старик, скрипя пружинами продавленного древнего ложа, встает, чтобы выпить воды и выкурить крепкую папиросу.

Прогулки ее успокаивали.

Дома ее встретила уютная и теплая жилая духота, привычные запахи ветхих обоев, пыли, а еще едва заметный аромат парфюмированного пара из вейпов и каких-то курительных благовоний – приметы новейшего времени, с которыми старая квартира мирилась, зная, что в мире есть вечное, а есть сиюминутное, и оно скоро пройдет. Полумрак узкого коридора едва рассеивала желтая лампочка, свисающая на лохматом от пыли шнуре с высокого, невидимого во тьме потолка.

Время приближалось к девяти часам вечера, но Зои еще не было дома: Вика знала, что у сестры на работе неделю назад что-то случилось с начальницей, и теперь ей приходилось постоянно засиживаться там допоздна. Она сняла пальто, стянула ботинки и отправилась мимо закрытых дверей комнат на кухню, где горел свет и слышались голоса.

За широким столом собрались почти все, что случалось довольно-таки редко: тут была полная рыжая Лиля и ее бледная подруга Инга, фотограф – ах, простите, фотографка – Ксюша, которая количеством и разнообразием татуировок запросто могла посоперничать с Зоей, и Альберт, занимавший комнату без окна между уборной и кухней, где жил вместе со своей круглолицей красноволосой спутницей, называвшей себя Харуко и выглядевшей лет на пятнадцать. Сейчас Альберт, с длинными усами, в круглой шапочке на макушке и больших металлических квадратных очках, сидел во главе стола и явно что-то рассказывал собравшимся. Когда Вика вошла, все повернулись, и она подумала, что речь шла о ней. Собственно, так оно и оказалось.

– Привет! – сказала Вика. – Что обсуждаете?

Она в последнее время стала не слишком любить общество и внимание к себе, но старалась вести себя дружелюбно.

– Привет! Слушай, смотри... – начал Альберт.

Вика поморщилась. Не то, чтобы она читала себя какой-то особо душной, но речевая беспомощность собеседников всегда ее раздражала.

– Я хотел бы взять у тебя и твоей сестры интервью, что ты об этом думаешь?

– Что мешает хотеть?

– Чего?..

– Ладно, проехали. Думаю, что пока ничего не понятно, – сообщила Вика и поставила на огонь чайник.

– Да я объясню! – с готовностью откликнулся Альберт. – Ты, наверное, знаешь, что у меня есть свой подкаст в жанре тру-крайм...

– Не знаю.

– Странно, у меня больше ста тысяч подписчиков... Альберт Мефистофель? Не слышала? Ну ладно, это неважно. Я работаю в стиле гонзо-журналистики, рассказываю про самые известные преступления или серийных убийц как бы изнутри. Например, летом мы с Харуко ездили в Большие Мазарки, нашли дом, в подвале которого маньяк Пафнутьев несколько лет держал своих жертв, насиловал и пытал, перед тем как убить, и сняли там комнату, между прочим, у его матери. Сказали, что мы студенты, приехали на фольклорную практику, а потом уговорили ее на интервью, причем записали в том самом подвале! Выпуск почти на миллион просмотров залетел, кстати. А летом ездили на Селигер, в заброшенный пионерский лагерь, где сорок лет назад работал вожатым серийный убийца Ворончак по прозвищу Диего. Мы там обосновались на неделю в пустующем домике и даже нашли местных, которые помнили и лагерь, и даже самого Диего.

– Очень интересно, – вежливо сказала Вика. – Но причем тут мы с сестрой?

– Да, ты права, – согласился Альберт. – Не столько вы, конечно, сколько ваша бабушка. Та самая, которая жила в этой квартире. Баженова Евдокия Кузьминична.

– Во-первых, насколько я знаю, у бабушки была фамилия Покровская, как и у нас; а во-вторых, все еще не понимаю причин интереса.

Альберт проницательно улыбнулся.

– Баженова – ее девичья фамилия, которую она не меняла в замужестве, но потом об этом все предпочли забыть и даже исправили задним числом во всех документах на фамилию мужа, то есть вашего деда.

– Зачем?

– Видимо, чтобы не вспоминать о том, что Евдокия Кузьминична Баженова была одной из самых известных за всю советскую историю серийных отравительниц: двенадцать убитых, из них семеро были несовершеннолетними учениками той школы, в которой она работала. В 85-м ей дали пятнадцать лет лишения свободы, а через двенадцать она освободилась досрочно, и вот тогда уже сменила фамилию, чтобы...

Он взглянул на Вику и осекся. Повисла неловкая тишина.

– Прости, но это правда, – извиняющимся тоном сообщила фотографка Ксюша. – Я погуглила.

Вика выключила газ и села на табуретку.

– Полная чушь, – заявила она. – И я не советую тебе соваться с этим к Зое. В отличие от меня, она застала бабушку живой, в начальной школе на каникулы к ней сюда ездила и вспоминает всегда только добрым словом. За такие идеи она тебе по шее даст. А если еще раз об этом заговоришь, то и от меня неслабо получишь.

Альберт покраснел до усов и раскрыл рот.

– Даже не думай, – предупредила Вика.

Неизвестно, чем бы закончилось дело, но в этот момент надтреснуто задребезжал дверной звонок.

* * *

Зоя еще раз сверилась со списком дел и удовлетворенно зевнула, потянувшись, как кошка. За панорамным окном общей комнаты на первом этаже, где она работала по привычке, было уже темно, и только фонарь на стене освещал неживым золотисто-сумрачным светом неровный асфальт и отбрасывал острые черные тени на серые стены двора. Она была довольна собой, и особенно тем, что смогла вести дела в отсутствие Алины так, чтобы ничего не упустить и не нарушить. Зоя все еще чувствовала вину за то, что ее не было рядом в тот страшный вечер: если бы она могла предположить, чем все обернется, то просто бросила бы свой злосчастный шоппер в руках того сумасшедшего мужика, – и теперь радовалась хотя бы тому, что дает подруге возможность спокойно восстанавливать здоровье дома, а не погружаться в дела бизнеса.

Вообще все как будто начинало понемногу налаживаться: несмотря на то, что группа неравнодушных граждан написала на Зою несколько заявлений, из-за которых на нее могли завести уголовные дела сразу по нескольким неприятным статьям, все ограничилось административкой и штрафом; мелкая снова взялась за учебу, и новая школа вроде бы ей нравилась; даже эмиссары таинственного Безбородко перестали писать и звонить, видимо, отчаявшись уговорить принять свое до неприличия выгодное предложение. Зоя еще раз с удовольствием потянулась, поднялась из-за стола, повернулась к окну и отшатнулась.

Буквально на расстоянии руки от нее, отделенный только толстым стеклом окна, стоял всклокоченный соседский мужик со спутанной бородой. Черный свалявшийся полушубок, обгоревший с одной стороны до рыжих проплешин, был распахнут; большой грязной ладонью одной руки мужик опирался в стекло, а пальцами другой удерживал торчащий из расстегнутых штанов темный, сморщенный член в зарослях жирных, курчавящихся волос, из которого в окно била струя оранжево-желтой мочи. От струи шел пар. Она стекала по стеклу и собиралась у нижнего края рамы в лужу в нескольких сантиметрах от ног Зои.

Зоя застыла. Мужик поднял на нее мутные, как у рыбы, глаза и уставился, не переставая мочиться. Какое-то время они стояли, глядя друг на друга, а потом Зоя протянула руку и медленно опустила жалюзи.

* * *

Звонок прозвенел еще раз.

– Кто-то кого-нибудь ждет? – резко спросила Вика.

Все переглянулись и покачали головами.

– Я открою, – сказала Ксюша.

Она тряхнула длинными лохматыми дредами и выскочила в коридор. Остальные остались сидеть за столом в неловком молчании. Послышалось короткое лязганье засова на двери, негромкие голоса, а потом Ксюша крикнула:

– Ребята, идите сюда, помогайте!

Инга, Лиля и Альберт со своей Харуко с облегчением выдохнули и поспешили воспользоваться возможностью выйти из неудобной и напряженной ситуации, с готовностью загремев табуретками и отправившись в коридор. У открытой двери стояла ошеломленно улыбающаяся Ксюша с огромным снопом длинных белых лилий в руках.

– Ничего себе!

– Красотища какая!

– Это кому?!

– Не знаю, курьер сказал, что заказ на квартиру, – ответила Ксюша, передавая цветы Альберту, который бережно принял их в охапку.

– Наверняка это Вике, – с легким вздохом предположила Лиля.

– Нет, навряд ли, – Вика тряхнула головой, прогоняя образ Кирилла Игоревича, со слезами раскаяния выбирающего для нее букет покрасивее. – Это Зое, сто процентов даю.

– Что делать будем?

– Девчонки, в любом случае надо их в воду поставить!

Сладковатые, липкие ароматы наполняли коридор и квартиру, как густой цветочный сироп. Лилии отнесли в кухню и сложили на стол: им едва хватило на нем места. Кто-то спохватился, что нужно сфотографироваться, и все с готовностью согласились:

– Лилька, давай нашим пошлем и скажем, что это нам в Питере подарили! Вот они офигеют все!

– Можешь сфоткать, как будто я в цветах лежу вот такая?

– Осторожнее, поломаешь!

– У кого ваза есть?

– Тут кастрюля нужна, какая ваза!

Неприятный разговор за веселыми хлопотами немного забылся, но Вика однозначно решила для себя, что нужно будет пообщаться с сестрой. О бабушке действительно у них в семье рассказывали очень немного: работала педагогом, рано умерла, фотокарточек мало, ну, потому что в те времена вообще редко фотографировались... Кстати, о снимках.

– Давайте я тоже сфоткаю для сестры, – сказала Вика, – и кружочек еще запишу. Надо спросить, вдруг знает, от кого и по какому поводу эти лилии.

* * *

Зоя долго сидела в темном кабинете у себя наверху и размышляла о том, что сделала бы на ее месте Алина. Убила бы этого мужика вешалкой? Зоя всегда не без оснований считала себя девушкой смелой и резкой, но в последнее время происходили события, к которым, как принято говорить, жизнь не готовила: внезапно схвативший ее в вагоне метро сумасшедший апологет мизогинии еще хоть как-то укладывался в представления о вероятном – в конце концов, к ней нередко приставали чрезмерно настойчивые ухажеры, хотя к принту на шоппере претензий никто предъявлять не додумался; но вот местный алкаш и бродяга, орошающий темно-желтой уриной оконное стекло буквально у ее ног, выходил уже за всякие рамки. Что, если он так и стоит там, с расстегнутыми штанами?..

Зоя прогнала видение темно-коричневого члена, высовывающегося из густых грязных зарослей, и решительно засобиралась домой.

У дверей офиса никого не было. За аркой двора ледяной ветер метался по улице, заставляя дрожать фонари и невольно втягивать голову в плечи; на черной поверхности Мойки серебрилась зеркальная рябь. Зоя быстро дошла до бульвара напротив Манежа и встала на остановке, прячась от непредсказуемых порывов за прозрачной панелью с рекламой какого-то банка. Минут через пять подошел троллейбус, и неспеша повез ее мимо подсвеченной золотом громады Исаакиевского собора и нарядных фасадов «Астории», через Большую Морскую и дальше по Невскому, почти от самого его начала и до площади у вокзала. Маршрут составил бы украшение любой обзорной экскурсии, но был привычен исконному петербуржцу, предпочитающему экран телефона или страницы книги освещенным колоннадам дворцов, фронтонам лютеранских церквей и голым укротителям непослушных коней.

Их как раз и миновала Зоя, когда в наушниках коротко прозвучал сигнал полученного сообщения, раз и другой. Она подняла глаза; мимо проплывал с детства знакомый грязно-красный дворцовый фасад. Зоя вытащила телефон и открыла мессенджер. Сообщения пришли от сестры.

Первой была фотография: пышная груда роскошных раскрывшихся лилий возлежала на поверхности кухонного стола. Зоя почувствовала, как перехватило гортань, и нажала на кружочек видеосообщения. В ушах зазвучали смех и веселая перебранка; сначала опять мелькнули белые лилии, а потом появилась Вика, держащая телефон так, чтобы виден был стол:

– В общем, у нас тут оранжерея, смотри! Признавайся, тебе прислали? Потому что девчонки сейчас всё по комнатам растащат!

Сердце остановилось, и мир сжался до размера экрана смартфона, до кружочка, где раз за разом ее веселая Бэмби показывала на похоронные белые лилии. Зоя, едва не выронив аппарат из руки, нажала на вызов. В динамике зазвучали невыносимо протяжные гудки. Сестра ответила после третьего.

– Привет, ты...

– Вика, никому не открывайте дверь! – закричала Зоя. – Я бегу к тебе, дождись! И никому не открывайте, ты поняла?!

Если бы Зоя могла задуматься хоть на минуту, если бы вспомнила о запертых изнутри дверях в квартире у Белопольской и в Приморской башне, то велела бы сестре прямо обратное: бежать прочь из квартиры, хоть голой, хоть босиком, но немедленно и как можно скорее.

Впрочем, это сейчас уже вряд ли бы удалось.

* * *

– Ну что? Ее цветы? – поинтересовалась Лиля.

– Странно, – Вика недоуменно смотрела на телефон. – Сказала, чтобы никому не открывали дверь и дождались ее.

– Цветы от агрессивного бывшего? – прищурился Альберт Мефистофель. – Преследование и абьюз?

– Сомневаюсь, – отозвалась Вика.

– Ладно, приедет и сама все расскажет! Цветы все равно нужно как-то в воду расставить.

– У нас, кажется, ваза есть, – сказала Инга, – я сейчас принесу.

– Да, у Зои тоже.

Вика отправилась к сестре в комнату: она помнила, что видела где-то в старых вещах хрустальные вазы, оставшиеся от бабушки, их только нужно было найти. Ксюша тем временем принесла фотоаппарат и бродила вокруг стола, выцеливая кадр и ракурс. Инга вернулась из комнаты с большой банкой:

– Вазы нет, нашла вот это, от прежних жильцов осталась, наверное. Пойду наберу воды.

Она поставила банку под кран на дно ржавой ванны, включила воду и посмотрелась в зеркало: дурацкий прыщик на носу так и не проходил. Лилька говорила, это значит, что кто-то в нее влюбился. Вода набиралась медленно; Инга выкрутила вентиль до упора, снова взглянула в зеркало, и тогда увидела, кто стоит у нее за спиной.

Крикнуть она не успела: шею сзади стиснула железная хватка, и в следующий миг Инга со страшной силой врезалась в зеркало лбом; брызнула алая кровь, в раковину с грохотом обрушились увесистые осколки.

– Банку расколотила, что ли? – с досадой сказала Лиля и крикнула: – Ты там в порядке?

Инга, пошатываясь, вышла из ванной. Она была белой, как разбросанные на столе зловещие лилии, и стремительно бледнела еще. Обеими руками она стискивала горло с такой силой, словно хотела сама себя задушить, между пальцев сочилась, стекая и капая на пол, ярко-красная кровь. Все вскочили, загремел опрокинутый табурет. Инга сделала пару шагов на подкашивающихся ногах, открыла рот, как будто хотела что-то сказать, но вместо слов раздался только мокрый, захлебывающийся хрип. Руки упали с горла, из раскрывшегося длинного разреза под подбородком тяжело выплеснулась струя крови, брызги полетели на стены. Инга еще раз шагнула и упала на пороге кухни, с жутким стуком ударившись лицом о паркет. Шок был таким, что сначала никто не кричал, просто замерли в ужасе, вытаращившись на мертвое тело. Кричать стали мгновением позже.

Первой завизжала Харуко, когда сначала заметила странное марево, очертанием напоминающее человеческую фигуру, дрожащее над распростертой Ингой, а потом словно бы висящий в воздухе, окровавленный осколок зеркала. Через секунду это увидели и остальные, с разноголосыми воплями бросившись в дальний угол к окну. Харуко, не переставая отчаянно визжать, пыталась втиснуться в узкую щель между стеной и древним, массивным холодильником, рядом кричала и толкалась в панике Лиля. Ксюша немного замешкалась, и ее длинные дреды вдруг вздыбились, резко вытянулись к потолку, а ноги в разноцветных носках беспомощно замелькали над полом. Она завопила, и в следующий миг зазубренный зеркальный осколок, сверкнув, полоснул ее по шее. Тело мягко упало, сложившись рядом с кухонной плитой, кровь хлынула из обрубка шеи широкой волной, подкатившейся к носкам черных туфель Альберта. Отсеченная голова, черты лица которой быстро охватывало жуткое безразличие смерти, полетела прочь, запрыгала по столам, с грохотом опрокидывая и сбивая посуду. Альберт, тоже бледный, будто покойник, ухватился за табурет и поднял его перед собою как щит, выставив вперед ножки. Он повернулся, чтобы что-то сказать – Харуко увидела его выпученные глаза, раскрывшийся искривленный от ужаса рот, но в этот момент тяжелая табуретка вырвалась у него из рук, сделала в воздухе кульбит и врезалась толстым углом сидения в череп. Раздался отчетливый треск, Альберт взмахнул руками и начал заваливаться навзничь, а табурет, двигаясь с неправдоподобной скоростью, успел догнать его и обрушиться на лицо, дробя скулы и челюсти.

Харуко, ничего не соображая от страха, все же умудрилась забраться за холодильник и пролезла до самой стены. В узкой щели замелькало окровавленное острие разбитого зеркала; Харуко, не прекращая визжать, заслонилась руками. Осколок яростно кромсал ей предплечья и кисти до самой кости, но не доставал до лица и до шеи. Натиск вдруг прекратился, но в следующую секунду огромный холодильник дрогнул, а потом отлетел, рухнув с грохотом, прокатившимся по всем этажам и перекрытиям старого дома, от чердака, где в углах затрепетала мертвая паутина, до подвала, откликнувшегося басовым гудением труб. В разные стороны побежали растревоженные тараканы. Харуко в неописуемом ужасе свернулась как черепаха, закрывая грудь и лицо; неровный треугольник окровавленного стекла взметнулся вверх, завис на мгновение, как клинок палача, а потом стремительно упал вниз, войдя в спину меж ребер, пробив тело насквозь и вонзившись в коленный сустав.

Из кухни в коридор протянулась цепочка неровных окровавленных отпечатков. Пока неведомый, хищный морок кромсал и резал Харуко, Лиля опрометью бросилась к входной двери. Засов, звякнув, мигом отлетел в сторону. Она дернула ручку – дверь оказалась закрыта на нижний замок. Лиля метнулась к ключнице, краем глаза заметив какое-то призрачное движение: кто-то приближался к ней со стороны кухни. Лиля застонала, сдернула с крючка связку ключей, нашла нужный и замерла.

В замочной скважине торчал еле заметный металлический обломок другого ключа, намертво заклинивший замок.

Ключи упали из рук. Лиля почувствовала чье-то присутствие за спиной, как будто кто-то стоял рядом с ней, совсем близко. Она нашла в себе силы обернуться: прямо перед ней сверкали серебром страшные и восхитительные глаза.

– Как красиво, – успела шепнуть Лиля. Последним, что она почувствовала и услышала, был хруст ее скручивающихся шейных позвонков.

– Эй ты.

Вика совершенно четко видела, кто стоит перед ней. Она оказалась в коридоре в тот момент, когда серебристая тень настигла Лилю у входной двери. Сначала силуэт казался немного размытым, но сейчас обрел явственный облик. Время замедлилось, окружающее стало словно прозрачным и чистым, и в этой хрустальной тиши бесконечного мига Вика видела, слышала, воспринимала предельно ясно клокотание крови в разрезанном горле, шипящий хрип, с которым воздух выходит из пробитого легкого, угасающее биение сердца, стук капель воды, ручейком бегущей через стол из опрокинутого чайника, встревоженные голоса соседей двумя этажами ниже, гитары уличных музыкантов на площади за окном; существо, стоящее напротив нее, похожее на какое-то изображение из учебника по древней истории; она сама – и ей вдруг стало совершенно понятно все про себя, все обрело смысл, объяснение, суть.

– Не сопротивляйся, сестра, – голос звучал, как будто сразу несколько человек говорили в унисон. – Так будет легче.

– Я тебе не сестра, – проговорила Вика, чувствуя, как вскипает кровь.

Она облизнула клыки.

– И я не хочу, чтобы было легко.

* * *

Троллейбус плавно отъехал от остановки на пересечении с Владимирским проспектом и неспешно покатил дальше. Ехать так, стоять в салоне и ждать, было решительно невозможно. Зоя вспомнила, что можно срезать через дворы, и закричала изо всех сил:

– Остановите! Откройте! Мне нужно выйти! Откройте!!!

Не слишком эмоционально отзывчивая петербургская публика, до того лишь незаметно косившаяся на Зою, кричавшую в трубку сестре, чтобы та заперла двери, сообразила, что дело серьезно.

– Откройте! – поднялся крик, словно среди стаи птиц, охваченной общим волнением. – Двери откройте! Девушке нужно выйти!

Кто-то застучал по стеклу кабины водителя. Троллейбус остановился, двери со вздохом раскрылись, и Зоя выскочила на проспект, едва не сшибив кого-то с ног. Перед ней была улица Марата; Зоя помчалась по тротуару, лавируя между прохожими, не хуже курьера на самокате, лихорадочно вспоминая путь, которым последний раз пробиралась до дома, наверное, лет десять назад.

Вот, кажется, нужная арка в приземистом, коричневом доме. Зоя промчалась насквозь, едва не споткнувшись на разбитом асфальте, пробежала через маленький двор, нырнула в другую арку, темную и низкую, как подземелье, с разбегу врезалась в нагромождение распухших от гнили мусорных баков, и вылетела в еще один двор, пошире и посветлее. Тут где-то должен был быть пролом в стене, разделяющей лабиринты кварталов, но сейчас он почему-то не находился. Зоя озиралась в отчаянии: наверное, она все-таки заблудилась. Телефон Вики не отвечал; Зоя закричала и набрала Алину: пять гудков, восемь, отбой, еще раз – молчание. Взгляд выхватил кое-как закрашенное желтым пятно на стене: нет, она не ошиблась, просто кто-то не так давно замуровал эту дыру. Зоя металась по двору, как в ловушке, набирая телефонные номера. Оставались службы спасения.

– Нападение, убивают человека! – выпалила она, назвала адрес и бросила трубку.

Из навалившихся тяжелых туч посыпались крупные ледяные капли. Ветер загрохотал железом на крышах, завыл из темных нор подворотен. Зоя посмотрела на стену, прикинула высоту, разбежалась и прыгнула, зацепившись руками за кромку. Мешал чертов шоппер; она сбросила его на асфальт, подтянулась, ломая ногти и обрывая пуговицы на пальто, и кое-как перевалилась через стену, обрушившись в ледяную воду замусоренной глубокой лужи. За кривой аркой тесного двора виднелся Пушкинский сквер. До дома оставалось еще метров двести.

Прохожие оборачивались, но Зою это не волновало. Если бы сейчас кто-то попытался задержать ее, дело бы закончилось уже настоящей, жестокой уголовщиной. Видимо, это чувствовалось, ибо все сторонились и давали дорогу синевласой молодой женщине с искаженным лицом, забрызганной до колен грязью, в оборванном мокром пальто, опрометью несущейся по переулку.

Она толкнула дверь парадной так, что едва не сорвала пружину, и через две ступеньки помчалась наверх. Кажется, откуда-то неслись крики, но, когда Зоя подлетела к двери квартиры, они уже стихли. Зоя вспомнила, что ключи остались в сброшенном во дворе шоппере. Она несколько раз нажала на кнопку звонка, яростно заколотила в дверь и прислушалась. Через мгновение тишины крики раздались снова, но теперь в них не было ничего человеческого: это были скрежещущие, визгливые вопли, как будто сцепились в смертельной драке две огромные кошки. Зоя отпрянула в ужасе. Крики оборвались так же внезапно, но еще отдавались в ушах, как эхо чудовищной, неправдоподобной галлюцинации. Послышались звуки какой-то возни, шорохи, приглушенные, мягкие шаги, и снова все стихло. Зоя нажимала кнопку звонка, держала ее, разрывая наступившую жуткую тишину режущей трелью, стучала ногами, кричала, пока дверь вдруг не вылетела наружу, распахнутая изнутри сильнейшим ударом, и не ударила ее по лицу. Она отшатнулась, прикрылась руками, а когда отняла их, то успела увидеть только что-то сверкающее, летящее к ней из сумрака коридора...

На нижних этажах загремели запоры, послышались голоса. Внизу гулко ударила раскрытая дверь парадной, по ступеням неспешно затопали тяжелые шаги, которые не спутаешь ни с какими другими: прибыли полицейские. Зоя лежала, глядя вверх, в потолок, который почему-то быстро темнел: только что он был грязно-белым, потом превратился в серый, а сейчас стремительно наливался непроницаемой чернотой, как ночное небо в конце осени, в конце дня, в конце жизни. Пальцы почувствовали прикосновение чего-то гладкого и холодного, похожего на стекло – как странно, зачем – и в этот момент тьма вверху окончательно скрыла от глаз потолок, а затем и окутала саму Зою.

Глава 23

Табачный дым аристократически пах сандалом и медом; густыми голубыми клубами он поднимался из чашечки большой изогнутой курительной трубки, вырезанной из вишневого корня, с белой точкой на мундштуке, завиваясь, плыл по кабинету, поднимался наверх и расстилался под потолком колышущимся туманным пологом, куда Аристарх Леонидович, окутанный плотной дымной завесой, отправлял искусно выдуваемые сероватые кольца. Перед ним на зеленом сукне письменного стола громоздился угловатый металлический трубопроводный передатчик. Граф сидел на стуле с другой стороны от стола и прижмуривал краснеющие глаза всякий раз, когда табачные облака плыли в его сторону. Я стоял, опираясь о широкую мраморную полку камина, за резным экраном которого металось яркое пламя, и думал, что трубка сейчас более подошла бы мне, удачно дополнив образ, составленный из классических брюк и пиджака, не без труда очищенного от подвальной паутины и пыли специально для презентации в кабинете фон Зильбера.

– В итоге дело оказалось гораздо проще, чем представлялось всем нам поначалу, – я многозначительно взглянул на Аристарха Леонидовича. – Мы искали искусного лазутчика, опытного шпиона, но упустили из виду, что осведомителем может быть простофиля, если его хорошо обучить нескольким довольно простым операциям: как установить передатчик на обрезок старой трубы и как им пользоваться. Для меня очевидно, что операцией руководили извне опытные профессионалы, сумевшие найти способ получать информацию из Усадьбы и внедрить к вам Захара, которому отводилась роль исполнителя. Если мне не изменяет память, его прислали по рекомендации?

Аристарх Леонидович кивнул, сделал добрый глоток портвейна и так запыхтел трубкой, что почти скрылся из виду.

– Вначале все шло по плану: Захар постоянно ошивался на кухне, делая вид, что оказывает знаки внимания Римме, а сам при каждом удобном случае спускался в подвал через лестницу, расположенную рядом с морозильником и кладовой, в том числе, вечерами; этим объясняется, в частности, его отсутствие на дежурстве в момент гибели псаря Николая и постоянные опоздания на зов своего юного господина во время игр в Верхней гостиной. Однако совсем недавно в дело вмешался непредвиденный фактор: в подвале Захар случайно наткнулся на группу кладоискателей из числа прислуги, увлеченных поиском легендарных сокровищ фон Зильберов...

– Вот как? – поднял брови Аристарх Леонидович. – И кто же это? Впрочем, не отвечайте, я догадаюсь сам, в силу стремительной убыли персонала в последний месяц, выбор не очень велик: итак, это не Архип, он давно состоит при Усадьбе, еще со времен отца, и всегда на конюшне. Очевидно, что и не Сережа. Римма, пожалуй, слишком занята на кухне для таких предприятий, Герасим туп и совершенно лишен воображения, какие тут клады. Неужели Дуняша? Нет, быть не может... хм...

Я невольно вспомнил закованного в доспехи Герасима, размахивающего алебардой, и подумал, что насчет отсутствия у него воображения фон Зильбер несколько заблуждается.

– Кто бы то ни был, я прошу не наказывать их слишком сурово. Поверьте, с ними проведена разъяснительная беседа в самом строгом тоне, так что фантазии на тему поиска кладов их покинули навсегда. Тем более что своими наивными изысканиями они невольно помогли изобличить Захара: единожды встретившись с ними в подземелье и будучи замеченным, он решил, что теперь систематически пользоваться спуском в подвал через кухню стало небезопасно, и, чтобы не привлекать внимания, отправился к другой лестнице через заброшенные помещения Восточного крыла, где, не предвидя коварства этого нового для себя пути, рухнул через пролом в полу с высоты шести метров в подвал, неудачно нанизавшись на острие алебарды.

– Итак, все кончено, – задумчиво произнес Аристарх Леонидович.

– Безусловно, – уверенно подтвердил я.

Скорее всего, в ближайшие несколько дней, а то и недель, так и оставшийся неизвестным шпион действительно не сможет передавать сообщений вовне, что бы ни случилось в Усадьбе. О смерти Захара он, судя по всему, промолчал, ибо в противном случае мы снова бы имели честь созерцать розовую подкладку пиджака лорда-адмирала. Обнаружив пропажу передатчика, он станет искать иные способы связи, а на это уйдет достаточно времени с учетом того, что произвольно покинуть Усадьбу и пробраться незамеченным за периметр не удалось бы никому. Впрочем, мне это было безразлично. Нескольких дней вполне должно было хватить для того, чтобы разобраться со своими делами.

– В таком случае, я вас поздравляю! – торжественно объявил фон Зильбер. – Прекрасная работа! Не сомневался в верности своего решения привлечь вас к этому делу!

– Должен заметить, Аристарх Леонидович, что в значительной степени я обязан успехом Графу, который обнаружил в тумбочке у Захара старую карту и обратил на нее мое внимание. После этой находки прочее было элементарно.

Ничто так не убеждает в действительности собственных заслуг, как вовремя проявленная скромность и великодушная готовность поделиться триумфом. Граф благодарно кивнул. Аристарх Леонидович усмехнулся, небрежно взмахнул трубкой и молвил:

– Ну вот, Граф, голубчик, я рад, что наконец и ты на что-то сгодился! А теперь ступай, да распорядись, чтобы всей прислуге всыпали плетей: мужчинам по десять, а Римме с Дуняшей по пять. Родиону Александровичу временами угодно разыгрывать гуманиста, а мне надобно поддерживать хотя бы видимость дисциплины, если уж ты не справляешься, а потому я и знать не хочу, кто именно копался в моем подвале: одни получат за то, что тратили время на глупости, а другие, что наверняка знали про то, да не донесли. Ну и для профилактики им никогда не вредно.

Граф поднялся, коротко поклонился и вышел. Я сел в кресло. Фон Зильбер задумчиво посмотрел на лежащий перед ним передатчик, выпустил несколько дивных колец и сказал:

– Ну что ж, подведем итоги. Вы свою часть договора исполнили – не без шероховатостей, будем говорить прямо, и не слишком скоро, но тем не менее. Настало время окончательно закрыть между нами счеты. Как мне известно, дневники моего покойного батюшки вас более не интересуют, – он проницательно взглянул на меня через дым, – а следовательно, вы потребуете чего-то другого. Итак?..

– Компендиум Гильдии Северной Зари.

Фон Зильбер вздохнул.

– Я бы предпочел, чтобы вы попросили деньги.

– Поверьте, я тоже.

Наступила тишина, только потрескивал в трубке табак, гудело пламя в камине и осенний ветер стучался в окно. Разговор мог далее пойти по десятку различных сценариев, но состоялся в итоге тот, что я считал наиболее вероятным.

– Будь по-вашему, – нарушил молчание Аристарх Леонидович. – Однако я имею некоторые основания полагать, что вам будет приятно получить этот артефакт как заслуженную награду из рук моей дочери, поэтому давайте-ка отложим час расплаты до ее приезда.

Это полностью меня устраивало, а еще подтверждало уверенность, что власть Аристарха Леонидовича в Усадьбе Сфинкса не простирается далее распоряжений прислуге и фирсам и не затрагивает таинственных и темных глубин, на которых покоится ее основание.

В четверг Граф отвез тело Захара семье. Жена и дочери разрыдались; Граф взялся было их утешать какими-то словами о чести и долге, но быстро выяснилось, что плачут они от злости, а старшая крикнула: «Вечно с ним что-то случается!» Они переживали, что лишились его зарплаты, которую Захар аккуратно перечислял им ежемесячно до копейки, но успокоились, когда Граф передал им приличную сумму наличными в виде компенсации за гибель отца и мужа.

С утра пятницы я начал ощущать томительное беспокойство. Оно посетило меня после завтрака и усилилось к середине дня. В комнате давили стены, Библиотека казалась постылой, тревожила тишина, и я несколько раз быстрым шагом прошел кругом Усадьбы, набрав в ботинки мокрого гравия, не думая ни о чем, слушая завывание ветра, носившегося меж низко нависшим небом и безжизненно серой пустошью. Вечер я встретил на широкой площадке Верхней террасы, всматриваясь в сумерки, стремительно скрывающие дорогу на Анненбаум. Ко мне вышла Вера, постояла рядом, что-то спросила – не припоминаю, что именно. Я отвечал односложно. Разговор не клеился.

– Ты размяк, словно булочка, – сказала она, уходя. – Мягкое легче съесть.

Я еще долго стоял, бродил по каменным плитам вдоль балюстрады, и ушел уже за полночь, когда далеко внизу дважды прополз огонек фонаря караульного, бредущего в плаще-палатке сквозь гонимые ветром облака ледяной мороси.

Ночью пятницы Машенька так и не появилась, не приехала она и в субботу. Я стискивал зубы, стараясь хотя бы немного утишить свое беспокойство, но тревога с чертовской изобретательностью подсказывала сюжеты, будто в голове у меня поселился взбесившийся сценарист, то хватающийся за романтическую драму, где мне отводилась роль надоевшего возлюбленного, то вдруг начинающий писать триллер, основанный на упоминании в дневниках старого Зильбера иных гильдий нового толка – и воображение уже рисовало их зловещих посланцев, стерегущих Машеньку у ворот Пансиона. Мой специфический жизненный опыт охотно выступал соавтором, добавляя правдоподобных деталей. К вечеру субботы из этих тревожных раздумий можно было уже составить собрание сочинений в сотню томов. После ужина я отправился в апартаменты фон Зильбера. Это было совершенным ребячеством – обращаться к папе своей девушки с вопросом, скоро ли та приедет, и я чувствовал себя мальчишкой, влюбившимся школьником, находя единственный повод и оправдание в том, что имел основание для такого вопроса в обещанном мне Компендиуме Гильдии.

К счастью, Аристарх Леонидович был в достаточной мере трезв, еще не отошел ко сну и принял меня в кабинете, облаченным в китайчатый синий халат, подпоясанный золотистым шнуром, похожим на тот, которым удавили злосчастную Обиду Григорьевну. Он немного удивился моему позднему визиту, выслушал не слишком убедительное объяснение беспокойству, предложил сигару и закурил сам.

– Не вижу причин для волнений, – сказал он. – Понимаю, что вам хочется скорее подвести под нашим сотрудничеством некую черту, но не нужно спешить: дождитесь мою дочь, получите Компендиум. Кстати, вам, наверное, будет интересно узнать, что я сам доложил о несчастном случае, произошедшем с Захаром, и эту информацию восприняли на удивление спокойно, обещали в скором времени прислать кого-нибудь на замену, и я считаю, что это косвенное подтверждение правоты вашей версии, в которой, впрочем, я не сомневался. Полагаю, больше неприятных неожиданностей ждать не стоит.

Я вернулся в комнату, рухнул в изнеможении на кровать и мгновенно провалился в сон, а проснулся от знакомого цветочного аромата. Дыхание перехватило, сердце бешено билось, и ощущение присутствия было настолько ошеломляющим, что я долго не мог осознать, сплю я или же нет. Похоже, что тревога довела меня до истинных галлюцинаций, при которых человек уже не в силах отличить мнимое от реального. Снизу донесся хриплый надтреснутый звук: часы в Библиотеке пробили три четверти. Оставалось пятнадцать минут до полуночи. Слепая тьма прижалась снаружи к окну. Я попробовал рассмотреть, нет ли под автомобильным навесом белого внедорожника, но мне мешал угол Восточного крыла. Сладкий, будоражащий запах все еще ощущался отчетливо; я оделся и вышел из комнаты.

Непогода раскачивала фонари, тени от которых скакали по стенам, словно обезумевшие паяцы. Подняв воротник, прикрываясь рукавом от летящих в лицо мерзлых капель, я прошел вдоль заколоченных окон, миновал спортзал и обогнул крыло: нет, под навесом влажно блестел только черный металл. Я повернулся, чтобы уйти, но вдруг краем глаза заметил, как что-то будто бы серебрилось, переливаясь, в пляшущем свете уличного фонаря. Это была вода в фонтане-клепсидре: сперва я подумал, что это просто рябь от дождя и ветра, но, подойдя ближе, увидел, что фонтан работает, невысокая струйка бьет из навершия над первой чашей, и вода, переливаясь через край, стекает, наполняя остальные четыре. Сейчас, в ненастную полночь, это выглядело необычно и жутковато. Повинуясь какому-то интуитивному чувству, я посветил на широкий диск солнечных часов, и мне показалось, что составляющие его металлические кольца чуть сдвинулись: некоторые их части ярко блестели, как будто до того были скрыты под другими. Я дошел до лунных часов; в этот миг разом погас скудный уличный свет, возвещая наступление полуночи, но в свете своего фонаря я смог явственно разобрать, что и лунные диски тоже пришли в движение, спрятав одни символы и открыв другие. В этом определенно крылась загадка, одна из тех, что во множестве хранила Усадьба Сфинкса, и от которых держаться подальше советовала благоразумная Вера, но сейчас я бы и не смог взяться ее разгадать: промокшие волосы падали мне на глаза, ледяная вода пропитала пальто и лилась за воротник, свет фонаря тускнел, а из боковой двери наружу выбрался кто-то из фирсов, заступающий на дежурство. Кажется, то был Петька: он увидел меня и приветственно помахал своим фонарем.

Я проснулся от стука в дверь ранним утром, еще затемно. На пороге стоял Прах, всклокоченный более обычного.

– Граф просит узнать, не мог бы ты к нам спуститься? Есть дело.

Звучало тревожно, но не настолько, чтобы отвлечь от мыслей о том, что уже воскресенье, и нет ни вестей от Машеньки, ни ее самой. Понурый Прах шел впереди: после смерти Захара он временно вынужден был служить одновременно и Эльдару, и Никите, отчего Петька, подначивая и дразнясь, называл его Труффальдино. В казарме горел яркий свет; тут были Граф, Скип, Резеда, и я почему-то сразу догадался о том, что случилось. Аристарх Леонидович явно поторопился предположить, что неприятные новости теперь будут обходить Усадьбу стороной.

– Родион, прости, что побеспокоил, – начал Граф, – но у нас с тобой как-то так в последнее время сложилось... В общем, Петька пропал.

Правда, в отличие от случая с Захаром, было хотя бы приблизительно ясно, где искать. Последний раз его видел Резеда, когда сменил в карауле около двух часов ночи: Петька вместо того, чтобы спокойно отправиться спать в казарму, хитро подмигнул, поплотнее закутался в плащ и корявой побежкой, размахивая фонарем и подпрыгивая, помчался через пустошь в сторону леса.

– Как гремлин какой-то, – прокомментировал Резеда.

Граф посмотрел на часы.

– До господской побудки у нас чуть больше часа. Предлагаю не мешкать и выдвигаться к лесу немедленно. Скип, сможем пройти по следам?

– Времени уже много прошло, ветер с дождем поработали. Но трава густая, высокая, можно попробовать.

У меня появилось неприятное чувство, что я и без Скипа знаю, на какую вылазку и зачем среди ночи мог отправиться Петька.

– Всеволод, ты не в курсе, Мария Аристарховна ночью не приезжала в Усадьбу?

– Совершенно точно знаю, что нет, – твердо ответил Граф. – Караульные бы заметили.

Это успокаивало, но не слишком.

Над пустошью едва занимался мутный, как похмелье, рассвет. Мы молча шли быстрым шагом: Скип впереди, за ним Прах, Резеда, позади я и Граф. Мокрая трава, словно водоросли, цепко обвивала ноги. Вслед недобро смотрела громада спящей Усадьбы.

– Если сейчас господину фон Зильберу придет фантазия выглянуть из окошка, он увидит, как мы дружной компанией целеустремленно чешем в сторону леса, – заметил Граф.

– Скажем, что пошли по грибы, – ответил я. – Но сомневаюсь, что Аристарх Леонидович восстанет ото сна спозаранку, если употребил на ночь свою обычную дозу портвейна.

Скип привел нас к устью тропинки, ведущей в сторону кладбища, ныне почти незаметной под толстым покровом влажной листвы и тяжко нависшими, потемневшими древесными кронами. Меня снова кольнуло предчувствие.

– Дальше нет следа, – сообщил Скип. – Листьями занесло.

– Идем по тропинке, – сказал я и оказался прав.

Мы нашли Петьку метрах в пятидесяти от кромки леса, чуть правее дорожки. Он лежал на спине, раскидав в стороны здоровенные ручищи, толстые пальцы на которых скрючились, будто большие тупые когти. Тело до половины погрузилось в мутную болотную лужу, и, может быть, совсем бы скрылось в топкой грязи, если бы не черный плащ, раскинувшийся под трупом траурными крыльями, как зловещий погребальный саван убийцы. Белая маска лица выступала из темной воды. Мы подошли ближе; ноги мгновенно погрузились по щиколотку, ледяная жижа залилась в ботинки. Прах присвистнул.

– Я всякого дерьма повидал, но вот с таким никогда не встречался. Резеда, скажи?

Тот молча кивнул.

Короткая толстая шея Петьки вытянулась едва ли не в два раза, и стала похожа на перекрученный багрово-сизый канат, сочащийся темной кровью в местах, где полопалась кожа. Ее не просто свернули: кто-то с чудовищной силой дважды полностью прокрутил голову Петьки вокруг, едва не оторвав вовсе, и на лице его, которое у покойников обычно бывает мертвенно-безразличным, стянувшиеся окаменевшие мышцы застыли в кошмарной гримасе веселья, как будто он радовался очередной скабрезной шутке, широко распахнув в беззвучном хохоте рот.

– Это сделал не человек, – сказал Скип. – Нет ни человека, ни зверя, который был бы на такое способен.

– Тогда все мы вне подозрений, – откликнулся Резеда.

– Все так, но что теперь делать? – задумчиво произнес Граф. – Зильбер спятит, когда узнает, а не сообщить ему невозможно. Последствия будут такие, что мало не покажется, могут Академию и вовсе прикрыть. И на несчастный случай это уже никак не похоже.

– Отчего же? – возразил я. – На мой взгляд, это как раз нелепая и трагическая случайность.

Все повернулись ко мне. Настало время расставаться с давно припасенным джокером, хотя использовать его я планировал совсем по-другому, и рассказать про схрон в конюшне и процветающий бутлегерский бизнес покойного. Версия была проста и изящна: Граф, чья проницательность проявилась в деле разоблачения Захара при помощи старой карты, вскрыл преступную схему поставок алкоголя в Усадьбу и собирался привлечь Петьку к самой строгой ответственности. Убоявшись, тот предпринял отчаянный ночной побег в лес, где, сбившись с пути, оказался в болоте и утонул.

– Как же мы нашли его, если он утонул? – поинтересовался Прах, задумчиво ковыряясь веточкой у Петьки во рту.

– Скип проследил его путь до трясины, а дальше следы оборвались. Главное, чтобы каждый придерживался этой версии, вот и все. Правда, придется сдать Архипа.

– Лишь бы опять не выписали плетей всем подряд за компанию.

– Надо тогда труп притопить, чтобы уже все четко было, – рассудительно произнес Резеда.

Он отошел и через пару минут вернулся с длинной и толстой веткой, которую Скип ударом ноги ловко переломил надвое. Прах и Резеда взялись за обломки, уперлись ими в грудь Петьке, навалились и, орудуя, как шестами, принялись проталкивать его в зловонную топь.

– Сильнее дави, видишь, туго идет!

– Опоры нет, я сам сейчас утону, почти по колено уже!..

Граф, Скип и я молча наблюдали за погребальным процессом. Туловище Петьки уже скрылось под мутной водой, и вверх торчали только скрюченные большие руки, ноги в огромных ботинках и голова, так что покойник стал похож на обитателя хтонических болотных глубин, то ли пытающегося выбраться в мир живых, то ли заползающего в свое инфернальное логово. Прах с Резедой поднажали; жидкая грязь хлынула в раззявленный рот мертвеца, и спустя минуту все было кончено. Мы стояли в молчании, глядя, как чуть заметно колышутся черные воды трясины.

– Может, какой-нибудь крест соорудим из веток, что ли? – предложил Прах.

– Предположу, что покойный не был особенно набожен, так что ему это вряд ли поможет, – произнес Граф. – К тому же до подъема осталось совсем немного, а нам еще нужно успеть привести себя в порядок.

Прах воткнул свой обломок ветки в болото рядом с застывшей темной водой, и мы зашагали обратно. Граф подошел ко мне, протянул руку и негромко сказал:

– Благодарю.

Я ответил рукопожатием и мысленно отметил для себя, какой по счету была эта благодарность, которую, к сожалению, как и все прочие, дурацкая щепетильность Графа мешала конвертировать во что-то иное, кроме глубокой и бесполезной признательности.

На пустоши я немного отстал от других, торопившихся успеть разбудить молодых господ к утреннему моциону. Неожиданно со мной поравнялся Скип. Он покосился на меня и сказал:

– Ты молодец, здорово все придумал.

– Спасибо.

– И здорово, что не стал подставлять Графа в этой теме с Захаром и передатчиком. Это низко, он такого не заслужил. Если бы ты поступил так, я бы тебя убил.

Я пожал плечами.

– Ну хорошо, что не пришлось.

– Да, – согласился Скип. – Хорошо.

– Откуда узнал?

– Лиза рассказала.

– Слушай, Скип, – спросил я, – а про Марию Аристарховну тебе Лиза рассказывает что-нибудь?

Скип улыбнулся.

– Лиза не дура, и про нее предпочитает помалкивать.

Он подмигнул и ушел вперед. Из пустоты наверху еле слышно донесся протяжный тоскливый крик – то припозднившийся птичий клин тянулся на юг.

Вечером после ужина в Усадьбе Сфинкса было необычно тихо. Из Верхней гостиной не доносилось ни взрывов хохота, ни азартных выкриков, ни голосов молодых господ, наперебой зовущих по именам своих фирсов. Играть стало не с кем и не на что. Я заглянул в казарму: койка Петьки была гладко заправлена серым байковым одеялом, Граф что-то писал за столом, Резеда лежал с книгой, Прах и Скип скучающе передвигали фигуры на маленькой шахматной доске. Все молчали. Когда я поднимался обратно к себе, мне послышались какие-то странные звуки: кажется, в Верхней гостиной кто-то все-таки был. Я прошел через Китайский зал и остановился у раскрытых дверей: теперь отчетливо были слышны громкие всхлипы. В полумраке гостиной я не сразу заметил Василия Ивановича: он забился с ногами в большое кресло в углу и плакал навзрыд, уткнувшись лицом в колени. Щуплые плечи тряслись от рыданий. Я смотрел на мальчишку, проливающего слезы о садисте и психопате, и думал, что обо мне так плакать не станет никто.

Минуло воскресенье; потянулись бесконечные дни. С моря постоянно задувал такой сильный ветер, что из окна своей комнаты я мог различить белую от пены полосу штормового прибоя; он нес пронизывающий холод, едкий запах соленой воды и бесконечные облака ледяной мороси, которой дышало низкое серое небо. Камины в холлах топили теперь ежедневно; в коридорах и залах к привычно витавшему там духу тления добавилась духота от дыма и гари; Дуняша сбивалась с ног и выходила подавать завтрак чумазой. Утро во вторник началось со скандала и криков у нас в коридоре: видимо, за ночь ветер нагнал морской воды в канализационный дренаж, старая система не выдержала, и унитазы туалетов на всех трех этажах извергли наружу содержимое древних фановых труб. Из водостоков раковин и душевых сочилась багрово-черная жидкая грязь. Герасим в огромных, до пояса, сапожищах метался от подвала до третьего этажа и обратно, пятная лестницы и стоптанные ковры фекальными нечистотами. Молодые господа грозили всем подряд поркою на конюшне, в то время как Аристарх Леонидович укрылся от катастрофы у себя в башне.

В последние дни он сделался отстранен, немногословен и часто бывал раздражен. Смерть Петьки, пусть и выданная за несчастный случай, не способствовала укреплению его положения и репутации Академии Элиты: отец Василия Ивановича сообщил, что заберет сына через пару недель, сразу по возвращении из заграничной поездки, и потребовал, как нечто само собой разумеющееся, возврата оплаты за год обучения. Лорды отнеслись к новостям с холодной сдержанностью и не явились с визитом, что тревожило куда больше самого яростного разноса. Завтраки проходили в унылом молчании: Аристарх Леонидович отрешенно жевал тосты с джемом, а иногда не спускался за общий стол вовсе. Когда однажды Дуняша наливала ему в чашку кофе, держась за серебряную ручку кофейника перепачканной в саже рукой, он сперва открыл рот, но потом передумал и промолчал, зато неожиданно разгневался на Римму. В преддверии грядущего Хэллоуина она нарезала тыквенных голов, пару из которых Сережа вынес на северную террасу; Аристарх Леонидович, увидев, вдруг раскричался, наподдал тыкву ногой и велел все убрать, хотя раньше Усадьбу украшали на Хэллоуин каждый год.

Мы с ним за это время едва перекинулись парой слов. Вечером пятницы я спросил у него, приедет ли Машенька к выходным.

– Моя дочь мне, увы, не подотчетна, – ответил он с горькой улыбкой.

Что до меня, то я провел эти дни в напряженных раздумьях.

Я размышлял о себе; в жизни мне приходилось испытывать эмоции, которые можно было назвать влюбленностью, даже любовью, но теперь понимал, что мог считать так лишь потому, что не знал еще того чувства, которое объяло меня, полностью владело мной ныне. Я словно был раньше мертв, и теперь ожил, вернувшись к жизни, но возвращение оказалось мучительным.

Жизнь ценится не сама по себе, а лишь потому, что существует страх перед смертью. Так и любовь нераздельна с тревогой, и чем сильнее одна, тем безжалостнее раздирает сердце другая.

Тревожность всегда составляла существенную часть моей натуры, более того, являлась необходимой в той деятельности, которой я занимался, и помогала быть готовым к любым негативным сценариям, по которым могут развиваться события. Всегда предполагай худшее – и никогда не будешь разочарован. Но ни разу прежде мне не приходилось испытывать такой сильной и неизъяснимой тревоги, как та, что была связана с юной Марией Аристарховной фон Зильбер. Я не мог оставаться на одном месте; обходил круг за кругом Усадьбу, погруженный в мысли, и разговаривал с ними, бормоча под нос и размахивая руками. Вечерами и до самой полуночи я торчал на Верхней террасе, вглядываясь в окутанную дождем и туманом дорогу. Первое время ко мне выходила Вера, но я не слушал ее, отвечал невпопад или вовсе молчал, и в итоге она оставила меня одного.

Я думал о Машеньке; несмотря на безумные приступы беспокойства, здравый смысл не покинул меня окончательно, и прочитанного в дневниках старого Зильбера было достаточно, чтобы прийти к некоторым заключениям. Например, я был уверен, что смог бы найти в городе следы активной селекционной деятельности доброго дедушки из сказочного Машенькиного детства, если бы внимательно изучил случаи странных смертей, сгруппированных по пять в каждую пятилетку. Знала ли об этом она? Логика подсказывала, что у старого Зильбера должны быть кто-то вроде учеников или преемников – известны ли они Машеньке? Что она думает об идеях Гильдии Северной Зари, для нынешних адептов которой очевидно является той самой Девой из древних пророчеств? Насколько осознает силу собственных необычных способностей: моя стремительно зажившая рана, прижавшаяся к земле свора гончих, доверчиво прыгнувшая к ней на руки лисичка, послушные мыши и змеи, покинувшие Усадьбу, избегающие садиться на крышу птицы – все это достаточно свидетельствовало в пользу того, что генетическая селекция рода фон Зильберов привела к выдающимся результатам, из которых, возможно, не все мне известны, – и умеет ли она сознательно этими способностями управлять?

И да, конечно, я думал о нас.

У меня никогда не было того, что зовется мечтой. Мечта – это то, достигнув чего, человек будет счастлив; ну или считает, что будет. Но если знаешь, что счастливым не стать никогда, то и мечты нет, а есть только цели. Я довольно рано пришел к убеждению, что счастье не для меня, ибо оно в моем представлении связывалось с обывательской пошлостью рекламных образов: домик с зеленой лужайкой, кастрированный причесанный муж, жена торжественно вынимает из духовки индейку, двое белозубых детей – мальчик и старшая девочка, золотистый ретривер скачет вокруг, и все радуются покупке нового пылесоса в кредит или баллам кешбэка по банковской карте. В шаблонном «жили долго и счастливо» отсутствует важное уточнение: жили счастливо, по мнению окружающих. Я хорошо знал, что за фасадами идеальных семейных союзов есть только тоска и привычка, разбавленные кое-как сдерживаемым раздражением, а еще трусливый адюльтер, составляющий зачастую самые яркие моменты десятилетий подобной жизни, – знал от женщин, иногда набиравшихся смелости раз-другой сбежать на пару часов от обыденности удушающей скуки.

Но с Машенькой все обстояло совсем иначе. Она решительно не мыслилась в роли жены, это было дико даже представить; мне виделся идеальный союз рыцаря и волшебной принцессы, восхитительный своей совершенной инаковостью, противоположностью всему заурядному, и который продлится, возможно, до самой смерти, близкой или далекой, той, что созидает прекраснейшие истории любви. Меня разрывали страдание и тревога, и я впервые чувствовал себя настолько живым.

Поэтому мне было все равно, что знает Машенька о делах своего деда; считает ли себя Белой Девой, Прекрасной Дамой, воплощением Вечной Женственности или просто Марией фон Зильбер, очаровательной девушкой семнадцати лет; насколько необычайными способностями обладает, в какой степени отличается от обычного человека; приняла ли вместе с фамильным перстнем из рук дедушки остро заточенный серп или не имеет понятия, кто им сейчас орудует, и даже случайно ли свора вышколенных собак вдруг, обезумев, разорвала псаря – я лишь хотел, чтобы на дороге, ведущей к Анненбауму, показался ее белый джип.

В субботу Аристарх Леонидович за завтраком не присутствовал; за окнами монотонно шумел дождь, крупные капли, срываясь с карнизов, выстукивали по железным откосам меланхолические синкопы. Все были вялые, как сонные мухи, молчали и ели нехотя. Василий Иванович, опустив голову, со скрипом возил вилкой по пустой тарелке. Я пил кофе, чтобы немного очнуться после бессонной ночи. Дуняша вынесла подгоревшие блинчики, ушла в кухню, и внезапно каким-то совершенно непостижимым образом спустя едва ли минуту ворвалась в Обеденный зал с другой стороны, из Большой гостиной. Она остановилась, тяжело дыша и ухватившись руками за раскрытые двери, и выкрикнула:

– Молодая госпожа едут!

Это было как возглас из какого-то волнующе прекрасного прошлого, ставшего настоящим. Василий Иванович уронил вилку. Сон мигом будто сорвали рукой.

* * *

Девочке было на вид лет десять, едва ли больше. Светло-русые, чуть вьющиеся волосы ниспадали вокруг изумительно красивого, кукольного личика, голубое платье, длинное и широкое, доходило почти до лодыжек очаровательных босых ног, не касавшихся пола: девочка сидела в огромном деревянном кресле, похожем на трон, и держала на ладони перстень с зеленым камнем. На высокой спинке была вырезана причудливая двузубая корона, которая, хотя и располагалась куда выше головы девочки, все же отчетливо венчала ее, как принцессу. В мягком сумраке, при мерцающем свете огня в камине и десятков свечей стоявший на полу большой портрет выглядел завораживающе живым, и казалось, что девочка сейчас встанет и шагнет из рамы на толстый, золотисто-багровый ковер.

– Эту картину писал один знаменитый японский художник, – сказала Машенька, – дедушка специально попросил его для этого приехать в Усадьбу. Я позировала в дедушкином кабинете, он тогда был другим, просторнее и проще, без показушной роскоши, которой потом окружил себя отец.

Она лежала на животе поперек огромной кровати, положив голову на руки. В теплых отсветах пламени ее обнаженное тело сейчас бархатно-золотистое; мягкие тени скользят по стройной спине, выпуклым ягодицам, лежат между чуть раздвинутых ног. Я протянул руку и коснулся нежнейшей шеи под забранными в небрежный узел волосами на затылке; Машенька улыбнулась, зажмурившись, сладко вытянулась, и я вновь поразился тому, как она может меняться, становиться удивительно разной, превращаясь из тоненькой девушки с распахнутыми лазоревыми глазами в исполненную томной чувственности женщину с широкими бедрами, манящей, жаркой тьмой во взгляде и неистовой страстью освободившейся от оков демонессы. Она была и девочкой на портрете, и невероятно женственной сфингой с лицом королевы Египта и телом молодой львицы, изображенной на старинной гравюре, висевшей у двери на лестницу; и Девой, которой поклонялись странные существа с телами людей и головами Луны и Солнца, постилающие к ее ногам ветви пальм, с похожей на икону картины, теряющейся во тьме над изголовьем и прикрытой полупрозрачной молочной тканью высокого балдахина, колышущегося над широким ложем в спальне Девичьей башни.

В стрельчатое окно с напускным равнодушием заглянула Луна.

– Смотри, полная! Как тогда, когда мы первый раз гуляли с тобой по аллее! – воскликнула Машенька.

Она некоторое время смотрела на Луну; потом повернулась ко мне, легла на бок, опершись на локоть, и серьезно спросила:

– Зачем тебе книга?..

...На сей раз руководить церемонией встречи было некому, но мы кое-как справились, компенсировав недостаток организованности энтузиазмом, и вывалились нестройной толпой в Большую гостиную как раз к тому времени, как Мария Аристарховна впорхнула в ее застекленные двери. Она, по всей видимости, пребывала в превосходном расположении духа, с очаровательной приветливостью поздоровалась со всеми, неожиданно чмокнула в щеку Дуняшу, мило улыбнулась и кивнула мне и исчезла в своих апартаментах, оставив меня рефлексировать, не слишком ли формальным и отчужденным было ее приветствие, почему в этот раз обошлось без объятий и не является ли все сие верным знаком того, что отношениям нашим конец.

В кабинет к Аристарху Леонидовичу меня позвали за час до обеда. Он сам по обыкновению расположился у себя за столом, правда, без трубки, сигар и портвейна, и казался несколько бледен. Машенька сидела в кресле, выпрямив спину, и встретила меня лучезарно-невинным взглядом. На зеленом сукне лежал увесистый том форматом в одну четверть листа в черном переплете без знаков и надписей. Страницы на срезе потерлись и слегка пожелтели.

– Господин Гронский, – церемонно обратился ко мне фон Зильбер, – от своего имени и от имени моей дочери я прошу вас принять благодарность и вознаграждение за оказанную помощь, важность которой превосходит любую награду!

Аристарх Леонидович кивнул Машеньке. Она чуть привстала, взяла со стола книгу и протянула мне, промолвив:

– Извольте, – и очаровательно улыбнулась.

Компендиум был увесист и пах книжной пылью. Повисло молчание; отец и дочь смотрели на меня с выжидательной любезностью, в которой начинало чувствоваться нетерпение, и мне ничего не оставалось, как пробормотать ответную благодарность и ретироваться к себе, терзаясь сомнениями, догадками и тревогой.

Я не раз имел дело со старинными книгами, в том числе редкими – инкунабулами алхимиков, рукописными гримуарами, – и ожидал обнаружить под обложкой Компендиума Гильдии Северной Зари таинственные катрены, символические гравюры с какими-нибудь гермафродитами и львами, пожирающими солнце, вязь причудливых шрифтов или еще что-нибудь в этом роде. Но нет: все триста шестьдесят пять печатных страниц были заполнены столбцами сгруппированных по пять цифр от 1 до 99 в случайной последовательности. Ничего более в Компендиуме не было. Это напоминало таблицы Брадиса из далеких времен моего школьного детства, и если и было зашифрованным текстом, то не стоило и пытаться разгадать его без ключа. Кроме того, возраст книги был явно куда менее двухсот с лишним лет, ибо цифры на тонких желтых листах были отпечатаны на машинке, а материал переплета, с первого взгляда так похожий на кожу, оказался ее заменителем, раньше неблагозвучно именовавшимся дерматином и активно использовавшимся в советские времена.

В лучшем случае мне вручили копию истинного Компендиума, но запросто могло оказаться, что это переплетенный гроссбух с инвентаризационными номерами швабр, кульманов и цветочных горшков Экспериментального филиала НИИ Генетики. В другое время я бы начал искать объяснения; сейчас меня удовлетворило формальное завершение миссии и куда больше волновала причина кажущейся отчужденности моей юной богини, и потому в знак протеста я не спустился к обеду.

Меня не хватились и звать не стали.

Машенька объявилась к вечеру, когда я сидел в своей комнате, окутанный сумерками, как паутиной.

– Я хочу прокатиться, – сказала она.

Мы шагом проехали через пустошь, ни разу не пустив лошадей рысью. Осенний пожар прошел через лес, на почерневших, будто обугленных ветках тлели последние огоньки красноватых листьев. Почти все время прошло в молчании: Машенька выглядела отрешенной, я опасался нарушать напряжение тишины между нами, так что за время пути до кромки леса мы едва перекинулись парой незначащих слов. Я смотрел на искривленные, оголившиеся деревья, и с тоской думал о домике посреди кладбища.

– Так быстро наступила поздняя осень, – сказала Машенька, словно услыхав мои мысли. – В домике сейчас страшный холод, даже если затопить как следует, все становится выстуженным к утру.

Она помолчала секунду и добавила:

– Ты придешь ко мне в башню?

Вверху как будто вдруг ярко вспыхнуло солнце, разорвав завесу низких косматых туч.

К ночи небо в самом деле впервые за две недели расчистилось, над пустошью протянулся сияющим пологом Млечный Путь и засеребрились яркие крупные звезды, словно свита полной Луны, торжественно и неспешно совершавшей свой путь под иссиня-черными сводами. Мы условились, что я приду в полночь. Я ждал наступления времени в Библиотеке, пытаясь занять себя чтением дневников Цезаря, но в итоге просто сидел, бездумно глядя на строки, и перелистывал машинально страницы. Казалось, что между хриплым боем часов проходила не четверть часа, а проползала как минимум четверть века. Когда обе стрелки с громким щелчком поднялись строго вверх и часы начали сипеть, готовясь отбивать полночь, я встал, поставил книгу на полку, дождался двенадцатого удара и вышел из Библиотеки. Усадьбу наполняли мрак и мертвая тишина. Я миновал Мозаичный зал, прошел через Зеркальный, похожий на перекресток бесконечных, ведущих во тьму галерей за тусклыми порталами гладких стекол, отодвинул тяжелую портьеру и, поднявшись по узкой лестнице, постучал в дверь.

Тьму рассеял теплый оранжево-желтый свет. Машенька стояла на пороге, в домашнем простом белом платье до пят, держа в руке канделябр на пять свечей. Их пламя отражалась в ее глазах, как в бездонных озерах. Я вошел; апартаменты в Девичьей башне по планировке оказались копией тех, что занимал Аристарх Леонидович, но обстановка отличалась разительно. Не было ни приемной с кожаной мебелью, ни загроможденного антиквариатом кабинета, только пустые обширные залы, уставленные сокрытыми сумраком книжными стеллажами вдоль стен. Мы поднялись по еще одной лестнице и оказались в просторной комнате с двумя стрельчатыми высокими окнами и уходящим в темноту потолком; на стенах висели разных размеров картины в позолоченных и простых рамах, а посередине под балдахином цвета утреннего тумана возвышалась большая кровать. В огромном камине пылал огонь.

– Вот здесь я и живу, – сказала Машенька и поставила подсвечник на небольшой столик.

В следующий миг мы набросились друг на друга, как двое изголодавшихся, жадных вампиров, и не отпускали, не разжимали сцепившихся рук и объятий, пока с последним криком и стоном страсть на время не покинула нас, и мы вытянулись рядом на ложе, все еще чуть касаясь пальцами и не отводя взглядов...

– ...Зачем тебе книга?

Ждать и откладывать более было нечего, да и незачем. Из моих рассказов о прошлом, той истории, частью которой стала знаменитая схватка с вервольфом, Машенька уже кое-что знала о леди Вивиен; сейчас я упомянул о том, как встретил свою необычную нанимательницу на страницах дневника Леонида Ивановича, и о поручении, что она мне дала. В принципе, я был готов к тому, что по окончании разговора мне придется просто встать и уйти навсегда – в лучшем случае, если уж быть совсем честным, – но Машенька внимательно слушала, и в лице ее я не видел ни гнева, ни отчуждения. Я закончил; наступило молчание. Напротив камина трепетали огненные тени: прорези на экране были исполнены в форме фантастических зверей, львов и волков, и свет пламени превращал стену спальни в подобие древней пещеры, где вдруг ожили, танцуют или сражаются наскальные рисунки, изображающие териантропов.

– Знаешь, как умер дедушка? – спросила Машенька.

Я покачал головой.

– Это случилось летом, здесь, в Усадьбе Сфинкса. Папа с Вольдемаром остались в городе, а тут были мы с дедушкой, Архип, Марта, пара рабочих, которые возились в Восточном крыле, которое и тогда было в запустении, и несколько человек охраны, но не из «молчаливого братства», а просто наемные, они всегда сопровождали дедушку во всех поездках...

– А Обида Григорьевна?

– Нет, фу! – фыркнула Машенька. – На самом деле я никогда особо ее не любила, только терпела с трудом до поры. Это она только для вида была добрая, лезла обниматься все время, а сама могла вдруг наговорить таких гадостей, что буквально до слез, вот как тогда, вечером моего отъезда, помнишь? Я еще спрашивала, считаешь ли ты меня пустой и высокомерной... Это Марта с Архипом служили нашей семье поколениями, они-то как раз из «молчаливых», в отличие от этой выскочки... но не важно. В общем, дедушка был у себя в кабинете: тогда там из всей мебели было только старинное кресло, письменный стол, за которым дедушка проработал всю жизнь, а теперь папа пьет свой портвейн, книжный шкаф и стул – а я играла на улице рядом с солнечными часами. Вдруг что-то загрохотало так громко, как пушка! Мне показалось, как будто что-нибудь рухнуло в заброшенном крыле, где шел ремонт, но звук был резкий, отрывистый и не повторялся. Я испугалась и побежала к дедушке. По пути мне попался Архип, он тоже бежал в кабинет и выглядел очень взволнованным. Когда мы открыли дверь, то первое, что мне запомнилось, это запах, какой-то горелый и кислый. Потом я узнала, что так пахнет порох. Дедушка сидел в кресле, в руках у него было ружье, оба ствола которого смотрели прямо на нас, а притолока рядом с дверью и часть стены были разворочены выстрелом. Архип бросился к дедушке, а я просто стояла в шоке, пока не прибежала Марта и не увела меня. Никто не знает, что там произошло и в кого он стрелял: охранники утверждали, что никого не заметили, а наши врачи заключили, что дедушка умер от сердечного приступа. Никаких ран на нем не нашли. Но... ты ведь читал его дневники? Он писал о том, что некоторые гильдии нового толка могли уцелеть, и всерьез опасался этого. Конечно, наша семья имеет большое влияние благодаря многим единомышленникам, занимающим высокое положение в обществе – о некоторых даже папа не знает, он думает, что ему покровительствуют за его таланты, такой наивный! – но мы не всесильны, и лучше до определенного времени по возможности оставаться в тени и не привлекать к себе излишне пристального внимания. Поэтому меня очень беспокоит эта твоя леди и ее интерес к нашей семье.

Я сказал, что могу ради нее отказаться от любых заданий и обязательств. Машенька улыбнулась и нежно погладила меня по лицу.

– Знаю, милый! Но в этом случае мы поступим иначе. Думаю, книгу можно будет отдать.

– Подделка?..

– О нет! Очень точная копия оригинала, который хранится в другом месте. Конкретно эту сделал когда-то дедушка. Здесь, в моей башне, есть еще два, а один экземпляр хранится у меня в петербургской квартире. Это просто ключ, вернее, набор ключей, необходимых, но все же вторичных. Истинный Компендиум Гильдии Северной Зари – это не книга.

Она замолчала и перевернулась на спину, глядя, как колышется в горячем воздухе ткань балдахина. Я смотрел на нее и наслаждался тягучим теплом, окутавшим мое сердце, бившееся сейчас медленно и спокойно.

– Ты любил когда-нибудь? – спросила Машенька.

– Да, – ответил я честно.

– Что случается, когда любовь проходит? Ее забываешь? Я не знаю, потому что до тебя никого еще не любила.

– Единственный способ забыть и пережить любовь – записать поверх нее другую, как музыку на старой магнитофонной кассете, или один портрет поверх другого на том же холсте. Потерянную любовь можно попытаться забыть, но, если она была настоящей, заменить ее ничем невозможно. Она незабываема и потому бессмертна. Я думаю, что у каждого человека в жизни есть только одна настоящая любовь, первая и единственная, просто она может быть пятой или десятой, это не имеет значения. Но когда ты встречаешь ее, она остается с тобой навсегда.

– А меня ты любишь по-настоящему?

– Да.

– Как ты знаешь?

– Я старый, и мне есть, с чем сравнить. У меня очень большой количественный опыт.

– Ах, ты! Убила бы тебя за этот твой опыт!

Она подскочила, треснула меня подушкой, расхохоталась, а потом прильнула и больно поцеловала в губы. Издалека донесся бой часов: они отбивали половину второго ночи. Машенька прислушалась и вдруг толкнула меня в бок.

– Одевайся быстро! Мне нужно тебе кое-что показать.

Я принялся искать и собирать в полумраке разбросанную одежду. Машенька изумительно изящно и ловко скользнула в свое белое платье и тоже заметалась по комнате.

– Где мои туфли?! Найди фонари, один должен быть на комоде, а другой не знаю! Только скорее, а то потом еще целый час ждать!

– Чего ждать?

– Пока пробьет четверть часа... вот, началось!

Издалека по сумрачным залам разнесся надтреснутый голос старинных часов; Машенька схватила меня за руку и потащила за собой вниз. В темноте меж двух полупустых стеллажей лучи света выхватили черный прямоугольник дверного проема, за которым круто спускались во тьму узкие каменные ступени. Это была одна из потайных лестниц: ту, что находилась в Западной башне, закрывала запертая на замок решетка, а эта вела из покоев юной баронессы фон Зильбер, мимо заброшенных залов цокольного этажа и лаборатории Вольдемара, прямо в подземелье Усадьбы.

– Скорее!..

Я уже очень неплохо изучил запутанные лабиринты подвалов, но все же едва поспевал за Машенькой, которая в своем развевающемся белом платье будто летела, не касаясь каменных плит.

– Если бы нас сейчас кто-то увидел, то тебя приняли бы за Белую Деву, – сказал я.

– Ну я же говорила тебе, что я и есть Белая Дева, – ответила Машенька, и шуткой это уже не казалось.

Мы стремительно миновали оружейную камеру, почти пробежали мимо зияющего обрезка старой трубы, торчащего из кирпичной кладки, пересекли площадку, где мне довелось вступить в драматический рыцарский поединок, и вышли в ротонду со сводчатым потолком и пятью колоннами, на каждой из которых был закреплен массивный крессет, старинный держатель под факел. Машенька подошла к колонне, образующей вершину правого луча пентаграммы, обеими руками взялась за крессет и велела мне отойти немного в сторону. Я сделал пару шагов назад. Раздался отчетливый громкий щелчок, протяжный металлический скрежет, и я увидел, как часть массивных каменных плит приподнимается над уровнем пола и отодвигается в сторону, перемещаясь на коленчатых стальных рычагах. С плит осыпался мелкий песок, в ярких лучах фонарей закружились облачка пыли. Пахнуло стылой могильной стужей. Выщербленные ступени в открывшемся люке уводили еще дальше вниз.

– Вся Усадьба пронизана старинными механизмами, их встроили в стены во времена первой большой реконструкции, больше двухсот лет назад: тогда все увлекались механикой и автоматонами, а среди членов Гильдии было много выдающихся мастеров. Система, закрывающая люк в крипту, связана с часами в Библиотеке: замки разблокируются только пять раз за ночь, когда часы отбивают три четверти: без пятнадцати час, два, три, четыре и пять соответственно, – и для отпирания последовательно используется определенный рычаг, замаскированный под держатель для факела. Сначала срабатывает крессет на северной колонне, а потом надо двигаться по часовой стрелке. Сейчас без четверти два, и нам был нужен восток.

– Группа энтузиастов активно пыталась расковырять кладку пола в подвале в поисках клада, и даже кое-где преуспела в этом, – заметил я.

Машенька усмехнулась.

– Я знаю! Но чтобы вскрыть пол над криптой, им понадобилось бы что-то посерьезнее ломиков и лопат. Ее заложили еще в самом начале, во время строительства первой Усадьбы. Но идем же, идем!..

Крипта казалась небольшой: причиной тому был то ли мрак, скрадывающий истинные размеры, или форма широкого купола, полукруглые своды которого опирались на песчаный пол. Тут было страшно холодно, дыхание превращалось в пар и стылый мрак пробирал до костей. Слева вдоль стены полукругом выстроились невысокие каменные постаменты, на которых стояли керамические сосуды, похожие на античные вазы. Их было пятнадцать; сами постаменты выглядели очень древними, они вросли в пол, как будто камни, принесенные доисторическим ледником, но некоторые сосуды казались более поздними, а один, на крайнем правом постаменте, белел, почти как новый.

– Ты спрашивал про могилы, – проследила за моим взглядом Машенька, – они здесь: это урны с прахом тех, кто был главой нашей фамилии. Тут и моя прабабушка, и прапрабабушка, и прапрапрадед, и вот дедушка тоже... Мы кремировали его, а прах привезли сюда.

Я заметил, что все места для погребальных урн заняты.

– Да, первые строители Усадьбы Сфинкса высчитали, что пройдет всего пятнадцать поколений, и поэтому установили соответствующее количество постаментов.

– Пройдет до чего?..

– До того, как появлюсь я, – просто ответила Машенька. – Смотри, вот он! Компендиум Гильдии Северной Зари!

В центре крипты стояло сооружение из потемневшего металла, внешне напоминающее то ли гигантских размеров арифмометр, то ли роторную шифровальную машину, как если бы знаменитую «Энигму» построили не в начале двадцатого века, а двумя столетиями ранее. Нижняя часть была скрыта толстым футляром из мореного дуба. Верхняя, металлическая, примерно метров двух в высоту и около трех в ширину, представляла собой механическую систему из толстых цилиндрических валиков, нанизанных на длинные штифты, как костяшки на счетах; на валиках были выгравированы цифры, разумеется, сгруппированные по пять, равно как и сами цилиндры распределялись пятерками в каждом горизонтальном и вертикальном ряду. Это вычислительное поле располагалось почти вертикально, удерживаемое массивной металлической рамой, а сверху находилась похожая конструкция поменьше и тоньше, с узкой прямоугольной рамкой посередине, которую можно передвигать вверх, вниз и по сторонам. Из деревянного футляра выходили три тонкие металлические трубы, соединяющие аппарат с красноватыми кирпичными стенами. Справа был длинный изогнутый рычаг, напоминающий рукоять старинных игровых автоматов, а слева на вкопанном в пол железном пюпитре лежала массивная толстая книга, украшенная потускневшим изображением пяти серебряных звезд.

– Вот это и есть первая книга с цифровыми ключами, – сказала Машенька, прикасаясь к темному переплету, – но истинный Компендиум представляет собой механическую вычислительную машину. В микроклимате крипты особый металл его не пылится, не распадается и не ржавеет, что важно, ибо работает Компендиум только пять раз в пять лет. Сначала вода наполняет фонтан: это происходит само собой, и я так и не поняла, почему. Мне кажется, никто не знает этого толком, а потому двести лет назад явление это казалось мистическим. Дедушка мне рассказывал, что есть такие реки, которые в определенное время исчезают, просто скрываются под землей, а потом появляются снова. Это связано с тем, что они протекают среди карстовых пещер, но раньше наверняка это считалось каким-то чудом. В общем, важно не пропустить, когда вода наполнит фонтан и заработает скрытая в нем клепсидра. Потом приходят в движение солнечные и лунные часы, и тогда этим вот рычагом запускается сам Компендиум. Валики крутятся, крутятся, крутятся, а потом останавливаются, и вот в этой узкой рамке появляются нужные числа, которые можно расшифровать с помощью книги. Фонтан пустеет, а потом, примерно через двадцать пять дней, наполняется снова, и так пять раз кряду. Потом все заканчивается, и можно забывать про Компендиум на следующие пять лет. Это очень, очень важный процесс, и поэтому на тот случай, когда свободно спускаться в крипту может быть затруднительно или опасно, был построен подземный ход. Вот, посмотри...

Она повела фонарем, и желтоватый луч, протянувшись указкой, коснулся похожего на нору, низкого, темного отверстия в стене за постаментами с прахом фон Зильберов.

– Выглядит жутковато, но там не страшнее, чем ночью в лесу, даже лучше: ни ям, ни поломанных веток каких-нибудь под ногами, иди и иди себе. Он проложен до самого кладбища, а выход замаскирован камнем на заднем дворе домика. Собственно, раньше смотритель как раз и нужен был для того, чтобы стеречь этот подземный ход, но теперь уже все изменилось: и смотрителя нет, и про ход не знает уже больше никто, кроме меня. Я им часто раньше ходила, просто так, для веселья: можно было спуститься у домика, а потом неожиданно появиться в Усадьбе, потому что люк в крипте заперт только снаружи, изнутри открывается в любое время...

– Послушай, – прервал я, – а какие именно нужные числа расшифровываются при помощи книги?

Машенька осеклась, насупилась и ответила:

– Год, месяц, день и время рождения с точностью до минуты.

– Ты ведь знаешь, чьи это были даты рождения?

Она кивнула.

– И зачем их было нужно определять?..

– Нет! – выдохнула она. – Конечно, дедушка считал меня особенной. Иногда мне самой кажется, что внутри меня есть что-то такое... как та тень, помнишь, о которой мы говорили? Я тоже читала те дневники, мы много вели бесед с дедом, и я прекрасно понимаю, как все это выглядит, но понятия не имею, кто и как поступал с теми... девушками после того, как находил их, и поступал ли как-то вообще! Может быть, на них как-то влияли, например, устраивали им брак, подбирая мужчин, чтобы изменить их природу, я не знаю!

У нее на глазах блеснули голубыми бриллиантами слезы. Мне стало неловко.

– Фонтан наполнялся дважды за то время, пока я был в Усадьбе, – сказал я. – Может быть, ты в курсе, кто сейчас делает расчеты при помощи Компендиума?

Машенька замотала головой, и одна слеза сорвалась с длинных ресниц и упала на темный переплет старой книги. Сейчас она походила не на Белую Деву, а на маленькую, перепуганную девчонку, которой устроил допрос с пристрастием строгий учитель.

– Дедушка показывал это место только мне, даже папа сюда никогда не спускался и не в курсе про систему запоров. Я точно не знаю, но между ними что-то случилось, еще до моего рождения, и дедушка всегда отзывался о папе не слишком здорово, ну... не так, как отец вообще-то должен бы говорить про сына. Вольдемара дедушка вообще не замечал, но потом родилась я, и все поменялось. Никто не знает, что мне это известно, но именно дедушка специально все сделал так, чтобы мама ушла, уехала от нас подальше и никогда не вернулась, потому что хотел воспитывать меня сам. Мне так не хватает его сейчас...

Она всхлипнула. Я обнял ее и почувствовал, как задрожали ставшие очень хрупкими плечи.

– Меня в детстве поэтому никто не любил, – прошептала Машенька. – Папа был раздосадован, что не оправдал дедушкиных ожиданий, а Вольдемар страшно ревновал и даже один раз пообещал убить...

Теперь уже вздрагивало и тряслось все тоненькое, почти детское тело. Я прижал Машеньку посильнее к себе и сказал:

– Пойдем отсюда, здесь адский холод...

– Поцелуй меня, – шепнула она.

Ее губы были чуть солеными и холодными, будто лед. Мы поцеловались, потом целовались на узкой лестнице, и еще долго, долго не могли оторваться друг от друга у дверей ее девичьих покоев. Мне нужно было уходить: косых взглядов мы не боялись, то оба понимали необходимость сохранения хоть каких-то приличий, о чем не могло быть и речи, если бы кто-то увидел меня выходящим из комнат молодой госпожи, или явись мы вместе на общий завтрак.

Я вернулся к себе и лег спать, а проснулся от звуков какой-то возни в комнате. Я открыл глаза: он сидел на стуле рядом с кроватью и смотрел на меня. Было темно, но его я узнал сразу: черный, прекрасно пошитый костюм, белый треугольник рубашки – я сам, своей же персоной.

– Ну и попали мы с тобой в переделку, дружище, да? – сказал я мне. – Ладно, сумку я нам собрал, самое время валить подобру-поздорову. Вряд ли леди ожидала, что ты демонтируешь и притащишь ей, как металлолом эту адскую машину из подземелья. Она о ней ничего и не знала. Книга с ключами у тебя, ценная информация тоже, так что погнали. У фирсов сейчас двойные дежурства, когда уберем караульного, никто не хватится часа три как минимум. Потом возьмем Rolls Royes фон Зильбера, а еще лучше белый джип его дочери: интуиция нам подсказывает, что его вряд ли досматривают на КПП, а к ее эксцентричным появлениям и отъездам все привыкли, так что есть шанс, что нам просто откроют ворота. Если все пройдет гладко, успеем потеряться раньше, чем в Усадьбе спохватятся и объявят тревогу. Конечно, могут возникнуть сложности, если охрана проявит бдительность и решит проверить салон, и тогда придется перебить там всю смену. Но ты ведь не против? Мне кажется, мы тут засиделись и изрядно закисли. Все, нам пора, вставай, не время разлеживаться!

– Я никуда не поеду, – ответил я.

Я печально вздохнул. Этот вздох мне был хорошо знаком.

– Ты ведь понимаешь, что это она убила Обиду Григорьевну? Та не сдержалась и наговорила твоей пассии разного. Она сделала вид, что уехала, расцеловалась с тобой, а потом попросила водителя высадить ее у ворот, добралась до кладбища и через подземный ход никем не замеченной вернулась в Усадьбу. Ты же чувствовал в ту ночь ее запах, не так ли? Конечно, чувствовал, и помнишь это, не можешь не помнить. Поэтому Дуняша и заголосила про Белую Деву, а Марта ее просто прикрыла, причем ценой собственной жизни. Она же была из «молчаливых». И то, что она натравила псов на несчастного Николая, тоже ведь очевидно? Думаю, он просто попал ей под горячую руку: злилась на папу и брата, а досталось слуге. Для этой публики дело обычное, надо же на ком-то сорвать свою злость. И, конечно, это она почти оторвала голову Петьке: не просто свернула шею, а крутила, вертела, сколько хватило сил. Знаешь, почему ты не стал дальше давить на нее там, в подвале? Не потому ведь, что поверил вот в это ее «ах, я ничего не знаю!», правда? А потому, что ты и так знаешь ответы. Она, может быть, в части образования и культурного развития, так сказать, звездами с неба не блещет, но в остальном абсолютно не дурочка, хоть и не без успеха такой прикидывается. И не может не знать, какими средствами ее дед или кто-то по его поручению выкорчевывал тех, кого считал сорняками в своем личном семейном питомнике. Кстати, дедушка ведь трагически отошел к прочим достойным представителям рода фон Зильберов пять лет назад, не так ли? И кто же сейчас следит за его огородом? Кто снимает информацию с цилиндров Компендиума? Есть идеи? Ты знаешь, что она была тут на выходных, пока ты метался по лестницам и террасам, изнемогая, как водевильный любовник, но предпочла не показываться именно затем, чтобы потом иметь возможность разыгрывать непонимание. Ей требовалось получить информацию, поэтому она, как делала много раз, вышла из автомобиля, не доезжая Усадьбы, добралась до кладбища и воспользовалась подземным ходом. Откуда бы еще она знала, что в кладбищенском домике сейчас так холодно? Судя по всему, пронырливый Петька как-то разузнал, что неприступная юная баронесса проводит ночь одна в домике на болоте, о чем никому неизвестно, и решил, что это счастливый шанс. Вот только ему было неизвестно, что Мария Аристарховна не вполне человек, но ты же давно догадался и об этом?..

– О да.

– Тогда я не понимаю, чего мы еще ждем, – судя по голосу, я начинал раздражаться. – Она маленькая притворщица, вздорная, взбалмошная и хитрая, которая обманывает, манипулирует и бывает искренней только тогда и затем, чтобы получить обожание и любовь, при этом безжалостно жестокая, опасно обидчивая, не говоря о том, что уже вряд ли принадлежит к роду человеческому...

– Она именно такая, какая нужна мне. Я рядом с ней счастлив. Уходи.

– Прогоняешь меня?

– Да.

– Без меня ты очень скоро станешь орущей от боли пустотой.

– Теперь я знаю, чем ее наполнить.

– Уверен, что будешь нужен ей без меня?

Я отвернулся к стене, закутался с головой в одеяло и закрыл глаза. В комнате еще повозились немного, а потом все затихло.

Наутро я разобрал сумку, убрал в ящик стола книгу и развесил одежду в шкафу. Мне казалось, что сейчас-то я во всем разобрался, но совсем скоро Усадьба Сфинкса вновь не просто перевернула игральную доску, но разом смешала все фигуры на ней.

* * *

В ночь на понедельник Машенька, сидя голой на кровати под балдахином, неожиданно сильным, хорошо поставленным голосом пела мне что-то джазовое, а потом сказала, что остается в Усадьбе. Утром она объявила всем об этом за завтраком. Мне она объяснила это опасениями, возникшими после моего рассказа про леди Вивиен, и тем, что чувствует себя рядом со мной в безопасности. Остальным не объяснила никак. Заметно сникший в последние дни Аристарх Леонидович отреагировал на это слабой улыбкой; воспитанники, которыми тоже владел дух апатии, отнеслись к новости равнодушно; Вера отвесила мне саркастический взгляд; единственным, кто проявил хоть какие-то чувства, оказался Вольдемар: он злобно взглянул на сестру, встал и вышел из-за стола. Сказать, что он недолюбливал Машеньку, было бы слишком мягким определением, но и она не оставалась в долгу и возвращала его с процентами, которым позавидовал бы любой инвестор.

Благодаря ей обстановка в Усадьбе несколько оживилась. Машенька взялась вести себя как настоящая маленькая хозяйка этого очень большого дома, непринужденно болтала за общими трапезами, с успехом заместив понурого Аристарха Леонидовича, который к тому же изрядно наскучил своими философскими элитаристскими монологами, и пыталась весельем несколько скрасить промозглый холод, постоянно летающую по коридорам каминную копоть, едва теплую воду по утрам в душевых и канализацию, время от времени взрывающуюся зловонными фейерверками. Она была остроумна, и объектом для шуток, как правило, выбирала своего брата; тот огрызался, скрипел зубами и бросал на сестру такие взгляды, что я невольно вспоминал про сожженную прямо у меня на лекции муху и слова Веры о том, что Вольдемар явный психопат.

Приближался Хэллоуин; я рассказал Машеньке – в один из тех не слишком длительных перерывов, когда мы, тяжело дыша, в изнеможении падали на горячие мокрые простыни, – о том, как Аристарх Леонидович действием отреагировал на попытку Риммы украсить Усадьбу светильниками Джека.

– Так странно, – нахмурилась Машенька. – Я непременно поговорю про это с папой.

И рассказала, что Хэллоуин, он же Самайн, для нее особенный праздник: он возвещал переход на темную сторону жизни так же, как Белтайн, в ночь которого она родилась, знаменовал возвращение к свету, и его всегда пышно отмечали в Усадьбе.

Разговор состоялся, и на следующий же день все оказались участниками подготовки к грядущему празднику. Машенька была категорически против, чтобы этим занималась только прислуга, и вовлекла в процесс молодых господ. Те поначалу восприняли эту инициативу без энтузиазма: Эльдар с Никитой, расправившись кое-как с курсовыми, маялись от безделья, Василий Иванович ожидал приезда отца, все устали от скуки и холода, но долго сопротивляться напору очарования Марии Аристарховны фон Зильбер было решительно невозможно. Скоро Василий Иванович с Лаврентием мастерили из цветной бумаги гирлянды, оживленно вырезая флажки в виде причудливых чудищ, Филипп ловко плел паутину и развешивал ее по углам, Никита из туалетной бумаги и клея делал папье-маше, чтобы потом всем вместе лепить из него оборотней и восставших из ада покойников, а Эльдар, с небрежной ловкостью орудуя большим ножом, вырезал из тыкв головы хэллоуинского Джека. Фирсы радовались передышке, и даже Граф немного повеселел.

Только Вольдемар смотрел на это угрюмо и заявил сестре, что не будет ничего делать.

– Прости, я забыла, что ты не такой, как все, – сказала Машенька.

– В каком смысле? – злобно осведомился Вольдемар.

– У тебя специфическое строение рук, они растут из места, нестандартного для обычного человека.

Тот свирепо сопел, не находил, что ответить, и в итоге вырезал из тыквы физиономию настолько ужасную, что Сережа, увидев ее, расплакался и убежал к себе в комнату.

Напряжение нарастало и достигло кульминации за ужином накануне Самайна: так предчувствие скорой грозы, сгущаясь в наэлектризованном воздухе, разражается молнией и громовыми раскатами. Машенька, прервав милую кокетливую болтовню с Филиппом, вдруг обратилась к отцу и сказала:

– Папа, я последнее время ужасно сплю!

Вера посмотрела на меня и закатила глаза.

– Видишь ли, подо мной находится лаборатория Вольдемара, и оттуда ночами постоянно доносится какой-то странный шум...

– Никакого шума у меня давно уже нет, – отрезал Вольдемар. – Даже если и был бы, между нами минимум полтора метра кирпичной и каменной кладки, и спишь ты на верхнем этаже башни.

– Я говорю не с тобой, – с очаровательной улыбкой сообщила ему Машенька, – а с папой. И еще эти ужасные запахи! Он что-то вечно сжигает в своем камине, и по трубе эта вонь идет ко мне прямо в спальню...

– Я давно ничего не сжигаю! – выкрикнул Вольдемар.

– В общем, папа, я прошу тебя распорядиться, чтобы с завтрашнего дня Вольдемар освободил свою так называемую лабораторию. Я подумаю, что там устроить.

Она капризно надула губы и вздернула подбородок. Этот образ ей удавался особенно хорошо. За столом стало тихо. Вольдемар, выпучившись, смотрел на сестру.

– Но, видишь ли, душа моя, – несколько растерянно начал Аристарх Леонидович, – Вольдемар использует лабораторию не ради прихоти, он работает там над проектом...

– Да? – прищурилась Машенька. – И каким же?

– Своей курсовой работой, которой...

– Ах, папа, пустое! Тебе не хуже меня известно, что Вольдемар занимается там чем угодно, только не тем, что хотя бы как-то могло быть связано с учебой. Если это действительно так, что ж, давайте завтра пригласим господина Дунина, чтобы он оценил промежуточные результаты. Ну или кого-то еще. Если же нет, то пусть Вольдемар освобождает помещение. Я настаиваю.

Аристарх Леонидович побледнел и повернулся к сыну.

– Вольдемар, может быть, имеет смысл обсудить варианты...

– Я уже не в том возрасте, чтобы кто-то решал за меня, где и чем мне заниматься! – прорычал Вольдемар. Черная челка упала на бешено сверкающие глаза.

– Но в том, чтобы ночью не успевать добежать до горшка, – небрежно заметила Машенька.

Тишина стала звенящей, и через миг ее разорвал грохот и хруст разлетевшегося фарфора: Вольдемар схватил большую двузубую вилку для мяса, сжал в кулаке и со всей силой врезал в середину тарелки. Брызнули шрапнелью осколки; Вольдемар молча ударил вилкой еще и еще, всякий раз все глубже всаживая острые зубья в столешницу сквозь рваные дыры в скатерти, пока наконец не оставил ее торчать и не выскочил из-за стола.

Все ошеломленно молчали. Эльдар присвистнул и переглянулся с Никитой. Тот покрутил у виска пальцем.

– Не знаю, как вам говядина, господа, но треска определенно удалась Римме на славу! – весело сообщила Машенька.

Вечером мы вышли погулять на террасу: немного постояли, глядя на торжественно-мрачное небо, но довольно быстро продрогли и расстались, по обыкновению условившись вновь встретиться буквально через пару часов. В полночь я поднялся по лестнице за портьерами в Зеркальном зале и негромко постучал в дверь. Обычно почти сразу слышались легкие, стремительные шаги, но сейчас было тихо. Я постучал еще и прислушался. Мне показалось, что я слышу какие-то голоса. Сердце тронуло беспокойство, и я постучал в третий раз, уже настойчивее и громче.

Ответом мне был пронзительный крик.

В первый момент я отпрянул в ужасе, но тут же с силой врезался плечом в дверь. С тем же успехом можно было пытаться таранить стену: крепкое, толстое дубовое полотно, окованное железом, надежно укрепленное в мощных притолоках – настоящая дверь замка, способная защитить любую принцессу от нападений врагов.

Если только враг не проник уже внутрь.

Крик повторился снова, полный боли и ужаса. Я попробовал ударить ногой, но площадка была слишком узкой, и не получалось не только сделать хотя бы короткий разбег, но даже как следует оттолкнуться спиной от стены. Судя по тому, что дверь даже не вздрагивала от моих толчков и ударов, она была не заперта изнутри на засов, но закрыта на ключ.

Машенька опять закричала. Теперь в ее крике явственно слышался зов о помощи, и мне показалось, что я различил свое имя. Я скатился по лестнице, пролетел насквозь Усадьбу через залы и коридоры от одного до другого крыла, пинком распахнул дверь казармы и заорал:

– Тревога!!!

Свет фонаря вспыхнул мгновенно. Граф, мигая спросонья, в сизых кальсонах и теплой фуфайке, стоял передо мной; откуда-то сверху упал Резеда, неловко приземлившись на Праха и заматерившись.

– Тревога! Нападение на госпожу фон Зильбер! Всеволод, ключи, револьвер, со мной!!!

Граф, расталкивая Праха и Резеду, бросился к железной двери оружейки и загремел замком. Резеда, прыгая на одной ноге, натягивал брюки. Издалека донеслись крики: теперь их услышали все. Я застонал.

– Граф, ради всего святого, быстрее!

Запищали клавиши кодового набора, дверь распахнулась, и через несколько секунд Граф уже несся сквозь темноту рядом со мной, с фонарем в одной руке, большой связкой гремящих ключей в другой, одновременно пытаясь кое-как натянуть на себя портупею. За нами грохотали шаги Праха и Резеды. Где-то хлопнула дверь. Пронзительные крики, разрезающие тишину, сводили меня с ума. Мы пронеслись через Мозаичный зал, Граф взялся за ключи, отпер дверь, и мгновение спустя я ворвался в темноту апартаментов Девичьей башни. В этот миг крик прервался. Я бросился по лестнице вверх, вбежал в спальню и встал, перешагнув порог. Рядом со мной, споткнувшись, остановился Граф.

Спальня выглядела местом отчаянной смертельной схватки: с постели сброшены покрывала, посередине валялось перевернутое кресло, тяжелый комод сдвинут так, как будто в него врезались изо всей силы, а рядом с ним на ковре я заметил большой перстень с зеленым камнем на порванной серебристой цепочке. В неверном свете камина и канделябров мы увидели Вольдемара: его глаза, почти закатившиеся, бешено вращались, оскаленные мелкие острые зубы и тонкие губы покрывала белая пена и алая кровь; он обхватил Машеньку сзади за горло сгибом локтя и душил. Она изо всех сил вцепилась побелевшими пальцами в его руку, но сознание уже оставляло ее, глаза были зажмурены, лицо покраснело, а на левом плече, под безжалостно разорванной тканью белого платья, зияла страшная глубокая рана, похожая на укус.

Вольдемар увидел нас, попятился, зарычал, заметался и сжал локоть сильнее. Машенька захрипела.

– Всеволод! – крикнул я. – Стреляй!

Граф нерешительно поднял руки.

– Владимир Аристархович, успокойтесь...

– Ты сдурел?! Он убьет ее! Стреляй!

– Я не могу! – закричал мне в ответ Граф. – Не могу! Я под присягой!

Машенька забилась сильнее и вдруг обмякла. Я почти без замаха пробил Графу с левой руки в подбородок. Удар вышел удачным, и, прежде чем он сложился на полу у стены, я успел выхватить у него из рук кобуру и достать револьвер. Вольдемар уперся спиной в угол рядом с камином и прикрылся Машенькой, которая уже очевидно лишилась чувств, хотя еще продолжала цепляться пальчиками за руку брата. Он вдруг вытаращился и завыл, широко открыв окровавленный рот.

– Скажу только один раз, – я поднял револьвер и прицелился. – Отпусти ее.

Вольдемар задергался и как будто еще сильнее стиснул Машеньку в своих жутких объятиях. Я взвел курок и нажал на спуск. Грянул выстрел. Пуля должна была пробить баронету плечо правой руки, но в этот миг Машенька неожиданно ожила, с силой рванулась, Вольдемар пошатнулся, и я увидел, как из разорванной пулей сонной артерии брызнула ярко-красная кровь.

Машенька рухнула на колени, хрипя и откашливаясь. Я бросился к ней. У стены зашевелился, приходя в себя, Граф. Вольдемар вытянулся у камина, на стремительно бледнеющем лице его торжествующе плясали причудливые тени чудовищ. Он дернулся и затих.

– Я... думала... это ты... пришел... пораньше... – еле слышно прошептала Машенька. Я обнял ее, и в этот момент кто-то пронзительно закричал протяжным высоким фальцетом.

Аристарх Леонидович фон Зильбер стоял у дверей спальни и смотрел на тело своего сына.

Глава 24

– Какой на редкость омерзительный стиль, – слабым голосом проговорила Машенька. – Это гадко – так писать о трагедии.

Ее прекрасное лицо было таким бледным, что напоминало правильное фарфоровое личико старинной куклы и сливалось со стерильной белизной постельного белья; густые русые волосы в беспорядке разметались по подушкам, в почти незаметную вену на одной изящнейшей тонкой руке был вставлен катетер капельницы, на плече другой толстая повязка прикрывала глубокую рваную рану. На покрытой ссадинами коже тоненькой шеи грубо чернели округлые синяки. Машенька выглядела изнуренной; она лежала на высокой кровати в большой, как дворцовый зал, палате той же больницы и на том самом этаже, где совсем недавно приходила в себя после жестокой схватки Алина. Пронизанный нежным светом раннего осеннего утра прозрачный воздух пах чистотой и лекарствами. В успокаивающей тишине едва слышно тикали часы на стене.

– Вика стала четвертой жертвой, – сказала Алина, – и, как обычно, убийца не пощадил никого из тех, кто оказался с ней рядом. Вы чудом избежали участи оказаться пятой и последней.

– Не столько чудом, сколько благодаря Родиону, – томно откликнулась Машенька. – Это его выстрел остановил Вольдемара, когда я уже практически лишилась чувств, хотя для того ему понадобилось отобрать револьвер у начальника охраны Усадьбы! И все это за несколько ужасных мгновений! Знаете, все ведь произошло так быстро: брат пришел ко мне около полуночи, сказал, что хочет поговорить о подготовке к празднованию Самайна, мы поднялись в комнаты наверху, и вдруг он набросился на меня, как безумный! Я успела закричать, и это спасло мне жизнь, потому что затем я почти ничего не помню и даже не ощутила боли, когда Вольдемар так страшно укусил меня за плечо...

Она содрогнулась и замолчала. С длинных ресниц сорвалась и покатилась по белой щеке хрустальная слеза.

– Простите, – с чувством произнесла Алина. – Я ошибалась, полагая, что в Усадьбе вы будете в безопасности, и сама послала вас в руки убийце. Увы, но мой покойный коллега был прав: угроза исходила не извне, а изнутри вашей собственной семьи.

– Ах, не вините себя! – воскликнула Машенька. – Я и сама не могла подумать, что Вольдемар на такое способен. Но ради чего он взялся продолжать страшное дело нашего деда? Неужели действительно причина в наследстве? Или это передалось генетически?..

– Боюсь, мы этого теперь никогда не узнаем. Но главное, что все кончилось и уже повторится едва ли.

Она осторожно взяла Машеньку за руку, и та ответила слабым пожатием. Они стали прощаться.

– Я хочу как можно скорее вернуться в Усадьбу, – сообщила Машенька. – Несмотря на страшные события последних дней, там я чувствую себя покойнее, да и папе сейчас очень нужна моя поддержка и помощь.

Алина хотела было попросить передать привет ее героическому спасителю, но сдержалась.

В просторном коридоре сквозь витражи лился золотистый небесный свет; бородатые античные старцы провожали молчаливыми взглядами. Она вышла из больницы, прошла через уютный небольшой сквер и села в автомобиль. На душе и в мыслях было безмолвно и пусто.

Чуть больше двух недель назад она видела, как застрелили Адахамжона, была жестоко избита, едва не погибла сама, выпустила семь пуль в тело уже агонизирующего убийцы и долго восстанавливалась от последствий физических травм и нервного потрясения, а едва оправившись от него, вдруг узнала, что убитый товарищ почти наверняка содействовал тем, кто покрывал последователя серийного душителя, которого они вместе пытались найти. Алина тогда не сказала об этом Зое, предпочитая одной переживать боль предательства. Потом самым неожиданным и драматическим образом отыскался тот, кто давно исчез из ее жизни и кого она так и не способна оказалась забыть, причем в роли то ли охранника, то ли любовника, то ли кого-то вроде верного рыцаря наследницы титула и огромного состояния, удачно совмещающей это в себе с аномальной генетической мутацией, прямым родством с маньяком-убийцей и одновременно с серьезными шансами стать жертвой продолжателя его дела. Осколки своего застывшего и разлетевшегося в дребезги сердца она тогда тоже не показала никому, хотя и думала при случае, может быть, поделиться переживаниями с Зоей – но вот прошло несколько дней, и Зои не стало. В тот день Алина уснула каким-то мертвецки непроницаемым сном, а когда проснулась уже после заката, с трудом понимая, кто она, где и когда, то увидела пять пропущенных звонков от подруги и одно короткое и страшное сообщение:

«У нас дома лилии».

Мгновенное осознание свершившегося несчастья мигом стряхнуло остатки тяжелой сонливости: Алина перезвонила – сначала ей не ответил никто, а потом трубку взял оперативный сотрудник полиции. Эти пять вызовов, сделанных Зоей, когда она отчаянно нуждалась в помощи, которые Алина просто-напросто проспала, рвали и резали душу, как острые зубья пилы. Да, она понимала, что ничего нельзя было бы сделать: хищник уже орудовал внутри коммунальной квартиры, превратившейся в смертоносную западню, счет шел на минуты, и полицейский наряд не мог бы приехать быстрее, да и вряд ли помог бы, разве что добавилось бы еще два трупа, попробуй они помешать убийце уйти через чердак и по крышам, как тот и сделал; и решительно невозможно было бы остановить Зою, предупредить, чтобы не приближалась к дверям, за которыми убивали ее сестру – но от этого не становилось легче.

Нет, не становилось.

Она так и не попрощалась с подругой. На кладбище, в окружении онемевших от горя родственников, оба гроба, в которых нашли последний приют две сестры, оставались закрытыми. Конечно, Алина могла попросить допустить ее в морг, но видеть Зою распростертой на прозекторском столе, под беспощадно яркой хирургической лампой, обнаженной, со страшной раной, почти полностью рассекшей шею, она не хотела – представившаяся картина была слишком яркой – и потому предпочла запомнить ее такой, как в тот последний вечер у себя дома, за чаем и лимонным печеньем, когда обе они не могли и представить, что видятся в последний раз. Довольно было того, что Лера, не решившаяся ей отказать, подтвердила механическую асфиксию как причину смерти младшей сестры Зои и страшный укус на шее, почти разорвавший аорту.

В груди каменели непролитые слезы.

Когда утром от Машеньки внезапно пришло сообщение «На меня напали, я жива, сейчас в больнице», это стало как будто бы продолжением бесконечно длящегося кошмарного сна, калейдоскопическая череда ужасов которого еще пугает, но уже почти что не ранит. Алина мгновенно собралась, приехала – и вот узнала, что история Сфинкса наконец-таки завершена. В ее финале было какое-то вычурное изящество, жутковатая красота того, что продолжателем серии чудовищных преступлений оказался внук убийцы, в итоге застреленный при попытке задушить собственную сестру, едва не ставшую последней жертвой его первой охоты. Оставались вопросы мотива, методики поиска жертв, но они уже не имели значения: имелись результаты ДНК-теста, попытка удушения и укус – виктимология преступлений и modus operandi убийцы сходились тут идеально. Все было кончено.

Алина не чувствовала по этому поводу ни радости, ни облегчения. Когда несколько лет назад остыли угли пожара, уничтожившего обитель древнего некроманта в лабиринтах дворов, а ее странный напарник бесследно исчез, она чувствовала себя бодрой и злой, раненой, воодушевленной, но полной сил и готовой к новым невероятным событиям, более того, страстно желающей в них погрузиться; когда в клоаке древней подземной трясины сгинула княгиня ведьмовского ковена, Алина испытала мрачное торжество победителя, а голос, неожиданно прозвучавший тогда в динамике телефона, давал поводы для надежд; но сейчас она ощущала только страшную усталость и опустошение. Возможно, потому, что никогда еще цена, заплаченная за участие в приключении, не оказывалась настолько высокой, а свершившаяся победа совершенно не зависела от ее личных усилий, но была следствием неумолимой логики развития событий и меткого выстрела того, кто ныне казался потерянным навсегда.

Алина понимала, что теперь следует подвести черту под прошедшими двумя месяцами и жить дальше, возвращаться к обычному своему распорядку и заброшенной в последнее время работе. Нужно было хотя бы просто заставить себя снова приехать в офис. Договорившись сама с собой, она взяла несколько дней на то, чтобы набраться сил, и в понедельник с утра отправилась на работу.

Солнце раздвинуло тучи, вышло по каким-то своим делам: позолотить иглы Петропавловки и Адмиралтейства, прикоснуться неярким блеском к храмовым куполам и большим окнам на фасадах флегматичных дворцов – последний обход перед сумраком долгой зимы. Город был буднично равнодушен: еще одно осеннее утро, еще один наступивший ноябрь, городские парки снова стали прозрачными, как паутина, опять впереди полгода ледяной непроницаемой тьмы, и опять похоронены и забыты свои мертвецы.

Панорамные окна выглядели пустыми и темными, стекла покрывали снаружи пыль и сероватые потеки грязной воды, так что офис был похож на заброшенный дом, и у Алины болезненно сжалось сердце. Она не была здесь с того самого дня, как выехала по роковому адресу на Лиговском; больше двух недель сюда не приходил никто вовсе. Внутри, в прохладном полумраке, еще витали едва ощутимые знакомые ароматы – сандалового парфюма, молотых кофейных зерен, – чашки с узором из синей сетки были аккуратно составлены на тумбочке рядом с кофемашиной, в вазочке из того же сервиза осталось несколько подсохших конфет, на краю длинного стола в переговорной сложены какие-то распечатки. Алина почувствовала, как защипало глаза. Она сняла пальто, положила сумку на стол, включила свет. Лампы едва слышно загудели под потолком. Вдруг зазвонил телефон; Алина вздрогнула от неожиданности и подняла трубку. В динамике шумела улица, и юношеский тенорок скороговоркой выпалил:

– Здравствуйте, это курьер, у меня доставка по вашему адресу, подскажите, вы будете на месте в ближайшие десять минут?

Алина ответила, что никуда не собирается уходить.

Вскоре во дворе появился долговязый худой паренек в колпаке, большой куртке, как будто с чужого плеча, широких штанах и с рюкзаком. Он потерянно огляделся и, покачиваясь, стал обходить двор по широкой дуге, толкаясь в парадные и разглядывая домофоны. Алина наблюдала за его маневрами через окно и не помогала. Наконец паренек достиг двери офиса, помялся немного и через пару минут отыскал кнопку звонка. Когда Алина открыла, он извлек из рюкзака объемистый прямоугольный сверток в плотной желтой бумаге, пожелал хорошего дня и побрел прочь, спотыкаясь и наступая в лужи. Алина поднялась в кабинет, закрыла дверь, села за стол и не без труда распаковала посылку. Внутри оказалась изящно выполненная табличка. Выпуклые серебристые буквы строгого шрифта на синем фоне образовывали надпись:

ЦЕНТР НЕЗАВИСИМЫХ ЭКСПЕРТИЗ АЛИНЫ НАЗАРОВОЙ

Некоторое время она сидела, поглаживая буквы и пытаясь проглотить комок в горле. Потом сморгнула слезы и посмотрела перед собой: напротив, в зеркале двери, отражение смотрело на нее в упор. Левый глаз обводила легкая тень и была заметна припухлость на переносице.

– Ну что? – спросила Алина. – Стоило оно того?

Отражение не ответило, но только упрямо поджало губы.

– Ладно, у тебя много дел. Надо разобраться с текучкой, повесить табличку. Заказать клининг, чтобы помыли окна. Найти новую ассистентку.

Она открыла ноутбук. На глаза попалась ссылка, которую Адахамжон отправил ей и Зое в тот самый день, что стал для него последним: она вела к папке, в которой должны были содержаться материалы на Шинкарева, но которая потом оказалась пустой. Пуста она была и сейчас. Алина машинально щелкнула курсором на корневой каталог, и на экране внезапно появились несколько десятков одинаковых желтых ярлыков. Похоже, что в спешке или от волнения Адахамжон отправил им ссылку не на одну папку, а дал доступ ко всему своему внешнему диску. Алина рассеянно стала листать: ожидаемо, в хранилище аккуратного Адахамжона царил образцовый порядок – никаких разрозненных фотографий, кое-как набросанных файлов; все было разобрано и рассортировано по годам. Она открыла папку текущего года и перешла во внутренний каталог: «Стажировка», «Диссертация_1», «Фото_каникулы», «Папа_архив», «Библиотека», «Дело Сфинкса» ...

Алина снова кликнула мышкой. Список папок начинался с пронумерованных цифрами 1, 2, 3, 4 и 5. Пятая предсказуемо оказалась пуста – бедняга Адахамжон просто не успел ее чем-то заполнить. В первой оказались материалы по делу «девственниц-самоубийц»: копии протокола осмотра места происшествия, фотографии, результаты судебно-медицинской экспертизы, свидетельские показания и прочее в таком роде. Алина открыла вторую, ожидая найти информацию по убийству Александры Белопольской и ее злополучного жениха, но вместо того вдруг увидела в наименовании файлов другое имя.

Она нахмурилась, закрыла папку, потом открыла третью и четвертую: да, тут все было верно – документы по Белопольской, фотографии, протоколы и экспертизы по делу тройного убийства в Приморской башне. Алина вернулась ко второй папке и стала читать.

Тело Маргариты Анатольевны Островской, пятнадцати лирических лет от роду, было обнаружено 12 августа владельцами дачного дома в поселке Дибуны, которых ранним утром субботы встретило разбитое окно на веранде и сорванная с петель дверь, ведущая в дом. Вернее, обнаружено не ими, а высланным по адресу в ответ на тревожный вызов экипажем ППС: полицейские вошли внутрь, увидели мертвую девушку, лежащую на кухонном столе в окружении множества рассыпанных лилий, и вызвали следственную группу. В заключении патологоанатомической экспертизы, проведенной в судебно-медицинском бюро по месту обнаружения трупа, констатировали смерть от отравления неизвестными веществами. Такая версия вполне сочеталась с тем фактом, что погибшая являлась воспитанницей детского дома для трудных подростков и неоднократно самовольно покидала это учреждение, последний раз совершив побег за три дня до обнаружения ее тела и за два дня до предполагаемого времени смерти. Про повреждения, характерные для удушения, или следы борьбы не было написано ни единого слова, зато на фотографиях с места происшествия на левом предплечье девушки отчетливо различалась рана, похожая на укус с ампутацией части кожных покровов и мышечных тканей. Ее, кстати, эксперт по фамилии Осадчий добросовестно описал, квалифицировав как посмертное повреждение от воздействия зубов мелких хищников или грызунов.

Алина открыла фото: пятнадцатилетняя Маргарита Анатольевна была чудо как хороша собой и чем-то напоминала одну из знаменитых итальянских актрис, имя которой сейчас никак не приходило на память.

Это было так странно, настолько не укладывалось в уже сложившуюся картину событий и обстоятельств, что Алина несколько минут не могла осознать смысл того, что ей открылось. Но потом поняла и почувствовала такой холод, что перехватило дыхание.

О смерти Александры Белопольской рассказала им ее мать, переступившая порог их офиса в поисках помощи и справедливости. Про «девственниц-самоубийц» и обстоятельства смерти Анны Бахметьевой и ее родителей стало известно от Леры, изрядно запуганной и собравшей тогда в последнем усилии воли все свое мужество, чтобы передать результаты экспертных исследований. Но об убитой божественно красивой девушке, найденной в дачном домике среди мертвых, разбросанных лилий, они узнать не могли. Это знал только Адахамжон, и он это утаил.

Алина открыла календарь и быстро посчитала: 17 июля – трое девушек в общежитии, 11 августа – Маргарита Островская, 5 сентября – Саша Белопольская и Вадим Тихомиров, ночь на 1 октября – убийства в Башне, 25 октября – Вика, Зоя и еще пятеро случайных жертв, имевших несчастье оказаться в тот роковой вечер рядом. Пять девушек, пять целей, пять нападений убийцы, совершенных с интервалами в 25 дней. Очередная кровавая серия завершилась, и нападение на Марию Аристарховну фон Зильбер, совершенное ее родным братом через пять дней после страшной бойни в квартире на Лиговском, не имело к этой серии ни малейшего отношения.

Огромный кусок головоломной мозаики перевернулся, разом изменив всю картину. Все ее элементы теперь были на местах, оставались только несущественные детали. Алина, глядя в зеркало, медленно стянула с себя пиджак, подняла руку, вывернула шею и укусила. Сквозь тонкую ткань рубашки зубы впились в тело там же, где нежное плечо Машеньки прикрывала повязка. Конечно, выхватить таким манером у себя кусок плоти вряд ли бы получилось, но...

– И человек, и нечеловек одновременно, как будто вампир какой-нибудь или химера, – прошептала Алина, вспомнив слова Зои. – А эти твари способны на все.

Нужно было лишь понять, что теперь с этим делать.

Она подумала и решила, что неплохо бы навестить папу.

* * *

Домой Алина вернулась под вечер. Она вышла из машины, но, не доходя до парадной, остановилась.

Был миг предзакатной неподвижности и тишины. Ее вдруг охватило знакомое с юности чувство изумления материальностью мира: мгновение замерло, и вот плитки дорожки, и земля, и освещенная закатной солнечной медью детская деревянная горка, и хочется все это потрогать, чтобы убедиться в реальности существования. У Сартра из этого чувства родилась тошнота, а у Алины всякий раз появлялось ощущение созерцательного восторга и чуда – вот, воробей слетел на траву, и его грудка тоже освещена заходящим солнцем.

В квартире она, не зажигая света, села в кресло у столика напротив окна, где днями ранее пила чай в компании юной баронессы фон Зильбер, и стала смотреть на город. Высокие дома были освещены нежно-розовым, их окна пылающей бронзой отражали закатный пожар. Алина сидела и думала о романтиках, сделавших важной частью своей эстетики подражание природе; о том, что теперь бы они искали свое вдохновение не на излучинах рек, не у морского прибоя, а в созерцании отвесных склонов городских многоэтажек, запутанных лабиринтах и норах дворов, в этих новых горах и лесах, ландшафте современного человека, куда он ушел, разорвав связи с дикой природой, и откуда, быть может, вновь вернется на ее лоно.

В прихожей тихо, но отчетливо лязгнул металл. Алина не сразу узнала этот звук, потому что ей никогда не приходилось слышать его из комнаты: так отпиралась задвижка входной двери. Бежать было некуда, драться нечем, и она просто осталась сидеть в кресле, глядя на дверь в комнату и чувствуя, как медленно и тяжело бьется сердце.

Из темноты дверного проема в комнату шагнул человек в черном. Алина узнала его: то был Амон, дядя Адахамжона. Он предупредительно приподнял руки, показывая ладони, и произнес:

– Прошу извинить меня за непрошеное вторжение, Алина Сергеевна, но я пришел с миром. Пожалуйста, уделите мне буквально несколько минут своего времени.

Мягко ступая, он подошел ближе. Тускло блеснул уже знакомый золотой перстень, и в руке Амона Алина заметила необычные черные четки с крупными бусинами, разделенными по пять.

– Присядете? – предложила она.

– Благодарю, но я ненадолго, – покачал головой Амон, становясь у окна. – Мне поручено передать вам послание.

– Отчего же было просто не позвонить? По меньшей мере, можно было хотя бы воспользоваться домофоном. Желали произвести впечатление, чтобы создать нужный переговорный фон?

Амон смущенно развел руками.

– Вы могли отказаться от разговора или не до конца осознать серьезность сказанного. Так, возможно, выйдет несколько убедительнее.

– Что ж, извольте.

– Мария Аристарховна фон Зильбер выражает вам расположение и шлет предложение своей дружбы. Она также высказывает надежду, что взамен вы не станете продолжать изыскания, касающиеся ее семьи, искать встречи с ней или ее избранником без предварительного уведомления и разрешения, а также приближаться к Усадьбе Сфинкса.

– У Марии Аристарховны своеобразные представления о дружбе, – заметила Алина. – Но почему вы явились с этим именно сейчас?

Амон вздохнул и отвернулся к окну, заложив за спину руки.

– Мои люди, отвечающие за информационную безопасность, установили, что вы ознакомились с материалами, для вас категорически не предназначенными. Увы, то, что вам был открыт к ним доступ, они заметили только сейчас. К сожалению, современной молодежи решительно нельзя поручить никакого серьезного дела. Знаете, людей моего возраста принято критиковать за косность, за готовность исполнять чужие приказы, иногда за неспособность сочувствовать или за жестокость. Но таково наше отверженное поколение, воспитанное холодными матерями, которые спокойно сидели в соседней комнате, пока миллионы детей заходились воплем отчаяния в своих колыбельках, и первое убеждение, которое формировалось в младенческом подсознании, было пониманием, что все тщетно, кричать бесполезно, ты абсолютно беспомощен, а мама никогда не придет. Родители учили нас, что нельзя мучить животных, но при том с удивительным равнодушием мучили нас. В то время забавным считалось напугать ребенка до слез страшной сказкой или обмануть его – пустым свернутым фантиком от конфеты, злой шуткой, – а потом весело посмеяться всем вместе: какой глупый! И вот мы выросли, и многие из нас, кто умней и сильнее, решили, что наших детей мы будем воспитывать совсем иначе, будем с ними мягкими, внимательными, понимающими...

– К чему эта преамбула?

– Простите, я немного увлекся. Но вот, к примеру мой несчастный племянник Адахамжон. Его растили в очень чуткой семье, где ни разу не повысили голос, не говоря уже, чтобы наказать или ударить, и что в итоге? Пока от него требовалось, чтобы он просто сообщал нам о ходе вашего расследования, выдавал вам информацию под нашим строгим контролем и вовремя сообщал о вероятных осложнениях – вот как в ситуации с выжившей свидетельницей или с прядью волос Белопольской, – он еще худо-бедно справлялся, пусть и терзался времени от времени рефлексией. Но потом все стало серьезнее. Вы совершенно отказывались понимать намеки и принимать от нас знаки доброй воли: ну, отчего же было не согласиться на выгоднейшее предложение господина Безбородко и не отказаться от погони за призраками? Не оценить довольно широкий жест в отношении вашего батюшки? Это, кстати, стоило нам немалых усилий и средств. Уже тогда нам стало понятно, что пора перейти к решительным мерам, но Адахамжон проникся к вам и вашей подруге симпатией и взялся уговорить принять его версию, чтобы отвести подозрение на членов семьи, и, конечно же, не преуспел. Ну, а когда вы довольно хитроумно взяли у Марии Аристарховны образец ДНК, медлить более было нельзя. Все, что требовалось от Адахамжона, – это убедить вас в том, что он отыскал истинного убийцу, и привести в нужное место. В живых не должны были оставаться ни вы, ни этот отвратительный Шинкарев. Мы даже сделали так, что вашу помощницу задержали в метро. Но увы! Мой мягкосердечный племянник оказался не в состоянии просто нажать на спусковой крючок пистолета.

Алина вспомнила Адахамжона, его педантичную тщательность во всем, что касалось работы, и подумала, что упомянутая его дядей симпатия наилучшим образом объясняет, почему он послал ей ссылку на все папки своего внешнего диска. Случайность или волнение были тут ни при чем.

– Почему в таком случае я до сих пор жива? В больнице меня можно было бы легко отправить на тот свет при помощи простого укола – так же, как меня усыпили в тот день, когда были убиты Зоя с сестрой, а с ними еще пять человек.

– Такова воля Марии Аристарховны, – многозначительно ответил Амон, – которая бывает подчас непредсказуемой и часто меняет мнение под влиянием эмоций или момента. В конце концов, она ведь, по сути, еще почти что ребенок. Ваша победа в рукопашной схватке над противником, перед которым спасовали бы девяносто девять из ста мужчин, так впечатлила ее, что она распорядилась оставить вам жизнь.

– Но к чему был разыгран весь этот спектакль с мнимым нападением брата?!

Амон пожал плечами.

– Для Марии Аристарховны важно производить хорошее впечатление на людей, особенно тех, кто ей симпатичен. Как я говорил, наша Дева еще очень юна, и для нее это многое значит. Она хотела выглядеть в ваших глазах невинной жертвой, а заодно и перед своим избранником. К тому же это должно было убедить вас, что дело Сфинкса завершено. Если же добавить сюда изящное устранение своего крайне несимпатичного брата... Я очень часто замечал, что за кажущейся экзальтацией и детской порывистостью решений и поступков Девы таится интуитивная мудрость. В конце концов, как вам хорошо известно, она в сравнении с нами высшее существо. Уже ее дед обрел возможность трансформировать собственный облик в момент охоты, но Мария Аристарховна есть истинное совершенство даже в сравнении с ним.

– Насколько я понимаю, он десятилетиями занимался тем, что устранял потенциальных конкуренток своей маленькой внучки?

– Скорее, прореживал сорняки. Леонид Иванович был истинным виртуозом своего дела и продолжателем древних традиций, а потому исполнял свою миссию сам, не перепоручая другим, с соблюдением всех ритуалов, которые перенял от своей матушки. Он успел передать эти знания своей внучке, но, к сожалению, скоропостижная смерть забрала его раньше, чем она вступила в возраст охоты. Пропуск одной фазы пятилетнего цикла привел к тому, что в одном из родов мутации накопились почти до критической стадии. То, что Мария Аристарховна не только унаследовала традиции рода в части борьбы за существование и изумительно точно следовала им, но и смогла лично одолеть в схватке самую сильную из стихийно проявившихся соперниц, подтверждает, что она есть истинная Белая Дева.

– И кто же был этой самой сильной соперницей?

– Сестра вашей подруги, разумеется.

Алина сжала зубы до скрипа.

– Я почти все поняла, кроме того, как старый Зильбер находил того, кого хотел... проредить? Генетическое тестирование появилось не так давно, к тому же, невозможно представить, как взять такое огромное количество образцов ДНК.

– Ничего подобного и не требуется. Не могу открыть всех подробностей, но сообщество, к которому я принадлежу, еще более двухсот лет назад разработало своего рода методу, благодаря которой возможно определить время рождения определенного человека с точностью до минуты. Сейчас в стране ежеминутно рождается всего трое младенцев, а в Петербурге гораздо, гораздо меньше. Если иметь через доверенных лиц доступ к метрическим книгам, а потом к записям родильных домов...

– И что же, все двести лет ваше общество занималось лишь тем, что пропалывало грядку, на которой должна была произрасти в итоге Мария Аристарховна фон Зильбер?

– Вам это представляется странным? – он опять отвернулся к окну. – Посмотрите сюда. Что вы видите?

Солнце уже зашло, опустились серые сумерки, и сейчас с высоты город казался пугающе бескрайним, как холодный лабиринт из асфальта и камня, простирающийся до горизонта, размытого в серой промозглой дымке.

– Я вижу мир, который к концу своего существования зашел во все возможные тупики и не в состоянии уже из них выбраться. Любой, кто обладает достаточно внимательным взглядом, а главное, смелостью признавать очевидное, увидит это в трескучем житейском шуме, в громе и грохоте новостей, в потере не только внятного представления о смысле существования человечества, но и самого понятия того, что есть человек. Позвольте поинтересоваться, что вами движет по жизни, Алина Сергеевна?

– Мое личное ощущение правды.

Амон усмехнулся.

– Помните, как у Пушкина: «Нет правды на земле, но правды нет и выше». Это звучало в его времена очень смело, но я продолжу: нет правды на земле, и нет никакого «выше». Страшно, когда мир людей представляется тонкой линией меж двумя безднами, равно полными монстров, и еще страшнее, если никаких монстров не существует, но есть только бесконечная пустота. Ад опустел, все демоны здесь, но и небеса пусты тоже, ибо и ангелы тут, настоящие истребители, боги-убийцы. Наш лукавый и хитроумный мозг придумал для нас сказку о душе и бессмертии, чтобы немного смягчить ужас ожидания неминуемой смерти – так поступает родитель, успокаивающий ребенка, боящегося темноты. Но тем и отличается взрослый, что имеет мужество смотреть в эту темноту смерти в упор, не утешая себя сочинениями о загробных радостях и добрых богах. Нас никто не придет спасать; если хотим спастись, мы должны сами установить на Земле ту самую правду, без помощи Бога или героя. Но вот только мы все перепробовали, да ничего не выходит, ибо сил и способностей обычного человека для того недостаточно. Мы как вид достигли точки бифуркации, в которой или погибнем, например, уступив место новой небиологической форме разумной жизни, или пройдем ее, но лишь при условии, что сможем эволюционировать, измениться. Так неужели содействие этой эволюционной цели не есть достойная миссия, которую можно исполнять не двести, но две тысячи, или же двадцать тысяч лет? Истинное бессмертие в том, что мы оставляем после себя: учеников, книги, изобретения – то, что не смогут растранжирить и погубить жадные до денег наследники, чего не уничтожить самому времени. Я хочу покинуть этот мир, зная, что стоял у истоков нового, преобразившегося человечества.

– Так что же вы предлагаете мне помимо дружбы на расстоянии с баронессой фон Зильбер? Постоять рядом у истоков?

– Я предлагаю вам выбор, – веско ответил Амон, – ехать вместе с нами на поезде или броситься под него, зная, что этим его не остановить и что он все равно продолжит ехать своей дорогой. Билета в бизнес-класс не обещаю, но поверьте, оказаться даже в экономическом будет куда предпочтительнее, чем остаться со всеми прочими на перроне.

– И что вы сделаете, если я откажусь?

– Ничего, – Амон печально покачал головой. – Я просто уйду, но очень скоро явится кто-то другой. И поверьте, этот исход огорчит всех нас, включая мою госпожу.

Он слегка поклонился и направился к двери. Алина осталась сидеть в кресле.

– В коридоре вас ждет небольшой знак внимания, – обернулся Амон на пороге, – скромный подарок, просто затем, чтобы помочь вам принять правильное решение.

Снова негромко щелкнул замок. Алина еще посидела немного, ожидая, когда уймется злая нервная дрожь, потом встала, включила свет и вышла в прихожую.

В нос ударил тошнотворно знакомый приторный запах. Перевязанный красной лентой, на перчаточном столике лежал огромный букет из длинных лилий ядовито-белого цвета.

Глава 25

Время Усадьбы Сфинкса подходило к концу.

Это явственно ощущалось во всем: в промозглом дыхании настороженно молчаливых, сумрачных коридоров; в жирной холодной копоти на стенах; в напряженной тишине за столом в Обеденном зале; даже в подгоревшей остывшей каше, ныне зачастую составляющей единственное блюдо завтрака.

Стало необычно рано темнеть: такое случается поздней осенью; только вчера, казалось, в это время солнце еще силилось пробиваться сквозь плотные тучи, сероватым свечением охватывая небосвод, а сегодня в тот же час уж не просто сумерки, но кромешная тьма, в которой гудит и воет невидимый ветер.

– Как будто стучится кто-то, – сказал Никита, прислушавшись.

– Это дверь на балкон, – отозвался Эльдар. – Она постоянно болтается, закрыта неплотно.

В те дни мы, словно наши первобытные предки, инстинктивно стремились собраться потеснее вокруг огня, и даже Машенька, обыкновенно чуравшаяся компании, иногда присоединялась к этим по большей части безрадостным посиделкам в Верхней гостиной. Сначала она любезничала, пыталась оживить общество разговорами, смешными историями, и даже предлагала сыграть в карты, но не преуспела: ее веселость пугала, выигрывать было страшно, а поддаваться никто не хотел. Тем не менее, будучи ныне фактической хозяйкой Усадьбы, Машенька не оставляла воспитанников без своего внимания, пусть даже в том, чтобы сидеть у огня у нее не было никакого практического резона: в отличие от комнат третьего этажа, где властвовал цепенящий холод, покои Девичьей башни согревались огромным камином. Все знали, что я уже перебрался туда, несмотря на то что мы с Машенькой не делали по этому поводу никаких объявлений и на людях старались изображать приличествующую дистанцию; впрочем, наше фактическое сожительство было всеми воспринято с равнодушием.

В гостиную вошел Граф. Он коротко поклонился и встал у порога. Машенька отвела задумчивый взгляд от каминного пламени, посмотрела на него и спросила:

– Что папа?

– Пьяны-с, – ответствовал Граф. – Ответа дать не смогли, только потребовали еще мадеры.

Машенька вздохнула и переменила скрещенные на пуфике ноги.

– Что ж, если ситуация затянется более, чем на неделю, я сама решу вопрос с отоплением. Пока не имеет смысла спешить: не сегодня так завтра Академию расформируют, и все отправятся по домам.

– Скорее бы, – буркнул Лаврентий.

– У меня прошлой ночью замерзли уши, – пожаловался Василий Иванович.

– Ах, господа! – раздраженно воскликнула Машенька. – Я же предлагала вам всем вместе временно перебраться сюда, в гостиную, но вы не захотели стесняться. Мне утомительно ваше вечное недовольство. Родион Александрович, окажите любезность, проводите меня до моих комнат.

Мы поднялись, и я ощутил общий отчетливый вздох облегчения.

Машенька вернулась сюда третьего дня ноября совершенной властительницей, вовсе не схожей с той насмерть испуганной девочкой, едва не погибшей в смертельных объятиях брата, что покинула это место в страшную ночь Хэллоуина. Тогда все смешалось: Вольдемар умирал на пропитанном кровью ковре под пронзительные вопли отца, ошеломленный моим ударом Граф едва приходил в себя, бестолково толкались Прах с Резедой, и откуда-то вынырнувшая Дуняша споро подскочила к Машеньке, прерывисто дышавшей у меня в объятиях, умело орудуя бинтами и флакончиком с нашатырем. Мы с Дуняшей подхватили юную баронессу под руки, чтобы отвести вниз к автомобилю; едва придя в чувство, она стала шарить по полу в поисках сорванного с нее перстня, потом, оглядевшись и увидев распростертого у камина мертвого брата, тоже принялась громко кричать, чтобы его убрали отсюда, не смели оставлять в ее комнате, и ее крики перекрывали рыдания Аристарха Леонидовича. Водителя подняли по тревоге: Машеньку следовало везти в больницу; мы усадили ее на заднее сидение белого внедорожника, я хотел ехать тоже, но она запретила и велела оставаться в Усадьбе:

– Отец не в себе, люди в смятении, пожалуйста, присмотри за всем, пока я не возвращусь...

Когда я поднялся в Девичью башню, там уже была мертвая тишина, тягостное молчание, всегда приходящее после первого шока вместе с драматическим осознанием необратимости смерти. Фон Зильбер в неловко задравшемся ночном халате сидел рядом с телом сына. Голые белые колени были перепачканы кровью. Фирсы выстроились у стены. Граф, уже вполне оклемавшийся, покосился на меня и спросил:

– Что будем делать?

За удар в лицо он не злился и даже, как мне показалось, испытал некоторое облегчение, какое чувствует человек, которого избавили от необходимости принимать тяжелое решение самому.

– Нужно унести его, – шепнул я. – Но фон Зильберу скажи это сам, мне сейчас к нему лучше не подходить.

Граф кивнул, подошел к Аристарху Леонидовичу, тронул его за плечо и зашептал что-то в ухо. Тот вздрогнул и закивал.

Мы на руках отнесли труп Вольдемара к нему в комнату на третий этаж, по главной лестнице, на которой в молчании стояли потрясенные юные господа, и светились, будто гротескное траурное убранство, огненные оскалы тыкв со свечами внутри. Голова Вольдемара болталась, из багрово-черной круглой раны в горле все еще капала кровь, отмечая наш путь, словно зернами из страшной сказки; глаза были полуприкрыты, и я иногда встречался с ними взглядом. В комнате мы как можно бережнее уложили тело баронета на койку. Аристарх Леонидович сел рядом на стул и сказал ровным голосом:

– Граф, голубчик, принеси мне из кабинета спутниковый телефон.

Той ночью никто не сомкнул глаз: то и дело в залах, на лестницах и переходах виделись тени и слышались приглушенные голоса, словно разом ожили все привидения старой Усадьбы. Аристарх Леонидович до рассвета просидел рядом с сыном, а наутро позвал нас с Графом.

– Я уведомил о случившемся наших кураторов, – сообщил он тем же бесстрастным голосом, – и получил распоряжение оставаться в Усадьбе и ожидать решения о дальнейшей судьбе Академии. В просьбе отлучиться для похорон сына мне было отказано. Я уже сделал необходимые распоряжения по этому поводу, и за Вольдемаром к обеду прибудет машина. Доверенные люди займутся его погребением. Граф, милейший, не мог бы ты...

Голос его вдруг пресекся. На секунду мне показалось, что Аристарх Леонидович сейчас опять разрыдается, но он овладел собой, выпрямился и выговорил:

– Не мог бы ты принести его бейсболку? Вольдемар очень любил ее, и я хочу, чтобы эта вещь отправилась с ним. Я не нашел ее в комнате. Вероятно, она в его лаборатории.

Граф молча кивнул, взял ключи, и мы вместе отправились в таинственные подвалы Девичьей башни, которые так занимали меня раньше и к которым я ныне утратил всякий интерес. Не то чтобы я всерьез ожидал увидеть некое подобие лаборатории алхимика или колдуна, с паутиной в углах, толстыми рукописными гримуарами на пюпитрах и странными препаратами в склянках из толстого цветного стекла, но подземная обитель молодого фон Зильбера удивила своей жутковатой прозаичностью. Помещение оказалось небольшим, чуть больше будуара его сестры. Прямо напротив двери располагалась огромная печь, похожая на те, что устанавливали раньше в домовых угольных котельных; сейчас она была холодна, из черной разверстой пасти топки за открытой чугунной дверцей высыпался остывший пепел. Справа вдоль каменной стены тянулся во всю длину широкий стол, с виду очень старый, похожий на сколоченный из толстых досок огромный рабочий верстак, укрепленный на вросших в земляной пол пыльных деревянных опорах. На нем во множестве были свалены тетради и исписанные листы бумаги, тут же стояли стеклянные и пластиковые бутылки – некоторые с этикетками чистящих средств и реактивов, другие без опознавательных надписей, полные какой-то коричневой мутью, – тут же ветошь, пара зловещего вида воронок, стопка грязных тарелок с присохшими остатками еды и несколько книг. Я взял ту, что лежала верхней: это оказалась «Жизнь и приключения Робинзона Крузо» Дефо. У стены слева стоял тяжелый стул, даже кресло, если так можно было назвать массивное сооружение из угловатых коричневых брусьев; стул тоже был вмурован в пол, на подлокотниках крепились грубые, заскорузлые ремни с железными пряжками; и подлокотники, и сидение, и высокую спинку покрывали неопрятные бурые пятна. Над стулом, низко, почти над самой спинкой, висел на металлическом костыле портрет – большая черно-белая фотография в рамке, размером в два стандартных листа, с которой смотрела довольно эффектная женщина лет тридцати пяти.

– Это их мать, – пояснил Граф. – Бывшая супруга Аристарха.

Я присмотрелся к портрету. В холодных чертах надменно-красивого лица можно было рассмотреть выраженное сходство с сыном и несколько более отдаленное, но вполне заметное – с Машенькой.

– Мария Аристарховна говорила, что она бросила их в раннем детстве, – заметил я.

– Я слышал, что ее выставил за порог старый фон Зильбер. Он не слишком высоко ценил своего сына, хотя относился к нему снисходительно, а вот внука откровенно не любил, причем с самого рождения, даже называл чем-то вроде «тупиковой ветви» и винил в его странностях мать. Зато постоянно возился с внучкой, которая, кстати, совершенно не похожа ни на брата, ни на отца, а больше всего на свою прабабку по линии деда. Никогда не мог понять, где тут логика.

Я вспомнил про оборотня Петера Штумпфа и его дочь, но не стал додумывать этой мысли, как и того, какого рода опыты проводил Вольдемар в своем подземелье посредством покрытого пятнами стула с ремнями, глядя на портрет женщины, оставившей ему от себя лишь нелепую детскую кепку. Ее я нашел на дальнем краю верстака. Она лежала рядом с тяжелым, скрученным в рулон свертком из брезента защитного цвета. Я потянул сверток за угол: он с увесистым лязгом раскрылся, и внутри я увидел десятка два металлических инструментов, похожих то ли на комплект для рукоделия по металлу, то ли на инструментарий полевого хирурга начала прошлого века – имелась даже ленточная пила. Все были аккуратно разложены по кармашкам, острия зубьев, крючков и лезвий блестели чистотой и идеальной заточкой. Перед уходом я, более повинуясь интуиции, чем рациональным соображениями, зачерпнул горсть холодного пепла из топки и просеял в руке: на ладони остался крошечный обгорелый кусочек кости. Кажется, это был зуб. Я показал его Графу. Тот поморщился, схватил кость, швырнул обратно в печку и вышел.

Вольдемара увезли днем. Аристарх Леонидович удалился к себе, а следующим утром вызвал меня в кабинет. Я вошел; он стоял, повернувшись спиною ко мне у окна, по обыкновению заложив назад руки и сцепив пальцы. Неяркий свет ноябрьского дня наполнял кабинет. Мы молчали, а потом Аристарх Леонидович отрывисто произнес:

– Я вас не виню.

Он говорил высоким, надтреснутым голосом.

– Мой мальчик... Вольдемар был особенным, что не могло его не погубить. Увы, но это стало закономерным итогом. Вас винить так же глупо, как фонарный столб, оказавшийся на пути водителя-лихача, постоянно садящегося пьяным за руль.

Я промолчал.

Он повернулся и сел за стол. Немытые длинные волосы свесились по обе стороны от рыхлого, бледного лица, глаза покраснели, и сейчас Аристарх Леонидович более, чем обычно, напоминал своего покойного сына.

– Академию закрывают, – сказал он. – Мне предписано завершить все дела до исхода этого месяца. Воспитанников станут постепенно забирать их родители. С ними, разумеется, отбудут и фирсы, если так будет угодно молодым господам. И знаете что? Мне не жаль.

Глаза его затуманились. Я не мог понять, пьяный он или трезвый, но ни стаканов, ни бутылок на столе не было, и даже табачный дым не витал под потолком.

– Всю жизнь я искал одобрения своего отца – надо сказать, безуспешно. Он никогда не поддерживал моих идей, и все, на что я мог рассчитывать, это получать содержание за то, что помогаю воплощать малую часть его замыслов. Если бы он был жив, то никогда бы не позволил создать Академию Элиты, эту пародию, пошлый косплей на его евгенические опыты...

– Мне казалось, что вы не замечаете дурновкусия этой затеи, – заметил я.

– Дурновкусие лучше продается, – Аристарх Леонидович горько усмехнулся. – Дурновкусие и пошлость. Элита! Дворянские традиции! Знать! Узколобые хапуги, лавочники и мазурики, ловкачи, вскарабкавшиеся на вершину пищевой пирамиды благодаря беспринципности и хорошо развитому рептильному мозгу. Неужели вы хоть на минуту поверили, что мне приятно пестовать их жалких отпрысков, попутно внушая идеи некоего избранничества в духе Германа Германовича? Я бы с удовольствием занялся моей книгой, но, увы, презренный металл...

В дверь постучали. Аристарх Леонидович осекся, сменил тон и крикнул:

– Войдите!

Граф вошел в кабинет и коротко поклонился. Аристарх Леонидович неприязненно вытаращился на него.

– Господин фон Зильбер! – начал Граф, встретился взглядом с хозяином и замялся.

– Чего тебе?

Граф откашлялся и продолжил.

– Ввиду последних событий, с учетом сложившейся обстановки, а также для предотвращения возможных инцидентов прошу вернуться к рассмотрению вопроса о постоянном ношении оружия фирсами...

Я прикусил губу. Фон Зильбер побагровел и медленно поднимался с кресла.

– Каких последних событий?..

Граф растерянно замолчал. Аристарх Леонидович неожиданно выскочил из-за стола и стремительно подлетел к нему.

– У меня погиб сын! – завизжал он в лицо опешившему Графу. – Это ты называешь последними событиями, сволочь?! У меня! Погиб! Сын! А ты жив! Почему ты жив, а он нет?!! Почему?!

Фон Зильбер размахнулся и с силой влепил Графу такую пощечину, что тот едва устоял на ногах.

– Почему! Ты! Жив! А он! Нет!

Пощечины летели слева и справа; Граф мотал головой, терпел и молчал.

– Оружие! Вот тебе оружие! Вот! Тебе! Оружие! Вон! Пошел вон! Вон!!!

Обессиленный Аристарх Леонидович упал в кресло. Граф, усы которого встопорщились от пощечин и казались угольно-черными на фоне пунцово-красной физиономии, развернулся и вышел, печатая шаг. Я поспешил вслед за ним и закрыл за собой дверь.

С того дня Аристарх Леонидович фон Зильбер более не покидал своего кабинета.

Граф быстрым шагом решительно прошел через Рыцарский зал и Китайский залы, миновал Верхнюю гостиную и почти бегом ворвался в казарму. Я шел за ним. Под изумленными взглядами фирсов он выхватил ключи от оружейной, отпер замки и вынес три черные кобуры с «грачами» и свою портупею с «наганом».

– Господа, с этого дня каждый из нас будет постоянно вооружен на случай непредвиденных обстоятельств.

Все переглянулись. Резеда пожал плечами и прицепил кобуру к поясу, за ним последовали остальные.

– А мне? – спросил я.

Граф поколебался, но отрицательно мотнул головой.

– Нет, прости, Родион. Тебе нельзя. Ты учитель.

Я не стал спорить, зная, что теперь у меня есть не один, а четыре варианта при случае раздобыть оружие самостоятельно.

В тот же день, сразу после обеда, из Усадьбы вместе ушли Герасим и Римма с Сережей. Я видел их с Верхней террасы: они двигались по дороге к южному въезду, не торопясь, как семейство, собравшееся в поездку и бредущее с вещами к вокзалу. Герасим тащил два огромных, угловатых чемодана, Римма несла в одной руке большой узел, а другой держала за руку Сережу. Когда эта процессия достигла ворот КПП, их задержали и сразу же попытались связаться по рации с Аристархом Леонидовичем. Ответа не было, и тогда о происходящем сообщили Графу.

– И что делать? – спросил он. – Фон Зильбер не отвечает.

– Набери его по внутреннему, – предложил я. – Ну или хочешь, я наберу?

– Не надо, – мужественно отказался Граф. – Я сам.

На звонок по внутренней связи Аристарх Леонидович действительно отозвался, пусть и не сразу. Граф коротко переговорил с ним и вернулся с ответом.

– Говорит, чтобы шли на все четыре стороны, представляешь?..

Так в Усадьбе Сфинкса из прислуги остались только конюх и одна горничная.

Когда на следующий день вернулась Машенька, ее встречали лишь я, Граф и четыре хмурых воспитанника. Сама она казалась в прекрасном расположении духа, игриво раскланялась с молодыми господами и нежно чмокнула меня в щеку. Отметины на шее исчезли; повязки на плече я не заметил, как позднее, той же ночью, не увидел и шрама. Кожа была нежной и чистой, как будто оттуда не вырвали на днях кусок плоти.

Впрочем, в хорошем настроении Машенька пребывала ровно до начала обеда, когда выяснилось, что состоять он будет из одной перемены, а именно тушеной говядины с гречневой кашей, в качестве разнообразия дополненной консервированными помидорами. Хотя количество едоков в Усадьбе в последнее время порядком уменьшилось, но и число обслуживающего их персонала сократилось критически, и Дуняша в первый же день сбилась с ног, в итоге приготовив одно блюдо и фирсам, и господам.

Пришлось объяснять Машеньке причины скудости обеденного меню.

– В каком это смысле папа их отпустил?! – ледяным тоном осведомилась она, поднялась из-за стола, швырнув на пол скомканную салфетку, и стремительно отправилась в покои Западной башни. Я, чувствуя на себе общие взгляды, на всякий случай поспешил следом и, стоя в Рыцарском зале, слышал, как Машенька кричит и распекает отца так, что я усомнился бы в том, что слышу ее голос и интонации, если ли бы не знал точно, что это она находится в кабинете. Это продолжалось несколько минут, пока наконец не хлопнула дверь – так, что задрожали портьеры, – и не появилась моя маленькая богиня, раскрасневшаяся от гнева. В тот же день она приказала Графу перенести резное кресло с двузубой короной из кабинета отца к себе в Девичью башню. Прах, Резеда и Скип больше часа, едва не надорвавшись, волокли тяжеленный громоздкий трон через всю Усадьбу по лестницам, коридорам и залам, а потом, сжав зубы и изо всех стараясь не материться, втащили его в Машенькин будуар и установили посередине спальни. Теперь она сидела только на нем, покидая иногда для того, чтобы снизойти к обществу в Обеденном зале или Верхней гостиной или же перейти в постель.

Граф, как мог, пытался выправить ситуацию: презрев сословную иерархию, предполагавшую, что фирсы – это слуги классом выше, чем прочие, он отрядил Праха и Скипа на кухню в помощь Дуняше, а Резеда взялся разобраться в работе электрощитовой и котельной. Увы, но в этом он не преуспел: если с электричеством все было проще и его просто перестали отключать на ночь вовсе, то газовое отопление толком отладить не удалось. Батареи в комнатах были едва теплыми, утренний душ превратился в закаливающие процедуры; с каждой ночью становилось все холоднее, пока однажды днем в Зеркальном зале я не заметил, что изо рта идет пар.

Дух запустения, проникнув исподволь, ныне воцарился в Усадьбе. Ледяные сквозняки колыхали в углах бутафорскую хэллоуинскую паутину, которую некому было снять. Дрожавшие в ней гигантские пауки из папье-маше казались живыми, так что даже я невольно ускорял шаг, проходя мимо. Дуняша перебралась на кухню и стелила себе на полу у горячей плиты. Воспитанники допоздна засиживались в Верхней гостиной, теперь уже не ради увеселительных предприятий, но чтобы согреться. Поддерживать огонь во всех каминах не было никакой возможности, и к полуночи холодная тьма затапливала Усадьбу, окружая раскаленные угли и языки пламени в очагах будто первобытная ночь.

– Я отпустил своих крестьян, – сказал однажды Филипп, когда мы сидели вечером у огня.

– Каких? – не сразу сообразил я.

– Ну, которые рыли траншею вдоль ограды. Послал Скипа за деньгами в город, потом поехали к ним, и я каждому выплатил по два миллиона, как обещал.

– Наверное, они были счастливы?

– О да, – подтвердил Филипп. – Настолько, что решили не прекращать работу. Сказали, что, если бесплатно столько копали, то теперь-то уж и подавно. Говорят, кредиты сейчас раздадим, женам с детьми подарки купим и заживем. Даже решили работать в две смены, днем и ночью, чтобы дело быстрее спорилось. Уже совсем рядом со старым кладбищем роют.

– Вы же сказали им, что денег больше не будет? И что они свободны?

– Да, но они не хотят быть свободными. Они хотят продолжать копать.

Мы проводили с Машенькой вместе все дни, вечера и ночи – порою почти без сна. В камине ее будуара жарко пылал огонь, ночь окутывала Девичью башню, как плащ-невидимка, и мы до утра занимались любовью, обсуждая в перерывах планы на будущее и разговаривали часами, прерываясь иногда для любви.

– Мы будем оставаться здесь, пока не решится ситуация с этой глупой папиной Академией, – говорила Машенька, приподнявшись на локте, а я смотрел в ее иссиня-серебристые, как звездные небо, глаза. – Когда все посторонние отсюда уедут, я отошлю папу в его городскую квартиру, а дальше нам предстоит решить, как поступить лучше: оставить тут, например, Архипа присматривать за Усадьбой и криптой, а самим перебраться в дедушкину квартиру на Мойке или все-таки жить тут... Что ты так на меня смотришь?!

И она смеялась серебряным смехом, от которого у меня внутри как будто бы таял воск.

– Хочешь, спою тебе?..

Эти несколько коротких ноябрьских дней и бесконечно длинных, непроницаемо черных ночей в холодной, окутанной мраком старой Усадьбе были счастливейшим временем моей жизни.

Да, время Усадьбы Сфинкса подходило к концу, и наше тоже близилось к завершению.

В обстановке упадка и хаоса кроме Графа хотя бы какую-то видимую стабильность поддерживала Вера, продолжавшая ежедневно вести свои лекции несмотря на то, что осталась единственным действующим преподавателем в Академии, ибо Аристарх Леонидович заперся в своей башне, а я был слишком занят в другой. Туманным утром после той страшной ночи, когда я застрелил Вольдемара, она постучалась ко мне в комнату. Я не спал, думал о Машеньке и в задумчивости листал книгу Компендиума, стараясь успокоить себя поиском числовых закономерностей.

– Решил подтянуть математику на досуге?

– Нет, это просто странная книга из семейной библиотеки фон Зильберов, которую некоторые почему-то считают очень важной.

Вера присела рядом, взяла Компендиум у меня из рук, закрыла и взглянула в глаза.

– Не терзайся. Ты знаешь, я эмоциональный инвалид и не очень-то умею поддерживать, но ты поступил так, как оказался вынужден.

Я был тогда искренне ей благодарен.

Кто мог знать, что именно ответственное отношение Веры к своим учебным занятиям сыграет роковую роль в судьбе Усадьбы Сфинкса.

* * *

В тот день мы собирались на утреннюю прогулку верхом. Легкий мороз посеребрил увянувшую пустошь, погасил последние огоньки листьев в прозрачном лесу, и нам хотелось успеть прокатиться засветло, пока будто поневоле проглянувший день не превратился в предвечерние сумерки.

Чтобы из Девичьей башни спуститься к северной террасе и отправиться на конюшню, нужно было пройти мимо дверей аудитории. В это время там обыкновенно вела занятия Вера, но сейчас помещение было пусто, и только прекрасная Дева на троне, в окружении людей и чудовищ, строго смотрела на нас через раскрытые настежь двери. Как известно, любое отклонение от установленного порядка в этом мире зачастую является знаком беды. Я остановился.

– Что-то не так. Куда они все подевались?

– Ах, милый, да не все ли равно? – Машенька капризно надула губы. – Пойдем скорее, я хочу кататься!

В этот момент из Китайского зала в коридор быстрым шагом почти выбежал Граф. Он увидел нас, одернул китель, подошел ближе и произнес:

– Госпожа фон Зильбер, у нас чрезвычайное происшествие.

Машенька сначала недовольно наморщилась, полагая, что дело пустячное, но ситуация и в самом деле оказалась из ряда вон.

Началось с того, что Лаврентий крепко уснул на лекции, по обыкновению напустив слюней, пока Вера рассказывала что-то про зависимости. Ничего необычного в этом не было, но, видимо, в последнее время нервы стали сдавать даже у самых стойких: Вера щелкнула Лаврентия по макушке и в лучших традициях преподавательской токсичности осведомилась, не мешает ли ему спать. Тот в ответ пробурчал что-то невнятное, и тогда Вера обратила внимание на его обслюнявленный рукав, сообщив во всеуслышание, что неконтролируемое слюноотделение является одним из характерных признаков клинического слабоумия. Лаврентий, теперь уже окончательно проснувшийся, огрызнулся, назвав Веру прислугой и напомнив, кто кому платит. Она тут же отозвалась, что сам Лаврентий не имеет даже копейки, и платить потому никому не может, и что за обучение его лично следовало бы доплачивать отдельно, как при работе с умственно неполноценными. В ответ Лаврентий плюнул Вере в лицо. В следующий миг Филипп молнией подскочил к нему и дал увесистую пощечину. Лаврентий не остался в долгу, так что Эльдар с Никитой с трудом оттащили их друг от друга. Едва отдышавшись, Филипп громко объявил, что вызывает Лаврентия на дуэль, добавив при этом, что считает его ничтожеством и трусом, а потому уверен, что принять вызов ему будет слабо́. Лаврентий крикнул, что вызов принят и что они будут стреляться сегодня же, с барьером на десяти шагах, если, конечно, Филипп не пустозвон и отвечает за свои слова.

– Они совершенно серьезно намерены драться, – сказал Граф, – и о примирении не хотят даже слышать. Учитывая их статус, в случае трагического исхода дуэли последствия будут непредсказуемыми, а такой исход очень возможен, так как оба стреляют весьма неплохо. Сама возможность дуэли прописана в академическом уставе, и запретить ее я не могу.

– Чего же вы ожидаете от меня?

– К сожалению, ваш батюшка отказался от решения этой проблемы. Возможно, учитывая его теперешнее состояние, он просто не в силах осознать всю серьезность положения, поэтому я обращаюсь к вам.

Машенька задумалась.

– Запретить мальчикам драться на дуэли действительно не получится, – сказала она. – Даже если я так сделаю, в этой ситуации они найдут, как и чем свести друг с другом счеты. Может быть, у вас есть свои предложения?

Граф кивнул.

– Так точно, госпожа фон Зильбер. Я прошу разрешения зарядить пистолеты холостыми патронами. В этом случае, даже если они решатся стрелять друг в друга на поражение, все можно будет списать на промах. Поверьте, ничто так не способствует снижению градуса накала эмоций, как участие в смертельном поединке с переживанием реальной возможности получить пулю, так что после него конфликт наверняка потеряет свою остроту.

– Что ж, действуйте!

Граф откланялся и ушел. Настроение кататься верхом у меня пропало; я сказал о том Машеньке, и она, хотя и сделала недовольное лицо, все же разрешила мне остаться в Усадьбе. Я поднялся на третий этаж и постучал в комнату Веры. Она открыла не сразу, и я уже было вспомнил про пуговицу от форменной куртки, закатившуюся под стул в ее комнате. Но Вера была одна; я рассказал ей про план Графа, и мне показалось, что она выдохнула с облегчением.

– Я не ожидала, что дойдет до такого. Надеюсь, что мальчики выпустят пар и все обойдется, или даже раньше одумаются. Насколько я понимаю, дуэль состоится через несколько часов?

Стреляться назначили на закате. Граф в казарме заранее подготовил и выложил два пистолета, зарядив в магазины по одному холостому патрону, и еще два положил на всякий случай в карман. Обед прошел в напряженном молчании, и только после десерта Граф, обращаясь к Лаврентию и Филиппу, сказал:

– Господа, мы будем ожидать вас через полтора часа в нижнем холле.

Смеркалось рано. К половине пятого вечера темно-серое небо тяжко нависло над пустошью, редкие ледяные капли срывались с него, как с низких сводов мрачного подземелья, в котором медленно угасали слабые отсветы уходящего дня. Вместе с двумя дуэлянтами шли только фирсы и я: никому более не было позволено присутствовать при поединке, – впрочем, никто и не изъявлял такого желания. Ноги путались в осклизлой залегшей траве. Безжалостно холодный порывистый ветер пробирал насквозь; я прятался за поднятый воротник пальто, Лаврентий кутался в шарф, повязанный поверх толстого дафлкота. Филипп шел в демонстративно распахнутой куртке, под которой пузырем надувалась белая рубашка; ветер трепал его длинные волосы, и, когда они закрывали глаза, он откидывал их рукой. Мы вышли к тому же месту, где некогда состоялся наш поединок с Графом; он сам, даже сейчас не забывая про условности и церемонии, вонзил в землю саблю, возможно, одну из тех, которыми мы с ним едва не изрубили друг друга, отсчитал десять шагов и так же воткнул другую.

– Итак, барьер установлен на десяти шагах. Сходиться с двадцати пяти. У каждого есть один выстрел. Патроны уже в патронниках. Дуэль считается состоявшейся, когда оба выстрела будут сделаны вне зависимости от их результатов. Эти условия всем понятны?

Филипп и Лаврентий мрачно кивнули, стараясь не глядеть друг на друга.

– Я в последний раз предлагаю вам примириться.

Оба молчали. По мертвой траве пробежала серая рябь.

– Тогда приступим.

Резеда и Скип, исполнявшие роль секундантов, подошли к своим господам и протянули им пистолеты. Мы с Прахом встали неподалеку. Дуэлянты разошлись на позиции и повернулись друг к другу боком; Филипп держал пистолет в опущенной руке, Лаврентий поднял свой стволом вверх. Меня охватило дурное предчувствие, которое усилилось, когда я заметил, что Скип расстегнул свою кобуру и положил ладонь на рукоять пистолета.

– Теперь сходитесь! – крикнул Граф.

Двое мальчишек двинулись друг на друга. Лаврентий по-прежнему держал оружие стволом вверх. Они прошли четыре шага; Филипп стал медленно поднимать свой пистолет. Еще два шага, и Лаврентий, прищурив левый глаз, нацелил оружие, но тут Филипп, остановившись, вдруг резко вскинул руку. В сыром воздухе отрывисто хлопнул выстрел.

Ровно посередине широкого белого лба Лаврентия появилось маленькое круглое отверстие, из которого медленно стекла вниз густая тягучая капля. Лаврентий остановился, взглянул перед собой словно бы в изумлении и тяжело повалился на траву.

В следующее мгновение Скип молниеносно выхватил пистолет и дважды выстрелил. Резеда, крутанувшись, упал ничком. Прах подпрыгнул, закричал и направил свой «грач» на Скипа.

– Ты что?! Ты что?!!

Скип молча прицелился в Праха в ответ. Ошеломленный Граф выдернул «наган» из кобуры и попеременно наводил его то на одного, то на другого.

– Ты что?!

– Отставить! Убрать оружие!

– Ты что?!

– Брось ствол!

– Бросай!

– Отставить!!!

Я поднял обе руки, прицелился вытянутыми пальцами разом в троих и заорал, что было силы. Все замолчали и уставились на меня.

– Теперь можно поговорить спокойно?! Скип, ради всего святого, что ты делаешь?

– Выигрываю нам время. Здесь только что при нашем участии застрелили племянника лорда-адмирала. Пока тот не знает об этом, у всех есть шанс убраться отсюда живыми. Резеда сообщил бы о случившемся сразу, как добрался бы до рации на КПП или спутникового телефона фон Зильбера.

– Почему?

– Потому что он фирс Лаврентия. И стукач, который все это время докладывал о происходящем лорду-адмиралу.

– Это тебе твоя Лиза сказала? – спросил Прах, нервно облизываясь.

– Здравый смысл. Мертвый Захар осведомителем не был. Стучать начали с лета, когда вы двое тут появились. Я подумал бы на тебя, но Захара закололи одним ударом в сердце, для этого нужен особый навык, а Резеда преподавал ножевой бой. Да и фирсом племянника лорда-адмирала просто так не становятся.

– Господа, – произнес Граф, – нам всем стоит успокоиться.

Он первым опустил револьвер. Прах, поколебавшись, засунул пистолет в кобуру. Скип убрал оружие последним.

– Почему пистолет оказался заряженным? – спросил я.

Граф засунул руку в карман и вытащил оттуда два запасных патрона. Оба были без пули. Он в смятении посмотрел на меня. Я подошел к телу Лаврентия: он лежал лицом вверх, широко разбросав в стороны руки; пистолет валялся рядом в траве. Я поднял его и извлек магазин: единственный патрон был боевым. Граф замотал головой.

– Этого не может быть! Я не мог перепутать.

– Но кто-то мог просто их подменить.

– Я вообще был не в курсе про холостые, – заявил Прах.

– Я тоже, – сказал Скип. – И это точно не в моих интересах.

– И не в наших, – подытожил я. – Сейчас нужно решать, что делать дальше. Просто бежать в такой ситуации бессмысленно и опасно. Нужно срочно связываться с лордом-камергером и объяснять, в какую переделку попал его сын.

Филипп, склонив голову, неподвижно стоял над телом Лаврентия, и лицо его могло соперничать белизной с ликом покойного племянника лорда-адмирала, для которого все волнения и тревоги были уже позади. Я подошел к нему и обнял за плечи. Филипп вздрогнул, но не отстранился.

– Пойдем, дружок, – сказал я. – Позвоним твоему папе.

Через полчаса тьма за окнами стала кромешной; при известной доле фантазии не составляло труда вообразить, что Усадьба Сфинкса повисла где-то вне пространства и времени, в черноте абсолютного ничто, если бы по стеклам, подоконникам и гулкой железной крыше барабанили тяжелые крупные капли ледяного дождя.

Тело Лаврентия Прах и Скип кое-как дотащили до его комнаты. Резеду бросили на пустоши, там, где его нашла смерть. Мы с Графом собрали всех в Обеденном зале. Это было несложно: из числа прежних обитателей этого места ныне тут оставались только четверо воспитанников, трое фирсов, Машенька, Вера, я да Архип с перепуганной насмерть Дуняшей, стоявшие возле дверей в кухню. Не было ни криков, ни истерик, ни слез: все слушали в напряженном, сосредоточенном молчании, какое бывает обычно, когда люди сталкиваются с настоящей опасностью или бедой.

– Я тоже хочу позвонить отцу, – сказал Эльдар. – Он стопудово придумает что-нибудь.

– И я, – добавил Никита.

– Я тоже! – выкрикнул Василий Иванович. – Хотя он пока заграницей.

Обращаться на КПП было нельзя: охрана периметра была Усадьбе не подконтрольна; требовался Аристарх Леонидович с его спутниковым телефоном. Граф связался с ним по внутренней связи и рассказал о случившемся.

– И как он? – спросил я.

– Воспринял спокойно, как это ни удивительно, – ответил Граф. – Голос вроде бы трезвый. Велел зайти через четверть часа.

Меня это насторожило. Минут пять спустя я заметил, как Дуняша пробежала из кухни в сторону Западной башни с бутылкой виски в руках. Назвать такое хорошей приметой было никак невозможно. Я взял с собой Графа, и мы отправились к кабинету фон Зильбера.

– Аристарх Леонидович! – барабанил Граф в дверь. – Господин фон Зильбер! Откройте!

Дверь дрожала, но ответом нам было немое молчание.

– Аристарх Леонидович!

– Надо ломать, – сказал я.

К счастью, в приемной было, где разбежаться. Мы с Графом заключили друг друга в объятия, разбежались вдвоем и с силой врезались в дверь. Первый раз она устояла, и мы оба рухнули на пол, но со второго раза, отбив плечи и с треском разломав косяки, нам удалось выбить ее из дверного короба и ударами ног опрокинуть на пол кабинета. Мы ворвались внутрь. Под потолком ярко горела люстра. На столе стояла ополовиненная бутылка и огромный хрустальный бокал. Аристарх Леонидович, скрючившись, сидел в вольтеровском кресле. Два ствола снятого со стенки короткого ружья он засунул себе глубоко в рот, а приклад упер в кресло напротив. Курки были взведены, и фон Зильбер, вытянув руку, уже касался пальцами спусковых крючков.

– Нет! – закричал Граф.

В этот момент Аристарх Леонидович нажал на спуск. Раздался сухой щелчок. Я подскочил и вырвал ружье у него из рук. Он попытался уцепиться за ствол, но вдруг побледнел и повалился с кресла без чувств. Я переломил двустволку: в обоих стволах было заряжено по патрону кабаньей картечи, которой хватило бы, чтобы снести голову напрочь.

– Похоже, что просто отсырел порох, – предположил Граф. – Это ружье последний раз перезаряжали лет пять назад.

Аристарх Леонидович лежал на полу и прерывисто, тяжко дышал. Мы прошли по кабинету и нашли спутниковый телефон. Я прихватил ружье и бутылку.

– Что будем с ним делать? Оставим так?

Граф пожал плечами.

– Ладно, тогда идем.

– Подожди-ка, – сказал Граф.

Он вынул из кобуры револьвер, откинул барабан и вытряхнул патроны в ладонь. Потом вставил обратно один и положил револьвер на стол рядом с бокалом.

– Вот теперь пойдем.

В Обеденном зале Эльдар, Никита и Василий Иванович с аппетитом уплетали перловку с мясом прямо из консервных банок. Филиппа не было видно; мы нашли его у себя в комнате: он лежал на кровати одетым, с открытыми глазами, не зажигая свет. На стене комнаты сияли золотистые клинья света уличных фонарей. Граф протянул ему телефон.

– Вы помните номер отца?..

Филипп кивнул.

– Я позвоню через приемную. Там соединят.

Разговор занял едва ли более пары минут: лорд-камергер выслушал сына и велел дожидаться эвакуации. Теперь и нам не оставалось ничего больше, кроме как ждать. Мы с Графом решили, что прочим воспитанникам лучше пока не давать возможности для звонков отцам: неизвестно, как бы они поступили и что предприняли, поэтому существовали риски утечки весьма чувствительной информации к лорду-адмиралу, а мы понимали, что это будет значить для всех. В Библиотеке часы бесстрастно и хрипло пробили без четверти шесть. Граф на всякий случай отослал Праха к Верхней террасе следить за дорогой от южного КПП, а Скип занял наблюдательную позицию на чердаке. Мальчишки отправились собирать сумки. Я пошел в Девичью башню.

– Тебе следует уезжать, и как можно быстрее, – сказал я Машеньке. – Тут становится небезопасно.

– Это решительно невозможно! – возразила она, восседая под двузубой короной – Именно сейчас ни в коем случае нельзя оставлять Усадьбу без моего присмотра. Отец полностью утратил дееспособность, для других это место чужое, что же до прочего, то какая опасность нам может грозить со стороны лорда-адмирала или кого-то еще? Я невиновна в смерти его племянника и не покину свой дом.

Уговаривать было бессмысленно.

Через четыре часа к монотонному гулу дождя и стонам ветра добавился шелестящий свист лопастей, взрезающих волглую тьму. Из мрака ночи над площадкой за фонтаном с клепсидрой, между парковкой и конюшней, соткался вытянутый силуэт черного вертолета, похожий на чудовищное насекомое, вдруг явившееся из-за грани реальности. Вертолет бесшумно завис, развернулся, покачиваясь, и начал спускаться вниз. Машенька оставалась в башне; я спустился в Большую гостиную, где уже собрались воспитанники и фирсы. Из вертолета вышли три человека: один был в коротком пальто, под которым белел треугольник рубашки с галстуком, у двоих других поверх черных бронежилетов висели штурмовые автоматические винтовки с приборами для ночной стрельбы. Лопасти вертолета крутились на холостом ходу, разбрызгивая черную воду из черных чаш и заставляя словно в испуге раскачиваться и метаться голые лозы дикого винограда на стене.

Трое вошли внутрь; автоматчики встали у двери, человек в пальто направился к нам, отряхивая крупные капли дождя. У него было усталое лицо и волосы с проседью.

– Филипп Витальевич, нас послал ваш отец. Прошу лететь с нами.

Граф шагнул вперед. Человек в пальто вопросительно взглянул на него.

– Я начальник службы безопасности Академии. Здесь еще трое воспитанников и их слуг. Я прошу вас тоже принять их на борт.

– У нас нет на этот счет никаких распоряжений.

– Я настаиваю, – произнес Филипп. – Это мои друзья.

– Кроме вас мы можем взять еще четверых, – поколебавшись, ответил человек в пальто. – Но следует поторопиться.

Филипп оглянулся, ища кого-то глазами. Я все понял.

– Минуту, я сейчас ее приведу.

Веры не было вместе с нами в гостиной; я вообще не видел ее с тех самых пор, как мы с Графом отправились высаживать двери в кабинете фон Зильбера. Я предполагал, что она все это время как-то поддерживала беднягу Филиппа, что было бы для него сейчас весьма нелишне, но теперь оказалось, что это не так. Я постучался в дверь ее комнаты – она оказалась открыта. Внутри было пусто; я заглянул в шкаф: вещи висели на месте. Все это было странно и, как любая странность, вызывало тревогу. Ведомый ею, я заглянул к себе: на столе, прижатый моим кухонным ножиком, белел сложенный вдвое лист бумаги. Я развернул его и прочел:

Я открыл ящик стола: разумеется, он был пуст. Некоторое время я просто стоял, комкая лист бумаги и глядя в окно на бесшумно вращающий двойным винтом вертолет на площадке, и тут вдруг заметил рядом с автомобильным навесом машину, которой тут раньше не было, – черный BMW M5, показавшийся смутно знакомым.

* * *

– Алиса, выключи музыку!

Василиса посмотрела на экран вибрирующего смартфона и поморщилась. Куратор звонил ей редко, и она никогда не встречалась с ним лично, но заочно не любила: было что-то липкое в его голосе, из-за чего представлялся тридцатилетний полнеющий неудачник в криво сидящих очках, с пятнами на галстуке, крошками на пиджаке, и в рубашке, собравшейся складками под выпирающим пузом, из тех, кто любит взламывать чужие аккаунты и старается не пыхтеть слишком громко, чтобы не разбудить жену, когда мастурбирует ночью на фотографии недоступных красавиц. Может быть, она заблуждалась, но кого еще могут отправить курировать канал «Дуб Анны Иоанновны» на две тысячи человек, пишущий про новости и культуру в малоизвестном городе Ленинградской области?

– Привет, – прозвучало в динамике, – дело к тебе есть.

– Здравствуйте, Леонид Ильич, – со вздохом отозвалась Василиса.

– Ты чего грустная-то?

Василиса промолчала и постаралась сосредоточиться на листании бесшумно мелькающих рилсов.

– Короче, – не стал дожидаться ответа Леонид Ильич, – сегодня в течение ночи у вас там в окрестностях возможны хлопки и свечение. И мобильная связь на несколько часов, вероятнее всего, пропадет.

– В связи с чем? – полюбопытствовала Василиса.

– Неважно, – веско ответил куратор. – Напишешь, что вследствие нарушения правил техники безопасности при проведении ремонтных работ на территории комплекса исторических зданий «Усадьба Сфинкса» произошло возгорание. С последующим задымлением.

– Что возгорелось?

– Ну не знаю. Наверное, как обычно, сухая трава.

– Сейчас ноябрь, – заметила Василиса. – Пора бы поменять скрипт.

– Не надо умничать, – строго сказал Леонид Ильич. – Знаешь, что с умниками бывает?

Василиса снова вздохнула.

– Не буду. А связь почему пропадет?

– Плановые работы.

– Хорошо, приняла.

– Слушай, я тут скоро собираюсь в ваши края, может быть, прогуляемся?

– Вы летом приезжайте, – посоветовала Василиса. – У нас летом хорошо.

И положила трубку.

* * *

Сине-белый автомобиль ДПС, бесшумно мигнув проблесковыми маячками, притормозил, развернулся поперек узкого двухполосного шоссе и остановился. С одной стороны едва различались в ненастной тьме скудные чахлые перелески с проплешинами унылых пустошей; с другой протяжно дышало солью и холодом невидимое черное море. О лобовое стекло разбивались крупные редкие капли дождя.

– «Дуб пятьдесят пять», перекрытие Приморской трассы осуществлено, – произнес в рацию сотрудник, который сидел за рулем.

Эфир отозвался нечленораздельным сердитым шипением.

– Зачем вообще тут ставить пост, все равно не ездит никто, – недовольно пробурчал другой.

– Какая тебе разница? Наше дело исполнить, а думает пусть начальство, у него голова большая.

– Смотри! Видишь? Вон там, у обочины?

Впереди по шоссе примерно метрах в двухстах светились угольно-красные огни. Какой-то автомобиль стоял у обочины, словно притаившись во тьме, но через пару секунд мигнул габаритами, тронулся с места и стал стремительно удаляться по трассе на запад.

– Может, догоним?

– Оно тебе надо? Это кто-то из Усадьбы, видишь, в ту сторону едет. А в их дела нам лучше не лезть. Пусть разбираются сами.

* * *

Почтенный Амон, навестивший Алину тем вечером и рассуждавший о смысле человеческого бытия, так увлекся своим философствованием, что не потрудился внимательнее присмотреться к ней самой. Если бы он это сделал, то понял бы, что предупреждения и угрожающие намеки не только не поколебали ее уверенности в уже принятом на то время решении, но лишь укрепили его. Алина ответила искренне на вопрос Амона о том, что движет ею по жизни: да, это было собственное ощущение правды и справедливости, но особенно оно обострялось, когда на нее пытались давить и так или иначе заставлять делать то, чего она не хотела или с чем была не согласна. Так было всегда, с детства, в юные годы, а сейчас как будто усилилось кратно: попытки подкупа она отвергала, угрозы вызывали агрессию.

Двадцать пять погребальных лилий, многозначительно оставленных на столике в коридоре, привели ее в холодное бешенство.

Алина вышла из дома минут через пятнадцать после того, как за Амоном закрылась входная дверь. Она немного покружила по микрорайону, меняя скорость и направление, но не заметила слежки; ни черный джип с неопознаваемыми номерами, ни кто-либо еще не мелькали подозрительными тенями в зеркалах заднего вида, и этот признак уверенности в том, что она все поняла, осознала, что будет сидеть, помалкивать, радоваться обещанному билету в экономическом классе чудо-поезда Маши фон Зильбер, что забудет убитую Зою, несчастного Адахамжона, до конца разрывавшегося между долгом и совестью, – все это наполняло ее ледяной, расчетливой яростью.

По кольцевой через Кронштадт на другой берег залива Алина добралась чуть более, чем за час. Можно было бы домчать и быстрее, но на заднем сидении, кое-как прикрытый старым пледом, лежал дробовик с магазином на семь патронов, который она днем взяла у отца, и привлекать к себе внимание сотрудников полиции не хотелось. Машины встречались редко, и Алина летела над глянцево-черными водами моря сквозь ночной сумрак почти в одиночестве, как будто пересекала мифический мост, чтобы проникнуть в потустороннюю обитель колдунов и чудовищ.

После съезда со скоростной трассы дорога стала куда хуже и гораздо запутаннее. Теперь ехать тише пришлось уже для того, чтобы не угробить подвеску; вокруг то появлялись и пропадали какие-то темные избы, то светились в отдалении огни многоэтажек, то мелькали кривые голые кусты и деревья. Вдобавок, в нескольких километрах от Усадьбы Сфинкса внезапно пропала связь, а вместе с ней и возможность пользоваться картой в смартфоне. Алина продолжала путь, полагаясь на память, но потом все же остановилась на пару минут, чтобы проверить, не завалялась ли в бардачке каким-то чудом старая бумажная карта. Такой не нашлось, зато позади вдруг мелькнули сполохи полицейских огней, и Алина поспешила уехать дальше, надеясь, что узкая полоса разбитого асфальта между пустошами и морем выведет ее к северным воротам владений семейства фон Зильбер.

Она сразу же поняла, что добралась до цели: слева воздвиглись две приземистые, коренастые башни из железобетона, с затемненными, узкими, как бойницы, окнами, системой видеокамер, зеркал и разнообразными антеннами наверху. Между башнями сходились мощные прутья раздвижных железных ворот, которые сейчас почему-то были открыты. Алина колебалась всего секунду: у нее не было плана, она понятия не имела, каким образом попадет на полностью закрытую от посторонних территорию Усадьбы Сфинкса, и собиралась действовать, полагаясь на интуицию и исходя из обстоятельств, так что распахнутые ворота показались знаком судьбы. Она проехала внутрь и остановилась. Внутренние окна караульных башен оказались заметно больше тех, что выходили наружу, и за ними сейчас не было ни огня, ни движения. Обе боковые двери стояли чуть приоткрытыми. Не глуша двигателя, Алина вышла из автомобиля и осторожно приблизилась к одной из них. Внутри было темно и тихо; едва различались очертания безжизненных пультов и раскатившихся в стороны кресел на колесиках. Под ногами поблескивали осколки, а еще Алина почувствовала запах, который мгновенно узнала и который не перепутала бы ни с чем: густой, немного железистый аромат с нотками сырого мяса – запах недавно пролитой крови, которая успела уже загустеть. Здесь пахло насильственной смертью, и Алина подумала, что Усадьба Сфинкса встречает ее, как истинная обитель мертвых.

Она вернулась в машину, переложила дробовик на сидение рядом и поехала вперед по узкой темной аллее меж неправдоподобно огромных деревьев, возвышавшихся по обе стороны, как древние мегалиты. Далеко в конце этого величественного растительного тоннеля замелькала россыпь золотистых огней, и Алина погасила фары, медленно продвигаясь вперед и ориентируясь на свет приближающихся фонарей и стрельчатых окон. Усадьба надвигалась на нее, словно исполинский призрак медленно материализовывался из небытия: прозрачные двери за широкой, низкой террасой, ведущие в ярко освещенные пустынные залы, нависающий фронтон с огромным витражным окном, высокие каменные стены, массивные угловатые башни, вздымающие в ненастное небо проржавленные остроконечные шпили, и боковые длинные крылья, обнимающие с двух сторон просторный двор, залитый светом фонарей. Это было похоже на заколдованный замок посреди мертвого леса, где всегда поджидают гостей, но переступать порог которого небезопасно.

В центре двора располагался фонтан, полный черной воды; справа тянулись деревянные строения, похожие на сараи или конюшни, а слева Алина увидела навес и стоящие под ним автомобили. Вокруг по-прежнему было пусто. Она свернула, остановилась рядом с угловатым черным внедорожником, взяла дробовик, прихватила небольшой фонарик и вышла из машины под нервный, порывистый ветер. Нужно было решать, что делать дальше. Ломиться прямо через террасу значило бы уже слишком испытывать и без того чересчур благосклонную удачу; Алина огляделась и увидела в торце ближайшего к ней крыла простую деревянную дверь. Она подошла и потянула за ручку – та оказалась не заперта и открылась. Через маленький тамбур, в котором с одной стороны была еще одна дверь, а с другой куда-то вниз уходили ступени, Алина попала в большой темный зал, освещенный только уличным светом, проникающим через большие окна. Видимо, это место использовали для спортивных занятий: вдоль стен были установлены деревянные шведские лестницы, в углу громоздилась высокая стопка тонких матов, с потолка свешивалась на цепях пара боксерских мешков, обмотанных серым широким скотчем. Алина, тихо ступая, прошла до конца зала; там обнаружился примерно такой же тамбур, одна дверь которого выходила к ступеням террасы, а во тьме за другой луч фонаря высветил залежи каких-то мешков, штабели досок, строительный мусор и заложенные кирпичом окна. Алина чувствовала себя так, словно идет наугад по болотистым кочкам, не зная дороги, и пока всякий раз ей удавалось делать правильный шаг. Она вернулась в спортзал, и тут снаружи послышался странный гул и шелест, превратившийся в пронзительный свист. Алина быстро присела рядом с окном и, едва подняв голову над подоконником, выглянула наружу: на площадку рядом с фонтаном приземлялся, покачиваясь под порывами ветра, необычного вида черный вертолет.

* * *

Времени на воспоминания и раздумья о невесть откуда взявшемся BMW не было. Судя по письму Веры, счет шел на минуты. Следовало немедленно отправлять воспитанников вертолетом, а потом сразу уходить из Усадьбы самим, чем скорее, тем лучше.

Перепрыгивая через ступени, я пронесся по широким пролетам главной лестницы вниз и вбежал в Большую гостиную. Все повернулись ко мне: двое автоматчиков в бронежилетах, все так же стоявших у входа, усталый человек в черном пальто, Граф, Прах со Скипом, Филипп, Василий Иванович, Эльдар и Никита, даже Архип и Дуняша, которые стояли рядом с дверью в Обеденный зал. У меня мелькнула мысль, что тут все, кроме двух хозяев Усадьбы, одного из которых мы несколько часов назад оставили лежащим без чувств на полу его кабинета, и другой, сидящей на фамильном троне в Девичьей башне. Я взмахнул рукой, собираясь заговорить, но в это мгновение мир с душераздирающим грохотом разлетелся.

Удар был такой силы, что, казалось, сотряс каменное основание старой Усадьбы. Полыхнуло яркое пламя, громыхнул взрыв, и вертолет разметало на части так, что осталось только днище с полыхающими колесами шасси. Оплавленные и горящие куски черного углепластика разлетелись в стороны, как чудовищная шрапнель; изогнутая лопасть винта ударила одного из автоматчиков в спину, разрубила его почти пополам и швырнула о стену. Выбитые ударной волной рамы рухнули, и осколки стекол влетели в гостиную, будто острые градины, подхваченные ураганом. Я едва успел отвернуться и заслонить рукою лицо. Весь свет погас, во внезапно обрушившейся темноте кричали, под ногами звенело и скрипело стекло. На меня налетел кто-то, едва не сшибив с ног. Это оказался Василий Иванович. Я крепко схватил его и потащил, прикрывая собой.

– В холл! Все в холл! – раздался из темноты голос Графа.

Мрак вокруг наполнился хаотичным движением. В ушах звенело, перед глазами плыли огненные круги, и я пробирался к дверям, более ориентируясь не на органы чувств, но повинуясь инстинктам; впрочем, и они, похоже, оказались оглушены взрывом, ибо в конце концов я уперся в стену рядом с притолокой. Теперь уже Василий Иванович потянул меня за собой. Кое-как мы выбрались в холл, свернули вправо и упали на нижние ступени лестницы. Здесь же собрались и остальные. Скип чиркнул зажигалкой: пляшущий огонек выхватил из темноты ошалевшие лица с блестящими глазами, огромными, словно у глубоководных рыб.

– Все целы? Есть раненые?

Мы кое-как сосчитали друг друга: не хватало только убитого вертолетной лопастью автоматчика и Дуняши. Я посмотрел на Архипа: тот провел ладонью по волосам и опустил голову. Почти все были в мелких порезах; сильнее всего досталось человеку в пальто: его левый глаз заливала яркая кровь из раны на лбу, а из плеча он с изумительным хладнокровием вынул длинный и острый, как наконечник копья, осколок, вошедший глубоко в тело. Я чувствовал, что у меня намокают горячим и липким волосы на затылке.

– ПТУРСом шарахнули, сто процентов, – произнес Скип. – В вертолете был кто-то?

– Двое наших, – ответил человек в пальто.

– Соболезную.

Вдруг вспыхнул свет, но не в Усадьбе, а снаружи: два ослепительных бело-голубых луча ворвались сквозь разбитые двери и пронизали пространство насквозь, от террасы до закрытой двери главного холла. Скип чуть высунул голову и сразу отдернул обратно: в воздухе коротко просвистело и дважды с силой ударило в стену и дубовую дверь. Посыпались щепки и штукатурка. С потолка таращился чудовищный глаз, и в его взгляде сейчас различался жадный голод.

– Снайперская, крупный калибр, – прокомментировал Скип. – Свет они нам отрубили, всю связь наверняка тоже. Пока ждут, присматриваются.

– Вот что, – сказал Граф, – прежде всего нужно обезопасить воспитанников. Прах, отведешь молодых господ в подвал. Потом возвращайся, мы продумаем оборону и...

– Я не согласен, – заявил Прах. – Меня не греет умирать тут за чужие грехи. Со всем уважением, не обессудьте, как говорится, но пришли они за Филиппом Витальевичем, а не за нами.

– Что ты предлагаешь? – осведомился Граф.

– Сдаться! Я на сто процентов уверен, что люди там проинструктированы, чьи сыновья здесь находятся. У Эльдара Максутовича, между прочим, отец тоже не последний человек. Надо просто выйти, и все.

– Это плохая идея, – сказал Скип.

– Опять Лиза твоя тебе подсказала?

– Здравый смысл.

– Короче говоря, мы уходим, – Прах поднялся. – Эльдар Максутович, вы согласны?

Тот некоторое время колебался, но потом кивнул.

– Да.

– Только вы, пожалуйста, первым идите, чтобы вас сразу увидели, а я следом.

Эльдар встал со ступенек, отряхнул спортивные штаны, глубоко вздохнул, поднял руки и шагнул в луч яркого белого света. Мелкие порезы на красивом лице казались сейчас ярко-черными, как будто раны на мертвеце. Все замерли. Эльдар постоял немного и медленно пошел в сторону разбитых дверей.

– Ну что я говорил! – Прах подмигнул, задрал руки вверх и отправился за Эльдаром.

Мы смотрели им вслед. Они шли, освещенные перекрестьем прожекторов, один за другим, подняв руки, слегка отводя лица от яркого света, слепившего им глаза. До оскалившихся обломками рам, выбитых взрывом дверей оставалось несколько шагов.

Выстрелов почти не было слышно: только серия быстрых, частых хлопков, да посыпались со звоном осколки случайно уцелевших оконных стекол. Эльдар упал на пол. Прах замахал руками, попятился, поскользнулся на битом стекле, скорчился и уже не вставал. В воздухе опять свистнуло, пуля ударила в перила лестницы. Все поспешно вернулись к ступеням.

– Эксперимент можно считать завершенным, – спокойно сказал Граф. – Они пришли не за одним человеком. Им приказано убить всех.

На некоторое время повисла ошеломленная тишина.

– У нас мало людей, но воспитанников нужно немедленно увести в подвал... Господа, может быть, кому-то из вас приходилось бывать в подземелье?

Филипп и Никита молча покачали головами.

– Я бывал! – вдруг сказал Василий Иванович и смущенно добавил: – Мы с Петькой там в прятки играли.

– Отлично! Пожалуйста, проводите товарищей в подвал через лестницу в кухне. Коллега, – обратился Граф к человеку в пальто, – вы при оружии?

Тот молча откинул полу, продемонстрировав на поясе кобуру с внушительной «гюрзой».

– Предлагаю вам двоим занять оборонительные позиции на кухне и удерживать их, сколько возможно, если противник попытается пройти через двери в Западном крыле. В Восточном только спортзал, а дальше заброшенные помещения, через них в основное здание не попасть. Мы вчетвером поднимемся в казарму и вооружимся, после чего Скип возьмет на себя контроль северной стороны периметра. Архип, ты расположишься на Нижней террасе на случай атаки с юга. Я и Родион прикроем лестницу на уровне второго этажа, чтобы исключить продвижение атакующих выше.

– Всеволод, я не могу пойти с вами, – сказал я.

– Понимаю, – отозвался он, помолчав. – У тебя есть свой долг. Спасай баронессу.

– Я постараюсь спасти всех нас.

Наверх отправились вместе: пройти в кухню через пронизанную зловещими лучами гостиную и Обеденный зал было немыслимо.

– Господа, под окнами Верхней гостиной передвигаться придется ползком, – прошептал Граф.

Скип снял с ремня кобуру и протянул мне.

– Держи. Тебе пригодится, а мы все равно в оружейку.

Оставалась надежда, что они успеют добраться к подвалам и до казармы раньше, чем люди лорда-адмирала пойдут на штурм, но, едва я вошел в Зеркальный зал, как снаружи тишину разорвали пулеметные очереди, а потом громыхнуло еще раз.

* * *

Алина чудом успела присесть и спрятать лицо за доли секунды до того, как страшный взрыв выбил окна спортзала, иначе, скорее всего, лишилась бы глаз. Битое стекло посыпалось на волосы и за воротник. Она ползком добралась до гимнастических матов, укрылась за ними так, что ее не было видно из окон и от двери, и передернула затвор ружья, дослав патрон в ствол. Снаружи стало темно, но затем вспыхнул ослепительно яркий свет, и через некоторое время послышался частый сухой треск: Алине был знаком этот звук – впервые она услышала его много лет назад, когда так же пряталась за штабелями паллет на заброшенном заводе, а совсем рядом с ней гремела ураганная перестрелка. Похоже, дела в Усадьбе шли не лучшим образом, ибо вряд ли подрыв вертолетов и стрельба из автоматического оружия составляли ежедневную будничную рутину этого места.

По деревянному полу быстро мелькнула тень: кто-то прошел мимо окна, на мгновение заслонив свет прожектора. Снова послышались выстрелы, на этот раз они доносились откуда-то изнутри и торопливо перекрывали друга, как бывает, когда стреляют сразу несколько человек. Вдруг дальняя дверь приоткрылась. В зал, бесшумно, как тени, один за другим скользнули трое в черном; Алина различила очертания шлемов и характерные силуэты тяжелых бронежилетов. Один остался у входа, присев на колено и выставив перед собой ствол автомата; двое с оружием наизготовку медленно, на полусогнутых ногах стали обходить зал, шаг за шагом приближаясь к Алине. Сердце колотилось так, что отдавало в висках, и она, не давая себе времени на раздумья, вскочила, мгновенно прицелилась и нажала на спуск. Вспышка и грохот выстрела разорвали напряженную тишину. Шедший впереди человек в черном рухнул на пол, вокруг разлетелись осколки тактических очков, шлем слетел с головы и покатился к стене. Второй что-то крикнул и вскинул оружие. Алина мгновенно присела обратно. Затрещали выстрелы, пули взлохматили обивку матов. Она на миг высунулась из укрытия, увидела, как один человек в черном волочет по полу безжизненное тело товарища, пока тот, что остался у двери, прикрывает отход, и не целясь выстрелила еще раз. Нападавшие скрылись за дверью. Алина лихорадочно пыталась сообразить, куда ей бежать теперь, но в этот миг загрохотали увесистые очереди, и целый ливень крупнокалиберных пуль обрушился в зал через разбитые окна, разламывая шведские лестницы и кроша стены. Следом внутрь влетела пара небольших темных предметов; Алина едва успела сжаться за матами, зажав уши и открыв рот, как один за другим оглушительно прогрохотали два взрыва. Зал наполнился едким дымом и запахом гари. Нужно было уходить немедленно, до появления следующей штурмовой группы. Разрезая ладони о битые стекла, Алина проползла на четвереньках к распахнутой двери входного тамбура и скатилась по каменным узким ступеням в холодную, непроницаемую темноту.

* * *

Машенька восседала на своем резном деревянном престоле, облаченная в длинное белое платье, цветом и кроем точно такое же, как на ее детском портрете. Но сейчас здесь сидела не девочка, но Дева, Хозяйка Усадьбы; мне показалось – нет, я был в том совершенно уверен, – что она стала еще выше ростом, приобретя истинно царственную осанку, так что огромное кресло теперь приходилось ей впору, двузубая корона идеально венчала распущенные русые волосы, а нежные обнаженные ступни ровно стояли на багрово-черном ковре. Машенька была величественно-неподвижна, словно и сама превратилась в резную фигуру, изваяние собственного божества, и никогда еще я не ощущал так явственно ее органической связи с Усадьбой и всем, что связано с миром ее тайн и легенд. Перед ней хотелось склониться и встать на одно колено.

Я рассказал ей про взрыв, смерть Эльдара и Праха, атаку и штурм. Вначале мне показалось, что Машенька вовсе не слушает и не слышит меня, устремив отрешенно-задумчивый взгляд куда-то перед собой, но, когда я повторил еще раз, что ей нужно покинуть Усадьбу, она нахмурилась.

– Моя прабабушка не покинула это место даже тогда, когда сюда явились фашисты, – отрезала Машенька, – а ее мать не стала бежать от большевиков. Неужели теперь я брошу Усадьбу Сфинкса из-за пустячной размолвки двух вздорных вельмож, каких мой род веками покупал для своих услуг оптом и в розницу?

– При всем уважении, но тем, кто явился сюда с оружием, глубоко безразлично, к какому роду ты принадлежишь. Они просто придут и застрелят тебя, вот и все. И я буду бессилен им помешать.

Машенька вздернула подбородок.

– Что ж, раз ты не можешь меня защитить, это сделают мои люди. Уверена, что они уже знают о происходящем и принимают меры, чтобы это прекратить.

– Если успеют.

По ее лицу как будто бы пробежала тень, а может, то был просто отсвет пламени, тревожно метавшегося в огромном камине. Машенька печально вздохнула и прикрыла глаза рукой. У меня защемило сердце.

– Послушай, – сказал я, – ты самое дорогое, что есть в моей жизни, может быть, и не только в моей, и я буду защищать тебя, пока жив. Но мы не можем тобой рисковать, тем более что есть возможность безопасно уйти через подземный ход в крипте, а потом или переждать в кладбищенском домике, пока уляжется суматоха, или пройти через лес. Это не бегство, ты не бросаешь Усадьбу. Ты спасаешь главное в ней.

Машенька задумалась.

– Хорошо, пусть будет так. Все равно механизмы откроют возможность попасть в крипту лишь через час с небольшим. Если к тому времени ситуация не исправится, я согласна уйти.

– И взять с собою воспитанников.

– Что? – удивленно воззрилась на меня Машенька. – Ты сошел с ума?!

– Сейчас в подвале прячутся трое насмерть перепуганных мальчиков, мы с Графом и Скипом можем остаться и прикрывать ваш отход, но...

– Родион, я кое-что тебе объясню, – остановила меня Машенька, и льда в ее голосе хватило бы, чтобы погасить пламя в камине, а заодно и пылающие остатки вертолета во дворе. – Никогда за два с лишним столетия ни один посторонний, даже самые близкие друзья и самые верные слуги, даже члены «молчаливого братства», что там – самые знатные из русских иллюминатов не спускались в крипту. В нее имели доступ только члены семьи. И ты, в данном случае, не исключение. Ты – правило. И оно соблюдалось веками. Главы рода не покидали Усадьбу, иногда рискуя собой, именно для того, чтобы оберегать крипту и находящийся в ней Компендиум, а в случае реальной угрозы сделать так, чтобы он не попал в руки не посвященным, уничтожить...

– Уничтожить?

Машенька кивнула.

– Один из скрытых здесь механизмов позволяет затопить крипту водой из подземных источников, питающих болото, пруд и ручьи. Система настроена так, что поток выбьет замковые камни сводов и не только затопит, но и обрушит все подземелье. Ее приводящие механизмы находятся в хозяйских покоях двух башен, здесь и в апартаментах, которые занимает отец. Теперь ты понимаешь, что никто, кроме нас, не может воспользоваться подземным ходом?..

– Да. Понимаю.

Звуки боя извне почти не долетали до покоев в Девичьей башне, и я скорее ощущал, чем слышал, как разгорается схватка.

– Мне надо идти, – сказал я. – Как бы то ни было, но необходимо удерживать оборону до тех пор, пока не вмешаются твои люди, или до момента, когда можно будет спуститься в крипту.

Машенька знаком подозвала меня к себе. Я подошел ближе; она провела ладонью по моей щеке, взглянула в глаза и шепнула:

– Береги себя. Ты мне нужен.

Никакое тепло очага, до которого наконец добрался сквозь стужу и вьюгу замерзший путник, не могло сравниться с тем чувством, что я испытал в этот миг.

* * *

У Алины было такое впечатление, что она не спустилась в подвал, но, подобно девочке из сказки Льюиса Кэрролла, провалилась в какую-то мрачную нору. Правда, при этом ей повезло куда меньше, чем юной Алисе: вдоль стен тут не было полок с книжками и вареньем, но тянулись завалы из каких-то старых ящиков, коробок и плесневелого хлама. Впрочем, выбирать не приходилось: наверху еще дважды ударили взрывы гранат и вниз явственно потянуло горелым. Алина включила фонарь: пока она катилась кубарем по ступенькам, стекло разбилось, и лампочка стала светить тусклым, мерцающим светом. Она начала пробираться вперед; узкий проход, наполненный сырой духотой, виделся бесконечным. Шагов через пятьдесят луч фонаря уперся в потрескавшуюся, ветхую дверь; Алина толкнула ее и оказалась в подвале просторнее. Тут тоже громоздились сплющенные от старости мешки, доски и деревянные ящики, укутанные в целлофан, но пространство скорее напоминало вытянутый зал, а не узкий лаз. Внезапно она почувствовало чей-то взгляд; ощущение было настолько отчетливым, что Алина стремительно обернулась, вскинув ружье, но вокруг нее по-прежнему были только мрак и пустота, наполненные запахом тления. Однако неприятное чувство того, что за ней наблюдают, не проходило, напротив, усилилось так, что Алине захотелось пальнуть из дробовика в темноту. Где-то наверху прогремел раскатистый взрыв: на этот раз он был такой силы, что дрогнул даже земляной пол под ногами, а по каменной кладке стен побежали, шурша, песчаные струйки.

Алина миновала то ли пролом, то ли просто широкий проем в толстой кирпичной стене, и увидела слева в нише ступени, уходящие вверх. Пролеты лестницы были очень крутыми, узкими, и вели от одной крошечной площадки к другой. Она повесила дробовик на плечо и стала карабкаться, как будто взбираясь по какому-то странному дымоходу или вентиляционной шахте. Наверху замерцал свет, а потом лестница вывела в просторную, почти пустую комнату с книжными стеллажами у стен. Из-за закрытой двери в стене напротив отчетливо потянуло гарью, а потом по стенам пронесся низкий, вибрирующий гул новых взрывов: одного и сразу другого. Неяркий свет проникал сверху, куда вела еще одна лестница, но уже другая – широкая, слегка закругляющаяся, с красивыми витыми перилами. Сердце забилось чаще. Ощущение присутствия, взгляда стало таким сильным, словно кто-то положил руку на плечо или взялся под локоть. Алина засунула фонарик в карман, сняла с плеча дробовик, поднялась по ступеням, укрытым пурпурной ковровой дорожкой, и замерла на пороге.

– Проходи, не стесняйся. Я тебя жду.

* * *

В залах и коридорах Усадьбы снова стало темно: сине-белый убийственный свет прожекторов погас, и тьма внутри была почти неотличима от аспидно-черного мрака ненастной ноябрьской ночи снаружи. Где-то рядом отрывисто ударили одиночные выстрелы, раз и другой. Я достал пистолет, и, держась возле стен, пошел на звук. Стреляли в Верхней гостиной. Едва я миновал Аудиторию, как мне навстречу стремительно метнулась тень. Я едва не выстрелил, но это оказался Скип. Он держал в руках длинную винтовку и крикнул мне на бегу:

– Быстро! Быстро! Быстро!

Со стороны Верхней гостиной раздался звук, как будто что-то с треском сломалось и разлетелось обломками по полу. Я побежал за Скипом; мы влетели в Библиотеку и вместе упали на пол под окном между двух стеллажей.

– Меняю позицию, – объяснил Скип.

Я обратил внимание на его оружие: это была автоматическая снайперская винтовка с пламегасителем и прицелом с лазерным дальномером.

– Кажется, у Графа собрался неплохой арсенал.

Скип усмехнулся.

– Это еще что, Архипу он выдал ручной пулемет и послал стеречь супостата на Нижней террасе, рядом со сфинксами. Правильно сделал, кстати. Оттуда группа пыталась зайти, Архип отогнал. Так-то полно всего, и гранат, и патронов, только бестолково: Граф попросил меня погасить им прожектора – ну я сделал, а приборов ночного видения у нас не оказалось. Один бинокль, и все. А вот у этих ребят с экипировкой отлично: у них и «ночники» есть, и дроны-разведчики с инфракрасными камерами. Я три штуки таких сбил, но их все равно полно еще, вдоль окон летают. Сквозь стены не видят, но без надобности лучше не высовываться. Если бы не моя Лиза, то хана вообще.

– Что с остальными?

– Людям лорда-камергера не повезло: нас атаковали раньше, чем они добрались до кухни, а мы – до казармы. Мальчишек они успели отправить в подвал, а сами приняли бой в гостиной. Автоматчика снайпер застрелил сразу. Тому, который в пальто, гранатой оторвало ногу, но он еще отстреливался с минуту, пока его второй не накрыли. Удача, что эти вдруг отошли и стали по спортзалу долбить из крупнокалиберного и забросали гранатами – вон, дымится там все до сих пор, – а потом группу туда послали. Почему, понятия не имею, там вроде наших нет никого. Мы успели вооружиться, а я их пулеметчика снял, когда он огнем себя обнаружил. В общем, кое-как отмахались пока.

Я хотел спросить что-то, но тут вдруг Скип произнес:

– От фонтана на два часа через три... два... один...

Голос был совершенно чужим, тоненьким и писклявым, как у ребенка. Скип быстро высунулся в окно, выстрелил и спрятался снова.

– Их второй снайпер менял позицию, – объяснил он как ни в чем не бывало. – Теперь один остался, но ничего, тоже найдем. Нет, без Лизы никак бы...

Я не стал спорить, а Скип посмотрел на меня с каким-то диковатым весельем, подмигнул и тем же детским голосом выкрикнул:

– Двое у лунных часов, три... два... один...

Скип выстрелил три раза подряд и успел нырнуть под окно прежде, чем несколько пуль, просвистев, пробили на полках книжные корешки.

– Надо и нам уже место менять, пристрелялись.

В этот момент от соседства во мраке Библиотеки со Скипом и его Лизой мне было не по себе более, чем от летящих в окно пуль.

– А где Граф? – спросил я.

– На первом этаже, в холле, прикрывает лестницы на случай атаки. Только от этого...

Он как будто прислушался, а потом внезапно вытаращился, вскочил, схватил меня и отшвырнул от окна.

– Беги!!!

Я успел заметить, как в оконном проеме мелькнула черная крылатая тень. Через мгновение, оглушенного и ослепленного взрывом, меня бросило на пол, а сверху обрушился, осыпав книгами, массивный стеллаж. Должно быть, я лишился чувств – на несколько минут или меньше, – и очнулся оттого, что задыхаюсь в сером, едком дыму. Рядом тлел томик Плутарха. Высвободиться из-под впечатавших меня в пол книжных полок вышло с трудом. Я огляделся: Библиотека пылала. Стеллажи были опрокинуты, по рассыпавшимся, изорванным книгам метался огонь. От окна осталась дыра, и яростный ветер, врываясь внутрь, ледяным дыханием сильнее раздувал уничтожающее Библиотеку пламя. Я в ужасе взглянул на часы – к счастью, они уцелели, и, хотя корпус из мореного дуба пересекала сверху вниз широкая трещина, внутри по-прежнему мерно качался маятник, а за покрытым сажей стеклом медленно ползли стрелки, отмеряя минуты до открытия крипты.

Я поискал глазами Скипа. Он полулежал среди разломанных стеллажей. Серая куртка на груди была залита кровью так, что полностью скрыла алую букву А. Нижнюю челюсть вырвало взрывом, на ее месте болтался длинный окровавленный лоскут языка, а из груди торчал пробивший ее насквозь толстый деревянный обломок.

Пошатываясь и откашливая копоть из легких, я кое-как добрел до лестницы, и в этот момент еще один взрыв прогремел в Верхней гостиной – в коридор вырвалось пламя и повалили клубы едкого дыма, – а потом сразу же еще один, наверху, видимо, на чердаке. Всюду были дым и испепеляющий жар. На верхних ступенях лестницы я оглянулся: сквозь приоткрытые двери Аудитории смутно различался силуэт царственной Девы на троне. То ли шок, то ли дым и сумерки стали тому причиной, но сходство показалось настолько разительным, что я невольно остановился. Вдруг витраж засветился: заполыхало пламя на факеле в руках Девы, многоцветие стекол засияло синевой, пурпуром, багрянцем и золотом, а через мгновение длинная крылатая тень перечеркнула его, и изображение взорвалось, разлетевшись мириадами огненных капель, подхваченных пламенем взрыва.

Внизу я нашел Графа. Он стоял посреди холла с автоматом на шее, напротив искореженных взрывом дверей Большой гостиной и курил, похожий на белогвардейского офицера, с презрением глядящего из ямы на красноармейцев расстрельной команды. Правое предплечье было перетянуто промокшей от крови повязкой. Он молча кивнул мне и глубоко затянулся.

– Последняя сигарета?

– Жду, когда полезет пехота, – ответствовал Граф, явно вознамерившийся уйти из этого мира по правилам чести.

– Не торопись, – сказал я. – Есть вариант выжить самим и вытащить отсюда мальчишек.

Он покосился с сомнением, но сигарету отбросил и сел на ступени. Я рассказал ему все: о связи часов и запирающего механизма подземной крипты, сторонах света, подвижных крессетах и потайном ходе, ведущем на кладбище, умолчав только о Компендиуме. Граф слушал спокойно, как будто без удивления, и только в конце усмехнулся:

– Выходит, он все-таки существует, этот таинственный клад фон Зильберов.

– И может всех нас спасти.

– Мария Аристарховна знает об этом плане? Она с ним согласна?

– Да, – твердо ответил я. – Спускайся к мальчикам, идите в подвал под домовым храмом и ждите нас там. По пути мы захватим Архипа. Если не появимся без четверти час ночи, уходите одни.

Граф с сомнением посмотрел на разбитые двери гостиной; мне показалось, что в нем спорили стремление к героической смерти и естественное человеческое желание выжить, причем последнее, без сомнения, проиграло бы, если бы его не укрепила ответственность за чужие жизни. Мы пожали руки. Наверху грозно гудело пламя, трещала горящая мебель, со звоном лопались уцелевшие стекла, раскаленные вихри несли по Усадьбе жар и удушливый дым. Граф отправился в обход по Верхней террасе, чтобы через окна Малой гостиной пробраться в Обеденный зал и оттуда уже пройти в кухню. У меня не было иного пути, кроме как сквозь пожар, и оставалось только надеяться, что я не сгорю и не задохнусь прежде, чем достигну будуара Девичьей башни.

* * *

– У меня один вопрос, – сказала Алина, передернув затвор. – Как ты узнала, что я знакома с твоим ухажером, к которому через своего человека запретила мне приближаться?

– Ты не удивилась истории про волка-оборотня, – ответила Машенька. – И что теперь? Застрелишь меня?

Отовсюду медленно наползал дым, окутывая сидящую на деревянном троне Деву полупрозрачной мистической завесой, и завивался у ее ног, словно клубок змей, явившихся послужить своей госпоже. Сквозь едкую дымную пелену глаза Девы светились, как расплавленное серебро. Вдруг прокатился еще один взрыв, сильнее и ближе прежних; дым взвился, заколыхались белесые покрывала на балдахине.

– Такой был план.

– Зачем? Неужели из чувства мести?

– Это ничем не хуже, чем убивать ради веры в то, что создаешь сверхчеловека, получив вместо него мутировавшую психопатку.

Машенька расхохоталась.

– Ты говоришь, как неудачница! Я подозревала, что ты заявишься, несмотря на мои просьбы и предупреждения, но все же надеялась обойтись без окончательного разочарования в человечестве. Пока не знаешь, ради чего живешь, не сможешь ответить и на вопрос, зачем убиваешь. В тебе определенно есть скрытая сила, но в том, что ты делаешь, нет никакого высшего смысла.

– Но я держу тебя на прицеле.

– Думаешь, что сможешь меня застрелить?

Сияние серебряных глаз стало ярче, и Алина увидела, как очертания девичьей фигуры на троне стали неуловимо меняться. Вначале она подумала, что это дымный морок, мираж, но преображение продолжалось, телесное, зримое, и в нем содержалось столько животной, витальной силы, что Алина невольно попятилась. Силуэт вытянулся, плечи расширились, руки и ноги обвили мощные гибкие мышцы, плотно охваченные белой тканью платья, которое, казалось, следовало изменениям, будто стало частью того странного существа, которое ныне представало перед Алиной, но особенно изменилось лицо: выдвинувшиеся скулы придали ему очертания звериной морды, глаза сузились, рот раскрылся, как пасть, обнажая выдающиеся клыки, еще миг – и напротив Алины, возвышаясь над нею почти на две головы, предстала хищница-сфинга во всем своем грозном великолепии.

– Неплохо, – проговорила Алина. – Но я видала и пострашнее.

Она вскинула ружье, и в этот момент сфинга прыгнула. Грянул выстрел; пуля пролетела мимо, отрикошетила от каминной полки и ушла в потолок, но и сфинга неожиданно для себя промахнулась. Этого не могло быть, прыжок был идеально точно рассчитан, но скрюченные пальцы на лапах вместо горла противницы схватились за пустоту, а сама она налетела на стену и упала, пребольно ударившись боком. Сфинга зашипела от злости, вскочила и прыгнула снова. Алина не успела дослать в ствол новый патрон и, перехватив дробовик на ствол, врезала им, как бейсбольной битой, с невероятной силой и точностью. Сфинге лишь в последний момент удалось подставить под удар приклада лапу, чтобы защитить голову, и она взвизгнула от пронзительной боли в предплечье. Происходящее было решительно невозможным. Она попятилась к трону; Алина мгновенно перезарядила ружье, быстро прицелилась и ошеломленно застыла. На кресле сжалась дрожащим комочком Машенька; тоненькие плечи тряслись не то от страха, не то от рыданий, она в ужасе прикрывала лицо руками и поджимала босые ножки, путающиеся в длинном подоле белого платья. Это было так неожиданно, что Алина опустила оружие, но уже в следующий миг поняла причину внезапной метаморфозы.

– Брось ружье, – произнес позади нее голос, от которого перехватило дыхание.

Совсем недавно она готова была отдать что угодно за эту встречу. Сейчас никакая цена не казалась высокой, только бы встреча эта не состоялась.

Алина медленно повернулась. Его лицо было покрыто мелкими ранами от порезов и пятнами копоти, волосы отросли едва не до плеч, щетина превратилась в бороду, но глаза были теми же, серыми, холодными и бесстрастными, совсем как в тот день, когда он выставил ее из своей квартиры, чтобы потом бесследно исчезнуть – как думала она, навсегда. В руке он держал пистолет, ствол которого был направлен ей в грудь.

– Машенька, это Алина, – проговорил Гронский, не сводя с нее взгляда. – Она периодически преследует и убивает моих женщин.

– Только тех, кто не вполне человек, – ответила Алина.

– Мы уходим, – сказал Гронский. – Граф с воспитанниками уже ждет нас в подземелье у крипты, и...

Машенька с воплем подскочила на кресле. Крик был таким, как будто в нее воткнули разом десяток ножей.

– Что ты наделал! Я же запретила тебе! Что ты наделал!!!

По лицу Гронского промелькнуло что-то, похожее на растерянность. Алина, внимательно наблюдая и не выпуская ружье из рук, чуть сместилась в сторону. Машенька заметалась по спальне, схватилась за раму большого портрета с изображением девочки в белом платье, стоящего у стены на полу, и опрокинула его. За портретом в стене обнаружилась металлическая, медного цвета дверца с большим цилиндром из нескольких цифровых дисков, укрепленных посередине. Крича от отчаяния, Машенька принялась крутить их, набирая шифр замка.

– Что ты наделал! Я же просила тебя! Я просила!

Дверца открылась. За ней в небольшом углублении оказался рычаг с похожей на петлю рукояткой. Машенька схватилась за нее, с силой потянула на себя и повернула. Что-то звонко щелкнуло и как будто бы отозвалось металлическим эхом, прокатившимся среди отдаленного гула пламени и звуков бушующего пожара.

– Полчаса! – вскричала Машенька. – Гидравлическая система наполнится только через полчаса, и за это время...

Момент казался благоприятным. Алина отступила на шаг, одновременно поднимая ружье, но в тот же миг боковым зрением увидела, как Гронский вскинул свой пистолет. Не было времени ни думать, ни взвешивать, ни вспоминать, ни колебаться, и Алина, резко развернувшись, навела дробовик и выстрелила за мгновение до того, как это мог сделать Гронский. Выстрел из ружья двенадцатого калибра с расстояния в пять шагов отбросил его за дверь, он рухнул спиной на ступени лестницы и скатился вниз. Алина замерла на мгновение, и тут же почувствовала такой сильный рывок за ружье, что едва удержала его в руках. Машенька, налетев с боку, схватилась за ствол дробовика и пыталась вырвать его у Алины, которая инстинктивно тянула ружье к себе. Они закружились по спальне, и вдруг Машенька, крутанувшись из всех сил, выпустила ствол из рук. Алина в последний миг поняла, что происходит, но было поздно: потеряв равновесие, сжимая ружье в руках, она врезалась спиной в окно, высадила стекло и полетела из окна башни на плоскую крышу портика над Восточным крылом, навстречу страшному удару и тьме...

* * *

Я понимал, почему остался жив: ружейная пуля по счастливой случайности лишь скользнула по черепу, разорвав кожу и на несколько минут оглушив. Чего я не в состоянии был понять, так это того, как моя старая знакомая, которая, насколько мне было известно, работала судебно-медицинским экспертом, а не служила в спецназе, ухитрилась управиться с дробовиком быстрее, чем я с пистолетом? Это казалось более невероятным, чем ее внезапное появление здесь.

– Ты размяк, словно булочка, – сказал я себе, пытаясь подняться. – Мягкое легче съесть.

Дым разъедал глаза, и дышать становилось труднее. Я добрался до спальни: разумеется, Машеньки там уже не было. Это не удивило меня, как не огорчило и то, что она оставила меня в башне объятой пожаром Усадьбы; все было правильно, как и должно: рыцарь умирает, дева остается жить, но вот только я пока еще не покинул земную юдоль, а значит, должен следовать за своей госпожой. Из раскрытого люка в стене торчал металлический длинный рычаг. Я посмотрел на часы: Граф с мальчиками должны были уйти по подземному ходу пятнадцать минут назад, и оставалось лишь надеяться, что они успеют выбраться до тех пор, пока безжалостные механизмы не обрушат на них разрушительные потоки воды.

Не могло быть и речи, чтобы выйти наружу через Усадьбу, превратившуюся в огромную топку, полную жара и дыма. Я кое-как вылез из окна Зеркального зала на длинный балкон над Верхней террасой и огляделся.

По темной пустоши метались зловещие сполохи пламени, в огненных отсветах с темного неба ниспадали потоки дождя и мокрого снега. Правее, там, где к кладбищу уходила памятная тропинка, черноту леса прорезала длинная и прямая рана, протянувшаяся до середины пустоши и заканчивавшаяся угловатой бронированной тушей армейского танка, протащившегося сюда сквозь заросли и болота. Его башня была повернута, длинный ствол пушки указывал на Нижнюю террасу: там на месте одного сфинкса остались лишь осколки и куски постамента, у другого отсутствовала голова – результат обстрела позиций, которые оборонял бедняга Архип.

Позади меня дым валил из окон. Я примерился, перешагнул через перила и прыгнул вниз. Сильный удар о каменные плиты отозвался болью в контуженной голове, но я погасил его кувырком и поднялся на ноги. Стрельбы не было слышно; пропали как будто все вообще звуки, кроме ровного гула пламени, пожирающего Усадьбу. Я спустился на Нижнюю террасу, а с нее на дорожку, по которой совсем недавно ночами бродили караульные фирсы. Идти стало трудно: прыжок все же отдавался болью в колене. Я старался держаться поближе к стенам; судя по всему, люди лорда-адмирала не стали предпринимать нового штурма, но ожидали неподалеку, когда пламя и удушливый чад сделают за них всю работу. Я прошел мимо Восточного крыла – его окна были темны, стекла во многих разбиты – и доковылял до конюшни. Ворота стояли открытыми настежь. Рядом с ними сидел Архип. Кровь из раны на животе растеклась под ним широким пятном и впиталась в песок. Когда я подошел, он поднял голову; лицо было белым, как седина спутанной шевелюры.

– Мария Аристарховна... госпожа фон Зильбер... – прошептал он.

Я присел рядом.

– Что, друг мой? Что ты говоришь про молодую госпожу?

– Ускакали... Медуза... минуты три как...

Архип затих. Я прошел по конюшне к стойлу Сибиллы. Мне показалось, что она смотрит на меня понимающе. Может быть, поэтому забраться на нее без упряжи и седла у меня вышло всего со второго раза.

Из конюшни мы вышли шагом, но с возвышенности я смог различить в темноте впереди стремительно удаляющийся серебристый силуэт всадницы, летящий сквозь мрак на северо-запад, в сторону заболоченного ручья, и тогда, вцепившись в гриву Сибилле, пустил ее сходу в галоп. Конечно, мы не догнали Медузу, это вряд было возможно, особенно когда скакала на ней Мария Аристарховна фон Зильбер; но мы подскакали достаточно близко, чтобы увидеть то, что произошло.

Я не слышал выстрела пушки, и уж тем более не мог заметить, как танк развернул свою башню. Но я видел, как на том месте, где только что шла галопом Медуза, разорвалась мгновенная вспышка темно-красного пламени; из земли вверх взметнулся неправдоподобно огромный поток земли, вырванных из грунта камней, и за долю мгновения до того, как взрывная волна ударила по мне и Сибилле, я успел заметить летящий по воздуху тоненький белый шарф, похожий на волшебного мотылька.

* * *

Граф шел впереди, освещая подземный ход мощным ручным фонарем. Первые несколько сот метров в другой руке он сжимал пистолет, но после убрал его в кобуру. Было понятно, что неожиданностей того рода, от которых может помочь огнестрельное оружие, тут ждать не приходится. Идти приходилось немного пригнувшись, но земляной пол был ровным, выложенные кирпичом своды стен выглядели прочными, и казалось, что тут прибираются, причем едва ли не чаще, чем в Усадьбе. Сразу за ним шел Никита, в середине Василий Иванович, замыкал шеренгу Филипп.

Гронского они не дождались.

Все действительно сработало так, как он и сказал: без четверти час ночи северный крессет в подвале под домовым храмом при нажатии ушел в невидимый паз и открылась крипта, в задней части которой, за какими-то саркофагами, чернел зев похожего на трубу подземного хода. Они молча ждали внизу три минуты, косясь на странный металлический агрегат, напоминающий то ли машину Тьюринга, то ли реквизит для фильма в стиле стимпанк, а потом Граф повел их сквозь темноту.

Песок под ногами стал как будто чуть более рыхлым. Да, точно: ноги теперь немного вязли, словно в болоте.

– Я промочил ботинки, – пожаловался Василий Иванович.

– Я тоже, – отозвался Никита.

Граф посветил фонарем: пол стремительно намокал, сквозь песок быстро проступала вода. Он прислушался: откуда-то издалека доносился звук, похожий на приглушенный гул.

– Вот что, господа, – сказал он решительно, – давайте-ка прибавим шагу.

Они пошли быстрее, потом побежали. Вода прибывала сначала немного, потом все скорее, так что уже очень скоро дошла Графу почти до колен, а Василий Иванович и вовсе брел со все большим трудом. Влага начинала сочиться сквозь кирпичную кладку, и Граф вдруг отчетливо осознал, что они находятся в огромной водопроводной трубе, на другом конце которой кто-то открыл кран.

Широкий луч фонаря уперся в тупик. Дальше ход шел вертикально вверх, поднимаясь метров на пять до круглого железного люка, к которому вели вбитые в стену скобы.

– Скорее! Скорее! Вверх, господа, лезьте вверх!

Граф поднимался последним и, бросив последний взгляд в подземный ход, увидел, как на него стремительно несется, наполняя тоннель, вал грязно-коричневой, бурлящей воды. Он едва успел прыгнуть и зацепиться за ступени повыше, как вода, скручиваясь водоворотом, стала стремительно подниматься следом. Наверху Филипп и Никита, вцепившись в железную ручку, пытались открыть люк, но смогли лишь немного поднять его так, что образовалась щель, достаточная, чтобы просунуть руку, но слишком маленькая, чтобы пролезть смог даже Василий Иванович. Через нее были видны в темноте деревья, мятущееся серое небо и израненная земля, безжалостно взрытая гусеницами танка, который, идя через лес, снес и раздавил в щепки розовый кладбищенский домик, одновременно заклинив механизм отпирания секретного люка под черным надгробным камнем.

Вода доходила Графу уже до пояса. Он поднялся, как мог, высоко, схватившись за одни ступени с Василием Ивановичем, и в отчаянии наблюдал, как мутная глинистая вода неумолимо поднимается выше, понимая, что здесь они и погибнут, нелепо и глупо. Василий Иванович пытался залезть выше, но не помещался на узких ступенях со старшими, и расплакался.

– Становитесь мне на плечи, Василий Иванович, – сказал Граф. – Ну же, становитесь!

Где-то в черноте леса мелькнули огни.

– Эй! – закричал Филипп, что было силы. – Эй!!! Помогите! Мы здесь!

Во тьме что-то зашевелилось, огни стали ближе. Теперь можно было отчетливо различить троих человек с лопатами и кирками, настороженно двигавшихся на крики.

– Эй!!! – надрывался Филипп, и вдруг сообразил. – Это Филипп Витальевич! Я тут!

Коричневая вода уже пузырилась у подбородка Графа, так что для вдоха ему приходилось задирать лицо вверх.

– Филипп Витальевич! – зазвучали наверху голоса. – Вот дела! Как же вы так?! Ну, погодите-ка, мы мигом!

Зазвенел металл, ударяясь о камень, вниз посыпалась земля и суглинок, засыпав Графу глаза. Он изо всех сил пытался держаться, но чувствовал, что силы его покидают. Через минуту сверху хлынула целая земляная лавина вместе с влажным, холодным воздухом, пропитанным лесными запахами прелой листвы. Камень тяжело отвалился в сторону, и несколько рук принялись вытаскивать воспитанников из ямы. Последним был Василий Иванович.

– Там Граф! – кричал он. – Граф остался!

В яме шипела и булькала бурая вода. Филипп вырвался из рук, уже кутавших его ватником, и прыгнул вниз, уцепившись одной рукой за верхнюю скобу, а другой шаря внизу. Пальцы хватали только воду и грязь.

– Никита, держи меня!

Тот бултыхнулся следом и вцепился товарищу в пояс. Филипп нырнул.

– Ну, чего там? Веревку бы! – переживали вокруг.

Вода забурлила, и над поверхностью показался Филипп, весь покрытый глинистой жижей и держащий под мышки Графа. Тот был без чувств.

– Помогите! Ну же! Вытаскивайте его!

Графа уложили на валяющуюся рядом дверь, некогда закрывавшую вход в кладбищенский домик, и столпились вокруг.

– Надо по щекам его похлестать!

– Себе похлещи!

– Набок переверните его! Вот так, видите, потекло!

– Я водки сейчас принесу! Мне от всех болезней всегда помогает.

При упоминании водки Никита оживился и сказал, что ему тоже потребно лечение. Граф закашлялся и открыл глаза.

– Что же за переполох там у вас, Филипп Витальевич? Мы слышим, стреляют как будто, а потом вдруг танк! Ну хорошо, мимо прошел. Только ограду снес и вот, старый дом развалил. А сейчас зарево. Случилось что?

Филипп отер лицо протянутым полотенцем, поплотнее натянул ватник, унял дрожь и ответил:

– Все в порядке у нас, мужики. Учения.

* * *

Вы, наверное, удивлены, что я еще жив? Благодарю, если искренне переживали и тревожились на мой счет: я сам умею беспокоиться лишь о других, но не о себе, и мне приятно внимание, хоть иногда по мне этого и не скажешь.

Сегодня мне не раз доставалось, но в последний раз как-то особенно крепко. Я лежал, засыпанный комьями жесткой земли, мелкими камешками и еще чем-то липким, скользким и теплым, и смотрел вверх. Небо казалось так близко, что, казалось, нависло над самым лицом: когда все вокруг – тьма, исчезает и время, и расстояние. Мысли были спокойными и плыли неспешно, как будто во сне.

Я лежал и думал, как обидно выходит: только решился наконец изменить свою жизнь, как оказалось, что менять уже нечего. Для меня нет места ни в каком из вариантов светлого будущего, как ни крути. Я и построить помогу его вряд ли. Но без меня вы не избавитесь от старого мира, а потом, если угодно, я вместе с ним отправлюсь на свалку.

Мне вспомнился Аристарх Леонидович, которого мы бросили умирать в его башне. Стала ли она ему мавзолеем? Воспользовался ли «наганом» Графа или задохнулся в дыму? А может быть, ему удалось спастись? Потом я вспомнил про Алину: так странно, что она появилась здесь в это время. Почему Алина хотела в меня выстрелить? И почему хотел я?

Мне казалось, что я должен вспомнить о чем-то еще, но не помнил, о чем и о ком.

По моим щекам текли капли. Я думал, что это слезы, но поймал одну языком – она была пресной, – и понял, что это всего лишь дождь.

У меня было такое чувство, что я будто бы умер, только почему-то задержался еще на земле, и сейчас уже наконец разверзнется сакраментальная мистическая воронка, забрезжит свет в конце тоннеля, явятся ангелы или просто наконец обрушится благословенное, слепое ничто.

Похоже, что в моем случае победила консервативная трактовка мистического. Ангел действительно появился. Он подполз ко мне по мерзлой траве и профессиональным жестом проверил на шее пульс. Я скосил взгляд: у ангела было милое круглое личико и знакомые блестящие карие глазки.

Пискнула рация.

– Группа эвакуации, я Усадьба-1... квадрат 51–64... да... живой... она предупреждала, что их будет двое... нет... нет... нет... жду группу.

Я повернул голову. Слева от меня на возвышенности полыхала Усадьба, и на пустоши было светло, как в первый день наступившего Армагеддона. Крыша полностью скрылась в косматом пламени, из окон вырывались торжественно-грозные языки огня, густой дым превращался в тучи, чтобы потом где-нибудь в другом месте пролиться дождем из гари и пепла. То не было уничтожительным пламенем, что некогда испепелило Содом и Гоморру.

Усадьба Сфинкса горела как маяк, указующий путь.

Как сигнальные огни на горных вершинах.

Это был божественный пламень факела Прометея.