Пролог

1864, февраль, Гаити, прибрежные воды близ Порт-о-Пренс

Азарт! Чувство приближающейся победы! Вот что контр-адмирал Рафаэль Сэммс любил больше денег, выпивки, власти и ставил наравне с женщинами, даже самыми прелестными из них. Оттого и готов был, по выражению министра тайной полиции Станича, служить «в каждой бочке затычкой и каждой почке заточкой», хотя и не мог до конца понимать этих пришедших из русского языка странных образов. Однако волей-неволей, но приходилось, помимо прочих хлопот, осваивать ещё и этот язык. При дворе новообразовавшейся Американской империи это весьма ценилось, тем более со стороны тех, кто составил её аристократию. Аристократию настоящую, получившую титулы не за расшаркивания на паркете, а за кровь, скалящуюся поблизости смерть, пороховой дым и лавры одержанных побед.

Самого Сэммса пребывание при дворе в Ричмонде совершенно не интересовало. Он и появлялся там лишь тогда, когда этого в принципе нельзя было избежать. Море и сражения на нём – вот то, чего он желал всей своей душой. А после окончания войны с США... начинал опасаться, что вместо азартной круговерти боёв и грохота наводящихся на настоящие цели орудий ещё долгие годы предстоит пребывать лишь в учебных плаваниях и стрелять по не способным сопротивляться тренировочным целям. Это было бы... скучно. Скуку же он не любил, боялся её почище триппера. Но нет, как оказалось, у армии Американской империи и её флота довольно скоро нашлись настоящие дела. В частности вот это, по помощи испанской королеве вернуть потерянные в давние времена колонии. Для начала ту, которая носила название Гаити. Более того, имела наглость называть себя империей, во главе которой стоял даже не удачливый авантюрист, а безмозглый и явно душевно больной негр, которому разве что шутом работать, но не изображать из себя... разное.

– Коммодор Джонс! – повысил голос контр-адмирал, обращая на себя внимание командира флагманского монитора, на котором сейчас и находился. – До Порт-о-Пренса ещё часа два?

– Даже меньше. Погода благоприятствует, – спустя несколько секунд ответил Кейтсби Роджер Джонс, давний знакомец Сэммса, вместе с которым они сражались ещё в битве на Хэмптонском рейде. Первый командовал «Акулой», второй, соответственно, «Чарльстоном». И успешно командовали, сумев сохранить свои корабли и потопить немало деревянных посудин янки. – Новые наши мониторы куда лучше переносят и ветер, и волнение на море. Но их мореходность хотелось бы увеличить. Министр Мэллори обещает много, но...

Сэммс лишь усмехнулся. Он тоже хотел всего и сразу, но приходилось довольствоваться имеющимся. Благо оно, имеющееся это, было куда как лучше даже тех, первых мониторов, всего пару лет назад казавшихся вершиной военно-морского судостроения. К хорошему слишком быстро привыкаешь! Вот и мониторы типа «Потомак», пущенные в серию из четырёх кораблей, последний из которых, «Нью-Йорк», проходил ходовые испытания и вот-вот должен был официально стать частью флота империи, были хороши, но... Обещанная высокая мореходность оказалась не такой, как ожидалось.

О нет, новые мониторы действительно могли теперь не ползти вдоль прибрежной линии, при мало-мальски серьёзном волнении спеша заползти в защищённую бухту. Но и вести настоящий бой в открытом море без крайней нужды всё же не стоило. Две двухорудийные башни с новейшими, едва пошедшими в серию казнозарядными нарезными орудиями Брукса солидного калибра, бортовые казематы для орудий той же системы, но заметно меньшего калибра, составляли внушающую уважение любому противнику огневую мощь мониторов. Броневые пояс и палуба, усиленное бронирование башен, водоизмещение более 4000 тонн и возможность развивать скорость до 13 узлов также добавляли кораблям внушительности и эффективности. А ещё у этого типа не было тарана, что и позволяло достичь необходимой скорости благодаря улучшению обводов.

Всё хорошо? Практически да, за исключением валкости судов при волнении на море. В шторм попадать категорически не рекомендовалось во избежание печальных последствий, да и казематы могли захлёстываться сильными волнами, что исключало использование находящихся там орудий при дурной погоде. Вот и получалось, что морские переходы – это уже всегда пожалуйста, но вот океан пока оставался для «потомакцев» нежелательным местом нахождения. Хотя планировалось... м-да. Оставалось ждать схода со стапелей нового типа, проектируемого как раз с расчётом на противостояние океанской плохой погоде и с возможностью длительных переходов. Что до «потомаков», так и им работа найдётся. Уже нашлась. Тут, у побережья Гаити, куда они и были направлены некоторое время тому назад, из имперских гаваней.

«Потомак» и «Геттисберг», сопровождаемые пятью винтовыми фрегатами, стремительно устаревающими, но пока ещё широко используемыми в том числе и империей из-за той самой высокой мореходности. А ещё несколько транспортных судов солидного тоннажа, в которых, помимо всего прочего, хранился дополнительный боекомплект к орудиям мониторов. Увы и ах, но с вместительностью трюмов даже у того же «Потомака» имелись определённые проблемы. Плюс прожорливость котлов касаемо потребляемого уголька... Для повышения автономности мониторам крайне не рекомендовалось ходить по морю в отрыве от баз или, по крайней мере, от судов сопровождения. Как сейчас.

Впрочем, контр-адмирал Сэммс знал и сильные, и слабые стороны своей эскадры, сформированной для показательной демонстрации силы Американской империи. Сформировавшись в Чарльстоне некоторое время назад, эскадра экономичным ходом проследовала вдоль побережья до Майами, пополнив там запасы угля. Затем переход до Кубы, принадлежащей испанской короне, обходя ту с юга и следуя до Сантьяго-де-Куба, этого последнего промежуточного порта перед конечной целью. Там последовал небольшой осмотр с профилактическим ремонтом, после чего корабли были готовы. К чему? Выполнить полученный приказ, причём не раньше, не позже, а аккурат в нужное время, которое определяли не военные даже, а политики.

Политика. Контр-адмирал понимал не всё, творящееся на этой кухне, но достаточно существенную часть происходящего. После того как была завершена Мексиканская война, Хуарес подался в бега и теперь скрывался где-то не то в Парагвае, не то в Аргентине, на престол в Мехико взошёл император Максимилиан I Габсбург. Монарх? Да. Независимый? Ни в коем случае. Пробравшийся к созданному престолу на испанских штыках, он понимал, что в большей степени будет управляемой фигурой, и изначально соглашался с этим. Императорские регалии редко кому предлагают, пусть даже сопровождаемые жёсткими и многочисленными условиями.

Испания была более чем довольна. Получить несколько портов с прилегающими к ним землями и в достаточной степени укреплённых уже многое значило для королевы Изабеллы. Но в любом случае меньше, чем укрепившийся престиж королевства в «Европейском концерте», где вот уже долгое время Испанию считали клонящейся к закату, обречённой на дальнейшее увядание страной. Так было, но... всё изменилось за каких-то несколько лет. А тут ещё неожиданно для самих испанцев сформировавшийся союз с Российской империей и Конфедерацией, закреплённый договорённостями на Гаванском конгрессе. Торговая и оборонительная его части, плюс поддержка испанских притязаний на немалую часть бывших колоний... Не ради альтруизма поддержка, само собой разумеется. Флоту Американской империи нужны были свои порты, чтобы расширить зону влияния. И Гаити для этого дела вполне годилось. Глубоко враждебное Санто-Доминго образование, к тому же донельзя агрессивное, да к тому же банально не способное понять изменившиеся силы сторон. Одно дело Санто-Доминго как независимое республиканское образование или лишь де-юре испанская колония. Совсем другое – колония, всецело поддерживаемая метрополией.

Да и поближе метрополии кое-что имелось. Куба! Та самая, которая из-за Мексиканской войны стала промежуточным пунктом по доставке всего необходимого: войск, оружия, амуниции. С окончанием же этой самой войны не было никакого смысла везти припасы с оружием обратно, а для арсеналов, перешедших под власть испанской короны портов, это было чрезмерно много. Вот и переправили обратно в кубинские арсеналы со складами, да и часть солдат отправилась туда же, на этот райский остров, с давних пор бывший оплотом Испании в Новом Свете.

Дальше – проще. Что нужно для того, чтобы не выглядеть в глазах всего просвещённого мира агрессором? Всего лишь спровоцировать противника на то, чтобы он сам показал себя в «лучшем» свете. И если испанцы за прошедшие десятилетия в этой области успели «обрасти жирком», почти утратив способности проворачивать сложные и в то же время предельно жестокие интриги, то у новорождённой империи такие мастера имелись. В министерстве тайной полиции, которое выросло из известной всем дикси «Дикой стаи». Той самой, которой многие янки и тем более их черномазые ныне полноправные сограждане давно и успешно пугали как детей, так и друг друга.

Гаити к тому моменту было уже не «империей» и ещё не «империей» одновременно. Перерыв, так сказать, между первым и вторым пришествиями «императора» Фостена I, он же Фостен-Эли Сулук, классический такой черномазый, свергнувший такое же порождение Африки в результате военного переворота и объявивший себя императором. Туп был, как болванка для шляп, но на общем фоне выделялся повышенной даже по тамошним меркам жестокостью, поддержкой вудуистов – местных сектантов, практикующих весьма омерзительные по меркам любого белого человека ритуалы – и склонностью к обезьянничанью за королевскими дворами Европы. Последнее, понятное дело, получалось на уровне грубого фарса, но для местной невзыскательной публики было как раз тем, что находило полнейший отклик.

Глубины умственной отсталости и дешёвого фарса, принимаемого местными за естественный ход вещей. Чего стоили «титулы», раздаваемые «императором» своим приближённым. Граф Омлет, барон Антрекот, герцог Бульон и всё в этом же духе. Ни разу не издевательство, не «награды» для придворных шутов, а суровая, печальная реальность. Эти «графы» и прочие «бароны» гордо и торжественно несли свои кулинарные наименования. Да-да, именно кулинарные, поскольку «император» Фостен I черпал то, что называл вдохновением, исключительно в еде, наделяя «аристократов» родовыми именами в честь тех блюд, которые ему довелось в своё время сожрать в относительно приличных заведениях. И это был лишь один из множества примеров, показывающий уровень как «императора», так и провозглашённой им «империи». Наиболее забавный и безобидный. Остальные же... кровь, гниль, грязь, кровавые вудуистские ритуалы, массовые казни и бессудные убийства. Перечислять можно было долго, да только желания особого не имелось.

Разумеется, в управлении государством что сам «император», что его окружение ничего не смыслили. Да и смыслить не могли по скудости разума – опять же, ничем не отличаясь от предшественников – но последние хотя бы изредка слушали иностранных интересантов, да и немногие кое-как работающие механизмы полуразвалившейся государственной машины при нём окончательно развалились. Тут контр-адмирал Сэммс поневоле вспомнил слова, сказанные послом ещё тех, прежних США Робертом Уолшем о сути режима Фостена I: «Гаитянский правящий строй – это деспотизм самого невежественного, развращённого и порочного вида. Государственная казна является банкротом, население погружено в киммерийскую тьму, и люди даже в доверительной беседе боятся высказывать своё мнение о чём-то, за что могут подвергнуться пыткам и обвиняться в критике властей».

Республиканец Уолш, само собой, обрисовывал лишь часть проблем, причём невеликую, но и в поднятой части сложно было хоть в чём-либо не согласиться. Так или иначе, но с 1849 по 1859 год «император» настолько всех достал, что выделенный ему пинок под зад с трона и вообще с Гаити ни для кого не стал неожиданностью. Удивляться стоило скорее тому, что этого не случилось раньше. Иностранные компании просто отказывались вести дела с образованием, которое на что-то пыталось претендовать, но при этом не исполняло даже собственные законы. Постоянные и массовые бессудные убийства, грабежи, беспорядки даже в пределах Порт-о-Пренс, как бы столицы «империи» Гаити. Любой белый человек, пусть даже принадлежа к посольствам мировых держав, мог перемещаться по улицам – не то что ночью, но и посреди дня – лишь будучи в сопровождении до зубов вооружённой охраны. Иначе... Шайки набрасывающихся со спины гаитянцев, утаскивающих тело в ближайший переулок, раздевающие догола... про женщин и говорить не приходилось, поскольку звериные повадки этой братии были известны ещё с давних пор. Даже задокументированные зверства негров Гаити с момента объявлении этой местности о независимости были известны тем, кто доставил себе труд почитать дневники бывших там и опубликовавших свои воспоминания. Или же уцелевших при набегах орд недавних рабов на Санто-Доминго... там они тоже показали себя со всей первобытно-животной красе. Чего стоила одна только резня начала века, при которой было уничтожено почти всё белое население острова, в том числе женщины, старики, дети. За женщинами и детьми вообще целенаправленно охотились, особенно во время «второй волны», когда все способные держать оружие в руках уже были убиты и можно было «ни в чём себе не отказывать». Причём ни разу ни «эксцессы восставших рабов», а официальное благословение сверху основателя их поганого государства, Жан-Жака Дессалина.

Рафаэль Сэммс читал о тех временах. И не один он, поскольку в империи типографии массово отплюнулись художественно оформленной исторической справкой «История Гаити», в которой проводились видные и явные параллели с другими мало-мальски похожими случаями. В том числе и совсем уж недавним «Винчестерским кошмаром», когда в одноименном городе похожим образом резвились черномазые из сформированных янки «свободных полков». Умелый и полезный оказался ход, заранее дающий полный карт-бланш со стороны населения Американской империи, абсолютную поддержку. Гаити никто жалеть не будет, равно как и тамошних «отважных вояк», духовных братьев тех, кто находился в «свободных полках» США.

Гаити, да. Правление Фостена I переполнило чашу терпения, оттого и была оказана пусть негласная, но помощь тем военным, которые хотели свергнуть своего «императора». Оказали. Свергли. Только сделали это аккуратно, дабы оставить могущую пригодиться в дальнейшем фигуру в целости и сохранности. Не зря же Фостен-Эли Сулук со своим семейством отправился не абы куда, а на Ямайку, которая, если что, давно и прочно принадлежала Британской империи.

Типично английский стиль! Если есть возможность приберечь инструмент для дальнейшего использования – они непременно это сделают, не обращая внимания на вид, дурной запах и прочие нелицеприятные нюансы. Так было всегда, не стало исключением и на сей раз. Ямайка же была выбрана как место, находящееся ближе всего к Гаити. Этакое послание вновь сменившей империю республике и, в частности, тамошнему президенту, Фабру Жеффрару, сынку одного из основателей этого псевдогосударства, являвшемуся по мнению практически всех граждан Американской империи форменным позором на мировой карте. Тем, до которого слишком долго ни у кого из влиятельных на мировой арене игроков либо руки не доходили, либо смелости не хватало из-за возможных криков господ либералов и прочих аболиционистоподобных.

Что за послание? Негласное, но понятное даже потомку «великих африканских мыслителей» в генеральском мундире и восседающем в президентском кресле, а по сути том же трончике, только замаскированным «фиговым листочком» республиканства. Дескать, будешь плохо себя вести – вернётся «император», который если и не съест тебя, и даже не принесёт в жертву вудуистским богам, то уж точно убьёт самым жестоким образом у всех на виду.

Работало, понятное дело. Президент Фабр Жеффрар вёл себя по отношению к Британской империи тихо, как мышь в норе, полностью соответствуя британским деловым интересам на Гаити. В остальном же... разве что меньше денег тратилось на пышность, хотя бестолковость и воровство оставались на прежнем уровне. Ах да, ввелись новые виды воровства, более, так сказать, отвечающие духу времени. Под видом строительства образовательных учреждений, а затем и их как бы работы расхищались ой какие немалые суммы. Почему «как бы работы»? Да по той простой причине, что практически ни один белый человек из вполне обоснованных опасений за собственную жизнь на Гаити и не сунется, а местные «учёные мужи» вызывали смех даже у закончивших обычную школу. Так было раньше, в начале века. Так же, практически без изменений, оставалось и сейчас.

Но чего у гаитянцев было не отнять, так это их естественного душевного порыва – желания поправить своё никчёмное материальное положение за счёт немного более зажиточных соседей, а именно Санто-Доминго. Тем более что, как только Испания официально восстановила свою власть над отпавшей ранее от метрополии колонией, так начались серьёзные брожения среди населения. Понятное дело, что не среди белой части, а исключительно среди негров и полукровок. Они-то всеми силами тянулись в стороны близких им по крови и духу западных соседей, только и мечтая восстановить ещё ни разу не забытые времена, когда именно гаитянцы правили всем островом, а не только западной его частью.

Фабру Жеффрару достаточно было лишь правильно и своевременно скормить сведения – частично правдивые, а не полностью ложные – о количестве готовых к мятежу жителей колонии и о проценте готовых остаться нейтральными... А затем подтолкнуть собственно бунтовщиков к активным действиям, предварительно попытавшись сконцентрировать их в одной из частей Санто-Доминго, а именно в городе Сантьяго и его окрестностях. Городе, из которого медленно, осторожно и аккуратно вытянули белых некомбатантов, оставив лишь готовых сражаться и держать некоторое время оборону мужчин призывного возраста... ну и всю черномазую орду, конечно.

Всё было тщательно спланировано и рассчитано чуть ли не по дням: собственно мятеж, время реакции на него в Порт-о-Пренс, столице Гаити, выдвижение оттуда на помощь мятежникам гаитянских частей. Агенты министра тайной полиции Станича, его заместителя Смита и иных чинов не зря получали немалые суммы в золоте, поскольку сумели создать настоящий шедевр, играя гаитянцами с таким же эффектом, как кукольник со своими марионетками. Причем эти живые и вроде как думающие куклы долгое время не понимали, что являются проводниками отнюдь не своих желаний.

Вот и вспыхнул мятеж, центром которого ожидаемо стал город Сантьяго. Именно туда стали стекаться из всех ближних и не очень мест взбунтовавшиеся негры, рассчитывающие не только пограбить-понасиловать-покуражиться, но и захватить оружие из городского арсенала. То самое, которое как бы было закуплено властями колонии из числа захваченного в Мексике и находившегося ранее в кубинских арсеналах. Много оружия, особенно обычного стрелкового с соответствующим числом боеприпасов. Его же, выгрузив в порту Пуэрто-Плата, показательно привезли в город и временно разместили там, в арсенале. Ну а тот факт, что в большинстве ящиков были отнюдь не винтовки с патронами, до поры знать никому не полагалось.

Хаос, кровь, смерть... Это то, на что рассчитывали лидеры мятежников, ворвавшись в город и будучи поддержанными изнутри немалой частью тамошнего населения. Что ж, они получили всё вышеупомянутое. Правда, не совсем так, как на то рассчитывали, но это уже детали общей картины.

К примеру, грабить хоть и было чего, но отнюдь не в тех масштабах, на который рассчитывали ворвавшиеся в город извне и скопившиеся изнутри шайки. Убивать-насиловать? Да на здоровье, только вот исключительно себе подобных, потому как оказалось, что ни одной белой женщины, девочки или даже мальчика – за исключением нескольких не совсем вменяемых аболиционисток или сторонниц смешения с черномазыми – в городе не нашлось. Однако без насилия и беспорядка, понятное дело, не обошлось. Они ведь уже настроились, а значит не собирались себя сдерживать... совсем не собирались. А уж склонность негров устраивать пожары буквально всюду, она давно была известна. Хорошо хоть в одних набедренных повязках вокруг сжигаемых домов не плясали. По крайней мере, о таких фактах очевидцы не то не знали, не то умолчали из стыдливости.

И началось. Город местами запылал, на улицах творилось настоящее светопреставление... В то время как немногочисленное оставшееся и до зубов вооружённое белое население, собравшись в кулак, сперва отбило первый штурм арсенала, дворца губернатора и ещё пары важных мест, после чего, воспользовавшись некоторой паузой и замешательством в «строю» негритянских орд, рвануло сперва на соединение, а потом и на прорыв из города.

Прорваться удалось. Не в последнюю очередь потому, что арсенал, резиденция губернатора, городской собор и иные места оставлялись на разграбление и приковывали к себе внимание большей части мятежников. От оставшихся же вооружённые многозарядными винтовками и револьверами сумели отбиться, пусть и понеся большие потери.

А затем... Затем были взрывы. Не оставленные на волю случая, то есть на вторжение в определённое место или на истечение определённого времени, а очень даже управляемые. Проводящий электричество скрытый под землёй кабель, подрывная машинка вне городской черты и парочка специалистов с охраной при них. Результат был на загляденье... воронам, грифам и иным падальщикам. Ведь тот же арсенал взорвался именно тогда, когда внутрь устремилось большое число бунтовщиков. Тех, которые реально тянулись первым делом к оружию, а уж затем грабить и насиловать. Некоторые из их лидеров также не устояли перед тем, чтобы лично поприсутствовать при открытии ящиков с оружием «на нужды восстания».

Естественно, рвануло не только в арсенале, но именно тот взрыв был наиболее сильным, эффективным и символическим. Мятежники не получили по большому счёту ничего полезного, помимо полуразрушенного города, а вот потеряли многое и многих. Что именно? Эффект первого удара, часть вожаков, надежду на обзаведение большим количеством отнюдь не устаревшего оружия. Моральный дух опять же... который не удалось поддержать богатой поживой и обильными жертвами среди «белого мяса». Зато крики, вопли и визги, требующие и молящие гаитянских союзников-покровителей как можно скорее спешить на помощь... О, они-то как раз и раздавались! И у Фабра Жеффрара не оставалось иного выбора – по его скорбному разумению – кроме как не только не остановить свои больше похожие на вооружённые банды части, но и добавить к ним президентскую гвардию. Тоже не роскошь по меркам любого европейского и даже американского государства, но на общегаитянском фоне...

Зато власти во главе с ныне уже губернатором всей колонии, генералом Педро Сантана, не суетились. Сказать точнее, у самого Сантана были желания подавить мятеж как можно скорее, для чего бросить имеющиеся под рукой войска в Сантьяго и окрестности, но... приходилось слушать тех, кто стоял над ним, а именно вице-короля маршала Прима и союзников из Американской империи. А они говорили ясно и чётко, что надо вытянуть туда, в район Сантьяго, не только местных бунтовщиков, но и спешащих на помощь гаитянцев. Пока же ждать, а заодно выводить из-под смертельной угрозы белое население всех мест, которые могут оказаться по пути в планируемую огромную ловушку. По сути, неприкрытым оставляли лишь один путь из Гаити до охваченной мятежом части Санто-Доминго – от границы через Сабанету и Санта-Крус. Портовые же города, такие как Сан-Фернандо-де-Монте-Кристи, Луперон и Пуэрто-Плата, они и прилегающие к ним территории оставались под полным контролем властей. И с возможностью перебросить туда кораблями нужное число подкреплений, равно как и, в случае необходимости, поддержать корабельным же огнём. Соваться туда для бунтовщиков и топающих к ним на рандеву гаитянских банд было бы верхом глупости даже для этой ни черта не соображающей в тактике и стратегии публики.

Зато эвакуация гражданских и как бы подготовка именно и только к обороне выглядела для бунтовщиков и гаитянцев именно и исключительно признаком слабости властей Санта-Доминго. Равно как и усиленный поиск и обезвреживание бунтовщиков и сочувствующих в других частях острова. Жёсткое обезвреживание, при котором стреляли на поражение при малейших попытках сопротивления и не стеснялись бросать в тюрьмы сдающихся. Ну а маячащие за спинами колониальных войск тени добровольцев из империи оставались до поры и вовсе скрыты. Эти самые «добровольцы», временно снявшие с себя не так давно надетые военные и министерства тайной полиции мундиры вообще не любили привлекать к себе внимание. Особенно вражеское. Тем более прессы.

Войскам Гаити дали соединиться с бунтовщиками в Сантьяго, предоставили возможность ощутить себя «без пяти минут победителями», а потом... Сходящиеся удары с двух сторон, от Пуэрто-Плата к северу от Сантьяго и от Консепсион-де-ла-Вега к юго-востоку. С юго-востока ударили по большей части колониальные войска, а вот с севера, от Пуэрто-Плата, объединённые части прошедших Мексиканскую войну солдат вице-короля Прима и «добровольцы» из бывшей Конфедерации. Что с той, что с другой стороны присутствовали лёгкие полевые орудия, очень даже современные, нарезные и казнозарядные, а также пулемёты Спенсера-Станича, которые могли использоваться как стационарно, так и перемещаться по полю боя на специально сконструированных под эти цели повозках.

И что могли противопоставить прошедшим не одно ожесточённое сражение людям войны, вооружённым новейшим – и стрелковым тоже – оружием обычные мятежники и как бы «регулярная гаитянская армия»? Да ровным счётом ничего, особенно учитывая то, что ранее конфедератские, а ныне имперские роты применяли привычную тактику: обстрелять из орудий, затем причесать «взбодрённых» разрывами снарядов пулемётными очередями и только потом на сближении открыть шквальный огонь из «спенсеров». Завершить же разгром атаками кавалерии – немногочисленной, но привыкшей к подобной работе, а именно гнать деморализованного противника и расстреливать из укороченных винтовок и револьверов. Последние, кстати, стало куда легче перезаряжать после внесения некоторых изменений в конструкцию и использованию новинки, так называемых скорозарядников. Они повышали и так не самый медленный темп стрельбы до вовсе обескураживающего. Эта дорогая, но эффективная новинка производства оружейных заводов Станича и Ко оправдала себя в полной мере.

Если испанцы вице-короля Прима и губернатора Сантана ещё были склонны время от времени брать пленных – хотя бы и для того, чтобы в дальнейшем судить и повесить большую их часть – то имперцам был отдан негласный приказ не забивать себе голову подобными мелочами и не церемониться с теми, кто этого априори не достоин. Они и не церемонились, особенно помня про случившееся в Винчестере, почитав про «милые нравы» гаитянцев и сочувствующих, да и закон «О неграх в форме и с оружием в руках» как-то не сильно забылся. Пусть форма у бунтовщиков отсутствовала, да и у гаитянских полубанд была далеко не всегда... подобные мелочи мало кого волновали из прошедших Нью-Йорк, Геттисберг, Булл-Ран, Фолсом и иные битвы.

Гаитянцы с из союзничками-бунтовщиками даже не откатывались – они бежали, роняя оружие, амуницию, вообще всё. Разве что штаны у многих подозрительно тяжелели. И во главе бегущих во всю мочь мчалось то немногое, что осталось от президентской гвардии. Хорошо мчалось, быстро, пользуясь лучшей откормленностью и реквизициями всех оставшихся лошадей. Помогало не всем, но всё же.

Мятеж был подавлен, оставалось лишь окончательно затушить тлеющие искры, пройдясь мелкоячеистой сетью по всем частям Санто-Доминго, не позабыв про самые отдалённые уголки. А ещё обвинить Гаити в неспровоцированной агрессии и официально объявить этому де-юре независимому государству войну. Из Мадрида объявить, понятное дело, с соблюдением всех формальностей.

Это и сделали, вызвав протестующие и одновременно паническо-жалобные писки из Порт-о-Пренс, обращённые, понятное дело, не к Испании, а к другим европейским странам. Первым делом к тем, кому усиление Мадрида было как кость в горле.

А войска, разбившие в клочья гаитянцев, уже подтягивались к границам. Медленно, не торопясь, но неотвратимо. Как говорится, ожидание страшного конца порой вызывает ещё больший страх, нежели когда он, наконец, произойдёт. Вдобавок малые рейды конницы на территорию Гаити, во время которых кавалеристы расстреливали и вырубали всех комбатантов и сжигали/взрывали всё хоть немного относящееся к ценному для Гаити имуществу. Урон как материальный, так и воздействующий на дух, и без того опустившийся где-то на уровень пониже лужи посреди скотного двора.

Пара попыток генералов Жеффрара контратаковать были раздавлены на корню со столь же огромными потерями. Пулемёты, скорострельные винтовки, выучка испанцев и дикси – всё это крыло гаитянцев как козырный король стороннюю шестёрку.

Британцы меж тем уже зашевелились, пользуясь царящей в Порт-о-Пренс паникой, которая охватила президента, его генералов прочее окружение, собравшихся уже если не бежать, то прикидывающих и такую возможность. Неудивительно, учитывая тот факт, что попытки начать переговоры были сразу и категорично отвергнуты. Испанцы заявили, что их устроит лишь полная капитуляция Гаити, то есть прекращение огня состоится исключительно на испанских условиях и никак иначе. И вообще, верить сидящим в Порт-о-Пренс идейным наследникам мясника и массового убийцы Жан-Жака Дессалина противопоказано. Более того, иметь дела с такими противно чести любого уважающего себя офицера и аристократа.

Ультимативно было сказано. Только вот и возразить против подобного было если и можно, то подобные возражения вызвали бы обоснованную и довольно негативную реакцию аристократии. Так что многим влиятельным, но либеральствующим персонам пришлось прикусить язык.

Зато умеющие устраивать затейливые политические игры выходцы с «Туманного Альбиона» знали, что делали, когда припрятали до поры такую фигуру, как «император» Фостен I. И это несмотря на то, что на Ямайке от него была масса проблем, а губернатор оной, сэр Эдвард Джон Эйр, неоднократно писал в Лондон, что одно лишь наличие на острове свергнутого гаитянского «императора» вызывает волнения среди местных негров и подталкивает их к бунтам. Что они видят в Фостене I своеобразный символ своего будущего, да и высказывания самого «императора» лишь подливают масла в огонь.

Наверняка в Лондоне доклады читали, но сочли, что риск оправдан. И вот дождались момента, когда вроде бы отыгранная карта вновь должна была вернуться в игру. Из Ямайки на паре кораблей под британским флагом на побережье неподалёку от Порт-о-Пренс были высажены сам «император» и с десяток разных Бульонов с Антрекотами, а заодно пара сотен негров из числа оголтелых сторонников, в том числе и наиболее рьяные из ямайцев. Прибавить к этому намёки британского посланника как президенту Жеффрару с его министрам, так и битым генералам и... Здравствуй, конституционная монархия во главе всё с тем же «императором» Фостеном I. Обязательства со стороны вторично пришедшего к власти «императора» стараться держать себя в руках и не устраивать особо диких выходок, вызывающих плохую реакцию всех цивилизованных стран. А заодно подписанные договора, выгодные Британской империи, но вместе с тем не сулящие даже теоретической военной помощи. Только товары военного назначения за большие деньги. Сити всегда любило подобные документы.

И всё бы могло сложиться для Гаити и «императора» если и не удачно, то хотя бы не фатально, но «внезапно» случилась весть из Ричмонда, столицы Американской империи. Оказывается, император Владимир I Романов, прислушавшись к просьбам своей союзницы, королевы Испании Изабеллы II Бурбон, решил оказать помощь в усмирении «дикарского государства, кидающихся на своих цивилизованных соседей с самого момента своего основания, но не получившего должного воздаяния». И опять же очень «внезапно» в Сантьяго-де-Куба оказалась эскадра имперского флота под командованием контр-адмирала Рафаэля Сэммса, прибывшая туда с дружественным визитом. «Совпадение», но очень уж удачное, которым нельзя было не воспользоваться. Особенно если война Гаити также была объявлена по всем правилам, пусть и через того же посредника, посла уже Российской империи. Своего-то посланника Ричмонд уже несколько месяцев тому назад того-с, отозвал по причине «чрезмерно повысившейся опасности на улицах Порт-о-Пренс для всех людей белой расы». И не возразить при всём желании, причина действительно веская и вполне реальная!

Вот и оказался контр-адмирал Сэммс на острие заранее спланированной комбинации, чему, впрочем, был только рал. Рад, ибо с самого начала знал о своей предстоящей роли. Равно как и все старшие офицеры его эскадры. Потому и стоял сейчас на мостике новейшего имперского монитора-броненосца, глядя в бинокль на уже видимый Порт-о-Пренс. Смотрел и ждал того момента, когда можно будет открыть огонь по береговым укреплениям, казармам и вообще всему, что подходит под определение «достойная артиллерии цель». А уж потом, после бомбардировки с моря, придёт черед высадки десанта. Хорошего десанта, настоящего, состоящего из отборных головорезов. Их целью будет взятие под контроль столицы Гаити, а в это же самое время, как было обещано Сэммсу, сухопутные испано-имперские войска, находящиеся у границ Гаити, тоже перейдут в наступление. Сразу по нескольким направлениям, дробя и парализуя то немногое и немногих, что ещё могло сопротивляться. А потом... потом должна была наступить последняя, но тоже немаловажная стадия войны. Та, которая покажет, что империя всегда бьёт быстро, результативно и прямо в сердце. Ах да, ещё и показательно, чтобы все видели не только эффективность удара, но и его эффектность.

Глава 1

Февраль 1864 г., Ричмонд

Полгода. Ничтожно малый срок с момента создания из Конфедерации Американской империи, но и его хватило с избытком для того, чтобы крепко-накрепко зацементировать доставшуюся и удержанную нами власть. Вот уж действительно, если нечто ценное попало в чьи-то цепкие лапы, то без огромных усилий это не вырвут. А власть – действительно огромная ценность для понимающих людей.

Вот её нам и удалось не упустить, что не могло не радовать. Просто вывески поменялись, да появился прочный фундамент в лице конституционной монархии с императором, принадлежащим к одному из наиболее известных домов Европы. В остальном же... Вот что изменилось из-за того, что генерал Борегар стал не временным диктатором, а председателем правительства и канцлером империи? Особо и ничего, учитывая заключённые договорённости о его несменяемости против собственной воли, а также тот факт, что его дочь Лаура теперь была официально помолвлена с юным императором. Тому сейчас было около шестнадцати лет, Лауре четырнадцать... Два года вперёд и состоится торжественная свадьба, ещё сильнее привязывающая династию Романовых к находящейся по другую сторону океана свежерожденной империи.

Себя, конечно, я тоже не мог обидеть. Опять же договорённость о браке, приложенная к посту министра тайной полиции и вполне заслуженному авторитету не только в «Дикой стае», но и во всей армии. С кем? С Ольгой, дочерью Константина Николаевича Романова, того самого записного либерала и незадачливого наместника в Польше. Ясен пень, что брак ожидается чисто политический, да и сама будущая невеста сейчас всего тринадцати лет от роду, но это... не столь важно само по себе. Есть чёткая договорённость, от неё отступать не принято, а значит никуда не деться с подводной-то лодки. Да и к чему той стороне совершать резкие и необоснованные телодвижения? Российской империи выгод от союза с нами ничуть не меньше, а то и больше. Поддержка против возможных конфликтов с Англией и Францией, экономика, взаимовыгодный обмен технологиями, особенно оружейными, прочие полезности. Нет, тут особых подстав ожидать не стоит, хотя и в благодушие впадать вредно для здоровья. Особенно если вспомнить некоторых наших искренних и последовательных недоброжелателей при дворе Александра II Романова. Профранцузская партия во главе с Горчаковым, пусть несколько утратившим позиции, но отнюдь не отстранённым от власти. Малость прижухшие англоманы опять же, опирающиеся на «старую добрую» традицию союзничать с островным государством даже там, где делать этого ну совсем не следовало. Иные... хм, индивиды, также имевшие своё особое мнение, идущее вразрез с тем курсом, по которому двигалась империя. Именно империя, а не то слабое и зависимое нечто, которое они желали сделать из России, как уже попытались тогда ещё в 1825 году. К счастью, не получилось. Но то была лишь первая попытка, уж мне ли этого не знать.

Мыслей хватало. Только где взять время на полное их обдумывание? Особенно сейчас, когда недолгое путешествие по улицам столицы окончилось и закрытый экипаж остановился во внутреннем дворе бывшего Белого дома КША, а ныне Малого Императорского дворца, в котором жил и даже пытался по-серьёзному вникать в дела управления империей Владимир Александрович Романов, в шестнадцать лет ощутивший на своей голове тяжесть короны. Короны, на которую он по своему положению аж третьего сына Александра II имел очень мало шансов. Особенно учитывая тот факт, что оба его старших брата, Николай и Александр, отнюдь не разочаровывали своего отца уровнем разума и умения себя поставить. Да, в России его тоже ожидало светлое будущее, но не корона и прилагающаяся к ней власть. Так что за шанс юный Романов ухватился обеими руками, с ходу согласившись на некоторые жёсткие условия, которыми будет обставлено его правление. Конституция, несменяемость немалой части доставшегося кабинета министров и его председателя, заранее оговорённая невеста, будущая императрица. Иные, менее значимые факторы. Понимал, стервец, что со временем некоторые прутья золотой клетки могут ослабнуть сами по себе, насчёт же изъятия либо ослабления других можно будет договориться. Пока же Владимир вёл себя воистину безупречно и даже сверх того.

Что значит «сверх того»? Его абсолютно искреннее желание учиться управлению доставшейся империей, готовность слушать и слышать советы, после чего принимать их. Попытки найти общий язык со всеми важными персонами и расположить их к себе, вместе с тем не ставя себя в однозначно зависимое положение. Ну и сбор информации обо всех и обо всём, куда ж без этого важного элемента. Плюс полная поддержка оставшейся в России семьи, что готова была предоставить и немалую толику денег, и разного рода документацию, помогающую заручиться дополнительными рычагами воздействия. А рычаги бывали разными!

– Приехали, командир, – гулко так рыкнул О’Рурк, открывший дверь снаружи. – Чего прикажете дальше?

– Как и всегда. Сопровождать.

Улыбка на грубом, не особенно-то и озарённом интеллектом лице ирландца. Вот уж действительно, как был по своей сути сержантом «диких», так и остался, несмотря на то что низший офицерский чин по совокупности заслуг таки да получил. Только вот следующий шаг по перенесённому из российской империи «Табелю о рангах» он уже вряд ли сделает. Не с его довольно ограниченным интеллектом и узким кругозором. Хотя... О’Рурк и так был более чем доволен своим взлётом. От нищего эмигранта без каких-либо внятных перспектив до личного охранника одного из первых лиц империи – удачный путь, дающий огромные возможности пока не существующим детям.

Иду к главному входу дворца, а попутно любуюсь на общее оформление как самого строения, так и на изменения прилегающей территории, как водится, ограждённой от внешнего мира высокой оградой. Прежний полуаскетический минимализм времён республиканства постепенно замещался элементами иных стилей, благо недостатка в хороших архитекторах не имелось. Российские, испанские и из местных колоний, имеющие свои особенности и пристрастия. Конечно, полностью они себя смогут показать не тут, где не было перестройки как таковой, а скорее всего лишь добавление элементов декора, а при строительстве уже полноценного дворца. Не по лекалам Зимнего в Санкт-Петербурге, само собой разумеется, иного, но не менее величественного, олицетворяющего собой мощь новой империи.

Мощь, величие, размах. Собственно, эти три фактора незримо реяли над всем Ричмондом, который активно разрастался, достраивался и перестраивался, начав это благое дело, ещё когда стало понятно, что война с США близится к победному концу. А уж потом, после сперва победы, а затем и преобразования республики в империю... Хлынувшие сюда денежные потоки из Европы вкупе с контрибуциями от янкесов пролились, словно ливень на заметно пересохшую почву, вызвав бурный рост. Чего? Да почти всего, от новых особняков и гостиниц до фабрик, борделей и разного рода баров с ресторанами. Ричмонд реально рос во все стороны, превращаясь из довольно убогого и провинциального по меркам Европы городишки в нечто, способное лет через десять стать настоящей столицей империи. Разумеется, если приложенные силы будут правильно использоваться, доводиться до ума и подкармливаться большим количеством золота и понимающих людей. Ну да это везде так.

Дворец. Теперь это действительно напоминало дворец, по крайней мере изнутри. Довольно простенькие интерьеры времён до Конфедерации, незначительный период правления Дэвиса, этого первого и последнего президента. Затем переходный период, когда ставший символом победы в войне Борегар начал мало-помалу трансформировать бывший Белый дом в нечто более пригодное для не республики, но империи, создание коей было уже предопределено, просто оставался вопрос с личностью императора. Ну и совсем недавнее прошлое, когда всё прояснилось, и тем паче Владимир Александрович Романов прибыл в Ричмонд со всей своей немаленькой свитой. Свита, к слову сказать, так тут и осталась, прилагая предельные усилия встраивания в империю, слияния элиты Юга и себя самих. Ой не зря среди свитских подавляющая часть что мужчин, что прекрасных дам были в свободном от брачных уз состоянии. Император Всероссийский прекрасно знал о силе влияния через брачные узы, равно как и о желании джентльменов Юга стать аристократией не скороспелой, а крепко связанной с теми родами, чьи корни уходят далеко в глубину веков и подтверждают это «Бархатной книгой» либо «Готским альманахом».

Прислуга опять же. Новая, не чета старой, способная прикинуться чуть ли не бесплотными тенями, с многолетним опытом подобной работы. Тоже, как и следовало ожидать, привезённая из-за океана. Они были везде, но не раздражали своим видом, а также не заставляли меня напрягаться сверх обычного, ощущая подобную способность у незнакомых людей. Взять тех же «диких», некоторые из которых также обладали способностью красться ясным днём, будто диверсанты на ночной прогулке. Мастера своего дела, особенно если брать индейскую составляющую, представители которых мало-помалу передавали сложную науку своим сослуживцам.

«Диких» тут вообще хватало, как и в любых других местах столицы. Некогда чисто военная структура распространилась очень широко, сперва став костяком министерства тайной полиции, а затем, не удовлетворившись зоной покрытия, вытолкнула из себя и несколько чисто гвардейских подразделений, которые именовались полками, но пока не доросли до штатного расписания. Впрочем, тут вопрос был не в желающих заполнить пустые вакансии, а в уровне кандидатов. Абы кому подобное не доверить, так что время терпит, да и пустые места пусть пока останутся. Лучше заполнить их настоящими профи, а не осетриной второй свежести, как порой поступают очень и очень многие. Особенно странным, как по мне, выглядит ситуация, когда гвардией начинают называть части, состав коих и в бою-то побывать не успел. Нет, я всё понимаю относительно уровня начальной подготовки, проверенности морально-волевых качеств, уровня мозгов и прочих нюансов, но не обстрелянные части – это по-любому элемент риска. К счастью, у нас и пока с этим всё хорошо, и на будущее есть вполне себе подходящий рецепт. Циничный, довольно жёсткий, зато гарантирующий, что элитная часть войск не останется без полноценной боевой практики.

Далеко не первый раз появляюсь здесь, чуть ли не каждый второй день то тут то там по самым разным поводам и причинам, а пока так и не привык к новому облику здания. Вот уж и впрямь многое зависит от того, какое назначение у места, кто находится внутри и что просматривается в будущем. А будущее республики очень отличается от имперского, с какой стороны ни посмотри. Очередная открывающаяся передо мной дверь и... Знакомые всё лица, хоть покамест и не в полном составе.

– Доброго дня, джентльмены и единственная присутствующая леди, – приветствую собравшихся, после чего устремляюсь в сторону беседующих Джонни и Марии.

Эта парочка всегда найдёт массу поводов для того, чтоб языками зацепиться. Общие профессиональные интересы сочетаются с повышенным любопытством сестрёнки, равно как с её же желанием быть в курсе последних новостей. Джонни же как раз и любит фильтровать поступающие к нему на стол выжимки слухов, сплетен и прочей чешуи, чтобы получить в итоге несколько крупиц настоящего золота. И раньше неплохо умел, а сейчас так и вовсе наловчился. Матерым зверем тайного сыска становится мой друг с весьма неоднозначной репутацией и сложным прошлым. Зато и страх иудейский врагам империи внушать умеет.

А вот что Вилли Степлтона, что его жены, по совместительству второй моей сестры, Елены Станич-Степлтон, сейчас нет. И вообще нет в пределах что Ричмонда, что империи, что целого континента. Они сейчас в свадебном путешествии обретаются, пусть и на землях опять же имперских. Только империя эта не американская, а Российская. Что Елена там никогда не была, что Вилли. Последний так и вовсе не ожидал и не планировал когда-либо оказаться в далёких и местами сурово-северных краях, привыкнув почти всё время своей жизни проводить в куда более мягком климате американского юга. Но вот пришлось... или довелось, тут уж как посмотреть.

– И всё-то вам друг с другом беседовать, – хмыкнул я, подойдя к по уши завязшей в делах тайной полиции парочке, не связанных иными узами, помимо крепких дружеских. – Наверняка о тех самых гадостях, от которых и на службе не продохнуть.

– О них, братец, – не то промурлыкала, не то прошипела Мари, довольная тем, что теперь не просто занимается любимым делом, но ещё и поднимается вверх по иерархической лестнице империи. До полноценной дамы в генеральских чинах ещё далеко, но и направление верное, и скорость подобающая. Плюс пара орденов на груди. Не самих, а лент, их символизирующих, понятное дело. – Так и сегодняшнее наше собрание посвящено тоже не благоуханию оранжерейных цветочков. Политика порой пованивает, а порой просто смердит.

– «Парфюмерия» дипломатических ритуалов и красивых слов всё скроет.

Киваю, соглашаясь с Джонни. Уж он-то, на правах моего заместителя, владеет всей без исключения информацией именно по положению, а не по особой доверенности, как Марии и ещё некоторых персон. Ай, да почти все тут собравшиеся знают более чем достаточно, посвящены во многое и даже сверх того. Хотя тот же Пьер Густав Тутан де Борегар, имперский канцлер, де-юре второе лицо после императора, тот пускай и имеет полный доступ к государственным тайнам, но вникать стремится далеко не во всё. Военные дела – это всегда пожалуйста и с предельным удовольствием. А вот изнанка имперского бытия, тут он с большой разборчивостью документы изучает, от некоторых не то что отмахиваясь, просто предпочитая перекладывать их на чужие плечи. На мои с Джонни, иногда на Тумбса с Пикенсом, министров, соответственно, иностранных дел – тут его так и продолжали называть госсекретарём, чтобы путаницу не вносить – и промышленности.

Раскланиваюсь с канцлером, обмениваюсь несколькими общими фразами, после чего оставляю того блаженствовать с бокалом вина, сигарой и в объятиях мягкого кресла. Пусть наслаждается плодами победы в войне и собственным положением, вполне заслуженным. Сейчас он по большей части символ, но все понимают, что по всем военным вопросам всегда готов и с предельным энтузиазмом.

Стоящий у окна Пикенс, бывший дипломат, бывший губернатор и нынешний министр в области, о которой хорошо может судить лишь в общестратегическом плане. Собственно, прекрасно это понимает, потому и подобрал себе заместителей такого рода, которые знают толк именно в промышленных вопросах и не стесняются спорить с непосредственным начальством, порой просто просвещая его в узких вопросах. Более чем разумный подход и, сверх того, единственно верный в его случае.

– Виктор, подойдите ко мне, – отметив, что я двигаюсь примерно в его сторону, вымолвил Пикенс.

– Уже здесь, Фрэнсис. Рад видеть вас в добром здравии и передайте от меня наилучшие пожелания вашей прекрасной супруге. Всё собираюсь нанести визит, вот только дела. Потому и встречаемся большей частью тут или в иных местах, когда приём или бал случается. Но я уверен, что супруга ваша довольна... оживлением светской жизни.

– Надеялась сама поехать в Санкт-Петербург, а частица этого прекрасного города пришла к нам сама, – не мог не подметить изменения старый, опытный дипломат. – Была моя Люси женой посла, а стала одной из опор светского общества здесь, в Ричмонде. Столица.

– Имперская, а не республиканская.

– И это тоже. Виктор. Быстро меняется мир. Единое государство, раскол, сецессия, война...

– Победы, взлёт, созданная нашими руками империя, в которой все действительно того достойные получили возможности для себя, детей, внуков и так дела по нисходящей линии. Нам с вами грех жаловаться, в отличие от тех же янки или мексиканских республиканцев. Первые втоптаны в грязь, где им самое место. Вторые и вовсе вынуждены были бежать, спасая собственные прокопчённые под жарким солнышком шкуры. А мы, с позволения сказать, сейчас на коне и продолжаем скачку.

Министр покивал, соглашаясь, но потом откомментировал:

– Скачки – это ладно. Главное, чтобы они не перешли в родео. Я намедни с госсекретарём за кофе и картами посидел вечерком. Так вот наш Роберт серьёзно обеспокоен, считает, что тучи сгущаются. Пока не над нами, это я знаю. Но вот союзники, к происходящему у них приглядеться стоит.

– Резиденты и в России, и в Испании бдят. И по чисто дипломатической линии, и по моей, тайной. Держим, так сказать, руку на пульсе. И вы правы, Френсис, есть некоторые нехорошие тенденции. Жаль, что сегодня мистера Тумбса нет.

Тут Пикенс лишь пожал плечами. Дескать, над случайностями мало кто властен. Невеликая проблема обычная простуда, но если человек получил от неё в подарок повышенную температуру, хреновое самочувствие и постоянный чих на ровном месте, то лучше ему и впрямь дома отсидеться, под наблюдением врача и в компании различного рода лекарств.

Остальные министры отсутствовали, но исключительно по причине того, что нынешнее собрание являлось, скажем так, неофициальным, а вдобавок посвящённым той части дел государевых, которая порой выглядит – да и является, чего уж там – весьма нелицеприятной. Политике оно было посвящено! В полной мере этого слова.

Все ли собрались? Почти. Помимо отсутствующего по уважительной причине госсекретаря – функции коего в немалой степени замещал Пикенс по понятным причинам. Оставалось дождаться лишь одного человека, без которого начать было ну никак нельзя. Кого? Императора Американского Владимира I Романова, само собой разумеется. Вьюнош не бледный, но со взором горящим, а также увлекающимся, уже успел показать себя готовым вникать во ВСЕ дела империи, а не только в те, которые отличались сколько-нибудь пристойным уровнем. Даже на Базе побывать несколько раз сподобился, причём и на нижних уровнях тоже. Видел, так сказать, изнанку нашей работы, направленной на поддержание безопасности империи и населяющих её граждан. Граждан, а не подданных по причине наличия вполне себе развитой, пусть и несколько переоформленной в сравнении с изначальной американской конституции.

Стоило ли удивляться подобному? Не слишком, учитывая мои знания о его пути в привычной мне исторической ветви. Жёсткий, волевой, готовый силовыми методами давить бунтовщиков и уж точно не склонный к моральным рефлексиям и пагубным компромиссам в тех вопросах, которые являлись ключевыми. Тот самый мятеж 1905 года был подавлен при его активнейшем участии. Великий князь без сомнений и колебаний бросил на подавление мятежа опору империи, гвардию, и не думая обращать внимание на тявканье разного рода либеральствующих, а тем паче сторонников господ р-революционеров. Вот гвардейцы и раскатали ублюдков тонким слоем. Одно жаль – не дали развернуться князиньке по полной, да и сразу после «под давлением общественности» выперли в отставку. Зря, очень зря, потому как именно этот представитель династии был наиболее адекватным и умеющим понимать складывающуюся обстановку и правильно на неё реагировать.

Но это там, а здесь... Здесь у юного императора имелись шансы стать ещё более крепким и к тому же чувствующим за спиной целую империю. Вот, кстати, и он. К счастью, тут дворцовый этикет был серьёзно упрощён под прикрытием того, что «новой аристократии» крайне сложно будет быстро и без проблем научиться принятому в том же Санкт-Петербурге. Спорить же с теми, у кого в руках так и оставалась большая часть власти, Владимир Александрович не собирался. Вдобавок для шестнадцатилетнего юноши вся эта хрень с замысловатым этикетом... ни разу не были близки сердцу и душе. А тут такой роскошный повод облегчить жизнь не только здешней элите, но и самому себе.

Явление императора народу. Ну ладно, не народу, а лишь части высших сановников империи, но это мало что меняло. Владимир, по молодости лет, явно считал необходимым даже в таком обществе держать себя на пределе возможного, всеми своими словами и поступками показывая и доказывая, что он действительно император, а не просто сидящая на троне кукла. Хороший подход, правильный. Именно таким он и нужен был, потому именно его и выбрали из всего списка кандидатур.

– Ваше императорское величество, – склонился в поклоне Борегар, а за ним и остальные. Император... а значит и церемониал должен присутствовать, пусть минимальный, но искренний. Думаю, что Владимиру ещё там, в Питере, родичи и наставники преподали уроки, по итогам которых тот должен был научиться опознавать лесть высокой и средней степени.

– Рад видеть вас, господа и дама, – взгляд императора поневоле остановился на уже хорошо знакомой ему Марии. Нет, оно и понятно, фигурка у сестры ой как неплоха, а у парня гормоны из ушей. Недаром несколько прибывших из Питера представительниц древних и благородных родов замечены за согреванием императорской постели. Частом согревании. – Прошу без излишних церемоний. Мы собрались здесь, чтобы... Прошу вас, канцлер.

Канцлера, то бишь Пьера Борегара, ныне герцога Геттисбергского, просить и не требовалось. Он знал, что должен был открыть сегодняшнее собрание в узком кругу. Вымолвив первые слова, начав обсуждение того, ради чего сегодня собрались. Кто-то предпочёл присесть, некоторые продолжали стоять. То самое «без излишних церемоний» позволяло вести себя относительно свободно, ограничиваясь лишь естественными для Юга, а ныне Американской империи рамками приличии, к тому же подвергшимися тлетворному воздействию родом из начала XXI века.

– Мир меняется, – начал необходимое вступление Борегар. – Не только на нашем континенте, но и в пределах Европы начинается то, что мистер Станич немногим ранее назвал «большим переделом». Образуются новые государства, меняются границы существующих, и это только начало. Наша империя обязана принять в этом переделе активное участие. Если этого не сделаем мы, другие получат все выгоды.

– Послевоенный период, – тяжко вздохнул Пикенс, глядя то на Борегара, то на императора, то в потолок, на роскошную люстру с хрустальными подвесками, сейчас, понятное дело, не горящую по причине светлого времени суток. – В Сенате и Конгрессе найдутся те, кто будет... ворчать.

– Реки золота, наполняющие казну, оставят ворчание всего лишь ворчанием. Министр Меммингер грамотно использует доходы по контрибуциям, с золотых приисков, экспорта хлопка и не только.

Мари стесняться не собиралась, по полной используя своё присутствие на подобных встречах. Равно как и своё положение дамы, которую... для джентльменов сложно перебивать без веских причин. Да и месяц назад таки да продавленный закон о предоставлении женщинам права голова на выборах всех уровней неслабо так поднял её авторитет и узнаваемость. Ведь именно она, Мария Станич, стала символом и лицом проведённой в империи реформы. Как ни крути, а первая женщина в государстве, достигшая не просто известности, а высокого чина и вполне официального статуса, да к тому же в самом министерстве тайной полиции.

Император благожелательно кивает, пользуясь очередной возможностью высказать своё расположение моей сестричке, после чего сам включается в разговор.

– Я изучил отчёт, поданный министром финансов, о состоянии дел в империи. Ему передана личная благодарность и пожелание и дальше служить столь же преданно и действенно. Отсутствуют какие-либо долги, а притока средств хватает как на текущие нужды государства, так и на различные прожекты.

– И ведение... военных операций. Нынешней и будущих.

– Их тоже, граф, – согласился Владимир с замечанием Джонни, который, как и все тут присутствующие и не только, оброс не только чином, но и титулом, и орденами. – О войнах я и хотел поговорить. О Гаити, с которым мы уже воюем, а ещё о других войнах, которые начались или скоро начнутся в Европе и других местах. Виктор?

Почему ко мне обратились по имени? Как к будущему родственнику, ведь помолвка моя с Ольгой Романовой, великой княжной и внучкой императора Николая I, уже состоялась, осталось лишь подождать её шестнадцатилетия, дабы перейти от помолвки к свадьбе. Такого рода договорённости не нарушаются в принципе. Себе дороже выйдет, да и репутация монарших домов это не абы что. Особенно таких, которые вот уже не первое столетие входят в первую пятёрку мира по силе и могуществу.

– Гаити как фактор силы ничто, меньше, чем загнанная в угол крыса. Тамошних негров раздавят, причём показательно, используя процесс как послание нашим самым отдалённым недоброжелателям. И как некий укор европейским державам, которые давно должны были убрать скопившийся на заднем дворе мусор. Очень давно, начиная ещё с момента резни всего белого населения в 1804-м.

– Послание императору Наполеону III?

– Да, мой император, – позволяю себе тень улыбки, адресованную именно что французскому властелину. – Он поймёт. И английской королеве, которой также не следовало бы принимать в одной из своих колоний столь омерзительное существо, как «император» Фостен I, судьба которого сейчас висит между, прошу прощения за каламбур, виселицей и расстрелом у ближайшей стенки. Хотя нет. Не ближайшей, а одной из стен в центре Порт-о-Пренса. Того самого города, который он и его выродки оскверняли собой долгие годы.

– И время, для этого необходимое...

– Недели, вряд ли больше месяца, – для ответа особых раздумий и не потребовалось. – Уже сейчас эскадра контр-адмирала Сэммса должна была обстрелять Порт-о-Пренс и обеспечить высадку десанта со средствами усиления. В её задачи входит также блокада побережья, дабы помешать «императору» и его «графам Омлетам» и «баронам Бульонам» убежать обратно на Ямайку или в иные безопасные для них места. Открытый процесс над этим мусором лишь повысит авторитет империи. За эти же несколько недель нашими и союзными испанскими войсками будет взята под контроль большая часть гаитянской территории. Это не война, а так, лёгкая прогулка, этакое сафари на райском острове.

Одобрительные смешки собравшихся, прошедших через войну, видевших там творящееся или уж точно прикоснувшихся к ней. И понимание на уровне разума от самого Владимира Романова. Он о войне покамест лишь слышал, а вот бывать там или даже близ неё не доводилось. Ну да какие его годы... успеет ещё, с нашими-то обширными планами.

– По предварительным договорённостям с королевой Изабеллой Испанской мы, ваше величество, получаем сам Порт-о-Пренс и те земли Гаити, которые находятся южнее. Это несколько более трети всей территории. Остальное отходит испанской короне. Готов вас заверить, что наши испанские союзники не станут серьёзно пересматривать достигнутые договорённости, это не в их интересах.

– Генерал Смит верно говорит, – продолжала развитие поднятой Джонни темы Мария. – Империя получит нужные земли и очень выгодный для базирования наших эскадр порт. Морской министр уже готовится использовать гавань Порт-о-Пренса для постоянно базирования части кораблей. Главная проблема – это население, которое будет изначально враждебно настроено, и попытки наладить взаимодействие с которым лишены смысла по целой связке веских причин.

– Негры!

– Да, канцлер, негры, – хищно оскалилась девушка. – Духовные братья и сёстры тех, которые устроили «Винчестерский кошмар» и у себя ещё большие кровавые беспорядки. Потому суд над замешанными в убийствах белого населения, своего Санто-Доминго. А после этого – тем, кто не уберётся быстро и по собственному желанию – предложить выкуп собственности по не слишком высокой стоимости и предложение покинуть новую провинцию империи в течение одного-двух лет. Пусть убираются хоть на Ямайку, хоть в так любящие их США, хоть ещё куда, нам до этого дела быть не должно. Министерство тайной полиции готово провести соответствующую мотивацию, ускоряющую реализацию этого плана. Тогда мы уменьшим количество враждебного населения, и к тому же не испортим свою репутацию в глазах европейских держав. Добровольность выбора останется неприкосновенной.

– Подтверждаю, – кивнул я, тем самым «визируя» сказанное сестрой.

– Поддерживаю.

Это уже Борегар высказался с абсолютно серьёзным выражением лица. Тоже помнит виды Винчестера и показания выживших свидетелей творимого «свободными полками» беспредела. Ну а за канцлером и остальные присутствующие теми или иными словами подтвердили одобрение плана. Дело было лишь за императором. А он, если что, ни разу не копия своего старшего брата. Того, который теперешний цесаревич, Николай Александрович, «славный» либеральными завихрениями в голове и изрядно подпавший под влияние не то франкофилов, не то англоманов, не то сразу двух этих придворных фракций.

– Передайте в канцелярию приказ подготовить указы. Я их подпишу, внеся изменения, если таковые понадобятся. Вы, канцлер, поможете в этом. – Дождавшись, когда Борегар встанет и, поклонившись, подтвердит свою готовность всё это сделать, император продолжил: – А сейчас о войнах начавшихся, идущих и тех, которые скоро начнутся. Сегодня наша встреча проходит без военного министра, поэтому я попрошу вас, Виктор, вновь напомнить собравшимся о них.

– Извольте. Начало этого месяца было ознаменовано войной Прусско-австрийкой коалиции против Дании за обладание Шлезвигом и Голштейном. Датский король решил, что может толковать знаменитый «ребус» в свою пользу, но, к удивлению своему, обнаружил, что ни Австрии, ни Пруссии подобное толкование не по душе. А поскольку вмешиваться в войну на его стороне никто не собирается, то «показательная порка» будет совершена довольно быстро и с печальными для Дании последствиями. Силы слишком уж неравны.

– Наши с этого выгоды?

– Поставка Пруссии малой, пробной партии винтовок системы Спенсера и пистолетов типа «вулканик», но разработанных уже мистером Спенсером с моим скромным участием, должна продемонстрировать прусским генералам и особенно их штабистам, что это стрелковое оружие куда лучше их игольчатого творения, которое выигрышно смотрится лишь в сравнении с тем кремневым хламом, которым до сих пор вооружены австрийские солдаты. Также может появиться ещё один потенциальный союзник в Европе. Пруссия является природным врагом наполеоновской Франции.

– Рейнские земли, – хитро прищурившись, напомнил о болевой точке для пруссаков Пикенс. – И ещё притязания Наполеона III на постепенное притяжение, а затем поглощение немалой части южногерманских земель. Госсекретарь ведёт активную переписку с Отто фон Бисмарком. И не он один.

Это уже камешек в огород министерства тайной полиции. Ну так это особенно и не скрывается... от узкого круга лиц.

– Я доволен. Перспективно и по продаже оружия, и по Бисмарку, – милостивое наклонение императорской головы состоялось. – Продолжайте, Виктор.

– Возня Британии, Франции и Нидерландов у японских берегов. Большие силы туда не отправляют, понимая, что всё равно додавят островитян, заставив заключить мир на своих условиях.

– Дикари, – скривился Борегар. – Будет у британцев новая колония. Или не будет, там и брать нечего, нищета и никаких ресурсов, кроме ловли рыбы у берегов. Станут продавать им бросовой ценности товары за большие деньги, как всегда.

Логично рассуждает Пьер, да только со своей колокольни. Человек этого времени, он никак не мог проникнуть взором в будущее, чтобы увидеть уровень угрозы, исходящий с этого острова и от клятых японцев, доставивших охренительное количество проблем многим, очень многим европейцам да и всей цивилизации. Не его вина в неумении разглядеть волчьи ямы под внешне безобидной травкой, но моя прямая обязанность в том, чтобы сделать здесь и сейчас закладку на будущее. Незаметный знак сестрёнке, и вот она озвучивает как бы свой, а на самом деле общий взгляд на постепенно вырисовывающуюся, пусть покамест и незаметную, проблему.

– В начале века великий император Наполеон I говорил о Китае очень здравые слова: «Здесь лежит спящий гигант. Пусть он спит. Если он проснётся – он потрясёт мир». Британцы не зря делают Китаю опиумные впрыскивания. Я опасаюсь, что Япония может оказаться очередным спящим чудовищем, которое пока недооценивают. Нужно следить, если что, вовремя реагировать.

– Посольство, – подхватил Джони. – А ещё торговая миссия. Небольшая, не поставляющая какие-либо современные вещи, станки и тем более оружие. Зато при торговле можно видеть многое. Иногда то, что обычные дипломаты не узнают или не купят.

Эти, по мнению Владимира Романова, «незначительные действия» были целиком и полностью отданы на откуп хоть ведомству госсекретаря, хоть моей конторе. Ожидаемо, более чем приемлемо, но в то же самое время немного тоскливо. Печально осознавать, что без моего послезнания спохватились бы лишь тогда, когда островной дракон не просто вылупился, но и расправил крылья, и научился плеваться разрушительной силы пламенем. Сейчас же – шалишь! Тут главное наблюдать, чтобы вовремя успеть подрезать крылья, вырвать клыки и огненную железу, а заодно и яйца тупым ножиком вырезать. И будет тогда такой малюсенький толстенький дракончик, сидящий на вершине Фудзиямы и предлагающий гейш и саке по сходной цене. Самое оно для потомков Аматерасу и будущих создателей на книжных страницах тентаклевых монстров, гурятины с лолилюбством и прочей хренотины.

Меж тем я переключился с Европы на Южную Америку, а именно на зарождающийся конфликт между Парагваем и Бразилией.

– Будут делить Уругвай, – этими тремя словами можно было передать всю суть конфликта между двумя куда более мощными странами. – С одной стороны бразильский император, с другой – парагвайский диктатор Франциско Лопес, превративший свою страну чёрт пойми во что, этакий порочный плод военного лагеря и секты с собой во главе. Но самое интересное в том, что британские банки уже стали закачивать в экономику Бразилии немалые суммы. Займы, понятное дело, причём на условиях, с которыми император Педру II полностью согласен, да и его финансисты тоже.

– Бойтесь данайцев, дары приносящих, – саркастически хмыкнул Пикенс, попутно подливая в бокал херес. – Сити просто так никого не будет откармливать. Значит, они поставили на Бразилию.

– Сомнительно, – парировал Джонни, также бывший в курсе моих «размышлений и анализа», то есть выданного за оные послезнание и банальный здравый смысл. – Сити сейчас покорно короне так, как давно уже не случалось. А королева Виктория и лорд Пальмерстон с крушением доктрины Монро заинтересованы в странах Латинской и Южной Америк. Парагваем правит умеющий говорить и внушать доверие вперемешку со страхом Лопес, но он пытается сделать страну самодостаточной, а не поставщиком сырья. Бразилия тоже хочет стать ещё влиятельней, чем сейчас. Сила на силу даст...

– Взаимное истребление, – подвела итог Мария. – Британцы, по нашим сведениям, будут помогать Бразилии в аптекарских дозах. И готовятся впутать в войну ещё и Аргентину, чтобы уравновесить сильную парагвайскую армию.

– И в этой ситуации нам лучше...

Император намеренно не закончил фразу, подвесив её в воздухе. Предлагал собравшимся самим закончить предложение, в меру своего понятия и разумения. Неплохой ход, показывающий, что он уже не мальчик, но муж. Юный, с недостатком практического опыта, но имеющий амбиции. А ещё чуть ли не облизывающийся на довольно откровенное декольте Мари.

– Ждать и наблюдать, – процедил Борегар, взирающий на ситуацию с позиции склонного к авантюрам полководца. Удачная, кстати, позиция в конкретном раскладе. – Сможем сами помочь тому, кому сочтем нужным, когда обе стороны как следуют изобьют друг друга. Или найдём подходы через испанских союзников.

– Бразилия была португальской колонией, канцлер.

– Знаю, ваше величество. Но есть Парагвай, Уругвай, может Аргентина. Они – испанские колонии. Бывшие, а может и будущие. Частью. Ситуация с Гаити многое покажет.

Ага, особенно степень возрастания аппетитов королевы Изабеллы! Эти слова не прозвучали, но все и так поняли, что не было произнесено вслух. Да и сама идея выждать до поры понравилась всем, кроме разве что Пикенса. Он, по своей осторожности, вообще не хотел бы вмешательства империи в назревающий конфликт. Точка зрения, имеющая право на существование, но... маловыгодная для того государства, которое только-только оперилось и теперь нуждается в упрочнении своего положения на международной арене. Особенно если на горизонте маячит пусть и не горячее, но таки да противодействие политике Британии, Франции, может и ещё кого несколько меньшего калибра. Янкесов сюда приплетать смысла уже не имеет – они вот-вот станут даже не вассалами, а частью «империи, над которой никогда не заходит солнце».

Собственно, основные темы, которые должны были быть подняты на этом небольшом собрании, оказались обсуждёнными. А раз так, то оно потихоньку так свернулось, перейдя сперва в разговор на общеполитические темы, а потом... Потом притомившийся Владимир воспользовался своим императорским статусом и вежливо так объявил, что вынужден заняться иными, но несомненно важными государственными делами. В частности, поработать с накопившимися документами, требующими его личного изучения.

Затем, понимающе улыбаясь, испарился Борегар, следом Пикенс, а мы остались в совсем уж узком кругу: я, сестрёнка да Джонни.

– Знаю я, какие у него документы прочтения дожидаются. С большой такой грудью, которая едва корсетом сдерживается. Или с грудью поменьше, но с затейливой фантазией, много чего из земель французских и итальянских вынесшая. Но кому я говорю это, Вик, ты сам в этих делах большой мудрец. Вайнона хоть и не болтушка, но мне и Елене мно-огое порассказала.

Это она что, смутить меня думала? Меня, интернетом закалённого и многие злачные заведения рубежа тысячелетий посетившего? Аж улыбаюсь, причём абсолютно искренне, от всей широкой души. И Мари тоже. Понятно, подколка обыкновенная, на которые она всегда горазда, особенно в последнее время. Компенсирующий рабочие будни эффект. Нормально.

– Мне хоть когда-нибудь удастся заставить его покраснеть?

– Вика-то? – радостно оскалился Джонни. – Он краснеет, только если долго сидит под солнцем да ещё, как говорили его подружки, в несколько интимной обстановке. Тебе этого не увидеть, ты его сестра.

– Зато ты... Ты краснеешь, – обвиняющий перст ткнулся в грудь Смита. – Стоит тебя о Сильвии порасспрашивать или о сыне, маленьком Филе, так сразу краской заливаешься.

Пошло-поехало. Вот уж действительно два сапога пара. А Джонни порой реально краснеет, когда мои сёстры пристают с вопросами насчёт Сильвии, в девичестве Мак-Грегор. И это при том, что они с ней хорошие подруги с самого детства, знают друг о друге почти всё и делятся самым разным. Очень разным, однако. Джон вроде и должен это понимать, но... всё равно забавно.

– Ну что, предлагаю к нам в гости на пару часиков. Согласен, амиго?

– И согласен, и надо. Найдутся и такие темы для разговора, которые не тут, не в императорском дворце поднимать.

Серьёзен мой друг и заместитель, но у него на то есть причины. У всех нас есть – семейства Станичей и совсем уж близкого круга, в который Джон входит однозначно и безвариантно. Да и Вайнона ждёт-с, наверняка пылая естественным для неё любопытством. Скоро как присядет мне на уши, так не отцепится до тех пор, пока не получит очень подробное описание происходящего.

Вайнона. Возможно, тут дело в её индейской крови и своеобразном воспитании, но эта девушка приняла сложившуюся ситуацию... естественно, что ли. Политический брак? Дело житейское, но только если я не собираюсь расставаться с ней и ей же пренебрегать. А уж этого я делать точно не собирался. Не после того, что нас с ней связывает и не после того, как чуть было её не потерял из-за тех ублюдков, которые устроили чуть было не удавшееся покушение на меня и Борегара. Оно, кстати, так и осталось пока безнаказанным. Клубок потихоньку распутывался, но эти британцы слишком большие мастера путать собственные следы, то заводя ищущих в тупик, то выводя на подставные либо не слишком-то и значимые цели. Но ничего, ещё поквитаемся. А пока – пора домой. Именно домой, ведь я окончательно прижился в этом времени, оно теперь для меня по-настоящему родное, пусть и не единственное.

Глава 2

Февраль 1864 г., Ричмонд

Некоторые вещи действительно лучше всего обсуждать под защитой родных стен. Особенно учитывая тот факт, что сама столица империи, несмотря на бурный рост и неуклонно повышающийся уровень комфорта, оставалась местом весьма открытым, причём не в лучшем смысле этого слова. Следовательно, чувствовать себя в полной безопасности, передвигаясь по её улицам, могли далеко не все. И это я не про обычных граждан и даже не про мало-мальски высокопоставленных персон. Они-то как раз являлись защищёнными от проблем на достаточном уровне. Криминал? Учитывая почти поголовную вооружённость южных джентльменов, попытка напасть с целью завладения чужим имуществом легко могла кончиться печально для напавших и дать дополнительный заработок гробовщикам. Пусть гроб будет и дешёвым – а из казны иного никто оплачивать не почешется по понятной причине, – но всё денежка.

Так что нет, беспокоиться стоило не о криминале, а об иных угрозах, исходящих от весьма идейного народца. Ну или прикидывающегося идейным, а на деле работающим за большие деньги. Стрелки, бомбисты и прочая шваль – вот чьё присутствие реально беспокоило меня как министра тайной полиции и просто человека, который уже трижды становился мишенью для покушений. Первая попытка привела к гибели Фила Мак-Грегора и ранению Ванессы. Вторая... В клочья разорвало двойника и большую часть сопровождавших его «диких», хотя всю группу бомбометателей взяли, как говорится, со спущенными портками и много ценной информации удалось извлечь. Хотелось бы больше, но наши враги оказались достаточно умными, чтобы пользоваться именно малознающими, пусть и подготовленными, в том числе и идейно, орудиями.

Ну а третий... О, третий раз тоже не обошёлся без сюрпризов. На сей раз покушались конкретно на Борегара, причём за пару недель до коронации Владимира I. Расчёт явно был на то, что устранение первого лица тогда ещё Конфедерации вызовет смуту, раздор и заметно затруднит восшествие юного императора на престол. Исполнителями же были... мексиканцы. Дескать, мстители из числа сторонников бежавшего за пределы Мексики Хуареса, решившие отомстить тем, кто прямо посодействовал уничтожению республиканской формы правления и так далее, и тому подобное. Не стрелки, не бомбисты в прямом смысле слова, а самые настоящие смертники с напрочь промытыми мозгами и единственным желанием «лечь на алтарь революции». Какой? Естественно, против власти аристократии, землевладельцев и вообще монархического строя.

Новаторы, мля! Им не нужно было именно бросать бомбы, то есть ноль подозрения наподобие «упаковки» для бомбы и самого замаха, в момент которого реально бдительная охрана могла подстрелить злоумышленников, пусть и с риском, что взрывчатка таки да рванёт, хоть и не вблизи охраняемого объекта. Достаточно было лишь приблизиться и... несильно хлопнуть по нужному месту на теле, тем самым пробивая капсюль с гремучей ртутью, после чего «большой бум» и все вокруг, включая самого бомбиста, взлетают на небеса.

Вот уж действительно, спровоцировал полёт чьей-то фантазии, мать его! И слава всем богам, что постоянная бдительность агентов тайной полиции позволила выцепить подозрительное шевеление, связанное с прибытием в Ричмонд сразу нескольких подозрительных персон. О нет, они реально пытались затеряться среди немалого количества строительных рабочих, руки которых в изобилии требовались на многочисленных стройках, но... Смертники – это народ особый. Обычные бомбисты тешат себя надеждами, правда разными. Одни всерьёз рассчитывают уцелеть, скрывшись под шумок. Другим нужна та самая особенная слава, когда они со скамьи подсудимых будут вещать то, что считают истиной в последней инстанции. Сперва слава, а лишь потом смерть.

Смертникам же подобного не достичь. Сперва смерть, а уж потом... если и «слава», то смотреть на неё и ей наслаждаться выйдет лишь из иного мира, а на это не каждый пойдёт, ох не каждый. Основных путей подготовки такого рода кадров два: чисто религиозный фанатизм с возможным усилением наркотическими препаратами или же чисто наркота с некоторой идеологической обработкой в качестве фона.

Вот на наркокомпоненте они и влетели. В Конфедерации, да и в образовавшейся на её месте империи любые опиаты и им подобные вещества были под строжайшим контролем и продавались лишь по действительно весомым причинам. Уж головную боль и депрессии, как в некоторых других местах, ими не лечили. Более того, в обязанности полицейских и их осведомителей, платных и добровольных, входило выявление людей, выглядевших, словно они находятся в состоянии наркотического опьянения. На том субчики-голубчики и попались! И попались крепко.

– И опять мой братец в думах глубоких пребывает, – тычок пальцами под рёбра, полученный от Мари, вывел меня из состояния глубокого раздумья.

– Жизнь такая, задумываться заставляет, – улыбнулся я. – С другой стороны, из экипажа сам вышел, тебе выйти Джонни раньше меня помочь успел. Да и до дома своими ногами иду, ни обо что не спотыкаясь. Даже окружающую обстановку отслеживаю, не видя ничего опасного.

– Вечно ты опасности ищешь...

– Не я, Мари, ох не я! Ты же сама понимаешь, что тем, третьим по счёту покушением наши враги не ограничатся. И с упорством и фантазией продолжат прикрываться то мексиканскими республиканцами, то штатовскими аболиционистами, то...

– ...польскими эмигрантами, потом может и вовсе сочувствующими «бедным гаитянцам». Знаю, всё знаю. Но мы ведь сегодня...

– Именно о них и вынуждены будем говорить. Или ты думала, что ещё неделю-другую эта пакость подождёт?

Тяжкий вздох, глаза к небу, но никаких действительно веских возражений. Недолгое молчание, но едва мы оказались в доме, как дробный перестук сапожек – вроде бы и дамских, но в то же время и не очень – ознаменовал прибытие Вайноны. Что тут сказать, индеаночка в своём репертуаре, так и продолжающая использовать предельно приближенную к мужской одежду почти всегда и везде. За исключением разве что спальни. Переубедить её в данном вопросе – помесь подвигов Геракла и сизифова труда.

– Ви-ик! – и на моей шее повисла знакомая такая во всех смыслах девушка. – А я соскучилась.

– Взаимно, – коротко, но нежно целую этот сгусток искренних эмоций, после чего осторожно отцепляю от себя. – Дай хоть переодеться с дороги. А уж потом сперва поговорим, затем отдохнём.

– Тогда пойдём, я помогу.

Угу. Поможет она, как же. Скорее уж присядет плотно на уши и будет то сама болтать, то у меня выспрашивать все подряд, не особенно обращая внимание на то, что скоро и без того всё узнает. Непосредственная душа... в том числе за это и ценю. Более того, даже люблю, хотя и без фанатизма. Хорошее отношение плюс привычка плюс беспокойство – в итоге получается крепко-накрепко приклеившаяся к моей жизни экстравагантная особа, известная практически всему Ричмонду и воспринимающаяся элитой империи... Фаворитка и всё тут, со всеми полагающимися нюансами. Зато не соскучишься, и это действительно важно.

Отбиваясь от Вайноны дозированными порциями интересной для той инфы и сам слушая её комментарии по поводу и без, я быстро, по привычке из времени много лет тому вперёд, привёл себя в порядок. Сменил несколько помятую и запылившуюся одежду, прыснул на себя здешним подобием одеколона – парфюм, мать его, не самый как по мне лучший, но вполне приемлемый – после чего можно было и переместиться в кабинет. Большой кабинет, предназначенный не столько для работы, сколько для посиделок в небольшой компании.

Компания и впрямь была невеликая. Я, Мари, Джонни да Вайнона, причём последняя... Балластом её назвать было нельзя, но и чего-то особенного от индеанки никто не ждал. Может, лет через несколько она и сможет развить умение мыслить стратегически, но покамест увы. Нет, глупой я бы её ни за что не назвал: любовь к знаниям, живость ума, готовность учиться... Отдельные составляющие присутствовали, а вот собраться в единый механизм, необходимый для полноценного участия в делах, никак не могли. Случай, откровенно сказать, весьма распространённый, большинство людей такие, причём отнюдь не из числа низов. Просто так уж карты легли, только и всего. Мне Вайнона нравится и такая, какая есть, да и дело она себе сама найдёт, в этом я даже не сомневаюсь. Правда пока хватается то за одно, то за другое, не в силах выбрать что-либо конкретное. Душевные метания при имеющемся богатстве выбора. Но всё так или иначе связано не с чисто женскими занятиями, это факт. Пример Мари опять же перед глазами маячит, побуждая и привлекая. Не тайная полиция как таковая – у Вайноны характер немного не такой, нет холодной, расчётливой жёсткости и готовности методично давить, аки промышленный пресс – но есть и иные ведомства... или смежные, без которых тоже никуда. Тайная полиция связана с полицией обычной, дипломатией, армией, ещё кое-какими, только организуемыми ведомствами. Есть из чего выбирать.

Когда ты без прекрасной дамы, лучше расположиться в кресле. Когда с наличием оной, то порой кресло способно показаться тесноватым, а вот диванчик – это куда лучше. Разумеется, это я про сугубо домашнюю атмосферу, без присутствия кого-либо постороннего. Вторая половина девятнадцатого века ни разу не начало двадцать первого, а потому многих, практически всех, зрелище девушки в схожей с мужской одежде, да ещё примостившей голову на подушку, что лежит у меня на коленях... Если не шок, то нечто близкое к этому гарантировано. Это Джонни всё пофиг, а Мари уже давно и прочно заразилась моим специфическим мировосприятием. Слуги же, те и вовсе приучены держать язык за зубами, да к тому же проверены-перепроверены. Но вот при наличии в гостях того же Борегара или Пикенса и Вайнона вела бы себя поскромнее, и я бы следил за ней, собой, порой даже Марией. Изменения идут, но постепенно, поэтапно. Вот спустя ещё лет десять... будем посмотреть.

– Начнём разговор о делах наших сложных, – вымолвила было обмахивающаяся веером Мари и тут же, скривившись, попеняла Смиту: – Джонни, ну когда ты перестанешь водружать ноги на стол!

– Не на стол, а на столик, – парировал тот. – Там ничего из еды и выпивки не стоит, специально сюда придвинул, чтобы ты не попрекала.

– Не те нынче графы пошли, – притворно опечалилась сестра, отлично понимающая, что этого обормота не переделать, что вести себя действительно прилично он будет лишь на официальных приёмах, когда это и впрямь необходимо. – А если по делу, то наше громкое послание дошло до королевы Виктории и её министров. В ближайшие дни сюда, в Ричмонд, приедет чрезвычайный посланник Британской империи, один из лидеров Консервативной партии, Бенджамин Дизраэли. Официально для переговоров о прекращении войны между Испанией и нами с одной стороны и Гаити – с другой. На деле же – договариваться о прекращении тайной войны, а также поддержки нами ирландских фениев, которые всего за год сумели стать очень... неудобными для Лондона и особенно интересов Сити.

Слушая это, я лишь улыбался и кивал, попутно вспоминая, с чего всё начиналось. Ирландцы, скажем так, очень сильно не любили Британскую империю, частью которой являлись. И причин для этой нелюбви было предостаточно. Не нужно было углубляться в далёкую историю, извлекать из могил тени забытых и полузабытых предков. Большинству ирландцев из числа молодых и горячих достаточно было всего лишь вспомнить собственное детство. Тем, что постарше – юность. То самое время многолетнего голода. Не неурожая с недоеданием, а самого настоящего голода 1845–1849 годов, после которого население Ирландии сократилось с восьми до шести с небольшим миллионов человек. О нет, далеко не вся убыль пришлась на смерти, многие просто эмигрировали, убегая от голода, нищеты и смертей куда глаза глядят, в том числе и сюда, в Америку. Но всё равно, цифры, доложу я вам, были более чем внушающие. Ещё более внушающие – по причине того, что этого бедствия можно было избежать, прояви в Лондоне хотя бы минимум понимания и здравого смысла. Но нет, желание вытрясти привычные суммы поступлений от налогов победило всё, включая и здравый смысл. Да и расстраивать протестантскую часть ирландской знати, на которую опирались в деле удержания кельтов в узде, тоже не хотелось. А компенсировать убытки из собственных средств, средств короны... Жмотистость где не надо, увы и ах, частенько подводила бриттов. Вот и в тот раз тоже. Из привычной неприязни и недоброжелательства в результате голода и смертей родилась самая настоящая ненависть – в очередной, далеко не первый раз, к слову сказать – которая, как я отлично помнил, не прошла и до родного мне времени. Многочисленные восстания, террор, реки крови с обеих сторон, взрывы, войны в печати и на телевидении. И даже на рубеже нового тысячелетия эта самая вражда лишь приутихла, но угли ещё тлели, ожидая лишь того энтузиаста с харизмой, который как следует дунет на них, раздувая новый пожар.

Сейчас на эти только-только разгорающиеся угли дунули мы. Не забавы ради и не обычной пакости для, а исключительно в качестве ответной меры. Ну нельзя же было оставить без ответки аж три покушения, за которыми понятно кто стоял!

– Похоже, О’Махони и Мигер насыпали перца под хвост как самой Виктории, так и большей части британской аристократии своими недавними действиями.

– И очень сильно, – согласился с моими словами Джонни. – Ты, Вик, хорошо составил с фениями эту негласную договорённость. Три значимые для них цели и одна нужная нам. А от нас только и требуется, что давать деньги и оружие. Ну и принимать у себя семьи тех, кто ведёт борьбу за независимость Ирландии, чтобы у этих рыжих бестий не было страха за судьбу близких.

– Зато Джуде Бенджамину больше ничего нравиться не может. Лежит себе в гробу. Он отдельно, рука отдельно, голова тоже к шее пришивалась, как сказали, – хихикнула Мари. – И те двое членов палаты общин, которые слишком громко кричали о необходимости для Британии покончить с «засильем Романовых по обе стороны Атлантики!».

Что да, то да. Ободрённые действительно серьёзной, пусть и насквозь негласной поддержкой Ричмонда, едва-едва образовавшиеся как организация фении, среди которых «внезапно оказались» несколько инструкторов из числа «бывших» бойцов Конфедерации, развернулись от души. Первым делом против непосредственных виновников не столь и далёкого голода. Во вторую же ударили по нынешним властям, пусть пока и осторожно, на пробу, так сказать. Этого оказалось более чем достаточно, чтобы в Лондоне взвыли, как та собачка, ну вовсе нечеловеческим голосом, после чего решили договариваться по-хорошему. Вот и плыл по морю-океану Бенджамин Дизраэли, в моём мире получивший прозвище Юркий Дизи за абсолютную беспринципность и в то же время способность влезть без мыла в любую жопу, руководствуясь британскими интересами. Ну, в той мере, в которой он лично их понимал. Крайне неоднозначная личность, желавшая сделать для своей страны много хорошего, но одновременно заложивший предпосылки грядущего кризиса, от последствий которого могучая империя так и не смогла оправиться. М-да, это было в иной, родной для меня ветви мироздания. А вот что будет здесь, разве что бесы знают. Да и то далеко не факт.

– Пока не покажешь силу, тебя не воспримут всерьёз. Мы её показали, напомнив, что на любую попытку пролить нашу кровь прольётся точно такая же влага и на их туманных островах. А ещё помогли вызреть большому и гнойному чирью прямо на заднице их королевы. Ирландия – это не проблемы в Индии или других колониях. От Дублина до Лондона совсем невеликое расстояние. Разъярённый десяток фениев с укороченными «спенсерами» и особенно со спрятанным в экипаже пулемётом способен ввергнуть всю империю в хаос. Если им должным образом помочь.

– Но мы этого делать не станем...

– Не станем, сестрёнка, – согласился я. – До тех пор, пока наши лондонские «друзья» вновь не попытаются показать ядовитые зубки, пытаясь сражаться не на войне и не руками тайных служб, а пробуя устранять опасных Британии лидеров бомбами или выстрелами фанатиков либо наёмников. Вооружённый нейтралитет, иного не дано.

– А вот возьмут они и сбросят всю ответственность на тех же янки. Что тогда будешь делать, Вик?

Глас истины, раздавшийся прямиком с моих колен. Вайнона, не мудрствуя лукаво, задала очень уместный в нашей ситуации вопрос. Только ответ у меня имелся.

– Тогда США получат ещё несколько больших проблем, а Британия лишится немалой части своей прошлой/будущей колонии. Нет, ни Виктория, ни Пальмерстон на это не пойдут. Сдаётся мне, нас ждёт череда противостояний на дальних рубежах. Гаити – это так, пробный шар, попытка оценить, на что мы способны и как далеко готовы зайти. Зато вот заварушка в Уругвае, который вот-вот станет ареной противостояния Парагвая и Бразилии – тут возможны самые разные варианты.

– Давай об этом потом подумаем, – лениво протянул Джонни, явно утомившийся после всех сегодняшних хлопот. Ирландцы, этот особый английский посол, другие хлопоты... Успеем ещё с ними намучиться. Предлагаю ещё немного тут посидеть, а тем временем послать курьеров к старым знакомцам. Пусть сюда прибудут. Выпьем, отдохнём. Может, Сильвию уговорю сегодня оторваться от нашего сына и как следует потанцевать. Вон, на Вайнону посмотрите. Она одним взглядом моё предложение одобряет!

Факт, одобряет. Ухитряется кивать, не поднимая головы с колен, и смотрит на меня, что твой котик из «Шрека». И вот что тут поделать? Ясно что, соглашаться.

* * *

Февраль 1864 г., Лондон

Генри Джон Темпл, третий виконт Пальмерстон, чувствовал, что старость, а точнее дряхлость, которой ему так долго удавалось избегать, постепенно берёт своё. Почти восемьдесят лет – срок по любым меркам солидный. А уж то, что ему до сих пор удавалось сохранять полную ясность рассудка, тягу ко всем земным удовольствиям и желание продолжать сии занятия и вовсе было подарком небес. Вот только ноги... Теперь ему постоянно требовалась трость, а то и помощь одного из верных слуг, чтобы, случись что, удержать от возможного падения. Вдобавок ещё речь стала медленной, каждое слово приходилось выговаривать, чтобы не исчезла весомость речей, которой он всегда заслуженно гордился. И усталость... она тоже пугала одним своим напоминанием о неотвратимо приближающемся финале жизни.

Другое дело, что закончить свою карьеру политика на мажорной ноте Пальмерстону очень уж хотелось. Он уже подготовил почву для триумфального возвращения в лоно Британской империи единственной значимой колонии, которая ухитрилась вырваться, причём с боем, но... План был рассчитан на довольно долгий срок, а ждать спокойно и терпеливо – премьер-министр империи всё ещё надеялся лично увидеть, как над правительственными зданиями Вашингтона вновь взовьются влаги великой империи.

Оттого и давление на теперь уже бывшего президента США, Авраама Линкольна, с вежливым требованием поскорее уступить место новому «народному избраннику», который не будет нести на себе печати проигравшего войну неудачника. Требование, конечно, было подкреплено не только ласковыми словами, но и обещаниями в дальнейшем занять важное место в новой властной пирамиде. В качестве же аванса – несколько счетов на большие суммы в лондонских банках, что обязаны были подсластить горечь от потери имеющейся власти.

Что же до состоявшихся минувшей осенью выборов... На них вполне ожидаемо для Британии победил бывший вице-президент, Ганнибал Гэмлин, ясное дело, баллотирующийся от Республиканской партии. Аболиционист, пользующийся поддержкой радикального крыла собственной партии, а также почти всех негров, с определённых пор получивших право голосовать в полном составе. Многочисленные обещания, «мотивирующие подарки» потенциальным избирателям, деньги на которые он в изобилии получал от американских же граждан... только вот сильно связанных с дельцами из Сити. Всё это и помогло одержать весьма внушительную победу, а именно получить более сотни голосов выборщиков при общем количестве в сто девяносто.

Более интересными были конкуренты. Один из них, выдвинутый тем огрызком, которым с некоторых пор являлась Демократическая партия – после выхода из оной всего Юга некогда единой страны – вызывал у понимающих людей лишь невесёлую улыбку. Джордж Бринтон Мак-Клеллан, битый неоднократно генерал, причём битый позорно, не сумевший оказать действительно серьёзного сопротивления армиям Конфедерации. Отсюда и результат, а именно получение менее десятка голосов выборщиков. Если точнее, то аж целых девяти. Позор, провал. Только теперь на политическом поле боя. Пальмерстону было плевать на этого неудачника, равно как и на демократическую партию. Хотя нет, она также была нужна как символ многопартийности, а потому даже её, случись что, придётся подкармливать, чтобы не подохла в корчах денежной дистрофии и печатного забвения.

Словно в противовес этому позорищу третий и действительно важный для Лондона кандидат получил почти семь десятков голосов выборщиков. И это невзирая на то, что партия, от которой он выдвигался, была образована всего несколько месяцев тому назад, чуть ли не специально под довольно неожиданно объявленные внеочередные президентские выборы.

Юнионистский Союз, вот как она называлась. И, исходя из своего названия, партия призывала трезво оценивать ситуацию, в которой оказались США. Раз уж случилось, что собственными силами они никак не могли не то что справиться с Конфедерацией, а ныне Американской империей, а и защититься в случае очередного конфликта, то... требовалось искать союзников. Юнион, то есть объединение ради общих целей, причём с теми, кто говорил на одном языке, был одной крови и мог в достаточной степени понимать проблемы их страны. А какое государство, помимо собственно США и априори враждебной им Американской империи, говорило на английском? Какое государство пусть ограниченно, но помогало как в войне, так и при заключении мира? Правильно, Британская империя.

Слова юнионистов базировались на мощном фундаменте той самой оказанной британцами помощи. Помощи, которую до сих пор продолжали оказывать, пусть и не просто так, а в обмен на выгодные торговые договора. Ну так никто другой помогать и вовсе не стремился, а Соединённые Штаты, ослабленные потерей территорий, бунтами, наплывом негров с Юга и необходимостью выплачивать пусть замаскированную, но контрибуцию, нуждались в этой самой помощи.

Также важную роль играли лидеры юнионистов. Ими стали не какие-нибудь болтуны из числа журналистов, не богачи, владеющие фабриками или обширными земельными участками, а те, кто с оружием в руках защищал США, причём делал это куда более успешно, чем тот же невезучий генерал Мак-Клеллан. Генерал Хайрем Улисс Грант как лидер Юнионистского Союза. Тот самый Грант, которого признавали как опасного и достойного противника такие военачальники Конфедерации, как Джексон, Борегар, Ли. Единственный из североамериканских генералов, кто оказался способен нанести Конфедерации хоть какие-то поражения. Его правая рука и первый заместитель – Уильям Текумсе Шерман. Этот хоть и не получил лавров победителя, но тоже достойно проявил себя в неудачно закончившейся войне. Более того, был потомком одного из отцов-основателей США, что придавало его словам особенный вес, столь значимый в политических играх. Этакая правопреемственность от основания США до сегодняшних дней. Другие высшие офицеры, действующие и ушедшие в отставку. Офицеры простые, солдаты... и все они недовольные как результатом с треском проигранной войны, так и проводимой после её окончания политикой.

Действительность превзошла ожидания, и лорд Пальмерстон признавал это. Он ранее говорил королеве, что им придётся тщательно подготавливать, выращивать под себя и партию, и будущего президента, что приведёт США обратно в империю. Но теперь... Достаточно оказалось незначительной помощи, чтобы Юнионистский Союз не просто образовался и оброс лидерами, но и неожиданно для многих Улисс Грант на выборах занял не просто второе место из трёх кандидатов, но уступил вскормленному аболиционистами Ганнибалу Гэмлину не так уж и много, всего около трети голосов. И это тогда, когда аболиционисты были на взлёте, а простые избиратели ещё не успели толком понять и прочувствовать, чем обернётся для них самих поток хлынувших на территорию США негров из бывших южных штатов. Но даже так результат юнионистов впечатлял.

Что это значило в перспективе? Хотя бы возможность очередных внеочередных выборов, если президент-аболиционист доведёт страну до точки кипения значительно раньше того момента, как закончатся его полномочия. Вероятность этого была вовсе не маленькая. Пальмерстон даже и не думал как-либо влиять на Ганнибала Гэмлина, семнадцатого президента США. Он сам, по своей природе, делал именно то, что нужно было Британской империи. Требовалось лишь не мешать ему и его сторонникам, а одновременно с этим невмешательством потихоньку подогревать недовольство той части американцев, которые станут терять работу, вытесняемые демпингующими неграми или заметно теряющие в оплате своего труда. И уж тогда, на новых выборах, они непременно поддержат того кандидата, который пообещает вернуть им прежнее или приближенное к тому благополучие. А уж будет это Грант, Шерман или кто-то иной – решать её величеству Виктории, королеве Соединённого Королевства Великобритании и Ирландии.

Той королеве, которая сейчас входила в кабинет, где он, верный паладин короны, дожидался свою повелительницу. Приложив уже довольно заметное усилие, лорд Пальмерстон, опираясь на трость, встал и собирался было двинуться навстречу Виктории, но остановился, повинуясь её жесту и словам:

– Не надо, Генри. Я слишком дорожу вашим драгоценным здоровьем. Приказываю вам сидеть.

– Как пожелает моя королева, – склонил голову опытный политик, вновь оказываясь в мягком кресле, помогающем хоть немного позабыть о возрасте и слабости здоровья. – Вы звали меня, и я здесь, готовый служить вам и империи.

– Империи нужны рыцари, подобные вам, – поправив платье, владычица Британии также присела, глядя на своего первого и самого важного помощника в управлении громоздким, но мощнейшим в мире «кораблём». – Вы выиграли для империи Америку, осталось лишь завершить партию на шахматной доске. С этим справится и тот же Юркий Дизи.

Пальмерстон лишь улыбнулся, уже не в первый раз услышав от королевы прозвище, которым та наградила его возможного преемника в скором будущем. Но не мог не предупредить Викторию о некоторой опасности, которую тот нёс. Не злонамеренно, а искренне заблуждаясь.

– Если Бенджамин и станет премьер-министром, то будет нуждаться в постоянном ограничении. Он умный малый, умеет разбираться с политике, экономике, но... Излишняя склонность к уступкам даже не Сити в целом, а «новым деньгам», находящимся вне аристократических семей, – это опасно. Он уже высказывал предложение дарования титулов разным... банкирам и промышленникам. Это рискованный путь. Большинство из них не в состоянии проникнуться духом империи, оставаясь всего лишь лавочниками и ростовщиками. Я прошу вас, моя королева, не забудьте эти слова, подумайте над ними!

– Я запомнила их. Но сейчас, уходя от нашей комбинации с Соединёнными Штатами и переходя к сложившемуся тройственному союзу.

– Россия, Американская империя и Испания, – понятливо вздохнул Пальмерстон. – Уже этой весной или, может, несколько позже русский император объявит о денонсации Парижского трактата о нейтрализации Чёрного моря. Мы ничего не сможем с этим поделать. Русские уже сейчас готовят черноморские верфи к закладке броненосцев и крейсеров. На Азовском море строятся малые суда, которые войдут в Чёрное море сразу, как только оно перестанет быть нейтральным. Вы и сами знаете это, ваше величество. Как и то, что попытки обезглавить Американскую империю окончательно провалились, и мы вынуждены договариваться о прекращении взаимного террора. Они уже взбунтовали ирландцев, и эта ненависть, у которой, скажем откровенно, были основания, вряд ли скоро утихнет.

– Дизи везёт в Америку предложения, с которыми там должны согласиться. В том числе по ирландцам, от части которых моей империи необходимо избавиться. Слишком буйные, слишком неуправляемые. И злопамятные!

– Да, это может сработать, – согласился с королевой премьер-министр. – По ту сторону Атлантики нуждаются в том, что мы хотим им предложить. А наше непротивление аннексии Гаити и поддержка запланированного Испанией и Американской империей открытого судебного процесса над их президентом, императором и приближёнными тоже будет полезной. Покажем готовность договариваться по широкому фронту. Притупим их подозрительность. Затем подготовимся и нанесём удар, который вырвет одного из участников этого опасного для Британии союза. У нас уже получалось влиять на их политику: золотом, обещаниями, силой и страхом.

Виктория понимала, о каком именно из соперников Британии говорит лорд Пальмерстон. Не об Американской империи, поскольку она только образовалась и была, скажем так, слабоуязвима к любому влиянию извне. Не об Испании. О, на королеву Изабеллу Бурбон можно было и влиять, и попробовать напугать, только вот любое действие, направленное в ту сторону, вызвало бы жёсткую реакцию со стороны сразу двух входящих в союз империй. Двух империй, на тронах которых сидели родные отец и сын.

И что оставалось? Россия. Сильная, наращивающая мощь с каждым годом, но остающаяся уязвимой к атакам изнутри. Особенно при императоре, который уже успел показать свою склонность к компромиссам и готовность прислушиваться к советам, исходящим от придворных с неоднозначной репутацией. И не только он сам. Однако сперва стоило попробовать надавить или испугать именно императора Всероссийского. Это и предложила Виктория.

– Подавленное восстание в Польше, Генри. Жестоко подавленное, с тысячами убитых, сотнями казнённых и множеством отправленных на многолетнюю каторгу. Но арестованы и казнены не все.

Пальмерстон лишь воздел глаза к потолку, тем самым показывая, что не в восторге от того направления, по которому скользнули мысли королевы. Премьер-министр империи помнил, что составленные в резких выражениях ноты протеста от Британии, Франции и некоторых других стран... не возымели ровным счётом никакого действия на Россию и в частности самого Александра II. Осторожные же намёки британского посланника, лорда Нэпира, на мощь флота Её Величества были встречены лишь усмешкой графа Игнатьева, товарища министра иностранных дел империи и комментарием: «В Карибском море и к северу от США может случиться ухудшение климата. Лучше бы Адмиралтейству вашей королевы озаботиться этим, а не делами Польши, которая уже полвека есть часть Российской империи».

Прозрачный намёк был. И у Британии действительно там, по ту сторону Атлантики, было слишком мало кораблей. Тем более броненосных, способных противостоять той, другой империи. Ямайка и иные острова под властью короны. Канада – большая, но столь уязвимая, если по ней ударят эскадры под флагом с косым, усыпанным звёздами крестом. Ударят, а потом высадят десанты, да в изобилии, которым и помешать-то будет сложно. А уж сбросить их в море, когда прошедшим через множество сражений и до зубов вооружённым новейшим оружием «серым спинам» удастся закрепиться... Такого в Лондоне не желали, поэтому поспешили отступить, поняв, что надавить на Санкт-Петербург не получится.

Вот французы, те никак не могли уняться, посылая ноту за нотой, но каждая следующая «пустая нотация» вызывала лишь более и более громкий смех наряду с издевательскими фельетонами и эпиграммами в газетах российских, испанских, американских. Наполеон III выставлял себя на посмешище, толком этого не понимая или не желая понимать, потакая лишь своему упрямству. Но это были исключительно его проблемы, ибо в Лондоне также не были заинтересованы в высоком авторитете наполеонида.

Другое дело то, что осталось от польских мятежников. Те, которым удалось выскользнуть за пределы границ Российской империи и не попасть в лапы пруссаков, заключивших с русскими Альвенслебенскую конвенцию о совместных действиях против восставших – Пруссия вполне обоснованно беспокоилась о возможной смуте на своих землях, где поляков также было в избытке – делились на две основных категории. Первая была абсолютно деморализована, собственными глазами видя, как быстро, активно и жестко действуют как русские отряды, так и добровольцы, прибывшие из-за океана. Те самые, из тогда ещё Конфедерации, причём в форме того или иного подразделения «Дикой стаи». «Гробовщики», «Тигры», «Призраки», иные... Пусть эти самые «добровольческие отряды» были невелики, зато знали толк в уничтожении всего враждебного, а вдобавок им было плевать на совершенно им чужих поляков. А любовь конкретных «диких» к республиканству из-за памяти о законно выбранном Линкольне и тому, что в результате получилось... В общем, знамён с изображением черепа в цилиндре, оскалившегося тигра или привидения на чёрном фоне боялись чуть ли не до мокрых штанов.

Зато оставшаяся часть – меньшая, стоило отметить, и меньшая заметно – хоть и боялась, но в то же время желала отомстить. Ну или продолжить борьбу за независимость Польши иными средствами, перейдя от собственно восстания к отдельным ударам, направленным на конкретных персон. Следовало лишь направить их, но не от своего имени, а подставив, к примеру, французов.

– Мы используем поляков, ваше величество. Так, чтобы обвинить можно было их, французов, да хоть кого, только не нас, не Британию. Но русское Третье Отделение значительно улучшило свою работу, пользуясь консультациями из-за океана. Подобраться к императорской семье для выходца из Польши будет почти невозможно. Или возможно, но после очень долгой подготовки и всё равно без высоких шансов на успех. Второй путь лично мне кажется более перспективным. Долгий, но в итоге дающий намного больше.

– Одно не помешает другому, Генри, – чуть прищурившись, мягко произнесла королева. – Увеличьте ассигнования лорду Нэпиру, обычные и скрытые. Пусть не боится потратить слишком много, даже частичный успех окупит любые затраты сторицей. Но тут нам не обойтись без помощи этого несносного француза. Мне придётся пригласить к себе этого беспокойного Луи или самой отправиться по ту сторону Ла-Манша.

– Горчаков профранцузский политик, а лучше него мы никого не найдём для того, чтобы окончательно направить русского кронпринца в нужную сторону. А сменив своего отца, естественным путём или внезапно, он уже не будет представлять для нас угрозы...

Глава 3

Март 1864 г., Гаити, к юго-западу от Порт-о-Пренс

Что хорошо понимал в свои двадцать четыре года лейтенант Билл Хайдеггер, так это необходимость исполнения приказов. Сказали ему с парой десятков солдат прочёсывать местность поблизости от городка Мирагоан, он это и делал. Не бессмысленно, а прилагая все возможные усилия, поскольку понимал смысл поручения. Положение офицера обязывало, да и здоровый карьеризм имел место быть.

После того как и столица Гаити была взята испано-американскими отрядами, и от «армии» негритянской «империи» остались только брошенное оружие, амуниция да многочисленные трупы, необходимо было лишь одно – отловить разбежавшихся, словно клопы да тараканы, по всему острову вражеских командиров и правительство. Президента, нескольких его министров, часть «аристократии» и даже семейку Фостена I уже поймали, а вот сам император и кое-кто ещё из знаковых персон продолжали бегать. Именно бегать и именно тут, по территории Гаити, потому как все попытки уплыть на разного рода лодках сразу пресекались. Собственно, так был пойман президент, Фабр Жеффрар, который за компанию со своим министром иностранных дел, переодевшись в рыбачьи одежды, пытался уплыть... на Ямайку, понятное дело.

Не удалось, поймали прямо в лодке, благо эскадра контр-адмирала Сэммса и испанские корабли неустанно крейсировали близ берега, чтобы даже мелкая рыбёшка не ускользнула, не говоря уж о такой жирной и наваристой.

– Дерек! – подозвал Хайдеггер сержанта и, как только упомянутый приблизился, отдал приказ: – Совсем скоро начнёт темнеть, а рядом рыбацкая деревушка. Та самая, в которой мы были с утра.

– И что с того, лейтенант? – пожал плечами «дикий», не проявляя понимания. – Мы там уже всё осмотрели, никого подозрительного.

– Кроме лодок, сержант. Две большие и хорошие лодки, способные держать небольшое волнение и довольно быстро идти под парусом. А рядом с ними обычные полусгнившие скорлупки. Непорядок!

Сержант Дерек Маллиган лишь поскрёб рукой в затылке, искренне пытаясь вникнуть в ход мыслей офицера, но увы. Впрочем, от него особой сообразительности и не требовалось, он сейчас служил не более чем условным собеседником, обращаясь к которому лейтенант одного из подразделений «Дикой стаи», Билл Хайдеггер, проверял на адекватность собственные размышления. Гнилушки и хорошие, крепкие посудины, причём рядом. А деревня обычная, с обычными черномазыми, которые, если их не пороть, никогда не станут приводить в порядок ни дома, ни лодки, ничего.

– И довольный вид, лейтенант, – внезапно напомнил о себе один из простых «диких», Вэра Стэнк. – Они боялись нас, но и были довольными. Что-то хорошее случилось, много хорошего.

Хайдеггер в таких делах доверял чероки. Вообще, в каждый отряд «диких» были включены как минимум парочка индейцев из числа тех, кто сражался за тогда ещё Конфедерацию в минувшей войне с янки. Они и так постоянно делились своими особенными знаниями в выслеживании, подмечании вроде бы малозначимых деталей. Но... На полное обучение требовались отнюдь не месяцы, а годы. Сам лейтенант старался быть честным с самим собой, а потому осознавал, что лично ему потребовалось бы лет этак несколько. И это не на полное освоение доступного тому же клятому чероки Вэра, что в переводе означало слово «ветер», но на всего лишь половину, может чуть большего количества и качества знаний.

– Хорошо, Вэра. Если негры довольны, значит им кто-то что-то дал. Ценное для них. Добавляем те две хорошие лодки, увиденную нами провизию в немалом количестве.

– Простую, лейтенант.

– Это неважно, сержант. Кажется, кто-то опять собирается попробовать скрыться. Но искать их по лесам и в кустарниках... Да и отличить обычных негров от тех, кто нам нужен... Маллиган, ты отличишь одного черномазого от другого, даже если как следует вспомнить все те портреты и фотографии, что нам показывали?

– Нет, сэр!

– Вот и я тоже нет.

Усмешку на лице Хайдеггера все и понимали, и одобряли. Среди «диких» хватало и бывших надсмотрщиков с плантаций, и из семей плантаторов народ имелся. Особенно среди офицеров. Все они помнили и рассказывали, как сложно было отличать одного негра от другого. Слишком они на взгляд нормального белого человека одинаковы! Хуже только китайцы, но последних в больших количествах видели немногие – лишь те, кто участвовал в «калифорнийском походе».

Возвращаясь же к сути дела... Понятно, что хватать придётся всех, кто мало-мальски отличается от типичного гаитянского негра. Не внешне – тут-то полное однообразие – и не по повадкам, с которыми тоже полная беда. Косвенные признаки, о которых не раз говорил как генерал Читем Уит, глава «Тигров», которые по большей части и оказались тут, на Гаити. Именно эта часть «Дикой стаи» была выбрана как основной ударный и карательный кулак. Так вот, генерал Уит, напутствуя офицеров, требовал при отфильтровке пленников уделять особенное внимание рукам и общей степени откормленности. Руки являлись важными по причине, что гаитянская верхушка ну совсем ничего ими не делала, в то время как остальные хоть и были теми ещё ленивыми засранцами, но от сбора разных плодов или там ловли рыбы всё же отвертеться не могли. По банальной причине желания хоть что-то кушать. Ну а откормленность, тут и вовсе говорить нечего. С учётом полнейшей бестолковости и слабой пригодности к каким-либо занятиям местных, вкусно и много пить да жрать могли позволить себе ну очень немногие. И вряд ли они совсем уж впали в аскезу из-за творящегося вокруг. Привычка к хорошему быстро и добровольно редко когда испаряется.

Лейтенант Хайдеггер на память не жаловался, да и поймать хоть кого-то действительно ценного очень хотел. Оттого и расположил свой отряд на подступах к деревне, приказав замаскироваться как следует и ждать. Тихо ждать, даже не думая нарушать тишину переговорами или, упаси бог, курением в засаде. За последнее просто и прямо пообещав высвистнуть пару-тройку зубов. Да не лично, а посредством кулаков сержанта Маллигана. Тот вообще был известен как большой любитель бокса и, соответственно, почесать свои кулачищи обо всё, что только можно. Даже время от времени в устраиваемых боксёрских поединках среди «диких» и не только участвовал. Не сказать, что всегда побеждал, но удар был мощным, хорошо поставленным. Собственно, лишь боксёрские перчатки, смягчающие удары, защищали его противников от слишком уж частых нокаутов и катастрофического выпадения зубов. В общем, Дерека Маллигана простые бойцы уважали, причём не только за собственно кулаки и умение ими пользоваться, сколько за то, что просто так он ими не махал. А вот не просто... тут уже другое дело.

Ожидание не продлилось слишком уж долгое время. Вечер сменился ночью, но по причине отсутствующих облаков даже неполная луна неплохо так освещала окрестности. Для привычного взгляда неплохо, понятное дело. И вот эти самые взгляды смогли засечь сперва тройку разведчиков негритянского роду-племени, а потом – поскольку этих трёх даже не пытались прихватить – появились и основные персоны. Лейтенанту сразу стало понятно – это не какая-то удирающая мелочь, а некто действительно значимый. Пусть на этих тридцати с лишним персонах и не было мундиров, смененных на обычные драные лохмотья, но оружие, его эти гаитянцы бросать не стали. Типовое такое оружие... для президентской гвардии.

Крупный отряд! По нынешним меркам особенно, ведь всем остаткам и осколкам гаитянской армии было известно, что если попасться в руки испанским ополченцам и даже кадровым войскам, то это ещё половина беды. Шанс на то, что повесят или пристрелят есть, но имеется и возможность выпутаться, особенно если всеми силами и всем видом показывать, что «запугали, заставили и вообще моя ни разу не стреляла, большая белый господина». Испанцы и впрямь могли если не поверить, то пожалеть или побрезговать. Зато если оказаться пойманными американцами, тем более «дикими»... Прошедшие серьёзную войну и разбирающиеся в повадках черномазых солдаты и тем более офицеры умели отделять случайных людей от тех, кто держал в руках оружие и тем паче убивал либо участвовал в разного рода погромах. Опыт, однако. И вот таким участвовавшим оставался выбор исключительно между петлёй и пулей, да и то не всегда. Ой не зря бывшие солдаты, ополченцы и тем более гвардейцы Гаити после окончательного краха своего недогосударства старались и оружие то в руки не брать, разбегаясь в разные стороны, укрываясь или стремясь выбраться за пределы острова. Понимали, чем иное может обернуться.

Тут же... без малого четыре десятка полностью вооружённых, да ещё не откровенным дерьмом, а тем, что использовали президентские, а некоторое время и «императорские» гвардейцы. Если риск, то не просто так, а ради чего-то действительно значимого. А что могло быть значимым для тех негров, которые больше не могли и надеяться на возвращение недавних порядков? Деньги и только они! Им должен был кто-то заплатить, причём частично сейчас и частично после того, как удастся выбраться с острова, да ещё взяв их с собой. Много-много денег, чтобы перебить свойственный черномазым страх перед победителями. Получалось... Хайдеггер понимал, что деньги в Гаити – настоящие, серьёзные суммы – имелись у очень узкого круга. И все они были из числа тех, кого либо уже поймали, либо продолжали ловить.

– Убивать только явную охрану. При любом сомнении по ногам, чтоб кого важного не подстрелить.

Шёпот лейтенанта услышали как сержант Маллиган, так и Вэра Стэнк. Они и должны были донести до остальных. Точнее, доносил именно чероки, издавший несколько звуков, практически неотличимых от тех, что издавали местные ночные птахи. Отряд же, наученный грамотно ориентироваться в таких вот скрытых посланиях, знал, что надо делать, как именно устранять противника. Ждали лишь последнего сигнала, к открытию огня. Благо было из чего стрелять!

Было, ещё как было. У каждого «дикого» имелась винтовка системы «спенсер», у большей части укороченная для удобства. В здешней даже не полноценной войне, а скорее карательной операции, требовалось прежде всего удобство использования, в котором длинный ствол и соответствующая габаритность были скорее помехой. Правда вот приклад укоротить пока не получалось из-за того, что именно в нём располагался магазин с патронами. Однако... Скоро это должно было измениться. Не моментально, но уже скоро. Откуда такая уверенность? Для этого лейтенанту достаточно было всего лишь бросить взгляд на тот пистолет, что находился в его поясной кобуре. Во многом он был похож на уже давно известный «вулканик», но вот если присмотреться внимательней... Менее массивный, более удобно лежащий в руке, а ещё имеющий отъёмный магазин на восемь патронов. «Громовержец», как его назвали, это очередное порождение Спенсера и Станича, теперь позволял менять находящийся под ствольной коробкой магазин в несколько движений. Куда быстрее, чем заполнять магазин «вулканика» по одному патрону и тем более чем перезаряжать револьверы по старинке.

Револьверы! Да, теперь имелись скорозарядники, которые сильно помогали, но... Всем было понятно, что пистолет «громовержец» – это лишь изменённая и уменьшенная, под одну руку, версия винтовки. А раз пистолет показывает себя достаточно прилично, то скоро следует ожидать и нового «спенсера», в котором сменные магазины не нужно будет засовывать в полость внутри приклада. Подствольный магазин куда удобнее будет. Сменный, конечно, потому как обычный и на севере есть в «винчестерах», как они их называют.

Мысли помогали Хайдеггеру отвлечься до поры, но вместе с тем не мешали и оценивать ситуацию, ожидая наиболее подходящего мгновения для открытия огня. И он, момент, наступил. Короткий взмах рукой, крик ночной птицы, изданный Вэра, и вот, началось.

На убой стреляли лишь те солдаты, которые были действительно мастерами прицельной стрельбы. Остальные же палили по ногам, чтобы и из строя вывести, и не подстрелить случайно не того. Разделение, так сказать, обязанностей. И оно сыграло именно так, как и планировалось. Первый залп, второй... Как минимум два десятка, то есть больше половины из числа гаитянцев упали в высокую траву либо мёртвыми, либо с простреленными конечностями. Упав же – те, которые остались в живых, вестимо – заблажили так громко, что иначе как паникой творившееся дальше и назвать то было невозможно.

Метания из стороны в сторону, брошенное оружие, мольбы и падение навзничь. Не мёртвыми падали негры, а обхватив голову руками и что-то причитая на непонятном большинству французском и испанском. К тому же эти два языка были даже не языками как таковыми, а чем-то корявым и малопристойным. Понять подобное... не всем удалось бы и при большом на то желании.

Новые выстрелы, но уже не залпами, а исключительно выборочные. Редкие. Но неизменно прицельные и действенные. Численность оставшихся невредимыми сокращалась всё сильнее и сильнее, но тут совсем уж истеричный визг, раздавшийся от кого-то, укрывшегося в небольшой ямке, заставил лейтенанта рыкнуть на подчинённых, тем самым вынуждая тех прекратить стрельбу. А визг был оч-чень содержательным:

– Здесь император! Он сдаётся!..

Пусть сам факт этого титулования относительно Фостен Эли Сулука вызывал у нормальных людей смех, брезгливую гримасу либо сочетание перечисленного, но факт оставался фактом. Хайдеггер сомневался, что кто-то попытается выдать себя за императора, тем самым покупая не жизнь, так отсрочку от смерти. Уже потому, что подобный «умник» рисковал получить смерть не просто, но затейливую. «Дикие» ну очень не любили, когда их пытались обманывать, а тем более какие-то там черномазые. Это было бы откровенным унижением, требующим соответствующего воздаяния.

Дальше – всё по разработанным и применяемым ещё на той войне правилам. Приказы отбросить оружие, лечь, завести руки за голову и даже не пытаться шевелиться. Любое движение – пуля, а то и сразу несколько. Кое-кто попытался дёрнуться и почти мгновенно отправился в мир иной. От пули в голову или пары-тройки в торс редко когда иной итог случается. На оставшихся тоже действует как нельзя лучше, парализуя слабых духом до расслабления мышц. Всех, порой и тех, которые лучше бы оставались сжатыми и работающими в обычном режиме.

Лучи света от доселе скрытых заслонками переносных ламп хорошо освещали местность, добавляя свой свет к естественному, лунному. Сам Билл Хайдеггер, сопровождаемый сержантом Маллиганом и Стэнком, подошёл почти вплотную к тому, кто как раз орал про сдающегося императора. Ткнув лежащего мордой вниз негра носком сапога, лейтенант процедил:

– Встать! – И спустя несколько секунд, глядя уже в бегающие глазки гаитянца, добавил: – И кто тут как бы император Фостен? I Показывай.

– Он, господин... лейтенант. Вот он, тут. Раненый. Но только в ногу. Он совсем-совсем живой. Его можно вылечить и потом делать то, что вы только захотите.

– Чем докажешь, что это именно Фостен, а не какой-то его прихвостень или вообще слуга?

– Я всё-всё покажу, – негр жестикулировал и кланялся так усердно, что казалось, голова его вот-вот оторвётся от излишне резких поклонов, ну а голос от избытка энтузиазма сорвётся, сменяясь надсадным хрипом. – У него за пазухой перстни, медальон, бумаги... Важные бумаги! Камни есть, много-много!

– Стэнк!

Чероки, исполняя понятный, хоть не оформившийся в конкретные слова приказ, шагнул к тоже лежащему, но тихо стонущему, держащемуся за простреленную лодыжку довольно холёному негру. Последовал быстрый, но привычно-профессиональный обыск стонущего тела. Связка каких-то бумаг в кожаном чехле, пригоршня золотых украшений, мешочек с опять же золотом и большим количеством драгоценных камней. Растрепавшаяся пачка британских фунтов, этой самой, пожалуй, весомой и уважаемой во всём мире валюты. Всё это Вэра передал своему командиру, вот только сопровождая следующими словами:

– Перстни Фостена не принадлежат этому человеку, лейтенант. Пальцы тоньше. Но их срывали так, что на одном кровь. Мало, капля, – бросив взгляд в сторону того, разговорчивого пленника, чероки добавил: – А этот вот руку за спину прячет. Подозрительно.

– Взять, – коротко рыкнул Хайдеггер. – И сюда его, руки хочу посмотреть.

Протестующие уже не визги, а жалобные писки вида «я тут ни при чём, моя ничего не знать, моя не убивать император» были проигнорированы. Не в этом его подозревал лейтенант «тигров», прислушивающийся к наблюдениям своего солдата из числа индейских головорезов. Он осматривал руки и почти сразу нашёл то, что и подозревал. Недавние следы того, что с пальцев были сорваны кольца или там перстни. Возможно, те самые. Выбрав из пригоршни ювелирных изделий парочку тех, которые мог носить Фостен, и тот перстень, который тот точно носил, Хайдеггер с ходу произвёл «научно-практический эксперимент», насаживая золотые изделия на соответствующие пальцы подозреваемого гаитянца. И вуаля, вот он, результат! «Императорский» перстень налез на палец подозреваемого – тот самый, со свезённой кожей – как родной. Да и остальные тоже, пусть и не с первой попытки. Пальцев-то свободных много, имелись, хм, варианты.

– Ну здравствуйте, ваше императорское величество...

Процедив эти вроде как официальные слова, лейтенант «диких» угостил Фостена хорошей такой затрещиной, от которой тот плюхнулся на свою откормленную задницу и стал нервно икать, с ужасом взирая на «дикого», вид которого не вызывал никаких мало-мальски приятных мыслей. Правильно не вызывал, потому как следующие слова определённым образом подводили черту, хоть и гарантировали «императору» Фостену I некоторое время относительно пристойной жизни, пусть и под арестом.

– Генерал Уит будет рад такому подарку. И обязательно доставит этот бурдюк с трясущимся дерьмом в Ричмонд или другой город. Тот, где будет проходить показательный суд и показательная же казнь всех этих мнящих себя императорами, президентами, генералами... Над обычной шайкой взбесившихся ублюдков, которые только и умеют, что устраивать резню за резнёй. В кандалы его и стеречь, как стокаратовый бриллиант. Не дай бог сдохнет до того, как его приговорят и повесят у всех уважаемых людей на виду!

Наблюдая за тем, как особо ценного пленника заковывают в цепи по рукам и ногам, лейтенант Билл Хайдеггер улыбался. Он понимал, что сейчас выиграл в рулетку настоящий, большой куш. Лично пленить пусть и черномазого, но главу какого-никакого государства, которому его империя официально объявила войну, – это и повышение в чинах, и орден из числа не последних вдобавок к уже имеющимся наградам. Деньги опять же... хотя, происходя из небедного семейства, он не испытывал значимых затруднений. Но и золото с банкнотами лишними не будут, он ведь не единственный ребёнок в семье и даже не единственный сын. А ещё возможность продолжить карьеру. Не где-то на задворках, а в центре событий, одном из центров, куда наверняка вмешается Американская империя. Будучи офицером не просто, а из числа «Дикой стаи», Хайдеггер имел представление, пусть и относительное, о дальнейших планах. И они были... отвечающие чаяниям молодого, но преисполненного рвением бойца.

* * *

Март 1864 г., Ричмонд

Что может изрядно поднять настроение человеку, особенно в преддверии серьёзных переговоров с чрезвычайным и полномочным посланником Британской империи? Правильно, известие о том, что «император» Гаити Фостен I пойман и уже посажен на идущий сюда корабль вкупе с остальной сворой гаитянских негров из числа бывших руководителей их уже окончательно рухнувшего государства. Было Гаити, а вот уже и сплыло! Красота да и только.

Кстати, прямо традиция какая-то образовалась, чес слово. Это я про тот факт, что депеша с известием о случившемся попала ко мне в руки ранним-ранним утром, когда я дрых аки сурок в своей спальне, да не один, а в компании мирно спящей Вайноны. Спящей до того момента, как в дверь постучали.

Дежавю настоящее, больше и сказать нечего. Нечто похожее было на Кубе, перед конгрессом, только тогда Джексон брал штурмом Вашингтон. И таки взял, послав письмо аккурат из святая святых всех янки, из кабинета, где совсем недавно находился аж сам Авраам Линкольн.

Впрочем, это дела минувших дней. Сейчас же я, находясь одновременно в расслабленном и приподнятом состоянии, снова перечитывал послание из Порт-о-Пренс, попутно отмахиваясь от попыток Вайноны спереть этот самый лист бумаги. Вот на хрена она это делает? Всё равно я читал вслух, да и сама индеаночка плохим зрением ни разу не страдала, успев прочитать строки крупного и разборчивого текста.

– А теперь бывшее Гаити чем станет? Ну та часть, которая к нам отходит. Новым штатом империи или пока просто территорией?

– Для штата по-любому рановато. Да и вообще есть большой и непонятно как в будущем решаемый вопрос относительно метрополии и... колоний? Или всё же территорий? М-да, любопытная ты моя, умеешь же пусть порой и случайно, но крайне дельные вопросы задавать.

– Я такая, я могу, – подбоченилась девушка, ухитрившись принять горделивую позу, даже будучи в одном пеньюаре и стоя в кровати на коленях.

Млин, а одно колено на мне, ни разу не мягкое, в отличие от иных частей девичьего тела. Поморщившись, я аккуратно так постарался подвинуть девушку, но... тут эта лиса, пользуясь моментом, всё ж выхватила у меня из рук лист бумаги и откатилась в сторону, не покидая, впрочем, пределов уютной и мягкой кровати. О женщины! Воевать за нафиг не нужный трофей я даже не собирался – пускай развлекается, в очередной раз перечитывая содержание документа. Оно, кстати, было реально интересным. Де-факто прихватили практически всю верхушку, как республиканскую, так и «имперскую». Даже мертвецов среди неё было мало, меньше четверти, если переходить на цифры.

Почему все случилось столь удачно для нас? На самом деле, ответ был ни разу не сложен. Противник оказался очень уж специфичен, особенности психологии не позволяли ни сражаться как следует, ни даже умело смыться. Высокое искусство бегства – это ж не пустые слова, а суровая правда жизни. Скрываться от преследователей тоже надо уметь, причём учитывая все факторы оптом. А что с гаитянской верхушкой? Гаити – это же остров, мать вашу! Остров. То есть вода со всех сторон, а значит просто так не побегаешь, нужны для начала лодки, а затем и умение с ними управляться... ну или привлекать соображающих людей. На них же не речку переплыть, где другой берег виден и при всём желании с пути не сбиться.

Это что касается самих беглецов. А ведь, помимо них, имелись и преследователи. Умелые, давно уже натасканные на двуногую дичь, особенно чёрную. С детства, практически с молоком матери впитавшие в себя естественность этого явления и отдающиеся преследованию от всей души, вкладывая максимум сил. Вот и перекрывали все пути отхода, да и про психологию не забывали, мотивируя местное население страхом и совестью. Ну, теми монетами и определённого вида бумажками, за которые ту самую совесть принято покупать. Вот и получалось, что некоторых персон, уже связанных и с кляпами в пасти, приводили сами местные, ещё и сильно-сильно радуясь возможности заработать. Продажность, она такая. И да, никакой идеологии здесь и в помине не было. Идеология и местные... три раза «ха»!

Результат налицо. Хоть большая часть эскадры Сэммса и оставалась там, в Порт-о-Пренс, но пара кораблей возвращалась сюда, везя в трюмах немногочисленные интересные трофеи с этой скоротечной войны, а ещё материал для предстоящего открытого процесса. Того самого, на который будут приглашены представители всех европейских держав. Только вот относительно места проведения... Не уверен, что стоит поганить Ричмонд, имперскую столицу, подобным, с позволения сказать, зрелищем. Вместе с тем нужен большой город, со своей историей, куда не зазорно отправляться сильным мира сего... точнее, их полномочным представителям. Про прессу опять же забывать не следует, уж эти стервятники слетятся в таком изобилии, что мало никому не покажется.

– Вик. Ви-ик... Ты чего такой задумчивый стал? Всё ведь хорошо и новости просто прелесть. Ты же сам хотел вытащить всех этих гаитянцев во главе с Фостеном на открытое судилище.

– Хотел. И ничего в этом плане не изменилось, – произнеся это, я крепко схватил тормошащую меня Вайнону, а правая рука и вовсе скользнула под единственное полупрозрачное одеяние на девушке. – Просто мысли... от которых можно и отвлечься.

– Потом отвлечёшься!

М-да, шлепок по руке загребущей – это неожиданно. Обычно девушка только «за» подобные инициативы, а тут вдруг... Ага, ясно. Любопытство её кошачье до сих пор не удовлетворено, вот и предпочитает сначала разобраться с нуждами духовными, а потом уж к удовольствиям телесным перейти.

– Ладно, потом так потом. Сомневаюсь, что нужно всю эту негритянскую ораву во главе с их «картонным императором» тащить на суд именно в Ричмонд.

– Слишком большая честь! – фыркнула Вайнона, тоже не загоревшаяся энтузиазмом по сему поводу. – Любой портовый город подойдёт.

– Им – бесспорно. А иностранным гостям и многочисленным журналистам?

Задумалась красотка. Даже палец к губам прижала – отголосок ещё ста-арой, почти изжитой ещё до нашего знакомства привычки грызть ногти в моменты особого волнения или серьёзных раздумий. Но выглядела она сейчас очень мило. Хотелось взять и затискать, после чего перейти к совсем иным... процедурам. Держись, Вик, не позволяй естественным душевным порывам взять верх над разумом и самоконтролем. Да и не убежит Вайнона никуда, даже из вот этой постели. Она вообще стала любительницей понежиться в предельно комфортных условиях. Женская суть всё ж берёт своё, пусть и в отдельных гранях бытия.

– Нью-Йорк!

– Что «Нью-Йорк»? – спросил было я, но почти сразу понял. – А ведь и верно. Город большой, с не столь долгой по европейским меркам, но яркой историей. Много мест «боевой славы», да к тому же обеспечено огромное число зрителей планирующегося судебного процесса.

– А ещё это... особый город, если смотреть с военной точки зрения, – подлила керосинчику в огонь девушка. – Наш, имперский, но в то же время совсем немного нейтральный. По договорённостям.

Опять же в точку. По мирному договору остров, на котором располагался город, был лишён фортов, да и войск там был самый минимум. Обычных, вооружённых лишь лёгким стрелковым оружием. Плюс множество иных как бы мелочей, делающих это место предельно безопасным для США. Вот и будем использовать слабость Нью-Йорка как силу.

– Отлично. Будет не только «морские ворота» и один из финансовых центров, но ещё и место, где хорошо проводить нечто этакое, международное и скандальное. Начнём с открытого международного процесса, а потом посмотрим, что будет под руку подворачиваться. Пока же...

– А?

– Неужто забыла? Встреча с британским посланником сегодня. Только проводить её обычно и типично настроения нет. Мы ж с тобой об этом ввечеру говорили. – Может коварное совращение юной, но уже совсем не невинной леди поможет ей вспомнить...

Насчёт «вспомнить» – это уже отдельный вопрос, но выбрались из спальни уже тогда, когда утром время за окном назвать нельзя было при всём на то огромном желании. Ай, пофиг! Всё едино та самая встреча намечена на послеобеденный период. Или вместообеденный, учитывая планируемый её формат. Уверен, что несколько неофициальная атмосфера должным образом подействует на Бенджамина Дизраэли. Может, мало-мало выбьет склонного к чопорности британца из привычной колеи, а может, и просто расслабит до необходимого уровня. Доверчивости у прожжённого политика, ясное дело, не появится, ну так на это я даже в мечтах не рассчитываю. Тема обсуждения опять же сложная, болезненная для Британской империи. Ничего, скоро будет ясно, что к чему да как.

Пикник на свежем воздухе – вот что было уготовано мистеру Дизраэли и сопровождающему его «штатному» послу Британской империи – графу Роберту Бульвер-Литтону. Даже в начале марта погода в Ричмонде и окрестностях мягкая, градусник поднимается до +10 по Цельсию в дневное время. Благодать! Особенно для меня, привыкшего к совсем другим что зимам, что ранневесенним периодам. Так что никаких проблем и препятствий к устройству небольшого пикника, даже со стороны погоды. Это я про дождь, если что, который радовал своим полным и категорическим отсутствием.

Единственная сколь-либо серьёзная сложность состояла в том, чтобы выпихнуть собственно госсекретаря империи из родных для него кабинетов, где он привык вершить все государственные дела и проводить встречи с дипломатами других стран. Нефиг-нафиг... Тепло – относительно, конечно – хорошо, солнышко светит, да и проветриться его превосходительству тайному советнику Американской империи Роберту Тумбсу категорически не повредит. Принятие внутрь доброй порции мясного и свежезажаренного, сдобренного «в дальнюю дорогу» стаканчиком виски или коньяка тоже исключительно на пользу пойдёт.

Таки да удалось выпихнуть на свежий воздух конкретную министерскую особу. Ну а про таких персон, как Мария Станич и увязавшаяся Вайнона, и говорить не стоило – эти две, согласно неизвестной тут поговорке «за любой кипиш, кроме голодовки». Как в прямом смысле – на диете ни одна из них не сидит и не собирается, благо и не нужно никому – так и в переносном смысле. «Недокорм» в плане ярких впечатлений и скудости информации на них тоже очень плохо действует, а потому обе леди всеми силами избегают подобной психологической пытки.

Шутки шутками, но с некоторых пор даже такой вот выезд на пикник, пусть и насквозь деловой, не может обойтись без большого числа охраны и проводиться в не проверенных как следует местах. Вот и сейчас та же картина. Заранее выбранное и со вчерашнего дня проверенное на предмет наличия/отсутствия посторонних место. Патрули вокруг, которые должны вежливо заворачивать куда подальше случайных проезжающих и проходящих. Иные меры безопасности, сложные и муторные, без которых, увы, обойтись уже не получается. Не после неоднократных покушений что на меня, что на Борегара, что на иных высших персон империи. Хорошо ещё, что на собственно Владимира I Романова никто пока не успел пасть раззявить, отплюнувшись свинцовым приветом или взрывным энтузиазмом вперемешку с поражающими элементами.

Вот оно, бытие того, кто достиг вершины. Того, кто склонен не прогибаться перед ещё более сильными и теми, кто хочет стать таковыми, а упорно ведёт собственную линию. Приходится встраивать в свою жизнь все эти драконовские меры безопасности и воспринимать их как нечто естественное. Иначе нельзя, иначе прикончат. Желающих-то мно-ого! И даже по сути заключённое соглашение с бриттами по поводу прекращения взаимных террор-атак ничего кардинально не изменит. Утихомирится – в большей степени и на какое-то время – лишь одна часть потенциальной угрозы, а вот другие останутся. Радикальные аболиционисты; мексиканские сторонники сбежавшего Хуареса, ненавидящие нас и меня в частности люто и от всей души; польские эмигранты из числа бывших мятежников и им сочувствующих; разного рода бомбисты-идеалисты, которых может использовать по сути кто угодно, если правильные слова подберёт и финансирование обеспечит.

Никаких жалоб, просто констатация платы за достижение вершины. Меня эта плата пусть и не радует, но считаю её приемлемой. За всё надо платить, а уж за власть особенно. Плюсы куда больше и многочисленнее, об этом также не забываем.

Кстати о плюсах. Я с дамами прибыл к месту пикника раньше всех остальных. Помимо охраны, разумеется, которой присутствовало в избытке, пусть большая часть и находилась вне зоны видимости. Оставшаяся часть, те просто бдели, будучи готовыми отразить любое нападение и влёт пристрелить любого стрелка и тем более бомбиста. Да и не блажь нынешний пикник, а «официальная встреча с посланниками великой державы», просто проводимая в неформальной обстановке. Хотя если бы и блажь... «диким» пофиг, особенно тем, которые вот уже не первый год натаскивались как особо важная охранная структура для имперской верхушки. Сам Ричмонд и его окрестности опять же потихоньку-полегоньку, но дрейфовали в сторону особой зоны с повышенным режимом безопасности. Тут не излишняя паранойя, а суровая правда жизни. Пока не удастся всерьёз и с гарантией придавить змеиные головы растущих как грибы после дождя террористических и прочих радикальных организаций, любящих стрелять и взрывать... безопасность будет лишь повышаться.

А пока... раскладные походные стулья, парочка столов, на одном из которых сейчас сложены разного рода продукты, в том числе нуждающиеся в скором приготовлении. Куски свежайшего мяса, просто куски, порезанные более мелко и уже вымоченные в маринаде на уксусной или винной основе. Говядина, свинина, баранина для особых ценителей опять же. Птица опять-таки, да нескольких видов. Кто-то вполне может предпочесть изжаренное на решётке индюшачье или там утиное бёдрышко классическому стейку на огне или не слишком распространённому тут, в Америке, шашлыку той или иной разновидности.

Опять же не мясом и птицей едиными. Закуски разного рода и калибра, от солений-копчений до действительно деликатесов из числа тропических фруктов и даров моря. Оно понятно, что в Ричмонде морскими гадами народ не удивить, но вот методы приготовления разные бывают. Например, если те же мидии или устрицы, предварительно выдержав в маринаде, обернуть тоники ломтиками ветчины, а потом насадить на шпажки и чуток обжарить над огнём – получается очень пикантное блюдо, которое наверняка будет должным образом оценено.

Ах да, и никакого постороннего народа. Даже поваров, потому как уж с таким не шибко сложным делом, как жарка на решётке или на мангале мясопродуктов, я и сам справиться в состоянии, особенно при помощи Вайноны, которая ещё с детства привыкла пусть не профессионально готовить, но уж по необходимому в жизни минимуму непременно. Это Мари предпочтёт смотреть со стороны и время от времени подавать советы ехидненьким таким голосом. Тоже, хм, своеобразная приправа, сперва на стадии приготовления, а затем и к столу сгодится. Как бы у британцев несварение не случилось от её ядовитых комментариев! Шучу... оно будет лишь в том случае, если это будет сочтено полезным. Сестрёнка знает силу слова и его уместность.

Какие люди... с охраной. Госсекретарь Роберт Огастес Тумбс собственной персоной и с хмурой физиономией в придачу. Последнее – это не по причине, связанной с этим частью пикником, а частью официальным мероприятием. Обычное выражение лица, отражающее склонность к меланхолии и периодическим приступам пессимизма. Они, кстати, в последнее время только усиливались, будучи в прямой зависимости с количеством ответственной работы. Одно дело Конфедерация и совсем другое – Американская империя. Имперские дела, они по-любому более сложные, особенно учитывая жёсткую и агрессивную внешнюю политику, которую Тумбс воплощал в жизнь. Ворчал вследствие своей умеренности в подобных делах, но старался. Хорошо старался, из-за чего получил ещё парочку орденов к уже существующим, да очередное поместье. На сей раз в солнечной Калифорнии. Неизвестно, когда туда вообще выберется, но лишним точно не будет. Если сам не сподобится, то жена или дети уж точно оценят... когда будет закончена прокладка трансатлантической железной дороги. Нынешним манером до «золотого штата» добираться та ещё морока.

– Искренне рад видеть вас, Роберт, – крепко пожав протянутую Тумбсом руку, я добавил: – Располагайтесь со всем доступным тут комфортом. Вино, виски, можно даже ром. Хороший, ямайский.

– Благодарю, Виктор, но я лучше потом, – а вот ароматы готового с жарки, вымоченного в разных видах маринада мяса госсекретаря равнодушным не оставили. – Высокое искусство кулинарии вам не чуждо, как я вижу. И вашей протеже также.

Деликатен, как и подобает дипломату. Не «любовница», но «протеже». Умение использовать различные слова применительно к одному и тому же человеку или явлению в зависимости от ситуации и необходимости – вот то, без чего в принципе не обойтись.

– Не назову себя мастером в этом деле, но с мясом справиться в состоянии, особенно при помощи во многом незаменимой Вайноны.

– Юная мисс Килмер обладает различными талантами, это правда.

И опять дипломат. Улыбающийся, млин. Ничего, тут все свои, тут можно и без лишних церемоний. Все всё знают, понимают. Равно как и способны предсказывать будущее сей особы. Хорошее будущее, какое было у всех фавориток высокопоставленных персон, пусть даже с некоторыми нюансами вследствие характера и устремлений той самой особы. Меж тем не Вайноной единой. У Тумбса были и другие темы для разговора.

– Бульвер-Литтон и Дизраэли будут менее чем через четверть часа. Английская пунктуальность...

– Заслуживающее уважения качество. Раньше прийти – допустимо. Опаздывать... только если хочешь продемонстрировать неуважение. Не нынешняя ситуация.

– Именно, Виктор. Я хотел уточнить, будут ли внесены изменения в уже имеющийся план беседы?

– Поводов вроде бы нет. Или вы нащупали что-то немаловажное?

Нащупал, по лицу видно. И от Марии это тоже не скрылось, эвон как прищурилась, на госсекретаря глядючи. Посмотрев, вступила в нашу беседу, пользуясь наработанной мрачноватой репутацией:

– Таиться не надо, господин госсекретарь. Мы все тут люди важные, государственные. Любая мелочь может оказаться полезной. А уж с вашим то умом и немалым опытом...

– Это лишь мои мысли, – вздохнув, Тумбс таки да продолжил: – Британия признает аннексию и раздел Гаити вслед за Российской империей, Испанией, Пруссией, Австро-Венгрией и другими державами.

– Да уже почти все признали, – усмехнулась отвлекшаяся от нанизывания мяса, маринованных грибов и помидоров на шампуры Вайнона. – Остались только Британия и... Франция. Из тех, чей голос хоть что-то значит.

– Очень много значит, мисс Килмер! – строго, словно профессор нерадивого студента, поправил девушку Тумбс. – Но я не о признании, оно неизбежно, всерьёз вступаться за негров... Викторию и Наполеона подняли бы на смех, пойди они на такое, а становиться мишенью для карикатуристов по столь... особенному поводу никому не хочется. Особенно монархам.

Немного посмеялись, а затем госсекретарь вернулся к тому, на чём остановился. Вытанцовывался интересный нюанс относительно ирландских дел, а именно поднимающего голову движения фениев, к хорошему самочувствию которых мы неслабо так руку приложили.

– Фениев будут раскалывать на группы и добивать. Королева Виктория и её министры никогда не согласятся оставить у себя в подбрюшье острый нож, способный очень больно уколоть или вовсе нанести опасную для здоровья всей империи рану. Покорись, исчезни или умри – другого выбора ирландцам не оставят.

– Мы это обсуждали. И готовы.

– Мы думаем, что готовы, Виктор, – возразил Тумбс. – Мне представляется, что после окончания переговоров и заключения договорённостей, англичане будут выставлять нас перед фениями в самом дурном свете. Они это умеют. И добьются раскола движения, отделив от него радикальную часть, которая станет продолжать вооружённую борьбу с Лондоном. А мы уже не сможем их поддерживать, кроме как словами.

Хм... Зная альбионцев, этого ни разу нельзя исключать. Следовательно, надо дать фениям то, что компенсирует отказ от активных действий там, на земле их предков. Дать нечто равноценное, способное пусть не погасить жажду мести, но сделать её более разумной, направленной не на немедленные действия, а на более расчётливые, пусть и растянутые во времени. Бинго! Есть идея. Точнее не идея, а развитие того, что уже делается, хотя несколько в ином ключе. Хватит ли времени, чтобы кратко обрисовать несколько изменившуюся ситуацию? А пожалуй, всё равно минут пять ещё есть, насколько могу судить. Их вполне хватит.

Действительно, хватило. Сестричка врубилась в предложенный план чуть ли не сразу; Вайнона просто улыбалась, частично понимая, частично просто веря лично мне; госсекретарь пребывал в состоянии лёгкого фалломорфирования, но вместе с тем признавал, что при всём цинизме затея имеет хорошие шансы на воплощение... если остальные имеющие власть в империи возражать не станут. Зная Борегара, в нём я был уверен. Ну а император... по всем прикидкам тоже не должен становиться в «третью позицию», ведь затея и с моралью дружит, и потенциал неплохой имеет. Касаемо же чисто «монаршей дури», так Владимир I в ней вроде как ни разу замечен не был, за что честь ему и хвала.

Зато к обоим англичанам, которые появились спустя пару минут, аккурат к назначенному сроку, слова «честь и хвала» точно не относились. Пройдохи, особенно который Дизраэли. Их сопровождение, согласно договорённостям, осталось частью совсем далеко, частью в некотором отдалении. Так что к нам, поближе к столам, стульям и разожжённому огню, подошли лишь двое, те самые высокоранговые персоны. Если их что-либо и удивило, то виду никто не подал. Приветствия, пожелания здоровья, фразы «чисто о погоде», более чем допустимые в подобных ситуациях. Отдали должное красе и изящности присутствующих здесь леди. Касаемо Вайноны особенно, которая хоть и была действительно хороша, но и экстравагантна, особенно практически в мужской одежде. Впрочем, о чём это я? Это ж британцы, они вообще и сами склонны к экстравагантности, и умеют принимать её в других. Правда в отношении женщин это куда менее развито, но... С некоторых пор именно Американская империя стала этаким флагманом в развитии государственного строя.

Ага, именно так, как бы ни забавно это казалось со стороны. С одной стороны крайний, если не сказать радикальный консерватизм. Перерождение из республики в конституционную монархию. Введение титулов и прочих соответствующих атрибутов. Существенное поражение в правах тех же аболиционистов и отсечение из числа мигрантских потоков негров и азиатов. Последние допускались, но... исключительно как временно законтрактованные рабочие на условиях непременного выдворения обратно по истечении срока. Да и работы эти были из числа тех, на которые желающих найти было сложно. К примеру, некоторые работы по прокладке железных дорог: тяжелые, квалификации не требующие, но вместе с тем с повышенным риском посадить здоровье в краткий срок. Ну и те же хлопковые плантации, куда без них. Крайняя избирательность в допуске иностранного капитала в значимые для государства проекты, пристальное наблюдение тайной полиции за подозрительными элементами – это в ту же сторону.

Зато с другой стороны – расцвет таких прав и свобод, каких и в той же Франции ещё поискать надо. Взять то же полное отделение церкви от государства, когда ни одна из религий не имела ровным счётом никакой возможности влиять на принятие государственных решений. Более того, за таковые попытки некоторые уже пострадали. Взять тех же баптистов или там квакеров, чьих проповедников обложили огромными штрафами – некоторых и вовсе посадили – за попытки агитации в пользу негритянского равноправия и «пред Господом все едины». Дескать перед высшими силами – это может и так, но тут, в тварном мире изволь чтить законы и не подбивать на бунты прихожан.

Законодательное закрепление максимальной длительности трудового дня минимальная оплата сразу по нескольких ключевым категориям-областям труда. Да, это частично било по кошелькам тех же фабрикантов или плантаторов, но в ответ они получали гарантии отсутствия волнений.

Ну и «женский вопрос». Избирательное право, открытие доступа в ранее недоступные или слабодоступные сферы работы и образования. Предмет зависти набирающих силу суфражисток Европы и не только. Ведь они там только боролись, а у нас всё это уже было.

Вот такое сочетание вроде бы несочетаемого, оно повергало многих то в шок, то в тоску, то в печальное непонимание происходящего. На самом же деле – применение рецептов из будущего за-ради обуздания того, что в будущем вполне могло обрушить становой хребет большинства стран, ввергая их в жуткую болезнь, приводящую к полнейшему морально-психологическому вырождению к концу XX века, а то и раньше.

Это было, но тут... уже далеко не факт, что будет. Особенно если закрепить успех и на протяжении десятилетий этак нескольких отслеживать ситуацию, корректируя всеми доступными средствами в нужную сторону. И пока, пока... к делам сиюминутным.

Мысли о будущем и его правильном – всяко лучшем, чем по родной ветке реальности – пути не мешали мне доводить до кондиции мясные и птичьи вкусности, периодически сбрызгивая что вином, что лимонным соком или иной приправой. Да и поддержание светской покамест части беседы с послами Её Величества королевы Виктории тоже давалось легко. Привык-с к разговорам с сильными мира сего за минувшие то годы, ой привык. Пиетета-то и раньше не водилось, но вот приобрести определённый лоск и умение вести именно гладкую беседу – тут уже без опыта не обойтись. Теперь он был, и это есть хорошо.

Мясо тоже хорошо удалось, особенно на решётке, как по мне. Впрочем, перед гостями было выставлено сразу несколько образчиков ни разу не высокой, но аппетитно пахнущей кулинарии. Как говорится, «шведский стол» во всей красе плюс возможность прихватить новую партию/порцию, что томилась на слабом жару или лежала поблизости, ожидая внимания к себе.

Первый тост «за присутствующих леди», затем за здравие монарших особ... Дегустация яств прилагалась. Британцы и мясо – это ж нераздельно, а с экзотикой они также на «ты». Индейские блюда, иные... Удивить их сложно, право слово.

Но вот и время пришло. То самое, связанное с обсуждением тех вопросов, ради которых мы, собственно, и собрались, пускай в насквозь неформальной обстановке. По глазам того же Дизраэли вижу и по некоторой напряжённости в позе графа Бульвер-Литтона. Слишком сильно сжал в руке стакан с ромом, чересчур часто стал посматривать в сторону прибывшего из столицы империи коллеги-дипломата. Значит, пора!

– Перейдём... к острым приправам, джентльмены? – обратился я к посланникам королевы.

– И вы, мистер Станич, имеете в виду не перец к этим прекрасным кускам говядины, – слегка, чисто по-британски, улыбнулся Бульвер-Литтон, неплохо успевший меня узнать за время вынужденных общих дел. – Что будете «перчить»?

– Для начала закончим с блюдом под названием «бывшее Гаити под острым испано-американским соусом». Лондон поделится микстурой для лучшего пищеварения?

– В Лондоне находят аппетиты Ричмонда... устойчивыми. И надеются на то, что они останутся в пределах «стройности фигуры».

И Юркий Дизи туда же. В переводе с дипломатического на человеческий – с Гаити они окончательно попрощались и с разделом смирились. Гуд. Но вот с заключительным этапом ещё предстоит разобраться. С тем самым, ради которого через океан сейчас плывёт корабль, груженный отборной гаитянской «чёрной костью». Тот ещё материалец, но для показательного зрелища как раз это и требуется. Вот и прозондируем почву.

– В ближайшее время, ориентировочно в Нью-Йорке, начнётся открытый судебный процесс над бывшими правителями Гаити и их приближёнными. Обвинения, я уверен, вы, джентльмены, знаете, о них уже и в наших газетах писали, и в европейских. Массовые убийства в Санта-Доминго, идеологическое оправдание печально известной резни на Гаити в 1804 году, многочисленные преступления в ходе военных действий против Санто-Доминго как испанской колонии и в период бытия оного как независимого государства.

– Мы осведомлены.

– И мы это знаем, граф, – проворковала Мария, постукивающая аккуратно подпиленными коготками по столешнице. – И через вас, полномочных посланников королевы, приглашаем представителя могущественной Британской империи для сопричастности к этому важному деянию. Вам ли не знать, к чему способны привести бунты туземцев. Те же сипаи с их мятежами... Наши империи, несмотря на разногласия, в этом должны быть едины.

– В чём именно, леди Станич?

– В недопущении пролития европейской крови покорённым населением колоний, конечно. И в проявлении солидарности вне зависимости от того, где и с кем случилось подобное несчастье. Негоже для нас, имеющих общие ценности, общие понятия о чести, радоваться бедам друг друга. И это не только слова хрупкой женщины, но и тех, кто меня поддерживает. Не только мой брат, но и многие, многие другие.

Госсекретарь величественно кивает. Дескать, моё министерство в курсе и солидарно. Мне вообще достаточно одной улыбки, дабы уверить британцев в серьёзности сказанного. Вдобавок... устроит практически любая реакция, проигрыша тут в принципе быть не может.

– Я обязательно передам её величеству ваше любопытное предложение, – мягко улыбается Дизраэли и, помимо типичной для дипломата доброжелательности, на лице ничего не прочитать. Хорошая маска. – Мы рады, что между нашими империями возможен диалог, идущий на пользу обеим сторонам.

– Не диалогом единым, – улыбаются мне, так и я в ответку могу присовокупить к улыбкам ещё и конкретику. – Симоносекский конфликт, который пока так и не получил подобающего разрешения. Ваш союз с Францией и Нидерландами в этом вопросе может быть... дополнен. Поддержка в прессе или там символическое участие пары-тройки кораблей – если в том возникнет необходимость, Её Величеству королеве Виктории достаточно лишь намекнуть нашему императору о желательности подобного.

Улыбайтесь – это бесит. Или заставляет голову собеседника идти кругом, когда тот не в состоянии до конца понять мотивацию столь доброжелательного к себе отношения. Пусть оба альбионца те ещё волчары в делах дипломатических, а один ещё и хорошо знает мои повадки, но... этого всё равно недостаточно.

И снова источение елея и сахарного сиропа в дипломатической манере. Нас благодарили за поддержку и гарантировали в самом скором времени довести суть предложенного до королевы Виктории. Доведут? Бесспорно. Согласится ли монаршая особа? А вот это вряд ли. В возне с японцами помощь как бы и не требуется, там всё и так ясно. Не согласится их хренов Тесю-хан на выставленные условия? Ему мигом устроят очередную порцию клистира со скипидаром и дохлыми ёжиками. Хорошо мозги прочищает, ежели в нужной дозировке. Нет, эта возня особой роли не играет. Высказанное же нами предложение помочь – чистая символистика, дабы сплести совсем хорошую паутину, в которую Британия почти с гарантией вляпается в силу своих многовековых традиций, привычек и гипертрофированной наглости.

Смех смехом, а песец кверху мехом. Это я к тому, что разговор подошёл к главному, то бишь к ирландской теме, которая более прочего волновала бриттов. И тут уже они не собирались сдавать позиции ни при каком раскладе. Наши агенты там, на их туманном острове, докладывали, что Виктория и её приближённые костьми лягут, но сделают всё, чтобы на взлёте срезать движение фениев, успевшее показать себя очень опасным. Особенно при качественной поддержке извне, с присылаемыми инструкторами, оружием, золотом. Тут вопрос не авторитета, а выживания. Очень уж О’Махони с Мигером успели распробовать вкус крови, причём не обычной даже, а той, что текла в жилах некоторых представителей аристократии.

Именно мы вскормили фениев, сделали их куда более опасными, чем они могли бы стать сами по себе. Оно и понятно, ведь, в отличие от знакомой мне истории, их натаскивали не обычные солдаты типичной для этого времени войны, а бойцы «Дикой стаи», причём из лучших. Плюс накачка деньгами и оружием была не в пример лучше той, что состоялась бы от банального сбора пожертвований. Добавить к этому снабжение информацией, поступающей от наших британских агентов, и... Переходящая в страх нервозность Лондона становится совершенно очевидной. Они нарвались на то, что сами привыкли сеять. На террор, творимый руками их марионеток, ответили практически тем же, да на не уступающем, а то и превосходящем уровне.

Отсюда и требования немедленно прекратить поддержку фениев, их финансирование и прочая, и прочая. В ответ уже с их стороны гарантировалось полное сворачивание любых силовых действий в отношении Американской империи, особенно связанных с террор-атаками. Баш на баш, всё вроде бы и честно, но...

– Не совсем равноценный обмен, джентльмены, – Мари выглядела хмурой и ни разу не довольной услышанным. А уж изображать недовольство сестра умела. – Вы сажаете на цепь нескольких своих бешеных псов, а мы взамен отказываемся от поддержки целой организации, поддерживаемой большей частью Ирландии.

– Мисс Станич права, – важно кивнул госсекретарь, умеющий взвешивать нематериальное лучше, чем базарная торговка персики. – Даже предположив, что мы прекратим поддержку фениев, это антибританское движение всё равно продолжит набирать силу. И через какое-то время начнётся восстание. Вы, джентльмены, слишком много ошибок сделали.

– Лично к вам это не относится. Но суть всё равно не меняется. Вам понадобится помощь тех, кто имеет влияние на ирландцев.

А вот на эти мои слова Бульвер-Литтон обратил особое внимание. Большее, нежели Дизраэли. Успел, зар-раза, понять, что сейчас им предложат нечто выходящее за рамки. Что ж, не будем разочаровывать почтенного графа.

– Здесь, в Ричмонде, мы уже успели поставить себя как друзей ирландского народа. Ирландцы составляют немалую часть армии, в том числе и её элитных частей. В самой Ирландии люди верят, что по ту сторону океана их готовы принимать и там им будет уж точно не хуже, чем под британской властью. По крайней мере, голода у нас точно не ожидается, тем более искусственно вызванного.

Кривятся, но терпят. Возразить-то реально нечего. Именно указания из Лондона или же откровенно тупое бездействие довели до голода и жуткой ненависти население по сути целой страны. И не абы где, а чуть ли не у себя под боком. Идиоты, право слово! Зато мне было приятно потыкать их рожами в собственное дерьмо. Ибо не фиг срать там, где живёте, хреновы вы потерявшие берега долбодятлы. Выжимают сок из колоний с дикарями, но не из полноценных провинций с родственным населением.

Тоска-печаль. Кривятся, вздыхают, пытаясь сгладить летящие в их сторону вежливые, но довольно унизительные высказывания короткими комментариями, но реально не врубаются. И вряд ли врубятся в ближней и среднесрочной перспективах. Следовательно, иных вариантов, кроме наиболее жёстких, не остаётся. Иногда именно боль помогает прочистить мозги от тумана, а психику от неоправданного самолюбования. Вот боль Британской империи и предстоит испытать. Много боли, но мы к ней вроде как и непричастны будем. Парадоксально, но факт – именно боль и сможет спасти британцев от совсем уж катастрофического сценария в будущем. Ведь произошедшее в моём родном времени/реальности с Британской империей к середине XX века было именно величайшей катастрофой. Той, после которой мировой порядок окончательно звонкой звездой накрылся, превратившись в откровенно смердящую помойку.

Стоило мне перейти к конкретным предложениям, как оба бритта оживились. Оно и понятно, ведь слушать про критические ошибки их родимой империи им явно не нравилось. Тем более с учётом невозможности привести логически обоснованные возражения. Зато выслушивая всё это, наши оппоненты, во-первых, пришли в нужное состояние духа, а во-вторых, вновь прочувствовали сложившуюся в Ирландии ситуацию.

– Её величество готова амнистировать всех фениев, а также создать особую комиссию по наблюдению за происходящим в Ирландии.

– Наблюдатели...

– Да, леди Станич, – обречённо вздохнул Дизраэли, успевший осознать, что от въедливости моей сестрицы ему никуда не деться. – Вы сможете удостовериться, что комиссия станет умиротворять ирландцев, а не притеснять их.

Не нравилось второму после лорда Пальмерстона человеку в британском правительстве то, что он вынужден был говорить, но и отпереться не получалось. Ирландию жизненно необходимо было умиротворить, а с фениями разобраться. Любым образом, но в сжатые сроки, чтобы не полыхнуло в опасной близости от собственно изначальных английских территорий. Потому и вынужденное согласие на то, на что в другой ситуации британская верхушка ни за что бы не пошла. Что же до пассионариев, то есть собственно фениев, но и на них имелись планы. Наши планы, понятное дело. О них я сейчас и говорил:

– Отсутствие любых препятствий по деятельности Американской империи, связанной с процессом помощи эмиграции жителям Ирландии. Возможность открытия занимающихся этим контор в крупных ирландских городах, право захода в порты наших транспортных судов, что будут осуществлять перевозку будущих граждан империи.

– Да забирайте их хоть всех сразу! – не выдержав, махнул рукой граф Бульвер-Литтон, проявив наконец собственные эмоции. – Если готовые бунтовать и поддерживающие их уедут, мы найдём готовых занять их место.

Юркий Дизи предпочёл промолчать, но можно было отследить, что и он безмолвно соглашался с высказыванием коллеги. Причём, в отличие от Бульвер-Литтона, Дизраэли не испытывал к ирландцам и тени неприязни. Всего лишь считал, что в сложившейся ситуации, которую уже не исправить, это лучший способ минимизации ущерба. Хватило нескольких уточняющих вопросов, на которые он вынужден был отвечать, дабы подтвердить это моё предположение.

Вот и чудненько, вот и отлично. Предварительные договорённости были заключены, оставалось лишь окончательно подтвердить их. Но это уже не столько наша забота, сколько тех, на кого это будет сброшено. Бюрократический компонент – это не то, чем доставляет удовольствие заниматься. В отличие от иного, куда более интересного и захватывающего. В частности, той интригой, которую, по ходу дела, таки да удалось провернуть с гордыми бриттами.

Как только Роберт Бульвер-Литтон и Бенджамин Дизраэли, как следует накормленные и добившиеся приемлемых для себя результатов, удалились с места «дипломатического пикника», пришло время подвести некоторые итоги. И если девочкам объяснять мало что требовалось, то вот Тумбс ухватился как раз за то, что вызывало у него определённые подозрения. Не дела ирландские, тут он поддерживал мою теорию об успешности перетаскивания к нам большей часть пассионариев и не только. Более того, также считал, что хапнутая империей часть бывшего Гаити может послужить одним из секторов переселения потомков святого Патрика с их диковато-буйным характером. Да и относительно мотивации фениев имелись заблаговременно составленные наработки.

Смущало госсекретаря совсем другое. Мое предложение британцам о содействии в подавлении туземных бунтов. Даже вынося за скобки его... далеко не полное согласие с самой этой идеей, высказанное предложение представлялось Тумбсу несколько наивным, что ли. И уж в чём он был уверен, так это в поступившем через некоторое время отказе в той или иной форме. Возможные «неприятные последствия» дипломат также старался учитывать, о чём не преминул сообщить.

– Тори могут промолчать. Но виги и другие, менее значительные политические силы Британии, будут кричать очень громко, стоит им лишь узнать о предложении. А они узнают, британское правительство не скрывает подобное от палат лордов и общин. Мы не получим ничего полезного, кроме новых криков в прессе и не только, Виктор.

– Чем больше будет криков, тем оно и лучше, Роберт, – ответил я, попутно лениво так озирая ещё в изобилии имевшиеся вкусные кусочки. Увы, но глаза видят, да здравый смысл протестует. И так уже живот набит чуток выше допустимой планки. – Я и сам прекрасно понимаю, что высказанная мной идея не может быть принята даже самыми разумными из тори. Может, в душе и одобрят, но на деле... Мари, ты же понимаешь, да?

– И не только она, – изволила мало-мало, чисто для виду, надуться Вайнона. – Англичане натравливают турок на Россию, китайцев и индусов друг на друга и ранее на Францию. В африканских колониях тоже используют дикарей против своих соперников. А ты, Вик, им предложил взять и отказаться от такого козырного туза!

Радует. Как тот факт, что моя индеаночка всё же реально старается расти над собой, так и то, что она абсолютно естественным образом выводит индейский конгломерат из понятия «дикари». Сработала действующая последние несколько лет пропаганда, шаг за шагом встраивающая индейцев в единое целое сперва с испанскими метисами, а оттуда и с обычными европейцами. До конца процесса ещё далеко, но уже сейчас в столице частенько показываются жители бывшей индейской территории, ныне полноправного штата империи, и не только они. Воспринимаются... почти нормально, особенно если не щеголяют специфическими элементами наряда. Сработало ведь. Помимо пропаганды со страниц газет и не только, ещё и активное участие чероки, криков, чикасо и прочих в войне на правильной стороне. Большей части... О меньшей просто не вспоминали.

Хотя нет, вру. Вспоминали, но с циничными усмешками и комментариями, поскольку знали об их, скажем так, печальном положении. Хотели получить выгоды для себя, а получили упадок, позор и практически впали в нищету. Обратно путь был закрыт – те же верные империи чероки ну очень сильно не любили предателей – а на землях США янки с ними тоже нянчиться не собирались, благо своих хлопот хватало. Более того, индейцы в свете случившегося в с треском проигранной ими войне стали считаться крайне неблагонадёжными. Часть поддержала нас, иные оказались тесно привязаны к мормонскому Дезерету, находящиеся вне «театров военных действий» племена также начинали доставлять проблемы. И это также стоило использовать! Более того, мы уже были готовы к тому самому использованию, пусть и очень осторожно, с использованием заранее изготовленных «прокладок».

Впрочем, речь сейчас шла об ином.

– Предложил. И они не откажутся. В этом и будет их уязвимая позиция. Не сразу, но эта партия рассчитана не на месяцы, а на годы. Отныне каждый раз, когда британцы будут натравливать орды арабов, турок или там негров на Россию, Испанию, другие страны, пусть даже нам не союзные, мы получим шикарный повод поднимать шум в прессе. Особенно яркий после того, как проведём тот самый открытый, показательный процесс над «мясниками с Гаити» во главе с этим шутоимператором Фостеном I. И с каждым разом авторитет Британии...

– Он будет падать, – радостно оскалилась Мария. – Новые и новые пятна на некогда красивой и чистой одежде респектабельности. Но это серьёзная и опасная игра, брат. Потребуется много терпения и... Слушай, а может, будет иметь смысл иногда вытаскивать одного-двух британцев, попавших в лапы дикарей на землях, которые им враждебны? Это покажет уже наши намерения, повысит убеждённость простых людей в искренности наших заявлений и готовности спасать даже своих... противников от тех, кто попросту чужд европейской культуре.

– Вы настоящая сестра своего брата, мисс Мэри, – этими словами Тумбс признал разумность и перспективность сказанного восходящей звездой министерства тайной полиции. – Я могу одобрять или не одобрять эти методы, но вижу, что они окажутся действенными.

– У меня большие амбиции, мистер Тумбс. Кто знает, может, мне удастся стать товарищем министра или даже больше...

Роберт Тумбс добродушно этак улыбнулся, воспринимая сказанное Марией как удачную шутку. Я же, как знающий её получше всех присутствующих, понимал, что это не так. Сестрёнка была на удивление серьёзна, пускай и маскировала это жестами, поведением, выражением лица. Приложив руки к наделению женской части империи избирательными правами, она не собиралась останавливаться на достигнутом. Права мало получить, нужно ими суметь воспользоваться. Она же, ко всему прочему, обладала и мощнейшей поддержкой со стороны родни в моём отдельно взятом лице.

Да и вообще, почему бы и нет? Если уж кого и делать настоящим символом возможностей, имеющихся у леди, так ту, в ком абсолютно уверен, кто будет действовать с тобой в связке и не станет подкидывать неприятные сюрпризы. Значит... всё только начинается.

Интерлюдия

Март 1964 г., США, Территория Дакота

Невмешательство частенько приносит свои плоды, но иногда выходит боком. Или ещё более худшим образом, когда стремящихся отсидеться в стороне, когда вокруг бушуют грозы перемен... ставят во вполне конкретную позицию и начинают совершать вполне определённые возвратно-поступательные действия. Великие равнины, точнее сказать, северная их часть, находящаяся в пределах сильно обкромсанных с южной части США. Вроде бы и не столь привлекательный кусок для Вашингтона... был до определённого времени, до поражения в войне, когда количество свободных, сколь-либо пригодных для заселения земель резко упало. Более того, из-под юрисдикции США ушли самые плодородные и перспективные земли, оставив под дальнейшее освоение лишь куда менее привлекательные для переселенцев участки. Впрочем, «менее привлекательные» и «не привлекательные совсем» – это значительная разница. Учитывая же, что поток прибывающих в Штаты иммигрантов хоть и поубавился, но не прекратился, да не забывая об инфляции, финансовом и производственном кризисе, не в последнюю очередь связанном с проводимой по отношению ко вчерашним рабам политике...

Новому президенту, Ганнибалу Гэмлину, приходилось тяжело.

Причины? Все вышеуказанные плюс всё возрастающее недовольство той части населения, которая пусть и не поддерживала южных соседей и не собиралась туда эмигрировать, но и от проводимой президентом и правительством в аболиционистском ключе политики пребывающая не то что не в восторге, а в сильном раздражении. Этим раздражённым требовалось бросить кость, да пожирнее, чтобы хоть немного сбить возрастающее недовольство. Да и Юнионистский Союз, во главе которого стояли самые авторитетные армейские генералы, требовалось чем-то занять, пока им не пришла в голову мысль устроить, упаси Господь, военный переворот в традициях Латинской и Южной Америк.

Что может отвлечь от тягот бытия людей? Естественно, слухи о возможности разбогатеть, причём быстро. Золото! Раньше для этого имелись золотые прииски Калифорнии, иные места, сейчас тоже ставшие частью находящейся южнее Американской империи. Единственное, что оставалось – золотые прииски территории Дакота, её восточной части. Только добраться до них было не самым простым занятием, поскольку путь туда лежал через принадлежащие индейским племенам земли. Ещё год тому назад эту самую дорогу стали активно прокладывать, причём крайне негативное отношение к начавшемуся потоку переселенцев и золотоискателей со стороны племён лакота, шайенов и арапахо секретом не являлось.

Какой уж тут секрет! Но янки позарез нужно было создать хоть частичную замену Калифорнии и иным «золотоносным участкам». Потому и состоялся стремительный взлёт Джона Бозмена – этого авантюриста родом из Джорджии, но лишённого какой-либо привязки к родным местам. Типичный «солдат удачи», он кочевал из одного места, где находили золото, в другое, остановившись наконец именно в Дакоте.

Лично копать землю и промывать золотоносную породу он не слишком желал, а вот воплотить в жизнь проекты, помогающие вывозу этого самого золота и облегчению логистики в целом, – это уже был совсем иной, куда более привлекающий его расклад. С утратой Калифорнии и Орегона единственным выходом к Тихому океану стала территория Вашингтон. Само по себе это мало что значило, но только не с точки зрения Британской империи, которая с недавних пор прочно вцепилась во все мало-мальски значимые прибыльные проекты США. Трансконтинентальная железная дорога, которая вовсю строилась в Американской империи – вот что не давало спать спокойно дельцам из Сити. Тут не было даже зависти как таковой – исключительно наблюдение со стороны и понимание того, что туда-то им со своими интересами не влезть, а прокладка чего-то подобного по канадским землям... Можно, конечно, но и обойдётся дороговато из-за довольно сурового местами климата, и протестов много возникнуть может. Сейчас, пока выгоды её отнюдь не очевидны для всех и каждого.

Зато совсем другое дело устроить нечто подобное на территории США – государства, которое уже стало в достаточной степени зависимым от присутствия британских капиталов. Да и сеть железных дорог там в достаточной мере развита, чтобы не начинать строительство с нуля. Требовалось лишь продлить дороги из собственно штатов через огромную по площади территорию Дакота, ничтожный участок Айдахо и уже по территории Вашингтон аккурат до Сиэтла, который обещал в будущем стать полноценным портом с большими перспективами.

Работы не велись как таковые, но вот согласование оных, выделение средств и корректировка проектов находились на завершающем этапе. С учётом всего этого прокладка дорог – сначала обычных, а потом, быть может, и железной, до золотых приисков – сделала бы мистера Джона Бозмена по-настоящему богатым человеком. Вот он и старался, набрав среди в изобилии имеющихся после окончания войны головорезов наиболее подходящих и умелых. Они и должны были обеспечивать относительную безопасность перевозимых по этому тракту грузов, создавая будущий «золотой путь»... за определённую долю в прибылях, конечно. А как иначе-то? Без определённой поддержки правительства это было бы откровенной авантюрой.

Однако, как и было сказано ранее, местным индейским племенам это сильно не нравилось. Сам факт наличия дороги – это ещё ладно. Индейцы сами были не жёстко привязанными к месту и могли понять необходимость перемещения, перевоза грузов и тому подобных действий. Другое дело, как именно это всё происходило. А происходила закладка фортов в тех местах, которые лакота и прочие считали исключительно своими и не горели желанием видеть там янки на постоянной основе. Тем паче те даже договариваться не пытались – с финансовой точки зрения или разного рода льгот и обменов – а просто стали устраивать укрепления, нагнав туда довольно значимое количество солдат.

Понимали ли федеральные чиновники, что в итоге из всего этого могло получиться? Скорее всего, да, но наверняка считали, что смогут легко справиться с последствиями. В частности, прикрепив к каждому форту довольно сильные отряды. А также озаботившись конными подразделениями, способными быстро переместиться в указанное место и поставить на место тех индейцев, которые попытаются мешать «высокой политике» и интересам бизнеса. Так бы оно и вышло по большому счёту, если бы не одно весомое «но».

Кел Бронкс, с виду чистокровный индеец, на деле был полукровкой, метисом, результатом вполне себе законного брака белого отца и матери индеанки из племени семинолов. Сперва в его жизни хватало сложностей, но война между Севером и Югом дала не только ему, но и множеству ему подобных индейцев и метисов хороший такой шанс. Вот он им и воспользовался, причём дважды. Первый раз, когда почти при первой же возможности вступил в армию Конфедерации. Второй – это уже несколько позже, ближе к самому концу войны. Именно тогда люди из министерства тайной полиции тщательно просеивали армейские ряды в поисках тех, кого можно использовать в будущем. В том числе и подобных Келу – на вид чистокровных индейцев, но в то же время способных смотреть на мир сразу с двух точек, собственно индейца и белого человека.

Зачем тайной полиции это понадобилось? Ответ был прост – требовалось найти подходы к относительно сильным индейским племенам, обитающим на территории США. Особенно к тем, у кого уже сейчас имелись сильные разногласия с Вашингтоном по тем или иным причинам. И дело вовсе не к подготовке к новой войне, отнюдь! Цели и так оказались достигнутыми, даже с некоторым избытком. Другое дело, что империи не требовались сильные США. Другое дело, если получится оставить их слабыми, раздираемыми внутренними противоречиями, с тлеющими углями вооружённых конфликтов, то и дело вспыхивающих в результате неосторожных или откровенно глупых действий федеральной власти.

Конфликты, да. Учитывая тот факт, что недовольное население Мэриленда и Делавэра большей частью променяло США на Американскую империю, да и Нью-Йорк, этот остров оппозиции Вашингтону, также больше не являлся частью США, таковых оставалось немного. Точнее много, но единственного типа. Индейские резервации – земли, остающиеся под контролем племён, сохранивших к этому моменту достаточные силы и имеющие волю защищать их от попыток федеральных властей лезть во внутрииндейские дела.

Резерваций было... много. Вместе с тем не стоило считать федералов глупцами. Они не объявляли какого-то «крестового похода», не пытались давить на всех сразу. Использовалась тактика постепенного откусывания земель, внутренней независимости племён. Способы были разные, но суть единая – добиться, во-первых, сокращения неподвластных Вашингтону территорий, а во-вторых, не позволить племенам выработать общую стратегию действий. Про поддержку племён извне ранее и говорить не стоило, ибо откуда ей взяться?

Зато с момента перелома в гражданской войне всё резко поменялось. Кое-кто из племенных лидеров, наиболее дальновидных, стал держать нос по ветру и, понимая ослабление Вашингтона, осторожно так наводил мосты с мормонами Дезерета, а то и напрямую с тогда ещё Конфедерацией. Мало ли как дела повернутся? А вдруг США и вовсе развалятся на несколько отдельных государств-штатов или окажутся полностью поглощёнными южанами?

Не развалились, не поглотились, так что чьи-то опасения и чьи-то надежды так остались за пределами реальности. А вот что не осталось, так это тонкие нити контактов, ведущие за пределы США. Ими грешно было бы перестать пользоваться и после наступления мира.

Вот и пришло время таких как Кел Бронкс. С некоторых пор не состоящие на службе, абсолютно частные лица. Способные из-за своей двойственной природы спокойно затеряться среди племён и предсказывающие действия федералов. Про связь с империей и говорить не приходится. Она, связь эта, давала не только деньги и информацию, но и возможности. Какие? Например, получать оружие обходными тропами. Не имперское, конечно, но и не откровенный хлам. К примеру, чем плохи те же «винчестеры», производящиеся в США? Хорошие револьверы, боеприпасы в должном количестве? Всё это можно было достать при наличии денег и связей. Послевоенная страна, потерпевшая поражение и находящаяся в глубоком кризисе, раздираемая внутренними противоречиями – почти идеальная среда для продажности. В том числе внутри армии и особенно поставщиков. Вот и получалось, что часть поставок шла «налево», вместо армии оседая в племенных арсеналах. Не с конкретной даже целью, а так, на всякий случай. Случаи, они способны представиться самым неожиданным образом. Да и возможность вляпаться в полноценный конфликт с федералами для индейских племён отнюдь не исключалась.

Вот и случился тот самый конфликт, решить миром который не получалось, если, конечно, не выполнять все условия Вашингтона... Да даже и не условия, их никто не ставил. Просто ситуация вида «смирись и воспринимай творимое федералами как само собой разумеющееся» или «прояви силу, чтобы с тобой хотя бы разговаривать начали».

Лакота. Шайены. Арапахо. Три группы племён, которые и так вследствие общих проблем постепенно тянулись друг к другу, находя общие точки соприкосновения, особенно касающиеся противостояния федеральным властям. С помощью же имперских агентов и целевых денежных вливаний эта связь становилась ещё более крепкой. Более того, поддержку первым делом получали те индейские лидеры, которые были склонны вести не компромиссную политику с федералами, а склонные к конфронтации, пусть и обоснованной.

Бронкс и ещё несколько имперских агентов обрабатывали около полутора десятков ключевых персон, но даже среди них были двое особо важных. Первый – Махпия Лута, он же Красное Облако из числа индейцев-лакота. В свои сорок с небольшим успел как следует повоевать, в том числе и с федеральными властями, в результате чего стал лидером одного из племён, входящего в состав союза лакота. Нельзя было сказать, что отличался талантами именно военачальника, но вот держать подчинённых в кулаке и находить общий язык с союзниками Лута реально умел. Более того, любил это делать. Подобные таланты нельзя было не заметить, хотя и оставлять без пристального наблюдения не стоило. Да, Красное Облако был сторонником проведения жёсткой линии, но всё же до определённых пределов. Зато второй персонаж...

Тхашунэ Витко, он же Бешеный. Прозвище полностью соответствовало характеру этого лакота. Первым его «кровавым крещением» стала так называемая Резня Граттана, случившаяся в 1854 году. Тогда отряд солдат явился требовать... странного. Конфликт состоялся в прямом смысле из-за паршивой коровы, которую подстрелил один из лакота по оставшейся загадкой причине. И вместо того, чтобы принять в качестве компенсации любую похожую скотину, начались угрозы, а за ними и пальба из ружей и полевых пушек.

Как известно, карается не агрессия, а бездарность. Что из ружей толком попасть не смогли, что из орудий, хотя это действительно надо было постараться. Вот только одного из индейских лидеров таки да ранили. Ответная реакция себя ждать не заставила. Вся полусотня солдат во главе с лейтенантом была перебита, а оружие, включая гаубицы, стали заслуженными трофеями лакота. Более того, потери индейцев составили... одного человека, умершего впоследствии от полученных ран. Существенная такая деталь, показавшая откровенную малопригодность тогдашних федеральных войск к сколь-либо осмысленным и профессиональным действиям против мало-мальски опасного противника.

Резня Граттана стала отправной точкой, с которой началась как новая вспышка противостояния лакота федеральным властям, так и боевой путь Бешеного. Его сильно озлобило нападение карательных отрядов федеральных властей на лагеря племён лакота, когда в плен захватывались не воины, а женщины с детьми. И получив этот заряд злобы, он уже не переставал жить ей и ненавистью к людям в «синей форме».

Полезный... нет, очень полезный инструмент. Ведь Тхашунэ Витко полностью оправдывал своё прозвище, даже не думая о возможности идти на какие-либо компромиссы. Его устраивало лишь одно – полный уход янки с территорий лакота и союзных им шайенов с арапахо. То самое противоречие, не способное быть решённым без желания хотя бы одной из сторон.

В Вашингтоне этого точно не желали. Иначе не послали бы аж целую карательную экспедицию под началом бригадного генерала Патрика Эдварда Коннора – этнического ирландца, но слишком уж сильно обласканного вашингтонскими властями и утратившего связи с исторической родиной и большей частью ирландцев. Чего стоило одно показательное изменение фамилии с О’Коннор на просто Коннор. Вроде бы убрана одна-единственная буква, но этим действием тогда ещё совсем не генерал демонстративно разорвал связи с родственной кровью. А затем была Семинольская война, вступление в ряды техасских рейнджеров, Американо-мексиканская война. Участие в ликвидации знаменитого мексиканского налётчика Хоакина Мурьеты опять же.

И гражданская война, в которой этот уже не ирландец получил пинков во время рейда конфедератского корпуса в Калифорнию, да так, что от его подразделения немногое оставалось. Пришлось ему, наряду с прочими, сдаваться под честное слово, от чего его характер, и без того не сахарный, окончательно испортился. Ну как же! Ведь среди «Дикой стаи» было весьма много ирландских эмигрантов, а воевали они ни разу не на стороне Вашингтона. Отсюда и постоянные усмешки, пренебрежительные взгляды и откровенное презрение к бывшему О’Коннору, который даже фамилией предков побрезговал.

Зато полезность отщепенцев понимали те же генералы Грант и Шерман, которые пусть и не имели возможности использовать отпущенного из плена под честное слова офицера непосредственно в военных действиях, нашли ему другое применение. То самое направление, с которым полковник Патрик Коннор был хорошо знаком. Индейские дела и неурядицы.

Озлобленность и готовность всеми силами вновь и вновь доказывать свою верность той стороне, с которой он оказался связан даже сильнее, чем, возможно, того хотел. Оттого, будучи посланным «умиротворять» племена шошонов на территории Айдахо, Коннор устроил качественную и обширную резню гражданских. Может, в другое время это и вызвало бы какую-то критику, но только не в период после потери Калифорнии и отступления армий США по всем фронтам. Напротив, за «похвальное мужество и жёсткие, но оправданные меры» Коннор стал из полковника бригадным генералом, заодно приобретя репутацию мастера по решению проблем с недружественно настроенными индейцами.

Вот этого самого человека и поставили во главе карательной экспедиции. Не абы какой, а хорошо вооружённой, большой числом и из ветеранов, среди которых были и привычные к столкновениям именно с индейцами. Первый удар должен был быть нанесён по одному из крупнейших лагерей арапахо, причём быстро, изгоном, так, чтобы у тех не осталось время не то что на подготовку, но даже не бегство. Бригадный генерал хотел повторить принесшую ему последнее повышение резню, но без сопутствующих ей потерь в своих рядах. И всё у него могло получиться, если бы не...

Не зря тайная полиция империи засылала своих агентов в индейские племена. Они, помимо прочего, учили тому, как можно наносить федералам большой урон, при этом не ввязываясь в самоубийственные сражения. Пусть многие индейские воины и желали честных боёв, но против тех противников, кто показал себя откровенными мясниками, допускались любые приёмы. Особенно против Коннора и ему подобных. Выбранный как приманка лагерь арапахо на самом деле был пуст, там поддерживалась лишь иллюзия типичной жизни. Женщины, старики, дети – всех их заблаговременно эвакуировали в лагеря союзных племён, причём по частям, чтобы не привлекать внимания. Оставались лишь конные воины, причём не все, а лишь часть. Та часть, которая должна была изобразить отчаянное сопротивление и последующее бегство одной, большей части, и отступление на защиту женщин и детей в лагере меньшей.

Так всё и случилось. Якобы неожиданная встреча отрядов Коннора, изображение паники, отчаянных попыток сопротивления, разыгранное бегство... Всё это было в достаточной мере достоверно, чтобы бригадный генерал поверил. Поверив же, двинул солдат туда, куда ну совсем не следовало, а именно в пределы индейского лагеря.

Что же там было? Много-много ёмкостей, в которых находился динамит вкупе с рублеными кусками металла, действующими даже получше пуль. Вот этот самый динамит и взорвался, повинуясь движениям рук тех, кто скрывался вместе с подрывными машинками. Тактика некоторых частей Конфедерации, успевших проявить себя на закончившейся войне. Хорошая тактика, приносящая мгновенный результат в виде большого количества трупов и покалеченных и отложенный результат. Последний заключался в вынужденной осторожности противника, его понимании, что он может попасть в подобного рода ловушку практически в любом места. А уж тут, в местности, контролируемой индейцами и родной для них, и тем более. Вдобавок тот факт, что многие солдаты Коннора успели понюхать пороха – конфедератского, что характерно – давало возможность оставшимся в живых прочувствовать всю глубину задницы, в которой они оказались.

Мертвецы, стоны многочисленных раненых, немалая часть которых обречена была на скорую смерть. Контузии, подступающая паника, понимание всей сложности ситуации, равно как и того, что после столь удачного хода индейцев их воины могут продолжить столь успешное начинание.

Они и продолжили. Только не бросившись в прямую атаку, а начав обстрел деморализованного и убавившегося в числе противника из дальнобойных винтовок. Потери от подобного были не столь велики, но беспокоящий эффект создавали, напоминая бригадному генералу и его офицерам, что стоит задуматься уже не о продолжении карательной экспедиции, а о том, чтобы унести ноги самому и вывезти тех раненых, которым ещё можно помочь.

* * *

Если намеченное наступление проваливается в одном месте, то находящимся в иных стоит очень сильно задуматься. Задумавшись же, принять все меры предосторожности и уж точно не лезть на рожон. Однако сказанное верно лишь в том случае, когда дурные вести уже успели прийти. В том случае, если нет... Ситуация способна стать совсем уж печальной, делая единичный провал массовым, тем самым переводя неудачи уже на иной уровень.

Район форта Фил-Кирни был не то чтобы очень важным, но и медвежьим углом его назвать не получалось. Особенно в свете всех событий относительно прокладываемой от золотых приисков дорог и обострении конфликта с союзом индейских племён. Комендант форта, полковник Генри Каррингтон, знал о посланной карательной экспедиции бригадного генерала Коннора, а потому поддерживал боеготовность на предельно возможном уровне. Постоянная разведка, проверка оружия и учения, напоминание солдатам и особенно офицерам о возможных попытках штурма со стороны индейцев. Он делал всё, что считал нужным, и считал это достаточным.

Оказалось, не всё так просто. Полковник Генри Каррингтон, равно как и другие его коллеги-коменданты довольно многочисленных фортов, готовились, как часто случается, «к прошедшей войне». И не той, которая была с Конфедерацией, а к привычной возне с индейскими племенами. Инерция мышления. Он не знал, что совсем недавно Кел Бронкс, агент тайной имперской полиции, втолковывал Тхашунэ Витко, как именно он и его воины смогут сперва ослабить силы форта, а потом, быть может, и устроить ему совсем тяжёлую жизнь.

– Смотри, Витко, – говорил сидящий на расстеленном на земле одеяле Бронкс, постукивая пальцев по карте, изображающей район, где был расположен форт Фил-Кирни. – Внимательно смотри. Форт пока не закрыт, оттуда то и дело выходят команды охотников, лесорубов, обеспечивающих гарнизон дровами, дополнительным строительным материалом, свежей провизией. Разумно использовать это в наших целях.

– Мои воины расстреляют тех, кто окажется снаружи. Это будет легко!

Карту Бешеный читал так себе, сказывался недостаток образования, не всегда восполняемый даже прилагаемым усердием и одарённостью тактика местного значения. Это приходилось учитывать и ни в коем случае не давить на самолюбие лакота. Так Кела учили умные люди из министерства и были правы. Сначала полусеминол втихомолку посмеивался нарочитой серьёзности читаемых ему наставлений, хоть и запоминал сказанное. Но вот теперь... теперь осознал всю правоту наставников. Осознав же, поклялся перед всевидящими богами, что если удастся уцелеть и вернуться, поставит каждому из них даже не бутылку виски или там рома, а по целому ящику выдержанного и дорогого сорта напитка по выбору.

– Легко, – согласился Бронкс, даже не пытаясь спорить. – Но ты убьёшь лишь нескольких, а остальные закроются внутри и будут ждать или подходящего момента для атаки, или, что более вероятно, подкреплений. Их всегда будет больше, чем твоих воинов, этого не изменить. Зато можно использовать.

– И как?

– Изобразив нападение не слишком большого отряда. Подняв шум и, возможно, позволив кому-то из охраны лесорубов улизнуть по направлению к форту. А уж комендант не сможет не среагировать. Я рассказывал и о нём тоже. Обязательно пошлёт кого-то из капитанов с отрядом.

– Ему от нас не уйти. Восемь сотен воинов находятся здесь и готовы ко всему. Могло быть и больше!

Кел лишь улыбнулся. Да, могло быть больше, но это было лишним. Невелика мудрость собрать ораву побольше и, как выражался министр Станич, «давить массой». К подобному привыкли. Племена всегда собирали большое число воинов и нападали на одно место. Сейчас же таких ударов будет несколько, и это не считая противодействия карателям бригадного генерала Коннора.

Татанка Йотаке по прозвищу Бизон, тоже лакота. Кономох Хаанкета по прозванию Волчонок и Тамила Пешни, больше известный как Тупой Нож – эти двое уже из числа шайенских военных лидеров. Пусть они самую малость уступали Бешеному в упорстве и злобе, но тоже знали своё дело и умели хоть иногда слушать то, что им советовали. Сейчас они также нацеливались на форты. Другие, не Фил-Кирни. Удары должны были быть нанесены в один день, ну может с опозданием не более чем на сутки. Именно атаки по нескольким направлениям, ранее несвойственные племенам, вкупе с установленной на карателей ловушкой должны были дать понять федеральным властям, что ситуация изменилась. Сильно. Резко. Окончательно.

Обычное утро конца марта в Дакоте. И никто в Фил-Кирни даже не думал о том, что оно может с собой принести. И, согласно заранее запланированному, к ближайшему лесу отправились лесорубы, сопровождаемые десятком солдат. Когда же, спустя два с небольшим часа, началась слышимая даже в форте пальба, да из такого количества стволов, что явно превосходила число отправленных с лесорубами солдат... Сразу стало ясно – форт по уши в проблемах. Индейского происхождения, ведь в подзорные трубы можно было разглядеть краснокожих, которые также наблюдали за фортом. Не приложив ладонь поверх глаз, а с помощью схожей оптики, что показывало... Полковник Каррингтон пока не взялся бы делать выводы, но вот отправить на выручку лесорубам и десятку прикрывающих их солдат отряд был не то что обязан, но иначе действовать не желал. Бросать своих на растерзание озлобленным индейцам... Это противоречило всему его воспитанию.

Среди офицеров форта самым активным и готовым исполнить любой, пусть очень опасный приказ, являлся капитан Уильям Феттерман. Он и был отправлен на защиту лесорубов и их охраны, получив под командование без малого сотню солдат. Конницу, поскольку полковник осознавал, что пехота, если помогать окажется уже некому, будет только связывать отступление. Ворота форта открылись и отряд, струясь, словно змея в траве, заскользил в сторону, откуда звучали выстрелы, постепенно набирая скорость, но в то же время не изматывая лошадей.

Этого там и ждали. Кел Бронкс, устроившийся на подходящей позиции с подзорной трубой, наблюдал за местом, где все должно было случиться. За собственную безопасность он не переживал – шесть опытных воинов племени лакота по поручения Тхашунэ Витко всегда его сопровождали. Защита, наблюдение, то и другое сразу... тайному агенту Ричмонда было плевать. Он делал своё дело и старался, чтобы всё получилось хорошо.

Умея играть в покер, игрок грамотно подбирает руку. Знает, какую карту сбросить, а какую лучше придержать в надежде на хороший прикуп. Бронкс не был азартным игроком, но его наставники не зря говорили и показывали, что умение обращаться с картами не раз и не два пригодится в жизненных ситуациях. Где-то покер, в ином месте винт.

Здесь и сейчас лакота во главе с Бешеным получили очень хорошую руку. Им даже сбрасывать для прикупа ничего не требовалось. Достаточно было лишь грамотно использовать имеющиеся карты, несомненно кроющие младшую «руку» федералов. Да, вышедший из форта отряд был конным, что добавляло ему манёвренности. Но кони тоже уязвимы, особенно если быстро и метко стрелять как по всадникам, так и по самим лошадям. Зная же, куда именно стремится этот конный отряд, подготовить засаду было совсем простым делом.

Отряд под предводительством офицера... вроде капитана, прорвался было к лесорубам, которые – вот приятная неожиданность-то – почти не пострадали. В отличие от их охраны. Только прорваться и суметь выбраться из того места, куда до этого они так стремились – совершенно разные дела. Сложность обратного пути была гораздо, гораздо выше. Особенно когда солдаты увидели, что они обречены противостоять не относительно небольшому отряду индейцев, а сотням воинов, к тому же вооружённых вовсе не пережитком прошлого под названием луки и кремневыми дульнозарядными ружьями, а вполне современным оружием. Винтовки, револьверы... ничем не хуже, чем у них самих.

Шансов у попавших в западню не было. Неполная сотня против почти полутысячи индейцев, которые к тому же грамотно отсекли все пути к отступлению. Отряду оставалось лишь отстреливаться до конца и попытаться подороже продать свои жизни. Лакота, скажем так, не были настроены брать своих противников в плен. Не после некоторых событий минувших лет.

Спустя всего лишь полчаса Кел слышал лишь одиночные выстрелы. Да и те были добивающими, чтобы не пропустить тех, кто возможно лишь прикидывался мёртвым. Всё было кончено, не ушёл никто. Вместе с тем солдаты из Фил-Кирни показали, что к ним стоит относиться с осторожностью. Почти тридцать убитых лакота и немалое количество раненых напоминали о необходимости беречь головы и не соваться на ближнюю дистанцию боя тогда, когда можно ограничиться расстрелом на расстоянии, пользуясь подавляющим преимуществом в числе стрелков. Племенам ещё многому стоило научиться, если они не хотели нести большие, неприемлемые при ограниченном числе воинов потери.

Теперь предстояло продолжить успешно начатое. Вряд ли удастся взять штурмом сам форт Фил-Кирни, не понеся огромные потери. Перехватить новый отряд тоже... Да, комендант выслал и второй отряд, то тот благоразумно не стал лезть в опасные места, ограничившись наблюдением издалека. Проведя же наблюдения, наверняка понял, что тот, первый отряд перебит почти полностью или совсем, без всяких там почти. Поняв же, заспешил обратно, оценив те силы, которым придётся противостоять, и шансы при таковом противостоянии.

Небольшая проблема. Пусть запершиеся внутри форта и не совершат каких-либо ошибок, позволяющих взять штурмом крепкое место. Достаточно всего лишь блокировать их там, внутри, тем временем отправив большую часть собранных войск уничтожать то, что федералы успели возвести поблизости, к тому же и само их число поубавить. Тхашунэ Витко подобное понравится, он всегда рад пролить побольше крови своих врагов. А вот какие-то жертвы среди простого населения, особенно женщин и детей, следовало исключить полностью. Таков был чёткий и недвусмысленный приказ, отданный ему и иным агентам при отправке их сюда. Устроить очередную резню гражданских, означало дать в руки Вашингтона такой козырь, который просто нечем будет крыть. Значит... глаз да глаз как за самим Бешеным, так и за индейскими лидерами поменьше. А уж остальное и без того идёт именно так, как нужно империи.

Глава 4

Апрель 1864 г., Ричмонд

О, бал, как много в этом слове... Реально много, и особенно для почти новорождённой империи, большая часть аристократии которой всего несколько лет назад и думать не могла о получении всех своих титулов и вливании в недружную, но таки да семью европейских дворов. Не могла, но именно это и получила. Теперь же торжественные приёмы и балы по тому или иному значимому поводу стали неотъемлемой частью Ричмонда. Организаторы... они были не абы какими, а прибывшими прямиком из Северной Пальмиры, а уж в Санкт-Петербурге знали толк в подобного рода развлечениях.

Что же до поводов... Торжества после коронации, затем в честь помолвки Владимира Романова с Лаурой Борегар, первая годовщина победы в войне с США. Поводов реально хватало, и назвать их мелкими ни у кого язык бы не повернулся. Вот и сегодняшнее торжество было связано с новой победой, пусть и над откровенно слабым противником. Исчезновение с карты мира такого государства, как Гаити, и раздел оного между Испанией и нашей империей. Приглашения были разосланы всем значимым персонам, причём не только из числа обитающих в пределах столицы. Генералитет, действующий и находящийся в отставке, видные плантаторы и зарождающиеся промышленники, аж целых семь губернаторов, сумевших временно переложить дела на заместителей.

Губернаторы, да! Прибыл даже Уэйд Хэмптон Третий из своей далёкой солнечной Калифорнии, специально подгадав деловой визит к намечающемуся событию. Что за дела? Хлопоты по дальнейшему развитию золотодобычи, а также кипящим работам по прокладке трансконтинентальной железной дороги. Что первое, что второе было очень важно и сулило ещё большие выгоды как для Калифорнии, так и всей империи. Да и ещё один проект следовало обсудить, для чего присутствие калифорнийского губернатора было отнюдь не лишним.

Касаемо дорогих для меня женщин... Одна всё ещё была там, за океаном, находясь со своим супругом и моим другом по совместительству в свадебном путешествии. Вторая – Мария, сестрёнка с ядовитым характером и ехидным взглядом на мир – рассматривала все эти балы как очередную полезную возможность понаблюдать за интересными ей в профессиональном плане персонами. Хотя и принарядиться, показав свету очередное шикарное платье, тоже не забывала. Возможности-то для этого имелись большие, а чисто женская страсть выглядеть шикарно у неё тоже была развита так, что порой просто ой. Ну и Вайнона... Диковинка всея Ричмонда, но именно из-за этого пользующаяся всеобщим вниманием.

От чисто женской одежды тут ей отвертеться не получалось, но даже так было видно, что мисс Килмер предпочитает нечто более прагматическое и военизированное по возможности. Для некоторых же совсем замшелых консерваторов имелась своего рода палочка-выручалочка – полученный по итогам войны чин и награды. Причём чин солидный, как для неё. Лейтенант «Дикой стаи», а она считалась гвардейским подразделением. Переносим в реалии «Табеля о рангах», заимствованного из Российской империи, переводим здешнего простого гвардейского лейтенанта в подпоручика той же гвардии и вуаля. Десятая ступенька в «табеле», что как для начала неплохо. Награды опять же, хоть и не в классическом виде по причине неуместности оных на женском платье, а заменитель в виде лент определённых цветов. Как ни крути, а девушка успела поучаствовать во многом, проявив себя вполне достойно.

Нравилось ли самой Вайноне присутствовать на подобных мероприятиях? Сперва малость опасалась, затем привыкла, а сейчас и вовсе находила определённое удовольствие, особенно если удавалось немного эпатировать кой-кого из собравшихся. А вот танцы... Для страстной и горячей индеаночки они были слишком спокойными, медленными, но за неимением лучшего годились и они. Жаль, что из меня партнёр был так себе. Увы и ах, но скольжение в танце по паркету не то что в число талантов не входило, а получалось лишь самую малость получше, чем попытки, к примеру, петь. Учитывая полнейшее отсутствие голоса, можно понять, как «хорошо» выходило с танцами. Уже факт того, что ухитрялся не оттоптать ноги партнёрше, был большим таким достижением. И поводом улыбок со стороны Вайноны, Мари, других близких людей и хороших приятелей.

С-страдание! Это было моё состояние, когда девушка вытаскивала меня на очередной танец. Но приходилось улыбаться и делать всё зависящее, чтобы доставить ей предельно возможные положительные эмоции. Давняя моя слабость, с которой даже не собираюсь бороться – делать так, чтобы у моих спутниц и близких во всех отношениях леди всё по жизни было хорошо. Как в целом, так и в частностях.

Вот смотрю на тех же Джона и Сильвию, и даже мало-мало завидно становится. Друг-то мой тоже с детства танцам не обучался, а вот гляди ж ты! Впитывает эти полезные в светской жизни знания, словно губка, быстро и беспроблемно. Про его супругу и говорить нечего. Изящна, элегантна, да и настроение сегодня лучше некуда. Видимо, немного ослабила сидение на диете, этом вечном кошмаре всей прекрасной половины человечества. Первые роды для девушки, они как рулетка. Кому-то везёт и обмен веществ сохраняется прежним. Другим же куда сложнее, и приходится, если хотят сохранить хорошую фигуру, ограничивать себя в той или иной степени. К несчастью для себя и мужа. Бывшая Мак-Грегор оказалась из второй категории.

– Наблюдаешь? – шепнула на ухо сестрёнка, неожиданно оказавшаяся рядом. – Но ты лучше не на наших друзей смотри, а на гостя. С ним могут быть сложности. Не сейчас, потом.

– Уж в этом и хочется сомневаться, да не получается, – процедил я сквозь зубы, глядя на потенциальный источник проблем. – До сих пор так и не поговорили как следует, ускользает, словно угорь. Его бы способности да в нужном для всех направлении!

Тут Мария и сказать-то ничего не могла. Соглашалась на все сто, но вот сделать что-либо... Или нет? Поймав мой вопрошающий взгляд, она вымолвила:

– Император очень любит танцевать со мной и говорить о самом разном. Я для него необычна. Немного пугаю, сильно привлекаю, заставляю обращать на себя внимание очень многих. Хорошо, что наш общий друг-канцлер не страдает подозрительностью.

– Верит. И правильно делает.

– Ага. Но я о другом. И уже кое-что сделала для тебя, братик. Император снова напомнит, что с тобой надо разговаривать, а не уклоняться, отделываясь улыбками и парой фраз.

Киваю с улыбкой на лице, показывая, что очень ценю стремление Мари помочь – это на самом деле так, – но одновременно не могу избавиться от ощущения, что всё это мартышкин труд. Объект очень уж противоположен всему тому, что для меня ценно и значимо. Ещё чуть-чуть и можно было бы назвать идеологическим противником. И если всё будет идти в том же направлении – так оно и будет. Очень, чрезвычайно плохой тогда случится расклад. Далеко не сразу, если без разного типа форс-мажора, но с образовавшейся привычкой планировать на много лет вперёд...

Кто же был этой самой проблемной персоной? Не кто иной, как цесаревич Российской империи Николай Александрович, прибывший сюда, в Ричмонд, по настойчивой рекомендации своего отца-императора к другому императору, своему родному младшему брату.

Цесаревич. Как человек, неплохо подкованный в делах исторических ещё тогда, во времена много лет тому вперёд, я кое-кто читал о нём и его пристрастиях. Они являлись ни разу не полезными для Российской империи и, хвала богам, так и остались не воплощёнными в жизнь по причине неожиданной болезни и смерти цесаревича в юном возрасте. Но тут то уже совсем иная реальность, а рассчитывать на условную «упругость мира» я бы не стал. Слишком уж рискованная ставка, а рисковать без крайней на то нужды я ни разу не любитель.

Чем же он был так опасен для выстраиваемых нам планов развития Американской империи? Либерализм. Он не просто затронул что-то там в душе, а прочно и основательно встроился в саму основу личности цесаревича. Отец, император Александр II, порой просто не был в состоянии понять своего сына и предполагаемого наследника. До такой степени, что даже попытки найти общий язык далеко не всегда заканчивались успешно. А вот конфликты и даже ссоры случались, да ещё как.

Воспитание и персоны тех, кто его осуществлял. Пожалуй, именно там следовало искать корни произошедшего с цесаревичем. Воспитатель цесаревича, граф Сергей Строганов являлся, несомненно, выдающимся просветителем, покровителем учёных, а заодно и показавшим мужество и талант генералом. Но вот именно на ниве воспитания у него было... сложно. Один из приближённых императора Николая I, стоявший на бесспорно консервативной платформе восприятия государства, он упустил донесение сего до главного своего воспитанника, попавшего под влияние либеральной партии. Не могу быть уверенным, но похоже, что счёл достаточным давать знания и только. Вот и проморгал влияние на юного Николая Александровича разных... субъектов, наиболее ярким и опасным из которых был такой выдающийся «оборотень», как некто Борис Николаевич Чичерин.

Знакомая фамилия? Ага, и ещё какая. Печально известная пакость, она же нарком Чичерин, сыгравший значительную роль в бытие СССР, приходился Борису Чичерину племянником. И ситуация тут, как оказалось, была отнюдь не варианта «в семье не без урода». Тот Чичерин, который в моём времени был педрилой, р-революционером и всем к этому прилагающимся, не на пустом месте нарисовался со всеми ментальными пороками. Чтобы удостовериться, достаточно было повнимательнее изучить жизнь Бориса Николаевича Чичерина. Вроде как поддерживал в обществе репутацию консерватора, но стоило как следует присмотреться и... Добро бы простое знакомство с Герценом в давнюю пору, когда ещё не было ясно, что из себя это существо представляет. Ан нет, уже когда взгляды этого искреннего ненавистника Российской империи в частности и самой России в целом уже были ясны всем, кто давал себе труд хоть немного поразмыслить, Чичерин проявил свою суть. Тут ведь не только встречи с давним знакомым, но и печать статей в издаваемых им сборниках вполне себе определённого толку. Да и не Герценом единым... были и иные крепкие связи в среде либералов, к которым он и сам относился, пусть и пытался в понятных целях мимикрировать под государственника и патриота Российской империи.

И вот этот человек в последние пару лет являлся одним из наставников цесаревича, который и без того был склонен к либеральным идеям. Просто швах... и сложно что-либо сделать, ведь не один он там такой был.

Вот и сформировался цесаревич ни разу не близким по мировосприятию даже на отца, не говоря уж о деде, Николае I, который, если внимательно приглядеться, был на императорском престоле более чем уместным и успешным в своих действиях. Ну не считать же за провал сложности в войне, по сути, со всей Европой плюс Османской империей? И то... мир был подписан его наследником, который при оном действии проявил откровенную слабость, согласившись на нейтрализацию Чёрного моря.

М-да, согласился. Но вот нынешний цесаревич готов был пустить по ветру саму идею империи, пойдя даже не по британскому – там-то как раз слабых мест было мало – а по французскому пути со всеми этими заразами вроде до конца не придавленного якобинства и прочего свободо-равенство-братства, будь оно неладно!

– Если тебе удастся, сестрёнка, то буду в очередной раз признателен.

– Мы семья, Вик, – улыбнулась Мария. Искренно, от души, что на людях вообще случалось крайне редко. – Если не мы, то кто... Я, как и ты, мало кому верю.

Факт. Ну так и работа у неё способствует подозрительности, а также склонности видеть людей такими, какими они являются на самом деле.

Хотел было продолжать развлекать Вайнону – как очередным танцем, так и своим невеликим умением это делать – но тут заметил приближающегося ко мне российского посла, генерала Штакельберга. Как в Конфедерации оказался в роли посланника, так и до сих пор пребывал в этой должности, ставшей из откровенно второстепенной одной из ключевых. Почему? Для начала успел наладить хорошие связи, быстро перестроился с окружения Дэвиса на наше с Борегаром. Ну а потом и правильно себя повёл при трансформации Конфедерации в империю, хорошенько поработав при сглаживании шероховатостей переходного периода, которого при всём желании избежать не получалось.

Вот и к чему столь грамотно ведущего себя кадра менять? Хотя Горчаков, князинька хренов, мог бы попробовать заменить на какого-то профранцуза, но подобный афронт вполне мог вызвать реальное раздражение Александра Николаевича. А раздражение императора в теперешних условиях могло привести и к отставке старого, опытного проводника французских интересов. Потому все и оставалось на своих местах.

– Эрнст Густавович, приятно видеть вас добрым и в полном здравии.

– И я рад видеть вас, Виктор. Леди Мария... – последовал поцелуй руки сестрёнки, затем короткий поклон в сторону находящейся на достаточном расстоянии Вайноны. Всё согласно этикету, который генерал и дипломат знал если не в совершенстве, то близко к этому. – Вчера довелось беседовать с месье Адольфом Ле Фло, и некоторые слова из этой беседы вам стоит узнать.

Улыбаюсь, понимая, что французский посол, пусть и ведущий себя предельно тихо и вежливо, исполняющий приказ своего императора не лезть на рожон до тех пор, пока не поступит соответствующая команда, просто так в русское посольство не явился бы. Будучи же профессионалом, понимал, что генерал Штакельберг с высокой степенью вероятность передаст часть разговора кому-то из верхушки Американской империи. Может, мне. Может, Тумбсу или кому-то ещё, имеющему прямое или вроде как косвенное, но на деле прямее некуда, отношение к дипломатии и сопутствующим ей интригам.

– Любопытно, что же император Наполеон III решил столь заковыристым путём донести до нашего сведения? И да, вот ещё. Вайнона! Не мучай свои очаровательные ушки, ты же морщиться начинаешь, когда пытаешься прислушиваться в этой полной шумов атмосфере. А морщиться для девушки вредно, от этого морщины раньше времени появиться могут.

Пристыдить этот веник на паровой – за неимением электрической – тяге? Смешно. Помимо меня, это понимали все, кто с ней сталкивался. Дитя природы в какой-то степени, она стремилась узнавать новое, но и старые привычки никуда не исчезали. Просто малость лакировались, дабы можно было вращаться в высшем свете без совсем уж жёстких залётов и пролётов. Местами вполне себе современная и эмансипированная девушка, местами же откровенная инфант террибль. Ну да это нормально, ричмондскому свету подобное только на пользу идёт.

– Возвращаясь к нашим... французам, – делаю паузу, смотря на легко подавившего смех Штакельберга и таки да хохотнувшую Мари, после чего продолжаю: – Парижский трактат или Гаити?

– На сей раз пальцем в небо, Виктор, – покачал головой Эрнст Густавович. – Трактат будет денонсирован в июне, и мы готовы к тому, чтобы очень быстро восстановиться на Чёрном море. Сначала только там, а потом, при поддержке, политической и не только, объявить о том, чего не удалось сохранить раньше. Париж в бешенстве, но ничего не может сделать. Гаити... они потеряли, вы с Испанией подобрали то, что они поднять не смогли за десятилетия. И ещё показательно устраиваете отмщение и за французов, которые там сгинули, кроме прочих.

– Тогда...

– Дакота!

– Их то она каким боком затронула?

Моё удивление было абсолютно искренним. Франция ещё с давних пор потеряла все позиции на континенте – за исключением недавнего, но очень ограниченного возвращения в Мексику, – и уж точно дела североамериканских индейских племён и их конфликтов с Вашингтоном не имели отношения к парижским интригам. Даже учитывая заковыристые пути, по которым ползали мысли в голове Наполеона III.

– Это услуга, а не собственная инициатива, Виктор. Совсем скоро в Кале состоится встреча Наполеона III и Виктории. Мой император попросил сказать об этом и о другом.

– Новый старый альянс... И турки туда же?

– Пока нет, но всё может случиться, – без промедления ответил на заданный Марией вопрос посол. – И этот альянс не будет прямым и агрессивным. Не против нашего с вами альянса.

Это да. При нападении на Россию автоматически последует удар по островным колониям Британии в Карибском море и поблизости. А также по Канаде. Или не по Канаде, а по США. Стоп, а ведь вот в чём могла собачка порыться...

– Виктория изволит беспокоиться, что мы хотим очередного расчленения её будуще-прошлой колонии?

– Другого объяснения нет. Положение нынешнего президента, Ганнибала Гэмлина, уже стало неустойчивым.

– Но этого её величество вместе со своим верным паладином Пальмерстоном и добивались.

– Чересчур быстро, слишком сильно. Выкармливаемый ими Юнионистский Союз совсем недавно покинул колыбель, а Гэмлин ещё не сделал всех ошибок, которые должен.

– Над уже вторым по счёту президентом США витает болезнь под названием прогрессирующее слабоумие, Эрнст Густавович, – усмехнулся я. – Один освобождает черномазых и предоставляет им все права, при этом притесняя основу своей власти, нормальных белых людей. Вдобавок делает врагами пусть не большую, но лучшую часть своей страны, её элиту. Результат наблюдает весь мир. Его же преемник и аболиционист самого радикального толку ничего не исправляет, лишь усугубляет. А ещё создаёт себе новую проблему буквально на ровном месте. Индейские племена горды, а ещё видят, что их ставят ниже негров в новых реалиях. Если в Вашингтоне резко и быстро не образумятся, то исход... может быть каким угодно, только не тем, что ждут в том же Лондоне.

Штакельберг изображал полное, невозмутимое спокойствие. А может даже не изображал, относясь ровно ко всему тому, что не имело непосредственного отношения к российским делам и не влияло прямо и круто на союзников его родной империи. Действительно, ну вот какое ему дело до волнений в Дакоте и возможного кризиса власти в Вашингтоне? По большому счёту это ничего не изменит, да и США никак не выбраться из затеянной бриттами интриги. Другое дело, что Виктория и лорд Пальмерстон хотят провести возвращение бывшей колонии совсем уж без сучка и задоринки, но... Всем тут присутствующим на их хотелки банально положить.

– Император Всероссийский понимает, что вам не нужна ни новая война с США, ни развал того, что от них осталось. Но поднявшийся шум...

– Индейские резервации формально независимы от Вашингтона, – ангельским голоском пропела Мария. – Они имеют право защищать свои земли и свои жизни. А наша пресса может поддерживать словом и авторитетом их стремления.

– Но не больше?

– Не больше, Эрнст Густавович, – успокоил я посла. – Хотя мы оставляем за собой право предоставления политического убежища тем, кто его попросит. И оставляем за ними право считать земли племён своей собственностью при любом исходе.

– В этом никто не сомневается и не будет возражать. На землях Российской империи.

Вот и поговорили, выяснив кое-что новое и прояснив позиции обеих союзных сторон. По большому счёту такие вот торжественные приёмы и балы служат не только для развлечения, но и для таких вот встреч. Глупец тот, кто этого не понимает. Вдвойне глуп, кто понимает, но при этом не использует.

Танцы, разговоры за столиками с напитками и закусками. И за иными слотами, уже карточными. Именно за такой стол я и попал спустя некоторое время. Не в одном из больших залов, а в отдельной комнате, в компании всего троих человек, принимающих участие в игре, и одной, чисто наблюдающей. Та самая игра, где собственно игра лишь внешний фон, предлог для разговора, пусть и требующий к себе определённого внимания. Вид игры? Набравший популярность в России и активно распространяющийся тут, в Америке, преферанс, известный мне ещё с далёкого будущего. Кто игроки? Помимо меня и сестрёнки, император Владимир Александрович и его старший братец-цесаревич. Игра на четверых с одним находящимся на раздаче и тремя игроками. Раздающий, понятное дело, меняется от сдачи к сдаче. Ну а в качестве любопытного наблюдателя... понятное дело, что одна индеанка даже сюда ухитрилась проскочить, сделав умильную мордашку и тем воздействовав на чувствительного к подобному Владимира.

Семнадцатилетний и двадцатилетний отпрыски дома Романовых. Младший уже получил императорскую корону – иной империи и совершенно неожиданно для себя – другой же ещё долго, если не случится чего-то трагично-неожиданного, должен был оставаться лишь наследником. Более того, далеко не стопроцентным, поскольку монархи – народ особенный. В том числе относительно законов престолонаследия, которые способны поменять тем или иным образом. Учитывая же сложные отношения цесаревича с отцом... всё могло быть.

Братская любовь... тут главный вопрос не в степени оной, а в самом её наличии. Слишком разные они люди, да и существующие различия между этими двумя Романовыми за последнее время лишь обострились. Убеждённый даже в юные годы консерватор Владимир, став императором, попал в такую среду, которая всячески углубляла и развивала эти его грани личности, пусть и причудливо переплетала с передовыми правами и свободами. Впрочем, лишь для тех категорий граждан, которые в империи считались своими. Ничто не ново под луной, достаточно было вспомнить Римскую империю в годы её наивысшего расцвета. Там ведь тоже граждан как таковых, пользующихся всеми правами и привилегиями, было не столь уж много.

И второй Романов, Николай Александрович, который уже не мог смотреть на младшего брата несколько сверху вниз, этак с покровительственными нотками. Более того, отец послал сына и наследника не просто к брату, а к сидящему на троне империи союзнику, которому нельзя приказать, можно лишь попросить. И не только у него, поскольку Владимир был не абсолютным монархом, а конституционным, вдобавок ограниченным несколькими «серыми кардиналами», что не особенно-то и скрывались. Та ещё ситуация для самолюбия вьюноша с либерализмом в голове, не правда ли?

И вот мы четверо за карточным столом, а сам император Американский раздаёт карты, делая это с этаким небрежным аристократизмом и показывая ба-альшую практику. Десять карт у каждого в руке, две остаются на столе как будущий прикуп или затравка для распасов. Чувствую сзади дыхание Вайноны, что с любопытством пырится в мои карты. Тоже мало-мало понимает, успела вершков нахвататься, но тут и места больше нет, и вообще, уровень пусть подтянет.

– Пас, – произнесла Мари, бросив лишь один беглый взгляд на карты и тут же свернула их «веер».

– Раз, – после некоторого раздумья изрёк цесаревич.

«Раз»... Значит, шесть пик – минимальная ставка, но можно повышать вплоть до предела. Ну, помимо мизера, его объявляют отдельно и сразу, а перебивается он лишь одной из ну совсем старших заявок, которые встречаются ещё реже собственно мизера. Но не будет распасов, что мне по-любому в плюс, больно карты для них неподходящие. Длинная бубна, но без туза плюс пиковый марьяж. Что ж с тузами-то такая непруха? Ни единой карты этого типа, но в то же самое время от игры отказываться нельзя было в любом случае. Младших-то карт нет ва-аще. Ни семерок, ни восьмёрок. Забавный расклад достался, чего уж греха таить.

Раздумья заняли секунды три, после чего прозвучало единственное слово:

– Два! – то есть я обязался играть шестерную же игру. Но объявляя козырем минимум трефы, а не пики. Потом могло бы последовать «три», то есть шесть бубен и «четыре», то есть шесть червей. Ну а потом уже символьных обозначений не водилось, объявляли бы классические наименования: шесть без козырей, семь пик и так далее...

– Пас.

Лёгкое облегчение в голосе цесаревича? А пожалуй, так оно и есть. Значит, карта так себе, мог объявить игру исключительно из-за нежелания распасов. Торги меж тем закончены, пришла пора вскрывать прикуп. Вот его Владимир Александрович и вскрыл, предъявив всем на обозрение пикового туза и девятку треф. Одна карта ну просто совсем в тему, другую выбросить обратно. Только не стоит этого показывать, понятное дело. Держу морду кирпичом, беря прикупные карты к себе в «руку», причем так, что не видно, куда именно я их воткнул, дабы по сбросу не догадались чисто по внешним признакам. Ясен пень, что тут вряд ли подобными легальными, но всё же специфическими фокусами пользоваться будут, но у меня привычки, от которых отказываться даже не думаю. Причины просты – постоянная бдительность и толика разумной паранойи никогда не вредили, зато жизнь и здоровье спасали многим. А привыкнешь расслабляться сверх меры там, тут... в конце концов потеряешь хватку с печальными итоговыми последствиями.

– Бубны. Семь.

И после услышанного от цесаревича слова «Пас!» раздаётся ехидный комментарий Марии:

– Кто играет семь бубён, тот бывает... огорчён.

– Это ты так на вист намекаешь, сестрёнка?

– Нет. Тоже пас. Ты сам кого угодно... огорчишь, Вик.

Вот и состоялась первая сдача. Удачный для меня задел, в «пулю» «пишется» четвёрка, а вот у моих визави ничего в плане записанных в мою сторону вистов. Посмотрим, что будет дальше... а заодно начнём переходить от собственно игры – она-то служит лишь декорациями, пусть и довольно интересными – к настоящему разговору.

Так и случилось. Спустя ещё несколько сдач, за время которых удалось сыграть шестерную и неплохо подсадить «паровозик» сестрёнке на неудачных для той распасах, пошёл настоящий разговор. Как раз во время того, как император «поймал волну» и объявил мизер. А раз объявил, то должен был предоставить список имеющихся у него после взятия прикупа карт. Вот и старался, выводя каллиграфическим почерком нужную для соперников инфу. Зато цесаревич, тот сейчас был вне игры, а потому более чем мог отвлечься на мои слова, кои к игре ни разу не относились.

– ...участвующие в войне прямо или косвенно, должны получать ощутимую выгоду. Гаити стёрто с мировой карты, а земли частью вернулись исконным владельцам, то есть испанской короне, а частью влились уже в нашу империю. Однако, как я говорил, Американская и Российская империи связаны воедино и политическими и кровными узами.

– А скоро будут связаны ещё сильнее, – улыбнулся Владимир, не отвлекаясь от листа и карандаша. Понятно, на кого намекает. – Я уже написал отцу, что стоит задуматься и о связях с испанским домом Бурбонов. Мы, Романовы, с ними до сих пор не роднились. Упущение с нашей стороны.

Это его величество изволит мало-мало перегибать палку в силу своей юности и не шибко большого – мягко сказать – опыта. В плане того, что раньше Романовым просто не было смысла совершать ритуальные танцы с испанской ветвью дома Бурбонов. Не было общих интересов, вот и все дела. Зато теперь, когда они и появились, и крепнут день ото дня... наверняка Александр II уже и сам всерьёз задумался о подобном. Плюс есть такой товарищ министра иностранных дел и периодический чрезвычайный и полномочный посол граф Игнатьев с его прагматическим взглядом на мир. Этот политик, в отличие от Горчакова с его оголтелым франкофильством, наверняка продумал пару-тройку вариантов укрепления союза с Испанией.

Пока же, бросив взгляд на список карт, предоставленный Владимиром I, я вновь обратился к его братцу, используя того как передаточное звено. А попутно отслеживая реакции наследника трона Российской империи.

– Упущением было бы и невнимание к нуждам российского флота, которому не избежать выхода в Атлантический океан. Флоту нужны базы, а не одни лишь стоянки в дружественных портах. Я не сомневаюсь, что на Аляске уже ведутся работы, но... Суровый климат, большую часть года там всё сковано льдом, что пагубно влияет на ситуацию. Зато Гаити... Владимир Александрович? Вы готовы?

Готов, вдобавок в обоих аспектах прозвучавшего вопроса. И говорить, и играть. Вон, выложил первую карту, причём неплохо так. Хоть и есть шанс подловить на мизере, но сму-утный такой.

– Кайемиты. По размышлению, я решил, что эти два острова более пригодны для расположения там флота российского. Они будут проданы за отвечающую ситуации цену – один доллар.

– Но все мы надеемся, что эта сделка будет совершена не генералом Штакельбергом, при всём к нему уважении, а кем-то более соответствующим, – с этаким томным придыханием высказалась Мари, стервочка этакая. – Министр иностранных дел Российской империи или его товарищ... А может, кто-то из ближайших родственников его величества Александра II. Мы будем рады любому варианту. Очень рады!

Ещё и губы облизнула. Самую малость, чтоб не перебор и тем паче не гротеск. Умеет сестрёнка играть как интонациями, так и мельчайшими движениями тела. Точнее сказать, научилась, беря уроки не только у мастеров политической интриги, но и у мастериц иного профиля, работающих именно телом. Тоже, хм, воздействие на разум. Пусть уроки, как я знал, были исключительно благопристойные – относительно, конечно, – но пользы от них аж цельный вагон. Если есть козыри в руках, то грешно не использовать. А у Марии Станич таким козырем, помимо прочих, являлись красота и стиль. Вон как цесаревич смотрит внимательно и самую малость завороженно. Это при том, что ни разу не невинное создание, по достоверным сведениям, красоток полусвета активно охаживал, да и «заповедник интимных утех» дома Романовых, то бишь балерин, тоже вниманием не обделял.

– Я передам ваши слова отцу, – справившись с секундным замешательством, отозвался цесаревич.

– А ещё это можно сделать даже не в Ричмонде, а, допустим, в Нью-Йорке. Приурочив к тому самому открытому судебному процессу. Символичность, она на многое способна, и разумно применять её к пользе обеих империй под правлением дома Романовых.

Не зря я это сказал, ох не зря! Стоило малость обострить разговор. Как раз к тому моменту, как мы убедились, что Владимир таки да сыграл мизер. Он был доволен, а вот цесаревич, как и большая часть Романовых, не любящий проигрывать даже в мелочах, был самую малость, но раздражён, а значит, самоконтроль также снизился на несколько условных делений.

– Этот ваш... процесс! Ричмонд уже стал пугалом для многих по обе стороны океана. Рабовладельцы, замшелые консерваторы, тянущие передовую часть граждан в прошлое ретрограды... Эти и другие слова я читаю во множестве газет из месяца в месяц. И многие люди с высоким авторитетом говорят о том же. А после этого процесса всё только ухудшится. Для вас, но и для нас тоже!

Вспышка эмоций одного Романова была тут же замечена другим. Замечена и тут же получила обратку. Бросив карандаш, которым вписывал себе в пулю аж дополнительную десятку, император всея Америки Владимир тихо так процедил:

– Чем же станет хуже России, брат? Не тем ли, что в казну уже потекли ручьи золота с Аляски? Что наш отец вышел из изоляции, заключив торговый и военный союз с двумя сильными государствами? А может, скорой денонсацией позорного для авторитета всех нас, Романовых, Парижского трактата и получением новых земель для базы флота? Ты ответь, я слушаю!

– Если наш отец хочет столкнуть свою империю в новый Священный союз, только с Америкой и Испанией вместо Австрии, да и Пруссию снова туда как пристяжного коня добавить... Снова стать «жандармами Европы», как во времена царствования дедушки? Прошлый раз это привело нас к войне против самых сильных европейских держав! Всегда нужно сначала пробовать договориться, идти путём реформаторства, слушать не мечтающих о прошлом, а смотрящих вперёд. Не зря ту же Францию считают маяком культуры и прогресса.

– Позволю напомнить вам, Николай Александрович, что именно этот «маяк» досветился до самого омерзительного за последний век события – революции, за время которой была вырезана большая часть дворянства и вообще людей, обладающих хоть малой толикой разума, – вежливо так протянул я. – И ваш дед, мир праху его, был великим человеком и прозорливым правителем. Видел собственными глазами бунт так называемых «декабристов», понимал, к чему это могло привести... Не исключено, что и к установленной на Сенатской площади очередной гильотине, к отрубленным головам. Не к пятерым повешенным и некоторому количеству высланных в сибирские пределы или рядовыми на Кавказ, а к тому же кровавому безумию, что творилось во Франции. К тому, от которого император Николай I оградил многие страны в Европе. Только вот отплатили ему... исключительно коварством.

Ох как хорошо не самая маленькая рюмка с коньяком была опорожнена цесаревичем. Быстро, да без закуски! И глазоньки нехорошо так сверкнули, показывая, что нет, этот товарищ нам ни разу не товарищ. Нам – это не только мне и девочкам, но и своему брату-императору.

Зачем мне нужно было аккуратненько так, вежливо, но вместе с тем настойчиво подводить Николая Александровича к грани, переступив которую он проявлял себя истинного, свои настоящие идеалы и устремления... в очередной раз? Исключительно для одного, но очень важного зрителя – Владимира Романова, находящегося на американском троне и нуждающегося – быть может и сам того не ведая – в окончательном «срыве покровов». Он и так, несмотря на юный возраст, не наивный человек, но вновь о возрасте и недостатке опыта в подобных делах. Всё ж придворное воспитание, к тому же не то, что полагалось цесаревичу, и отсутствие экстремальных уроков несравнимо с тем, через что прошёл даже не я, а присутствующие тут дамы. Обе видели кровь, смерть, подлость и геройство. По-разному, но это уже нюансы.

– Прошу прощения, господа и дамы, но вынужден вас оставить, – нарушил повисшую было тишину цесаревич. – Внезапное ухудшение самочувствия вынуждает покинуть достойную компанию и обратиться за помощью к моему лейб-медику.

Короткий поклон в сторону дам, ещё пара слов брату, почти полный игнор меня улыбающегося с деланым сочувствием на лице... Всё, был цесаревич и вот уж нет его. Зато оставшимся случившееся понятно, пусть и эмоции проявляются разные. Любопытство Вайноны, спокойное понимание со стороны Марии и смесь досады с разочарованием, которым буквально фонит император.

Молчу, лишь тасую колоду карт, понимая, что лезть в душу к юному императору СЕЙЧАС было бы большой ошибкой. И обе дамы тоже помалкивают: одна тоже всё прекрасно понимает, другой же хватило жеста, чтобы держать язык за зубами и притворяться... не ветошью, конечно, но этаким красивым экзотическим манекеном.

С другой стороны, подвешенная пауза сверх меры тоже не есть хорошо. Следовательно...

– Вайнона, краса наша дивная, а садись-ка за стол, будешь доигрывать партийку за неожиданно покинувшего нас цесаревича. Если, конечно, присутствующие не имеют возражений.

Не имеют. Вот что мне реально нравится в императоре, так это его трепетное отношение к прекрасной половине человечества. Кровь, однако. Александр II ой какой ходок, а уж про число его бастардов и вовсе даже сейчас чуть ли не легенды ходят. Видимо, Владимир перенял если и не склонность плодить бастардов – тут он реально был осторожен, насколько мне докладывали, – то неимоверную тягу к прекрасному и сложность в чём-либо отказать материальным и живым воплощения этого самого прекрасного. Вот и отлично. Посидим ещё минут сорок, может быть час. Этого времени должно хватить, чтобы император вернулся в приемлемое душевное состояние. А уж потом окончательно уложит у себя в голове услышанное, увиденное и прочувствованное, после чего можно будет осторожно разговаривать на тему его родственников и проблемах престолонаследия в одной великой северной империи. У меня много что есть сказать на эту тему. Шаг за шагом, осторожно, но я буду не я, если за пару-тройку лет не сумею аккуратно вложить в подсознание, а потом и в собственно обычное сознание Владимира I нужные мысли. Фундамент-то уже есть, да и его старший братец-цесаревич сегодня показал себя настоящего. Самое оно, право слово!

Интерлюдия

Май 1864 г., Франция, Кале

Сказать, что королева Виктория была не слишком большой любительницей путешествовать, тем паче за пределы собственно исконных земель империи – это означало бы сильно преуменьшить истинную оценку ситуации. Если до двух оказавших сильное влияние смертей – матери и мужа – Виктория ещё мало-мальски перемещалась по метрополии, то после... Не зря к ней столь прочно прилипло прозвище Виндзорская Вдова. Виндзор, Балморал, Осборн-хаус – вот те три резиденции, в которых владычица самой могущественной и обширной мировой империи проводила более девяноста процентов времени. Даже в Лондон выбиралась в исключительных случаях.

Мешало ли это ей править империей? На самом деле практически нет, поскольку велика ли разница, где находится паучиха, если густая паутина окутывала все нужные места, а нити управления были твёрдо сжаты в женской, но знающей своё дело руке. Помощники опять же, вроде того же лорда Пальмерстона, Юркого Дизи и иных, достаточных числом и в должной мере преданных именно ей, Виктории Ганноверской, императрице Великобритании.

Однако Виктория понимала, что из любого правила бывают и исключения. Одно дело совершать не особо нужные поездки в Лондон и тем более по стране. Совсем другое – действительно важный разговор с тем, кто может стать для империи ценным союзников. В очередной раз стать, особенно если в прошлый раз результат от союза был, пусть и ниже ожидаемого. Вот потому и отправилась Виндзорская Вдова не просто в путешествие по Британии, а даже пересекла Ла-Манш, оказавшись в итоге в городе Кале, давно уже ставшим частью Франции. От былого владычества английской короны остались лишь воспоминания, но... в этом тоже был смысл. Договорившись о встрече с французским императором именно в этом городе, Виктория как бы в очередной раз напоминала, что готова считаться с интересами Франции, но и про доминирующую мощь Британской империи забывать не следует никому. Даже союзнику.

Короля – да и королеву, чего уж там – играет свита? Так, да не совсем. Виктория, конечно, была окружена свитскими персонами в большом количестве. Правда почти все были не мусором, конечно, – малополезным балластом. Владычица империи предпочитала опираться на довольно узкий круг своих «паладинов», рассматривая остальных лишь как массовку, этакий хор в древнегреческих трагедиях. Пальмерстон, Дизраэли, ещё с десяток действительно верных ей и только ей людей. Она считала, что этого более чем достаточно, чтобы держать в руках палаты лордов и общин, и не собиралась отказываться от этого убеждения. Несмотря на всё более настораживающие сигналы... В частности, со стороны всё более набирающих силу либералов, во главе которых вставала мрачная для правящей династии фигура Уильяма Гладстона. Королева не спешила концентрировать своё внимание на этом аспекте внутренней политики, да и вообще, внешняя её интересовала больше с учётом происходящего в мире.

Потому в Лондоне остался Пальмерстон, отягощённый возрастом и начинающими брать своё болезнями, а вот Дизраэли, Юркий Дизи, сопровождал свою королеву. В разговоре с Наполеоном III его помощь и дельные советы могли оказаться небесполезными.

Дизраэли уже принёс пользу, оживив разговорчивость и готовность поделиться тайнами парижского двора людей, которые не были британскими агентами в полном смысле этого слова, но давно – а некоторые недавно, но от этого не менее прочно – запутались в паутине шантажа, подкупа, страха и обещаний. Всего несколько лет назад Британию начинали считать хоть и медленно, но клонящейся к закату величия. Тут и сам факт сипайского восстания в Индии, и проблемы в Ирландии, и не слишком удачная война коалиции с Российской империей, и многое иное, пусть менее известное широкой публике. Зато теперь... Отожравшееся Сити было более чем благодушно и готово выдавать почти любые авансы короне в расчёте на новые прибыли, выкачиваемые из США. Особенно когда бывшая колония Британии вновь вернётся в свой изначальный статус, тем самым окончательно становясь новой «землёй обетованной» для дельцов Сити. А уж разобраться со сложностями, мешающими получать прибыль... в этом денежные мешки Лондона знали толк, давно оттачивая свои умения во всех частях света.

Сытое и довольное Сити – отсутствие проблем с получением денег. Не займов, до этого Виктория не опустилась бы, а именно больших сумм, требующихся даже монаршим особам для проведения той части политики, которой не следует быть открытой. Совсем недавно огромная сумма ушла тем самым чувствительным к звону золота французам, знающим нужные сведения. Шантаж – тоже хорошо, но далеко не всегда. Сама королева Виктория далеко не всегда хотела знать, как именно её «паладины» добиваются желательного результата. Особенно Юркий Дизи, в сравнении с которым даже жёсткий и переступивший через многое лорд Пальмерстон порой казался образчиком высокой морали и идеалов гуманизма. Но результаты того стоили...

Кризис во внешней и внутренней политике – вот как можно было охарактеризовать ситуацию во Франции. Внешне проблема не была так уж сильно заметна, зато если прислушаться к голосам знающих людей, тем или иным образом мотивированных поделиться секретами – совсем другое дело.

Внешняя политика Наполеона III, приободрённого такими успехами, как война с Австрией, завершение Второй Опиумной войны против Китая и Кохинхинской кампании, перешла в уже не столь успешную фазу. Наполеонид просто переоценил собственные возможности и откровенно зарвался, получив пару не столько болезненных, сколько обидных щелчков по носу. А началось всё с Мексики.

Да-да, именно с Мексики, ведь в этой коалиционной войне с целью посадить на мексиканский трон Максимилиана Габсбурга Франция столкнулась с тем, что стать ведущей силой в коалиции не получилось от слова совсем. Лидерство как-то само собой перешло к испанской короне, поддержанной из Ричмонда, а вот французской стороне оставалось лишь умерить свои аппетиты. Ограничившись лишь тем, что изначально было обещано – парой перешедших под власть Парижа мексиканских портовых городов и проникновением в образовавшуюся Мексиканскую империю определённой доли французского капитала. Мало? Нет, просто Наполеону III хотелось больше. Хотелось, да не получилось.

Равно как не вышло сыграть ведущую роль на Гаванском конгрессе, что закончил войну между Конфедерацией и США. Более того, Парижу оставалось лишь печально вздыхать, наблюдая за тем, как формируется весьма мощный союз, в котором оказалась серьёзно озлобленная на Францию Российская империя, чей монарх отнюдь не забыл унизительный для себя Парижский трактат.

Пытаясь залечить уязвлённое самолюбие, французский император ухватился за казалось бы выгодную возможность оказать политическую – а может и не только – поддержу польскому восстанию, подталкивая к тому же и другие европейские страны... но и тут не получилось. Связываться с союзом России, Испании и Американской империи желающих не нашлось, а на политическое давление в Санкт-Петербурге реагировали лишь повышенной агрессией в сторону Парижа. Ну и предельно жестоким подавлением восстания, показывая тем самым, что ни о каком стремлении к либерализму и ослаблению власти Александра II и речи идти не может.

И это лишь внешняя политика, а ведь была ещё и внутренняя, с которой тоже не всё было ладно. Постоянный дефицит бюджета, растущий как на дрожжах внешний долг, недовольство деловых кругов, в особенности проявившееся после заключения неоднозначного тарифного соглашения с Британией. Выгодное в перспективе, почти сразу после заключения оно привело к повышению безработицы и росту цен, что не могло не отразиться на поддержке императора довольно плачевным образом.

Стоило ли удивляться, что Шарль Луи Наполеон Бонапарт, раздосадованный чередой частичных и полных неудач за последние несколько лет, крепко ухватился за идею оживления союза с Британией. Намёки от посланников королевы Виктории недвусмысленно свидетельствовали о том, что она собирается предложить нечто очень выгодное для Франции. Более того, направленное против общего противника двух империй. Того противника, которого победить было хоть и сложно, но всё же возможно, что и было доказано там, в Крыму. С другой стороны, Наполеон III понимал, что речь пойдёт отнюдь не о военных действиях. Они были бы полным безумием, принеся с собой огромные потери как на основном театре, так и там, за океаном, где сила была отнюдь не на стороне Франции с Британией. А раз так, то... Оставалось лишь ехать в Кале, взяв с собой такого признанного мастера политических интриг, как Александр Колонна-Валевский. Тут несомненный талант к политике соседствовал с верностью ему, императору, уже из-за прямых родственных уз. Дело в том, что Колонна-Валевский был родным, пусть и внебрачным сыном самого Наполеона Бонапарта от графини Марии Валевской. Кровь же не вода.

Чего было не отнять у Колонна-Валевского, так это умения трезво смотреть на окружающий мир и делать по большей части правильные выводы. Он был одним из творцов политики империи с самого момента прихода Наполеона III к власти, поддерживая родственника всеми силами, а заодно и удерживая его от принятия совсем уж авантюрных решений. Именно ему во многом принадлежала заслуга признания Британией переворота, сделавшего из Шарля Луи Наполеона Бонапарта императора Наполеона III. А ведь в Лондоне относились к восстановлению династии наполеонидов весьма прохладно. Поначалу. Зато при сколачивании коалиции для войны с Россией натянутые отношения переросли в союз... и также при активнейшем участии Колонна-Валевского, за время бытия посланником Франции обзаведшегося среди британской элиты весьма прочными связями.

Разыграв все полезные для Франции карты там, в Лондоне, Валевский вернулся на родину, где почти сразу стал министром иностранных дел, а по сути вторым человеком в империи по уровню влияния. Кое-кто мог бы с этим поспорить, но только не сам член дома Бонапартов, скромностью не страдающий.

Пять лет на посту министра иностранных дел закончились хитрым отступлением, расчётливым и выверенным. Официально уступив пост Эдуар-Антуан Тувнелю, Валевский на деле так и продолжал управлять внешней политикой Франции, просто делая это менее заметно. Официально же при всём при этом занимал пост... министра изящных искусств. Этакая тонкая издёвка, поскольку что могло быть изящнее некоторых политических интриг. Очередное такое «изящество» предстояло провернуть и в Кале.

Монархи и меры безопасности. Если пару десятилетий назад насчёт них можно было беспокоиться не столь сильно, то теперь, с появлением на политической арене разного рода стрелков и бомбистов в совсем уж неумеренных количествах... Наполеон III прочувствовал это особенно хорошо, лишь по счастливой случайности избежав гибели от рук итальянских бомбистов во главе с Орсини. С тех пор меры безопасности были повышены до ещё более высокого уровня.

Кале, несмотря на всю свою значимость в качестве транспортного узла – особенно для перекачки товаров в Британию и обратно – был небольшим городом. Следовательно, обеспечить спокойствие и безопасность было довольно просто, а уж про удаление из города опасных и просто нежелательных элементов и упоминать не стоило. Вымели их быстро, качественно, равно как и привели Кале в полный порядок, достойный места, где должны были встретиться два монарха.

Какое место в городе было наиболее впечатляющим, пафосным и с богатой историей? Уж точно не новая мэрия и не один из немногих городских особняков с мало-мальски впечатляющим внешним видом. Зато городская цитадель, построенная ближе к концу XVI века на месте совсем уж старого замка – это совсем другое дело. Внешний вид городской цитадели и её внутренние интерьеры должным образом оценивали аж сам кардинал Ришелье и сидящий в то время на троне Людовик XIII. Имелись даже планы расширения что самой цитадели, что всего города, превращения его в мощнейшую крепость на побережье. Однако не случилось в силу сразу нескольких причин.

И вот он, отблеск былых времён, вновь принимающий в своих стенах монаршие особы, которые, ко всему прочему, не просто так здесь оказались, а с важной целью договориться, возможно даже укрепить уже действующий союз империй.

Знакомиться монархам не требовалось, видели друг друга не раз, про постоянную переписку и говорить нечего. Валевский также был знаком Виндзорской Вдове очень хорошо, что и неудивительно после долгого срока пребывания в Лондоне в качестве посла. Зато Бенджамин Дизраэли являлся новой фигурой на этой шахматной доске. Не пешкой, фигурой, зато новой, ведь его звезда только-только успела взойти, но ещё не выдержала проверку временем. В этом были как плюсы, так и минусы, а посему лишь от самого Юркого Дизи зависело, что из этого сработает на сей раз, на этой встрече.

Наполеон III выглядел... бледно и измученно. Смотря на него, никак нельзя было назвать французского императора здоровым и довольным жизнью человеком. Потому Виктория и не давила на больные места императора, ограничившись лишь пожеланиями крепкого здоровья. Болезнь почек, мучившая Наполеона III вот уже не первый год, постепенно становилась всё более изматывающей, а лекарства... Обычные не сильно-то и помогали, в то время как операция, о которой уже поговаривали придворные медики, была связана с большим риском.

Учитывая не самое лучшее состояние собеседника, королева Британии не собиралась чрезмерно утомлять его второстепенными вопросами. Хотя и с ходу начинать разговор о главном также было нельзя. Этикет, он не просто так придуман. Оттого разговор зашёл сперва о новинках техники, затем переключился на колониальные дела и только потом свернул в сторону, бывшую главной для монархов. И то сначала в косвенном варианте.

– Есть желание показывать своё присутствие на международном суде в Нью-Йорке или нет – делать это всё равно придётся, – вздохнула Виктория, изображая великую печать. Ей, продолжавшей носить траур по умершему мужу, для этого и усилий прикладывать не пришлось. Образ более чем соответствовал. – Ограничиться обычным послом или кем-то из палаты лордов значило бы оскорбить память тех, кого убили эти гаитянские дикари за последние полвека.

Наполеон III, смотревший на бокал с вином, хрусталь которого бликовал под действием солнечного света, врывающегося в комнату сквозь оконное стекло, лишь усмехнулся. Усмешка, правда, сменилась гримасой. Очередной, пусть и не слишком сильный, приступ боли заставил императора немного помолчать и лишь после этого ответить коронованной гостье.

– Тувнеля отправлю. Министр всё же... – вымолвил император, предварительно переглянувшись с Валевским, который, судя по его виду, тоже поддерживал такое решение. – Здесь и значимость, и в то же время он не мой родственник. Пусть эти американские парвеню не думают о себе слишком много!

Оба британских гостя изобразили одновременно понимание и полную бесстрастность на лицах. Зато Валевский на правах родственника улыбнулся, даже не собираясь скрывать это проявление эмоций. Парвеню... именно так, выскочкой по сути, долгое время именовали самого Наполеона III, считая его вроде как и монархом, но отнюдь не ровней старым династиям. И тут такой афронт. Политик, дипломат и циник вполне мог оценить подобное. Оценив же, и среагировать, не опасаясь последствий.

Дизраэли, которому внезапно пришла в голову небезынтересная мысль, плавно поднялся с полукресла, склонился к своей королеве и тихо зашептал ей на ухо. Бонапарты... Эти и не думали вмешиваться, также понимая ситуацию. У всех тут свои секреты, которыми с посторонними делиться не станут.

– Вам легче, Шарль, а мне придётся послать туда родную кровь, одного из сыновей. Принца Альфреда. Не хочу злить тех, кто правит Американской империей. Происходящее сейчас в США может оказаться слишком опасным и для нас. Для наших планов, о которых мы с вами поговорим.

Наполеон III кивнул, демонстрируя своё полное внимание, равно как и одобрение выбора британской королевы, использующей полумеры, посылая в Нью-Йорк в качестве символа одного из принцев, но не наследника. Про творящееся в США ему повторять и разъяснять также не требовалось.

Очередная вспышка индейских восстаний, которые охватили племена шайенов, лакота и арапахо, грозили перекинуться и в иные места. Действия же Вашингтона заставляли понимающих людей хвататься за голову. Президент Ганнибал Гэмлин решил пойти по самому простому на первый взгляд пути, приказав подавить восстание, тогда только-только разгорающееся. И получил тяжелые потери сразу в нескольких карательных отрядах, что то попадали в тщательно спланированные ловушки, то просто изматывались индейской кавалерией, использующей все преимущества родной территории.

Попытки захвата и истребления не способных или толком не умеющих держать в руках оружие членов племён? Приказ-то был отдан, а вот исполнить его было уже почти невозможно. Получив откуда-то – на самом деле все понимали, что министерство тайной полиции Американской империи имело как своих агентов в Вашингтоне, так и тесные связи с вождями племён – информацию о планах карательных отрядов, индейцы воспользовались поступившим предложением и начали отправлять семьи в безопасные места. Куда именно? Через Аризону в принадлежащий Американской империи Орегон, а также в другом направлении, транзитом через мормонский Дезерет. Там эти племена и даром не сдались, но для государства-сателлита ссориться с покровителем себе дороже. Вот Бригам Янг, президент сей теократической республики, и вынужден был устроить беженцам сперва отдых, а потом и со всеми возможными удобствами переправить их ещё южнее. На имперские территории.

Таким образом, союз племен территории Дакота получал развязанные руки и... ещё большую злость. Оно и неудивительно, ведь некоторых всё же сумели перехватить федеральные войска, а там уж и жертв было немало, и пленники тоже присутствовали.

Назначенный совершенно официальным образом главным над всеми карательными отрядами бригадный генерал Патрик Коннор свирепствовал, выполняя и перевыполняя все приказы президента по скорому и предельно жёсткому умиротворению взбунтовавшихся индейских племён. Его войска убивали индейских воинов. Индейцы убивали солдат США... В открытом бою они не могли быть действительно серьёзными соперниками, но вот используя тактику засад, внезапных ударов, заманивание в ловушки... Потерь хватало с обеих сторон, а вот окончания военных действий как-то не просматривалось. Газеты же Американской империи, а также империи Российской и Испании выливали целые потоки грязи как на США в целом, так и на отдельные персоны. А вот ответные попытки укусить посредством статей и брошюр выглядели весьма бледно. Слишком уж много грубых ошибок совершил Ганнибал Гэмлин. Впрочем, остроты ума от этого яркого представителя аболиционизма никто не ждал по обе стороны океана. Не для того его выпихнули на вершину, чтоб он там умными вещами занимался. Но и такой глупости как бы тоже не ожидали.

– Но ваш посланник, тут и присутствующий, договорился о невмешательстве Ричмонда. Это ведь верно? Да, месье Дизраэли?

– Договор в сил, ваше величество, – коротко поклонился наполеониду Юркий Дизи. – Империя не оторвёт очередной кусок от своего слабого северного соседа, но и тайную поддержку мятежников деньгами, оружием и советниками не прекратит.

– Это политика, – пожал плечами император, после чего обратился уже к монаршей особе: – Виктория, а вам придётся довольно скоро менять Гэмлина. Его начинают презирать всё сильнее. Несколько месяцев, год... Может начаться бунт генералов. И простого народа, недовольного нищетой и безработицей, засильем этих бывших рабов с Юга.

– Мы внимательно следим за этим, дорогой Шарль. И не только там, но и тут. Романовы по обе стороны Атлантики становятся слишком назойливыми и неудобными соседями. С этим нужно что-то делать. Парижский трактат, ради которого мы столь много сделали, даже пошли на Нечестивый союз с султаном.

Виктория сплетала слова во фразы, а фразы соединялись в сложную паутину, словно бы обволакивающую собеседников. Королева не любила подобное, но иногда, в редких случаях, готова была и вот так вот очаровывать важных для неё людей. Женщина, любившая лишь своего мужа, сохранившая его образ в сердце и душе даже после смерти, она знала и понимала мощь чисто женских чар. Понимала и способна была использовать их вовсю. Как сейчас, когда требовалось в очередной раз убедить императора Франции, что необходимое для блага Британии нужно прежде всего ему самому, в интересах уже Франции. Тогда, перед войной с Россией, это получилось. Так почему бы и сейчас не повторить удачно сложившуюся партию, тем более что фигуры на доске не идентичны, но схожи.

Слова лились потоком, а их суть была в том, что если уж тогда, в Крыму и не только там, всем силам коалиции так и не удалось сокрушить мощь русской армии, то пытаться сделать это теперь, когда Россию будут поддерживать Американская империя и Испания – верх самонадеянности. Вместе с тем это не значит, что нужно лишь стоять и наблюдать за тем, как усиливается давний враг и соперник.

– Османская империя за прошедшее время сильнее не стала, – напомнил о себе Колонна-Валевский. – Султан опасается любого конфликта с Россией. Зато хочет больше денег, поэтому смотрит в сторону строящегося канала и этого авантюриста де Лессепса. Если мы захотим использовать его как средство давления на Александра II, придётся подумать.

– Не придётся, это лишнее, – успокоила Валевского Виктория. – Нам нужно умиротворить северного медведя, показать доброжелательность, усыпить бдительность самого императора Александра. Спокойствие извне, разгорающийся огонь изнутри. Тот самый огонь, который, к моему прискорбию, чуть было не опалил вас, Шарль.

– Бомбисты? – оживился Наполеон III, на лице которого забавно сплелись интерес и опаска. – Это настоящий ящик Пандоры, я не хочу даже думать о том, чтобы их использовать. Если почувствуют силу, то мы и сами окажемся их следующими жертвами. А ещё хуже, если возникнут даже осторожные подозрения, кто их использует. Тогда мы и получим ту войну, которой не хотим.

Виндзорская Вдова оценила остроту ума наполеонида, почти мгновенно ухватившего все слабые стороны возможной связи с бомбистами, всеми этими последователями Бакунина, Мадзини и иных анархистов, либералов-революционеров и прочих идеологических течений. Только вот она не собиралась действовать столь грубо. Время простого и не особенно скрываемого использования революционеров-террористов вроде Орсини и его последователей прошло и возвращаться к нему... Не в последнюю очередь мешали достигнутые совсем недавно договорённости с Американской империй. Тайные, да, но от этого ничуть не менее весомые. Нарушить их означало вновь получить ирландскую проблему и не только её. В талантах руководства американской тайной полиции в Британской империи уже успели как следует убедиться.

– Нам не нужно ими управлять, – в глазах королевы заплясали торжествующие огоньки, впрочем, быстро взятые под контроль и погасшие. – Достаточно предоставить всем этим потрясателям основ убежища в Лондоне и Париже, создать частные фонды помощи. Пусть наши либералы поддерживают своими деньгами «пострадавших от несправедливых гонений русского тирана в короне». Они должны сделать всё сами... при поддержке не нас, но всего передового общества, этих журналистов, писателей, разных гуманистов-утопистов.

– Мне нравятся эти слова, сир, – расплылся в довольной улыбке Валевский, обращаясь к своему родичу-императору. – Но её величество, я чувствую, сказала ещё не все.

– На смену нашему врагу должен прийти тот, кто не продолжит его дело. Так уже было, вы знаете.

Из вежливости Виктория не стала напоминать, что пришибленный не без английского участия Павел I был ярко антибритански настроен и даже планировал заключить полноценный союз с Наполеоном Бонапартом. Союз, который мог угрожать Британии сразу на нескольких направлениях, в том числе и настоящей жемчужине короны – Индии. Вот и не стало взбалмошного императора, который ухитрился поссориться ещё и с большей частью аристократии, и с гвардейским офицерством. Тогда вышло полное совпадение интересов наследника российского престола, имперской элиты и... Британской империи. Так было раньше, но сейчас...

– При дворе Санкт-Петербурга есть французская и британская партии, но они не так сильны, чтобы их голос воспринимался Александром II как по-настоящему значимый, – сокрушённо покачал головой Наполеон III. – И десятилетия не прошло с той войны. Армия помнит, придворные помнят.

– А они пока и не нужны, ваше величество, – вкрадчиво вымолвил Юркий Дизи. – Россия – это самодержавие, почти абсолютная монархия. Русский царь прислушивается к своему окружению, но обладает единоличной властью. А цесаревич Николай имеет среди воспитателей и наставников склонных прислушиваться к нам людей. Этого недостаточно, но есть один близкий к императору Александру II человек... И только вы, император Франции, сможете его правильно использовать, пообещав и выполнив всё то, что он захочет.

– Мой маленький Дизи говорит о канцлере Российской империи князе Горчакове, – прервала Виктория словесные излияния своего протеже. – Его позиции пошатнулись, но кресло министра иностранных дел он пока сумел удержать.

– До конца года его поменяют на Игнатьева, – с нотками печали в голосе изрёк Колонна-Валевский. – Горчаков нужен императору, чтобы смягчить реакцию на денонсацию парижского трактата. Потом им пожертвуют, передвинув... куда именно, пока или не решено... Или нам просто не удалось это выяснить.

Британских гостей подобные сведения не то чтобы удивили, но малость огорчили. С другой стороны, на посту министра канцлер был как бы и не слишком нужен. В отличие от...

– Внешнюю политику России Горчакову не изменить, сейчас он может лишь передавать волю монарха, – сказала как отрезала Виктория. – Постарайтесь убедить этого достойного человека, столь ярко проявляющего симпатии к вашей прекрасной Франции, Шарль, что для всех будет лучше, если он сам отойдёт в сторону... чтобы оказаться на новом месте.

– Каком именно? Горчаков самолюбив, горд, даже тщеславен. Он болезненно отреагирует на отставку.

– Ему требуется оказаться там, где он сможет оказывать наибольшее влияние на цесаревича. Вам, как и мне, известно, каким вернулся кронпринц Николай после встречи со своим младшим братом в Ричмонде. Зависть переросла в неприязнь и даже отчуждение. Либеральные веяния в его голове переплелись с эмоциями, и теперь он не отделяет Американскую империю и её императора. И всё чаще случаются ссоры с отцом. Это нехорошо.

– Наследником может стать и другой принц, – процедил в ответ на слова Виндзорской Вдовы император. – Принц Александр хоть и груб, но умён и, что хуже для нас, прагматичен. Он станет искать прежде всего выгоду для своей империи, а России выгодно дружить не с нами или вами, а с Америкой. Этого надо избежать, влияя на кронпринца Николая. Умно влиять, заставив его прекратить ссоры с отцом. Да, Виктория, вы как всегда мудры и проницательны, указав на это. И светлейший князь Горчаков с его умением дипломата и интригана способен будет вылепить из принца то, что нам требуется. Жаль, это займёт не один год.

Время. Все четверо собравшихся понимали, что это хоть и крайне важная незримая субстанция, но умение ждать и готовиться к нужному моменту необходимо для тех, кто чувствует себя вершителями мировых судеб. Цесаревич Николай же – добыча, для загона которой не жалко потратить даже несколько лет. А потом, как следует постаравшись, надеть на этого дивного зверя красивый ошейник и использовать в собственных интересах. Например, против той же Пруссии, может Австрии... да и набирающая мощь Американская империя не нравилась ни Наполеону III, ни Виктории.

Оставалось решить лишь то, каким именно образом придётся договариваться с важнейшим инструментом высокой политики двух империй – с князем Горчаковым. Не тот случай, чтобы действовать через посла. Подобное могло осуществиться с кем-то менее значимым и более привыкшим подчиняться, но только не с русским канцлером, который даже на собственного императора ухитрялся влиять и считать это чем-то само собой разумеющимся. Требовалось присутствие кого-то более значимого и в то же время по существенному поводу. Не выглядящему надуманным, дабы не вызвать у умных людей подозрений.

Они, подозрения, и без того могли возникнуть из-за самого факта встречи Виктории и Наполеона III. Пусть истинные причины и постарались замаскировать заключением новых торговых договоров и координацией действий по разделу той части мира, которая ещё не была освоена европейскими державами, но... Всегда лучше позаботиться о дополнительной безопасности своих замыслов.

Варианты перебирались один за другим, но почти сразу отбрасывались или как чересчур сложные, или как недостаточно надёжные, а чаще как сочетающие сразу два недостатка. Наконец, французского императора осенило.

– Дочь русского императора. Она ещё ребёнок, но и моему Эжену даже десяти нет. Если я пошлю Морни или Жозефа с намёками на желание заключить в будущем такой брак – это не вызовет подозрений. Удивление, но и только.

– Морни, сир, – высказался Валевский. – Жозеф может не справиться, а Горчаков чересчур опытен и способен вытянуть из нашего Плон-Плона больше, чем нужно.

Наполеон лишь улыбнулся. Жозеф, по прозвищу Плон-Плон, сын бывшего короля Вестфалии Жерома Бонапарта, и впрямь не являлся лучшей кандидатурой для столь тонкой работы. Другое дело его сводный брат Морни. Этот действительно в состоянии передать Горчакову нужное и при этом скрыть лишнее, не предназначенное для ушей русского канцлера. В частности, и тенью эмоций не выдать знание о достигнутых между ним, императором Франции, и королевой Викторией договорённостей, касающихся совместных планов относительно России и её дальнейшей судьбы.

Полная, абсолютная секретность! Дело всё в том, что насколько Горчаков обожал Францию и всё с ней связанное, настолько же он не любил Британию. Потому известие о совместных планах и действиях этих двух держав могло вызвать у вроде бы явного и однозначного франкофила... не совсем нужные реакции. Душа человека потёмки. А уж русская душа тем более. Претендующие же на её понимание европейцы... многие бросали это сложнейшее дело, другие продолжали пытаться, становясь в результате то полными ненавистниками России, то её частью. И по какому именно пути пойдёт тот или иной экспериментатор, было невозможно предсказать.

Что до Виктории, то она понимала и возможную эффективность предложенного Наполеоном III плана, и имеющиеся риски. Не для Франции, а для британских интересов. Беспокойства не было, поскольку как манипулировать этими Бонапартами, она уже знала. Для начала следовало дать им возможность почувствовать себя самыми умными и прозорливыми, а потом, не жалея приятных слов и уступая во второстепенных вопросах, повернуть ситуацию в нужное для Британии русло. И у неё уже были сразу два... нет, три варианта для разных случаев. Какой-нибудь да окажется приемлемым для британских интересов и лично для неё.

Глава 5

Июнь 1864 г., Нью-Йорк

Не скрою, мне было весьма и весьма любопытно сравнить тот Нью-Йорк, который я многократно видел на экранах сперва телевизоров, а потом и компьютеров, с Нью-Йорком нынешним. Сказать банальные слова «небо и земля» было бы большой ошибкой. Очень большой! Этот Нью-Йорк не обладал сотнями небоскрёбов и множеством горящих разноцветными огнями в ночи реклам, по его дорогам не проносились тысячи автомобилей. Да и такого огромного количества людей не наблюдалось. И вместе с тем... Нынешний город выглядел действительно живым, а не уродливым кадавром, сшитым из стекла и бетона, людей и окололюдей, больше напоминающих что-то полувнятно мычащих зомби. Нет уж, лучше не поганить красивый покамест город тем уродством, которого я в избытке насмотрелся. Я сейчас ни разу не о техническом прогрессе – тут ему моя абсолютная поддержка, – а именно об обезличивании, множестве оттенков серого, которые всё равно проглядывают из-под внешнего слоя самой яркой краски.

Разрушения, случившиеся во время обороны города? Если ну очень внимательно присмотреться, то можно было обнаружить кое-какие следы. Это не считая нескольких мест, где «эхо войны» оставили специально. В частности, парочку сожжённых полицейских участков так и не восстановили, сделав из них этакое напоминание о том, что бывает, когда охамевшие в край как бы стражи порядка начинают прессовать нормальных людей, выполняя напрочь дурные распоряжения властей. По той же причине и следы от пуль на стенах городского арсенала также не стали заделывать. Пусть видят, пусть помнят.

Зато сам город цвёл и пах во всех смыслах этого слова. Многочисленные клумбы с цветами, аккуратно подстриженные деревья и тем более газон словно бы контрастировали с теми же пригородами Ричмонда, перенасыщенными сталеплавильными и прочими заводами. Тут воздух был реально чистый и свежий уже по той причине, что Нью-Йорк как был городом больших денег, так им и оставался. Банки, страховые компании, маклерские конторы, иные деловые компании, занимающиеся получением прибылей из самых разных источников, если они являлись хотя бы близкими к законным. Ну а если кто-то пытался зайти слишком далеко... Полиция – не старая, разогнанная чуть ли не целиком, а новая и куда более понимающая в своём деле – быстро ставила таких умников на место. Большие штрафы за первое прегрешение. Те же штрафы, совмещенные с реальной отсидкой за случившийся рецидив. И никакие попытки выставить вместо себя очередного «зиц-председателя Фунта» не срабатывали. Точнее сказать, если и срабатывали, то очень-очень редко. Опыт, это штука такая! Достаточно было поделиться своими знаниями из будущего, пусть и скрывая истинное их происхождение, списывая на внезапные озарения и консультации людей по ту сторону Хакона.

Результат... В Нью-Йорке стали предпочитать работать, используя исключительно ум и хитрость, но не откровенный криминал в сфере финансов. Так оно для шкуры спокойнее и трястись в страхе перед посадкой в ни разу не уютную камеру не приходится. А если кто хочет играть с огнём, так на то есть та же Филадельфия, перехватившая лавры Нью-Йорка как финансового центра на территории того, что осталось от США.

Официальным главой сего уже даже не города, а этакой агломерации, раскинувшейся по территории всего острова, оставался тот самый Горацио Сеймур, давний противник ещё президента Авраама Линкольна, но в то же время сроду не являющийся настоящим сторонником Юга. Скорее уж он был склонным к компромиссу соглашателем, пытающимся найти устраивающее все стороны решение, но... У него просто не оставалось иного выбора, кроме как поддержать уже случившийся и успешно развивающийся бунт, инспирированный нами. Выбор у бедняги Сеймура был между полной поддержкой городского восстания и той же поддержкой, но уже в качестве полностью управляемой марионетки с возможным последующим устранением. Горацио прикинул риски и принял правильное решение. Потому остался и живым и даже при прежней должности.

Почему его не сменили после окончания войны? Популярность среди простых ньюйоркцев, высокие навыки управленца плюс знание тайных пружин тех механизмов, которые приводили в движение даже не сам город, а его финансовую грань. От подобных кадров не отказываются, если, конечно, получается держать их под своим контролем. А Сеймур был тем и хорош, что от него не следовало ожидать сколь-либо резких телодвижений. Особенно если рядом присутствуют... хм, контролёры, внимательно следящие за жизнью и намерениями опекаемого.

Но сейчас Нью-Йорк на какое-то время стал не просто одними из «морских ворот» империи и даже не средоточием её финансовой мощи, а точкой притяжения политического бомонда чуть ли не со всего мира. Шутка ли, устроить не просто какой-то конгресс – конгрессами требовательную публику уже не удивить, хотя интерес к подобным мероприятиям всё так же оставался высоким – а настоящий суд, он же международный трибунал, аж над бывшими правителями целого государства. Международный суд, да такой, сомневаться в правомерности которого могли лишь самые отбитые на голову аболиционисты, ультралибералы и прочие странные создания. К счастью, в это время они представляли собой лишь меньшинство, причём явное.

Интерес... А где интерес, там и массовый наплыв любопытствующей публики, причём отнюдь не только из городов Американской империи. Публики не простой, а весьма важной, представляющей свои страны на весьма высоком уровне. Как ни крути, а суд над бывшими императором Гаити, её президентом, а также целым выводком генералов, министров и прочей шушеры был событием незаурядным. Свергнуть монарха или там президента? Сплошь и рядом такое случалось. По-быстренькому устроить судилище, после чего оттяпать башку или там бросить в узилище? Тоже ни разу не новость. А вот с толком, с чувством, с расстановкой подготовить судебный процесс, позаботившись о приглашении всех заинтересованных и просто любопытствующих – это уже нечто действительно новенькое.

Например, вспомнить тех же короля Англии Карла I или там французского Людовика XVI. Их как бы тоже судили, да не в одиночестве, после чего и приговорили в смерти. Только вот о международном трибунале и речи не шло по вполне понятным причинам. За Карла I и Людовика XVI было кому вступиться, очень много желающих бы нашлось. Тут же совершенно иной расклад-с. Этим мы и намеревались воспользоваться, показав, наряду с чисто военной силой империи, силу идеологическую, моральную. Давление на разум, сознание и подсознание большинства людей в самых разных странах – дело важное, нужное, требующее большого приложения сил, но вместе с тем обещающее принести оч-чень солидную отдачу.

Ну а пока сам процесс не начался, я, в сопровождении двух дам, Ванессы и сестры, уже в Нью-Йорке, было бы странным не расслабиться, прокатившись по городским улицам и не повеселившись в хорошей компании, благо она и тут присутствовала. Равно как и очень современные заведения, которые пошли даже дальше прототипов.

О чём это я? Да о тех самых кабаре, первые из которых открылись в Париже лишь пару-тройку лет тому назад, но почти моментально приобрели огромную популярность среди любителей хорошо провести время и не обременённых такой вредной штукой, как ханжество и пуританство. Но если французские кабаре больше славились такими штуками, как шансонье и танцовщицы канкана, то перенесённые сюда, через океан, они приобрели много нового, оказавшись ближе к тому, что в родной для меня ветви истории появилось лишь ближе к концу века, а то и позже, вызывая одобрение у большинства молодёжи и раздражённое шипение от ревнителей ультранравственности.

В одном из таких заведений мы и находились этим вечером. «Дама под вуалью» славилась как широтой и качеством предоставляемых развлечений, так и тем, что это заведение было открыто лишь для очень узкого круга публики. Вроде бы и кабаре, но в то же время и элементы частного клуба присутствовали, доступ в который открыт лишь для знакомых лиц или тех, кого привели эти самые знакомые лица, предварительно за оных поручившись.

В обычное время этими избранными являлись банкиры, прочие финансисты, офицерство, чиновники мэрии и прочие им подобные. Сейчас же даже они отступили на второй план, уступив место сливкам элиты по обе стороны Атлантического океана, съехавшимся в Нью-Йорк. Прибыли у владельцев что «Дамы под вуалью», что иных схожих заведений росли как на дрожжах! И не только у владельцев, но и у персонала, особенно того, что относился к действительно прекрасному полу и умел эту самую «прекрасность» конвертировать в золото и ассигнации. Несколько типичных представительниц как раз сейчас и демонстрировали свои полуприкрытые достоинства фигуры и грациозность, причём методами, которые до недавнего времени были слабо известны в этой части света.

– Ох уж эти твои новые веяния, братец, – усмехнулась Мари, лениво покачивая наполовину пустой бокал с вином и смотрящая то на танцовщиц, то на меня, а порой и на Ванессу, которая, в отличие от собственно Марии, была действительно увлечена происходящим. – Хотя многие мужчины тебе даже сейчас благодарны. А через пару лет, когда такие вот кабаре будут не только в крупных городах...

– Красота везде дорогу проложит. Главное ей не мешать. Если же ещё малость поспособствовать, так и вовсе пронесётся неудержимой волной, омывая все имперские земли и смывая тех, кто попробует что-либо прошипеть в сторону тех самых новых веяний.

– Преувеличиваешь, но... Голоса критикующих действительно будут почти не слышны за одобрительными криками. Самыми разными криками.

Умеет сестра в иронию, да чем дальше, тем сильнее. А ведь всего-то и нужно было подкинуть нужным людям парочку идей относительно того, как получать большие прибыли и привлекать ещё большее количество клиентов в разного рода развлекательные заведения. Взять те же бордели, которые совсем недавно предоставляли чисто сексуальные услуги, а вот с антуражем, оформлением и собственно атмосферой в них было не так чтоб уж очень. Прийти, полюбоваться на девочек в откровенных нарядах, стоящих, сидящих или прохаживающихся, после чего выбрать приглянувшуюся и удалиться «в номера». Нормально и естественно для этого времени, но вот с точки зрения уроженца конца XX века – низкий сорт, не чистая работа.

Вот и пришлось некоторое время тому назад заказать в Персии и Османской империи некоторое количество тамошних исполнительниц восточных танцев, которые и тогда отличались высокой степенью эротизма. Не на предмет использования по прямому назначению, а в качестве инструкторш для танцовщиц здешних. Тех из них, кто готов был разнообразить свой довольно скудный репертуар, внести в него совершенно новые нотки, равно как и полностью изменить используемый образ. Взять «скелет» движений и стиля оттуда, облагородить европейской стилистикой, чтоб азиатчиной не сильно «ароматизировало», и... Результат получился многим на радость, пусть и не сразу достиг действительно серьёзных высот. Плюс в женскую моду пробрались новые веяния. Ту часть, которая на публике никем, помимо работниц борделей и особо откровенных танцовщиц как бы и не демонстрируется.

Банальные для моего времени бюстики, вот и все дела. Хотя это для меня подобный элемент девичьей одежды был совершенно естественным. Здесь же, по сути в середине XIX века, помимо корсетов, так ничего и не существовало по большому счёту! Причём корсеты, которые я лично много раз видел на своих подружках и, чего скрывать, снимал с них ещё там, много лет тому вперёд, не имели практически ничего общего со здешними орудиями пыток.

Я не оговорился, ведь здешние корсеты именно орудиями постоянной и полудобровольной пытки и являлись. Достаточно было как следует изучить их конструкцию, чтобы в сем факте раз и навсегда удостовериться. Утяжка до степени, при которой и дышать-то можно было с немалым трудом. Постоянное ношение, приводящее к деформации костей, смещению внутренних органов, тяжёлым последствиям для лёгких и не только... И вместе с тем на женщин без корсета смотрели с нехилым таким осуждением. Более того, если отсутствие корсета при груди первого или второго размера ещё могло быть незаметным, вот с два-плюс и более... При наличии отсутствия иного варианта корсет для щедро одарённых природой красавиц был единственно возможным решением.

Был... опять же до недавнего времени. Как ни крути, прототипы бюстиков были ещё в древнем Египте, да и на греческих землях того ещё, дохристианского периода повсеместно использовалось их подобие. Под таким соусом «возврата к корням цивилизации» вполне можно и нужно было потеснить корсетную монополию. Не мне, понятное дело, и даже не Мари как представительнице ни разу не игривой профессии – чина министерства тайной полиции. А вот вторая сестра, Елена, она подходила для продвижения идеи в широкие женские массы как нельзя лучше. Фамилия Станич гарантировала отсутствие насмешек и явного противодействия. Она же позволяла пользоваться нехилыми финансами и проталкиванием новаторского элемента одежды в магазины женского платья. Связи в высшем свете позволяли вбросить первоначальную заинтересованность, пусть и замешанную на чистой воды любопытстве, связанном с обещаниями избавления женских организмов от «корсетного рабства».

Прокатило! Стоило нескольким дамам с большой грудью или просто пышными формами оценить преимущества бюстиков над корсетами в обычной жизни, оставив последние лишь для особых случаев и торжественных событий, как слухи поползли. Сперва по Ричмонду, затем и за его пределы. А слухи, они такие, распространяющиеся с огромной скоростью и способные наделить просто хорошую вещь почти волшебными свойствами. Неудивительно, что даже первые, отнюдь не совершенные модели расхватывались, как горячие пирожки в базарный день. А раз какая-то вещь пошла в широкий оборот, да к тому же стала получать действительно хорошие отзывы, то шествие её воистину неостановимо. Равно как и желание новых вариантов, дальнейших усовершенствований и всего в этом роде. В общем, неожиданно для самого себя, я обнаружил, что обычная, вроде бы даже не второ-, а третьестепенная деталь одновременно принесла нехилую толику влияния семейству Станич, а заодно стала очередным золотым ручейком. Ага, именно так, поскольку Елена, явно стремившаяся доказать самой себе, что ничуть не хуже брата и тем паче сестры, подсуетилась в плане оформления патента. Ну и вливания денег в мастерские по производству этих самый изделий. Более того, то и дело теребила уже меня на предмет проявления чисто мужской фантазии. Дескать, а что нравится требовательному мужскому взгляду и как бы это лучше воплотить в жизнь. Со своим сперва женихом, а потом и мужем советовалась заметно меньше. Стеснялась, что ли?

В любом случае к тому моменту, как мы оказались тут, в Нью-Йорке, то, что таилось до поры у женщин под их нарядами, претерпело воистину революционные преобразования. Не у всех, но... Изменения стали не только удобными, но и модными, да и с красотой всё было на мало-мало достойном уровне. С моей точки зрения, а она, уж простите, была по полной избалована настоящими произведениями искусства от тех же «Виктория сикрет» и им подобных брендов.

Вот и сидим, развлекаясь разговорами и просмотром танцевально-эротических номеров. Мария, та просто с эстетической точки зрения, а вот Вайнона, нутром чую, явно думает мысли относительно перенимания кое-каких ухваток с последующим их применением. Пока она ещё ничего такого не пробовала, но если сподобится – мне только в радость, право слово. Что до личной жизни сестры, так она хоть и есть, но является по большому счёту тайной и эпизодической, пусть и ни разу не аскетичной. Тут уж воистину верны слова по поводу того, что с кем поведёшься, от того и заразишься. В частности, отсутствием пуританства любого рода и склонностью к определённой толике гедонизма. Вот и оказывались в постели Марии Станич то один случайный хомо, то другой, причём из тех, которые точно болтать не станут и в то же время даже не помыслят о попытке каким-либо образом пытаться навязывать своё дальнейшее общество. Цинично, прагматично и вместе с тем предельно эффективно. Про предпринимаемые меры предосторожности от нежелательных последствий и говорить не приходится. Уж чего-чего, а дури в сестрёнке сроду не наблюдалось, тем паче по столь важному аспекту бытия.

– Вот и те, кто должен был появиться, – сказав это, Мари не упустила возможности довольно чувствительно ущипнуть меня за руку. Просто так, из вредности. – Интересно, в общем зале задержатся или сразу в отдельный кабинет пройдут?

– Это уж как сами решат. Упс, уже решили. Неужто стеснение взыграло?

– У графа-то? – хмыкнула сестрёнка. – Хива, Бухара, Китай со всеми их дикарскими обычаями. Многое повидавшего дипломата ничем не изумишь и не смутишь. Зато его спутник... Он мог и смутиться. В Санкт-Петербурге такого пока нет.

– Будет, – а это уже моя индеаночка напомнила, что может не только смотреть на зрелище, но и за беседой следить. – Против такого ни один двор не устоит. Я тоже слушать и слышать умею.

Умеешь-умеешь, я спорить с девушкой по таким вещам даже не собираюсь. Но вот тот факт, что товарищ министра иностранных дел Российской империи граф Николай Павлович Игнатьев и его спутник сразу предпочли пройти в отдельный кабинет... Посмотрим, что к чему и почему. Я ведь предлагал несколько возможных мест для встречи, а этот был наиболее радикальным, хотя и более прочих отвечающий ситуации. А опытный, битый жизнью дипломат возьми да согласись. Приятный сюрприз, как ни крути. Оставалось правильно воспользоваться пришедшими картами. Всеми картами, учитывая те, которые он сам мне сдал. В собственных интересах, понятное дело, но вся шутка в том, что тут у нас с ним взаимная выгода вырисовывается. Так что поднимаем задницу со стула и вперёд, из зала общего в помещение совсем уж приватное, зато всё так же охраняемое «дикими». Вон они, то тут, то там, рассредоточенные как вне «Дамы под вуалью», так и внутри. Более того, героически превозмогающие собственную тягу к прекрасному, хоть и делающие вид, будто всецело поглощены вином, танцами прелестниц и собственными спутницами, буде таковые имелись. Профессионализм, он в тайной полиции ценился и цениться будет.

* * *

Атлантика, борт батарейного броненосца «Севастополь», немногим ранее

Графу Игнатьеву было о чём задуматься в то время, когда он пересекал Атлантику на батарейном броненосце «Севастополь». Уже тот факт, что спустя несколько месяцев он станет министром иностранных дел империи, многого стоил. Видный знак монаршего благоволения и того, что партии англо- и франкофилов терпят окончательное поражение. Зато славянофильская партия, лидером которой граф обоснованно считал себя самого, за последние пару лет ощутимо усилилась. Не зря же канцлер Горчаков был по существу полностью отстранён от принятия действительно важных решений, а в делах завоевания Туркестана и вовсе вся инициатива была отдана Игнатьеву и тем, кто находился в его подчинении.

Этим нельзя было не воспользоваться. Раз так, то он озаботился нахождением не просто талантливых военачальников, но ещё и таких, которые были близки ему по убеждениям. А также отличались необходимой жесткостью, не являясь склонными к поиску компромиссов с кокандскими и прочими ханами и эмирами. Вот и получил полковник Черняев, уже успевший показать себя на Кавказе и в Оренбургском крае, звание генерал-майора, а вместе с ним поручение принять командование шеститысячным корпусом, вооружённым новейшими винтовками, усиленным большим количеством артиллерии и даже новомодными американскими пулемётами.

Уже тогда, на этапе подготовки экспедиции по завоеванию Кокандского ханства, Игнатьев ощущал пусть мягкое, но вязкое, сильно мешающее противодействие. Пакостить открыто нынешнему любимцу императора по очевидным причинам опасались, но вот попытки запутать в бюрократических тенетах, замедлить подготовку, помешать скорейшей и качественной оснащенности экспедиционного корпуса... Чувствовалось влияние проанглийской партии, поддержанной кем-то ещё, не менее, а то и более влиятельным. Однако сперва не то что доказательств, но и явных подозрений не имелось.

Зато появились потом, уже после того, как экспедиционный корпус Черняева начал делать то, ради чего его и создали. В конце апреля отряд полковника Верёвкина с ходу захватил крепость Аулие-Ата, почти полностью выбив обороняющий его кокандский гарнизон. Это давало возможность атаковать Чимкент – одну из важнейших крепостей Коканда, где базировалось немалое число войск и находился наместник кокандского хана – уже имея за спиной крепкий тыл и возможность держать там большую часть припасов и вспомогательные части корпуса.

И тут проявил себя полководческий талант генерала Черняева. Он не стал устраивать длительный артиллерийский обстрел и тем более штурмовать крепость в лобовых атаках. Пусть Черняев и был уверен в преувеличенности слухов о неприступности Чимкента, но усложнять себе задачу он не собирался. Вместо этого использовал манящий многих звон золотых монет, найдя тех, кто не просто долгое время жил в Чимкенте, но знал город как собственные пять пальцев на руке. Они-то и рассказали командиру экспедиционного корпуса, что при всей мнимой неприступности есть место, которое не защищено вообще никак – водопровод. Артиллерию туда, конечно, протащить не получилось бы, равно как и пройти с кавалерией – по крайней мере, без большого шума, который был бы символом полного провала – но вот обычная пехота, да в немалом количестве, уже могла стать достаточным аргументом для победы.

Она и стала. Особенно усиленная пятком пулемётов, которые, если что, можно было и на руках нести и открыть огонь, поставив даже не на переносимый же станок, а просто на треногу или иной подходящий упор. Неожиданность появления внутри крепости русских войск, шквальный огонь из многозарядных винтовок и пулемётов, постоянно прибывающие подкрепления и начавшийся обстрел с других сторон из орудий – всё это создало самую настоящую панику среди кокандцев. Обычное дело, честно говоря, применительно к азиатским войскам. Проникшим внутрь Чимкента войскам только и оставалось, что позаботиться об открытии ворот изнутри, после чего продолжить уничтожение уже окончательно деморализованного противника. Но это были уже трепыхания курицы с отрубленной головой и не более того.

Чимкент был взят, победные реляции отправлены. Ну а сам генерал-майор Черняев своими дальнейшими действиями показал, что способен не только командовать войсками на поле боя, но и укрепляться на завоёванных землях. Как Аулие-Ата, так и Чимкент в кратчайшие сроки укреплялись, становясь уже русскими крепостями. Черняев понимал, что лишь опираясь на по-настоящему свои крепости, можно вести дальнейшие боевые действия, не опасаясь ударов в спину, шпионажа со стороны местных и прочих неприятностей. Не зря в его корпусе были и просто хорошо знавшие повадки азиатов офицеры, и служащие Третьего Отделения, имеющие особый взгляд на мир, очень полезный в некоторых ситуациях.

Еще не полная победа, не достижение всех поставленных перед экспедиционным корпусом целей, но уже действительно значимый успех. Это понимали в Петербурге сам император, большая часть генералитета, в министерстве иностранных дел и иных ведомствах, но... Вот именно, что было одно, а то и более «но», к тому же с имеющимися именами и лицами.

Яркое и очевидное недовольство Британской империи, представители которой недвусмысленно выражали беспокойство быстрым и стремительным продвижением России в восточном направлении, в пустыни Коканда. Понимали, что где Коканд, там и Бухара с Хивой – те самые прикормленные британцами хищники, давно и привычно беспокоящие русские окраины, похищающие людей, создающие ощущение постоянной угрозы и уж точно не добавляющие России авторитета. Это было ожидаемо и, по мнению самого графа, следовало вежливо улыбаться и ограничиваться общими фразами. Если же британский посол Нэпир перейдёт черту, то указывать на то, что его королеве лучше заняться более важными для Британии делами, чем совать нос в кастрюли, кипящие на чужой кухне.

Так? Оказалось, что не совсем. Светлейший князь Горчаков, канцлер империи и министр иностранных дел, начал вести себя... странно. Он словно бы извинялся в беседе с британским посланником, ставя Россию в положение нашкодившего гимназиста, оправдывающегося перед суровым учителем. И это перед вот-вот долженствующим случиться событием большой важности – денонсацией Парижского трактата о нейтрализации Чёрного моря и ещё нескольких пунктов оного. Тогда он, на правах второго человека в министерстве, не преминул задать канцлеру простой, но очевидный вопрос:

– Зачем вы словно оправдываетесь перед лордом Нэпиром, Александр Михайлович? Британия никогда не была нам по-настоящему союзна, а сейчас особенно. Именно британские советники стоят за спиной правителей Хивы, Бухары, Коканда и прочих. Они поощряют их разбойничью суть и помогают во всём, что направлено против наших окраин.

– Вы же опытный дипломат. Николай Павлович, – привычно сложив губы в ухмылку сатира, вымолвил тогда канцлер. – Неужто в том же Китае вам не приходилось... льстить неприятным вам персонам, вести себя так, что и самому становилось противно?

– Это китайский принц и его придворные изображали из себя бесхребетных гадов, изгибаясь в замысловатые фигуры. Тогда за моей спиной была мощь империи. Сейчас она тоже никуда не делась, лишь увеличилась, укрепив себя союзами. И Россия не нуждается в чьём-либо одобрении, чтобы хоть покорить дикарей в Коканде, хоть выжечь их калёным железом.

– Вы действительно не понимаете... – изобразил на лице великую печаль Горчаков. – Так поступать нельзя. Если в столь тонких делах, как война и покорение, прежде слов станут сразу бить по лицу, уйдёт то, что так высоко ценилось и пока продолжает цениться. А это недопустимо! И вам лучше это усвоить, дорогой граф, иначе можно сильно обжечься. Запомните это, пока у вас ещё есть возможность учиться у тех, кто дольше прожил и больше повидал.

Прямой угрозой эти слова канцлера считать было нельзя, но вот тонким намёком – это совсем другое дело. Суть намека стала понятна буквально через два дня, когда Игнатьев узнал о разговоре канцлера с императором. Это был вроде как обычный доклад, но на этом фоне старый интриган и умудрённый царедворец попытался отстранить генерала Черняева от командования экспедиционным корпусом. Назначив на его место куда более «спокойного и уравновешенного», то есть, в переводе с дипломатического языка на общеупотребительный, склонного перед принятием любого решения много раз посоветоваться и при этом стараться угодить сразу всем заинтересованным сторонам, и в частности самому канцлеру.

Не вышло. Почувствовавший эффективность именно что жёстких методов император – быстрое и решительное подавление восстания в Польше, поддержка действий заокеанского союзника на Гаити и получение баз для флота наряду с прочими выгодами – Александр II мягко, но в то же время решительно отказал Горчакову. Затем настоятельно порекомендовал тому бросить все силы на противостояние тому урагану, который должен был подняться после денонсации Парижского трактата. Ну а потом не просто подтвердил награждение Черняева орденом Святого Георгия сразу третьей степени, но и назначил его временным наместником образующегося Туркестана, тем самым дав почти ничем не ограниченную власть и полную свободу действий против кокандского хана и прочих баев с эмирами. Да ещё составил краткое послание для генерала, упомянув в оном другого известного военачальника, прославившего империю – генерала Ермолова. Вот это было действительно символическим жестом, подсказывающим желаемую тактику и стратегию. Игнатьев, неплохо зная Черняева, мог не сомневаться, что азиатских дикарей будут отнюдь не вежливо уговаривать, а просто сровняют их с землёй... или разотрут в пыль при малейших попытках воспротивиться воле империи, которой так нужны были новые победы, позволяющие вспомнить особенную, ни с чем не сравнимую эйфорию.

Впрочем, сам товарищ министра иностранных дел временно оказывался вне возможности отслеживать разыгрывающиеся в Средней Азии события. Повеление императора, его не проигнорируешь, не откажешься... особенно если хочешь в скором времени заменить самого канцлера на вершине управления империей, оказавшись лишь на пару ступеней ниже самого Александра II.

Заокеанский вояж с целью внешне исключительно представительской – изобразить пристальное внимание и всяческую поддержку Российской империи своему заокеанскому союзнику. Международный трибунал, показательное осуждение действительно творивших совсем немыслимые вещи гаитянских дикарей. Это на поверхности. Скрытая же – хоть и не слишком сильно, не от понимающих людей – суть состояла в необходимости сгладить оказавшийся не то что неудачным, а откровенно провальным визит цесаревича Николая к своему младшему брату, ставшему императором Америки.

Провал, и иного слова не подобрать. Ухитриться в простой неформальной беседе окончательно испортить отношения с братом, попутно чуть ли не прямо оскорбить министра тайной полиции, уже помолвленного с одной из княжон императорской крови и вообще проявить себя не набирающимся опыта наследником престола, а каким-то... истеричным студентом ультралиберальных взглядов. Нет, не такого ожидал от своего старшего сына Александр Николаевич Романов. Получив же то самое неожидаемое, изволил зримо огорчиться. Зримость проявилась в том, что самому Игнатьеву удалось различить императорское недовольство, направленное понятно на кого. Да и в получаемых инструкциях порой мелькало... разное.

Император Всероссийский понимал, что там, в Ричмонде, не станут действительно серьёзно реагировать на выходку цесаревича. Но «не станут реагировать» и «не станут вспоминать» – понятия совершенно разные. Оформившаяся же ссора между братьями, императором и цесаревичем, сулила в будущем много проблем, если не удастся хотя бы сгладить её последствия. Для сглаживания случившегося графу Игнатьеву и было поручено отправляться через Атлантику не одному, а в сопровождении ещё одного члена императорского дома Романовых – не цесаревича, но такого же императорского сына, Александра Александровича. Он, как сохраняющий хорошие, тёплые, действительно родственные отношения с Владимиром и Николаем одновременно, должен был постараться стать связующим звеном, а там и мостиком, посредством которого через какое-то время удастся преодолеть действительно серьёзную размолвку внутри семьи.

Николай Павлович Игнатьев до недавнего времени не мог назвать себя человеком, хорошо знакомым с детьми Александра II. Но всё равно, с цесаревичем ему общаться приходилось уже потому, что того серьёзно готовили к предстоящему в будущем восхождению на престол. Следовательно, наставники Николая Александровича просто не могли время от времени не сводить его по тем или иным вопросам с тем человеком, который – и это было известно многим – совсем скоро должен был перехватить нити управления внешней политикой империи из рук выпадающего из фавора Горчакова.

Вот что тут можно было сказать... Убеждённый сторонник идеологии воинствующего панславизма и консерватор Игнатьев, используя свой опыт дипломата и чтеца душ человеческих, быстро понял, кто такой цесаревич. И понимание сие было с весьма горьким привкусом. Монарх-либерал на престоле империи и сам по себе мог принести немало проблем, но учитывая окружение пока ещё цесаревича... Нити вели прямиком к искренним ненавистникам России, а именно к Герцену, иным ненавистника дома Романовых и самодержавия вообще, а также к охвостью декабристов, которое всё ещё оставалось опасным, несмотря на всё прошедшее время. Да и возникающие организации вроде «Земли и Воли», пусть и тщательно отслеживаемые в Третьем Отделении, тоже внушали опасение как благодатная почва для произрастания самого разного, в том числа и очередного возможного воплощения якобинской, анархистской и прочей заразы.

До поры Игнатьев осмеливался говорить о своих подозрениях лишь с самыми близкими и доверенными людьми, выжидая подходящего момента, чтобы начать действовать более решительно. Для этого нужно было занять вожделенное кресло министра иностранных дел, окончательно упрочив своё положение в иерархии империи. В идеале же – занять место Горчакова, причём сделать это так, чтобы уже к нему прислушивался Александр Николаевич. Ради этого стоило постараться. И очередным, но необходимым шагом была успешная поездка в Нью-Йорк, а затем и в Ричмонд. Не то в сопровождении императорского сына, не то будучи его сопровождающим.

Касаемо последнего... Недолгой подготовки к вояжу через Атлантику и дней, проведённых на броненосце, хватило Игнатьеву для того, чтобы лучше узнать второго сына Александра II и одновременно заручиться если и не доверием, то интересом с его стороны. Тут дело было в том, что Александра Александровича готовили как будущего военачальника, в образовании упирая прежде всего на всестороннюю образованность в военных и морских делах. Не зря же он немалую часть времени проводил близ Адмиралтейства и свел настоящую дружбу с нынешним морским министром империи, адмиралом Краббе Николаем Карловичем. С учётом же последних новаторств пребывание Александра в министерских кабинетах и даже на балтийских верфях стало делом совсем уж обыденным.

Знал ли об этом император? Как же иначе! Более того, всячески одобрял подобные интересы сына, понимая, что роль флота с учётом событий последних лет стала ещё более значимой, чем казалась ранее. Привычки же, которых Александр набрался у адмирала Краббе, – их можно было и потерпеть, тем более что они были контролируемыми. Какие такие привычки? Для этого стоило знать об особенностях собственно морского министра. Их было две – если считать главные, разумеется. Слава самого виртуозного матерщинника, вызывающая удивление именно качеством загибов и их своеобразной утончённостью, а не самой склонностью к ругательствам. Морские офицеры практически все имели за душой подобный грех. А вот вторая особенность, она же увлечение адмирала, была несколько более экстравагантной. Его увлечённость женщинами, большое число любовниц и частые визиты в самые дорогие бордели Санкт-Петербурга и не только – это ещё ладно, дело обычное. Зато собранная Краббе богатейшая коллекция порнографии – от фотокарточек, приближенных к настоящим произведениям фотографического искусства, до тех, которые разве что пьяные гамбургские матросы купить не побрезгуют – это уже действительно особенность.

С кем поведёшься, от того и наберёшься. Вот и Александр Александрович впитывал от своего друга и наставника в адмиральском чине и министерском положении не только знания о флоте, судостроительстве и военно-морской тактике, но и способность сплетать даже обычные слова в изысканные загибы. Если же к этому добавлялась открытая матерщина, то даже боцманы Балтийского флота, много чего слышавшие, испытывали, казалось бы, уже давно и прочно позабытое чувство лёгкого смущения. Несмотря на юные годы императорского сына, выражение «обложить по-александровски» уже витало на палубах кораблей Балтфлота. Правда, второе увлечение морского министра у императорского сына отклика не вызвало. Это то самое, касающееся коллекционирования различной похабщины. Александр, по словам очевидцев, лишь смотрел, вежливо улыбался, выражая самый легкий, более из-за дружеского отношения к Краббе, интерес. И на этом всё. Тут он явно пошел не в своего отца и не в большинство других кровных родственников, являясь не то что аскетом или там пуритански настроенным, просто... считая лучшим найти настоящую любовь, а не множество простых красоток.

Это уже начало себя проявлять. Игнатьев, стараясь держать руку на пульсе не только внешней политики, но и происходящего при дворе, знал, что Александр несколько месяцев уже находился в своего рода смятении чувств, серьёзно увлекшись одной из фрейлин его матери, императрицы Марии Александровны. Поскольку отец этого самого увлечения, Марии Мещерской, также служил по дипломатическому ведомству, пребывая до самой своей смерти при посольстве во Франции, то... Игнатьеву, ничего не стоило выяснить побольше о Марии Мещерской и нынешнем её положении и даже сверх того. Вопреки мнению многих, дипломаты тоже умеют узнавать то, что люди хотели бы оставить тайной. Про то, насколько дипломатический корпус сросся с заграничной разведкой, каждый мог думать в меру своей фантазии либо осведомлённости. Но что мера не была скромной, являлось непреложной истиной.

Выясненное подтвердило слухи, а вместе с тем заставило товарища министра сильно призадуматься. И раздумья эти продолжались по сию пору. Второй сын императора действительно серьёзно увлёкся красоткой-фрейлиной – а может и более того, уже влюбился, осознанно или не совсем. Теперешнее его положение, так скажем, позволяло брак с достаточно родовитой – иначе она и не могла бы стать фрейлиной императрицы – девицей, пусть даже для достижения желаемого Александру Александровичу и пришлось бы потрудиться. Но если посмотреть глубже, как следует призадуматься относительно возможных перспектив – вот тогда головоломка могла складываться иначе.

Император был недоволен своим наследником. Сильно недоволен и уже время от времени недовольство прорывалось, словно пар из перегретого котла. Последняя выходка оказала особенно сильное влияние, причём проняло даже самого Николая, понявшего, что нет ничего несокрушимого, а статус наследника... Ещё со времён Петра Великого дом Романовых привык играть короной так, как считал нужным. Нежелательных претендентов на корону, которые были как бы законными наследниками – а частенько уже и монархами, – то травили, то знакомили с приложенной к виску табакеркой, то без затей давили подушками. Иногда просто убеждали отречься без лишней крови, как это случилось со старшим братом отца нынешнего императора. О да, всё это выглядело как добровольное отречение, но всем всё было понятно. От императорской власти практически никогда добровольно не отказываются!

Нынешнему пока ещё цесаревичу, понятное дело, если что и грозило, то лишь это «добровольное» отречение. Всё же Александр II любил всех своих детей и вообще был не жестоким человеком. Но всё равно... На подступах к престолу начиналось чрезмерно оживлённое шевеление, шаг за шагом образовывались придворные партии, готовые поставить на разных претендентов. Пока ещё они были довольно слабыми, не оформившимися, да и двор цесаревича оставался куда более существенной и значимой силой. Однако... У Александра уже была полная поддержка как минимум морского министра, благожелательные взгляды со стороны Милютина, министра военного. Если же и он, без нескольких месяцев министр дел иностранных, сумеет прочно обозначить себя как сторонника Александра Александровича, то перспективы последнего в возможной борьбе за становление цесаревичем становятся по-настоящему сильными. Армия, флот, дипломатический корпус. Та самая троица, на которую многие хотели бы опереться. И никакой фронды по отношению к государю-императору. Всего лишь демонстрация положительных качеств и перспектив именно второго из его сыновей как наилучшего выбора наследника империи.

И тут та самая упрочняющаяся связь с Марией Элимовной Мещерской, столь неуместная в свете открывающихся перспектив. Будь Александр больше похож на своих отца и братьев в том, что касалось отношений с женщинами, проблемы бы и не было. Увы! Вот и работал мозг талантливого дипломата, отбрасывая один вариант за другим в поисках того, что помог бы разрешить вредную для его планов ситуацию.

Раздумья чередовались с частыми беседами с Александром, во время которых граф узнавал много полезных мелочей, а заодно с каждым днём всё сильнее располагал к себе того, на кого решил сделать ставку в придворной игре. И как раз получаемые знания подсказали дипломату, что он может сделать для разрешения ситуации с Марией Мещерской тем или иным образом. Правда для этого придётся сначала сперва поговорить с правителями Американской империи – сидящим на троне и тем, кто уже привык стоять за ним, не особенно-то и скрывая своё действительно сильное влияние на страну, которую во многом сам и привёл к состоянию, в котором она сейчас находится.

Прибытие в Нью-Йорк не стало для графа Игнатьева чем-либо особенным. Да, город был большим, внушающим, но вместе с тем молодым, очень ещё далёким от силы и словно бы впитанной самими камнями умудрённости многих городов Европы. А вот его спутник императорской крови – дело другое. Ему был в новинку Новый Свет, сама обстановка в этом американском городе, заметно отличающемся от тех мест, где он бывал раньше. Уже одна встреча представителей Российской империи, прибывших, наряду с другими, на международный трибунал, вне всяких сомнений, отложилась в памяти Александра Александровича Романова.

Мэр Нью-Йорка Горацио Сеймур слабо интересовал Игнатьева. Граф помнил, кто этот человек и какую роль – весьма невеликую, связанную исключительно с управлением мирной жизнью города – он играет. В отличие от тех, кто находился рядом и следил за поведением и благонадёжностью этого самого мэра.

«Дикая стая». Некогда просто добровольческое формирование, выросшее сперва до прообраза специфической гвардейской части, а затем и переросшее этот уровень. Тайная полиция, военное министерство, постепенное проникновение ещё и в ведомство госсекретаря, здешнего министра иностранных дел. Армия опять же, причём гвардейские её части. Чем-то эта свежеиспечённая аристократия новорожденной империи напоминала Игнатьеву ту, что возникла при Наполеоне Бонапарте. Только слияния с аристократией старой возникнуть не могло просто по причине отсутствия таковой. Вместо этого – придание устойчивости и веса за счёт тех, кто прибыл с выбранным императором из России. Тоже умелый ход, равно как и цементирование связей между империями через брачные союзы на самом высоком уровне и не только. Да, не только! Получившие от Владимира I титулы «джентльмены Юга», пользуясь случаем, начали наводить мосты насчёт браков своих сыновей и дочерей с аристократией старой, записанной в «Бархатную книгу» и «Готский альманах». И положительные отклики уже имелись, ведь пролившийся на аристократию новой империи золотой дождь от контрибуций и не только вкупе с уже имеющимися состояниями плантаторов манил некоторых обедневших аристократов Европы. Подобные браки не являлись мезальянсом... почти не являлись. Зато были удачной возможностью заново позолотить потускневшие, а то и начинающие ржаветь гербы.

Впрочем, эти дела сейчас волновали товарища министра и полномочного чрезвычайного посланника в самой малой степени. В отличие от первой встречи с Виктором Станичем, состоявшейся в городской мэрии, куда граф явился для уточнения кое-каких важных вопросов по долженствующему вот-вот начаться трибуналу.

Неожиданная встреча? Отнюдь. Странным было бы, состоись она позже. Место и вовсе не имело сколь-либо значительного влияния. Министр тайной полиции империи парой вежливых фраз поприветствовал Игнатьева и вместе с тем намекнул Сеймуру, что он в данном разговоре будет совсем лишним и даже немного вредным. Понятливый глава Нью-Йорка исчез так быстро, что ещё чуть-чуть и можно было заподозрить Горацио в колдовстве. Ну или хотя бы в тех умениях, что постоянно демонстрируют как следует вышколенные слуги в том же Зимнем дворце и иных резиденциях императора Всероссийского.

Первая беседа двух людей, один из которых дипломат официальный, а другой не чужд этого искусства – особое событие. Сперва обе стороны стараются сопоставить уже имеющиеся у них сведения с реальностью, проверяя то или иное утверждение намеками, отслеживанием реакции на слово или жест, расстановкой логических и эмоциональных ловушек. И только затем, когда закончится всё вышеперечисленное, замаскированное под светскую часть беседы, необходимую для соблюдения правил приличия, начинается главное. Правда, товарищ министра иностранных дел Российской империи уже понял, что кое в чём канцлер Горчаков был прав. Станич имел нечто общее с Отто фон Бисмарком. Особенно в том, что касалось нежелания плести дипломатические кружева там, где можно было изложить что-либо прямым текстом. Притворная внешняя открытость, но не из-за недостатка умения плести словесные кружева, а как используемый стиль давления на собеседника и возможности ударить в нужный момент. Это Игнатьев понимал и принимал, встроив подтвержденное в манеру разговора с конкретным своим визави.

– Император будет рад видеть своего брата, – кривовато улыбаясь, подтвердил Станич, смотря то на Игнатьева, то на украшающие стену кабинета мэра картины, в большинстве своём довольно неплохие пейзажи и виды собственно Нью-Йорка. – Мы оба надеемся и почти уверены, что эта встреча с родным человеком будет более радостной для всех. Недоразумения наподобие случившегося... Они воспринимаются как необходимое зло подобными нам людьми, а вот носящие корону порой реагируют слишком эмоционально. Учитывая же дела семейные, ситуация может стать ещё более сложной.

– Великий князь Александр понимает щекотливость случившегося и намерен исправить горячность, допущенную цесаревичем в присутствии императора Владимира I и вашем.

– Я понимаю её мотивы. Ох уж эти либеральные веяния и те, кто их разносит. Ничему их не учит случившееся во Франции, и чуть было не произошедшее в других странах, уже полвека спустя. И тем более радостно осознавать, что великий князь Александр миновал опасность попасть под влияние разного рода либеральствующих особ. Его вообще, как мне докладывали, окружают крайне достойные люди наподобие графа Перовского, успевшего хорошенько повоевать с горцами, адмирала Краббе... да и вы, дорогой граф, тоже становитесь не последним человеком в круге, близком к Александру Александровичу.

– Я верный слуга России и государя.

– А великий князь в самом скором времени обещает стать самой верной и надежной опорой для своего отца. Другой же его сын, уже надевший корону, волею судеб оказался тут, но от этого не перестал быть частью древнего и славного дома Романовых. Вы же. Николай Павлович, вновь показываете себя мудрым человеком и государственным деятелем, который на посту министра иностранных дел будет способен на куда большие свершения, нежели тот, кто его пока ещё занимает.

Игнатьев попробовал было смягчить прозвучавшие из уст Станича слова, слишком уж близкие к тому, что было истинным его намерением. Не получилось, поскольку собеседник в ответ лишь ещё сильнее развил тему потенциала Александра и его возможностей уже в самом скором времени, тем паче в свете уже почти что состоявшегося обрушения Парижского трактата. Заодно показав действенность работы разведки на землях России, упомянул о том, что понимает причины не самого лучшего настроения великого князя Александра. Те самые причины, воплощённые в облике одной молодой фрейлины.

– Подобный брак... действительно нежелателен, – пересиливая склонность топить истину в дипломатическом многословии, произнёс граф. – И ранить чувства Александра, влияя на него самого или княжну Мещерскую, я не осмелюсь.

– Конечно же. Ведь положение приближённого к столь важной и для вас и для всей Российской империи персоне сложно достигается, но теряется легко, быстро и зачастую без возможности восстановления, – понимающе кивнул Станич, при этом в голосе не прозвучало и тени иронии, тем более сарказма. – Первая влюблённость – это важно. Шрамы могут остаться на всю жизнь. Имелись... печальные исторические примеры. Генрих III Валуа, по некоторым теориям Елизавета Тюдор, иные, коим несть числа.

Игнатьеву оставалось лишь вздохнуть, разводя руками. Дескать, всё так и ничего с этим не поделать. Чувствуя нахлынувшие на графа не самые светлые эмоции, Станич сам, не привлекая прислугу, поднялся с кресла, и спустя минуту-другую перед графом стояли и несколько бутылок в благородным содержимым, и блюдца с закусками. До поры это скрывалось в одном из шкафов. Сам же министр тайной полиции лишь поинтересовался:

– Может, ещё приказать кофе там, чаю или чего иного?

– Нет, благодарю. Я лучше немного бордо приму. Больно уж год урожая удачный, как погляжу.

– Хозяин – барин.

Всего парой слов вновь напомнил о своём вполне славянском происхождении этот «американец». Хотя и факт, что беседа велась на русском языке, причём сколь-либо серьёзного акцента у собеседника Игнатьев не наблюдал, о многом говорил.

– За успешное завершение полезных для наших империй начинаний. И за здоровье обоих императоров, пусть боги щедро отмерят им как долголетия, так и великих свершений.

Против такого тоста возразить было нечего. Зато подметить кое-что также стоило. Граф Игнатьев привык слышать не только сами слова, но и интонации, с которыми они произносились. Сидящий перед ним человек вовсе не ощущал себя слугой империи и тем более императора. Не было этого в Станиче. Совсем. Зато ощущение опасности, оно перехлёстывало через край, заставляя ещё серьезнее относиться ко всему, что было известно о нём, «Дикой стае», министерстве тайной полиции и о творящемся на той же Базе – средоточии мощи этого самого министерства. А уж то, что у этого человека руки в крови не по локоть даже, а по плечи – тени сомнений не имелось. Как и в готовности проливать новую и новую кровь, не особенно задумываясь, принадлежит она простому люду, аристократии или и вовсе коронованным особам.

Только как бы опасен ни был этот самый Станич, вывод родословной которого – с должными подменами, понятное дело – к одному из древних сербских родов и правом на княжеский титул, необходимость в его услугах никуда не исчезала. Даже усиливалась, в этом Игнатьев готов был признаться хотя бы самому себе. Оттого и попробовал намекнуть собеседнику и вроде как союзнику, что результаты визита великого князя Александра в Американскую империю могут оказаться очень важными.

– Это в ваших интересах, граф, – выдержав недолгую паузу, министр добавил: – А ещё в моих, Российской империи и даже самого великого князя. Вот такое забавное совпадение. Жизнь вообще любит предоставить нам поводы как следует посмеяться. Надо лишь уметь видеть эти ситуации, не медлить и начинать действовать. А то будем смеяться не мы, но над нами. Пренеприятнейшие, доложу я вам, ощущения в подобных случаях.

– Трибунал пройдёт... без неожиданностей? – подобрал подходящее слово граф, уже осилив первый бокал бордо и сейчас мелкими глотками прикладываясь ко вновь наполненному сосуду.

– Всё по планам. А как успешный итог пребывания тут вас и великого князя – есть у меня кое-что, способное понравиться императору Всероссийскому. То, что он не может не посчитать вашим и своего сына успехом, причём ещё и проявленной инициативой.

Игнатьев всем своим видом выразил интерес. Слова тут были допустимым, но не необходимым фактором.

– Буры. Думаю, мне не нужно объяснять, кто это такие и что они из себя представляют.

– Два небольших государства, Трансвааль и Оранжевая. Республики, тесно связанные друг с другом, но с явным превосходством Трансвааля, где сейчас правит Преториус. Пустая казна, собираются печатать большое количество ассигнаций, чтобы хоть таким образом покрыть дефицит бюджета. Враждебное окружение. С зулусами они справляются и вдобавок расширяют свои земли, вытесняя дикарей. Но вот англичане... Англичане?

– Опосредованно, – хищно оскалился Станич, и не пытаясь скрывать факта, что его совершенно не то что не пугает, но даже не огорчает возможное столкновение интересов с Британской империей. Очередное столкновение. – Британия сейчас слишком занята другими делами и на возню с бурами им просто не хватит ресурсов. А у нас, после завершения хлопот с делами гаитянскими, они есть. Рядом с бурскими республиками есть золото, равно как поступают вполне себе достоверные сведения о наличии алмазов. Не подсуетимся мы – туда непременно влезут выкормыши Виндзорской Вдовы. Так себе перспектива, не так ли?

– Это... интересное предложение, – вынужден был признать граф. – Его величество обязательно выслушает нас, меня и своего сына. Добыча золота и особенно алмазов всегда интересна. А вы успели доказать, что разбираетесь в этом.

Намёк на золотые россыпи Аляски и бывших земель Гудзонской компании был очевиден, пояснений не требуя. Зато произнося эти слова, русский дипломат напряженно обдумывал глубину той ямы, в которую, вполне вероятно, предстояло спрыгнуть, чтобы найти находящиеся на дне сокровища.

Буры! Не самый приятный в общении народ. Косные, смотрящие исключительно в прошлое, почти фанатично религиозные и не любящие договариваться с чужаками. Чужими же для них были все, не говорящие на их зубодробительном языке африкаанс и не относящиеся к Голландской реформаторской церкви. Сложные даже для самых опытных дипломатов люди. И вместе с тем... Игнатьев понимал интерес своего собеседника к этим двум союзным республикам, находящимся сейчас одновременно в выгодном и одновременно уязвимом положении. Республики были лишены выхода к морю, а значит любая торговля оказывалась затруднительной, тем более при противодействии британцев. Трансваалю и Оранжевой как воздух требовался выход к морю, и даже их несколько медлительные и тугодумные лидеры начинали это понимать. Уже поняли, поскольку с интересом присматривались в сторону востока, желая расширить Трансвааль до бухты Делагоа. Понятно было, кто будет этому противодействовать. А раз так...

– У королевы много, – процедил Игнатьев известную английскую поговорку, напоминающую о большом числе военных кораблей флота Её Величества.

– Без своего флота Британия была бы чуть больше, чем ничто, – в саркастичной манере признал реальность Станич. – Но у нас даже сейчас есть что продемонстрировать. А скоро флаги империи поднимутся над броненосцами нового типа, способными к океанским плаваниям. Верфи загружены работой, и так будет длиться ещё очень долгое время. У вас, в России, как я знаю, тоже кипит работа. Сейчас Балтика и малые корабли на Азовском море, а скоро оживут верфи Чёрного. Давно пора, как по мне!

– Парижский трактат денонсируют во время затеянного вами трибунала, – приоткрыл карты Игнатьев. – Одно скандальное событие сольётся с другим. Так проще.

Станич лишь кивнул, признавая разумность подобного подхода. Что же до бурских дел, то оба сидящих в мэрском кабинете человека по умолчанию приняли успешность первичной договоренности. Этакая декларация о намерениях, которой не существует на бумаге, а потому и подписей не требующая. Взаимная выгода скрепляла намерения куда надёжнее чернил на бумаге.

Затем, спустя ещё примерно полчаса, когда бурская тема была обговорена несколько более подробно, Игнатьев услышал предложение и касаемо второго важного нюанса, продолжающего беспокоить нутро дипломата.

– Любовь и политический брак не всегда есть одно и то же. Но это не значит, что нужно убивать в себе настоящие чувства, замыкая себя в навязанном теми или иными обстоятельствами союзе. Уверен, что великий князь неплохо знает историю, в том числе и фаворитизма при дворах Европы. Зачастую возлюбленные королей, герцогов и прочих влиятельных персон имели вес куда больший, нежели их законные супруги.

– Воспитание, князь. И убеждённость в нерушимости клятв.

– Теория, – парировал Станич слова дипломата. – Видимо, не слишком-то окружение Александра Александровича озаботилось правильно преподнести ему практическую часть. И я не про адмирала Краббе, который, при всей его увлечённости женской красотой, слишком уж грубовато и прямолинейно всё показывает.

– Вы предлагаете...

Подвисшая в воздухе фраза, дающая собеседнику возможность продолжить. Вот Станич и продолжил:

– Не грубо, но изысканно. Плюс ко всему, присутствие на нашей следующей встрече уже моей вполне официальной... хм, фаворитки и просто близкого человека. С донесением до великого князя того факта, что её положение прочно и ни черта не изменится к моменту, когда я вступлю в брак с невестой из дома Романовых. Усиленное довольно явными намёками, что я собираюсь построить действительно тёплые и искренние отношения с будущей супругой. Одно другому... ни разу не помеха. Особенно если не слишком втягиваться в столь малополезное для нас классическое христианское мировоззрение. Преимуществ в нём маловато, а вот ограничений и проблем чересчур много.

Пинок, отвешенный Станичем в сторону христианской морали, Игнатьева совершенно не удивил. Всем заинтересованным людям было известно, что министру тайной полиции Американской империи на христианство в лучшем случае плевать. Да и продвинутые в конституцию империи пункты о полной свободе вероисповедания это подтверждали как нельзя лучше. Окружение «серого кардинала» также религиозностью либо не отличалось, либо и вовсе скептически относилось ко всем ветвям авраамизма вместе взятым. Да и сам Ричмонд в последние пару лет стал тем ещё месивом в плане веры. Христиане протестантского толку, прибывшие православные, ирландские и испаноязычные католики. С ними соседствовали мормоны с их официальным многожёнством из числа тех, кто конфликтовал с Бригамом Янгом, а потому предпочёл временно или окончательно покинуть Дезерет, эту теократическую республику. Ещё индейцы с их шаманизмом, многобожием и прочими странными культами. И все они имели полное право строить свои храмы, если, конечно, готовы были платить за землю и определённый налог на работу «культовых сооружений».

Для Игнатьева, выросшего в условиях отнюдь не строгой религиозности, но с чётким понятием сплетённой с государством и строго подчинённой императору православной церкви подобное было... в диковинку. Вместе с тем нельзя было отрицать эффективности американской модели. Не старой, что была в США – и продолжала быть в осколке оных, – а новой, где в имперской элите мог оказаться как мормон-многоженец, так и тот же чероки в генеральских чинах Стэнд Уэйти и ему подобные. Да и фотокарточки одного из «священных мест» этого народа в пригороде Ричмонда он видел. Впечатляло, несмотря на экзотичность и некоторую пока что простоватость оформления как бы храма.

Графа внезапно уколола пришедшая в голову мысль о том, что на родине-то даже проблему староверов никак решить не могут, по сути уничижая людей одной крови и по сути такой же веры из-за каких-то мелких различий в отправлении религиозных обрядов. Препятствием же решения были истеричные, прямо-таки бешеные крики большей части церковных иерархов. Ну и нежелание императора ломать через колено эту порой слишком громкую братию по поводу, не являющемуся с его точки зрения первостепенным. Заодно пришло понимание, что потом на эту тему нужно будет поговорить с самим Александром II. Не сразу, а лишь тогда, когда его положение и изменится, и упрочится. Зато с находящимся рядом великим князем подобные разговоры можно начинать вести уже сейчас. Идеалы панславизма, которые мгновенно отбрасывались цесаревичем, находили отклик в душе его младшего брата даже без усиленного влияния. Если же добавить влияние...

Призадумавшись, граф чуть было не упустил ещё одну важную грань всё ещё длящегося разговора. Станич предложил на выбор несколько вариантов места проведения следующей их встречи, но уже с большим числом участников. И одно из таких предложений являлось... Несколько провокационным? Пожалуй, именно в этом и заключалась его возможная эффективность и несомненная привлекательность в качестве чего-то нового, действительно запоминающегося для великого князя, несмотря на всю неоднозначность и возможные ассоциации с его другом в адмиральском чине. Вот его он и собирался выбрать.

Глава 6

Июнь 1864 г., Нью-Йорк

Родные, но столь отличные друг от друга братья. Порой люди не перестают удивляться, как так случается, что от одних и тех же родителей получаются совершено разные дети. Бывает даже близнецы отличаются друг от друга по чертам характера, степени эмоциональности и прочим факторам, как день от ночи. Неизменным является разве что уровень интеллектуального развития, поскольку если папа дурак и мама дура, то ребёночку умным стопроцентно не стать. Зато остальное... тут уже от совсем иного зависит.

Зависит, да. Особенно в случаях отличающегося воспитания, что частенько имеет место быть. Особенно в семьях, где собственно воспитанием детей в ключевых возрастных периодах занимаются, скажем так, разные люди.

Чего уж ожидать от семей монарших, особенно тех, в которых у каждого отпрыска есть свой собственный воспитатель, а родители далеко не всегда действительно держат руку на пульсе. Не всегда понимают, что стоит малость отвлечься и закладываемые в детстве черты характера окажутся близкими не папе с мамой, а тому самому воспитателю или воспитателям. А уж получаемое в итоге... бывает ой каким разным.

Далеко ходить тут не требовалось. Я имел возможность очень хорошо, во всех подробностях, изучить Владимира Романова. Общение с его старшим братом-цесаревичем было весьма кратким, но вкупе с известным мне из той и этой исторических веток также хватило для понимания, кто такой этот нынешний наследник престола Российской империи. Так себе впечатление, и это ещё мягко выражаясь. И вот теперь третий по порядку знакомства, великий князь Александр Александрович Романов. Смотришь на него, и ну вот никак не представляется знакомый по учебникам истории и просто разным книгам портрет знаменитого императора Александра III Миротворца.

Не похожи, да. Девятнадцатилетний юноша, стройный, с пылающим в глазах огнём энтузиазма, любопытства, жаждой деятельности. И массивный, отягощённый сам собой рано облысевший император могущественнейшей на тот момент державы... в глазах которого лишь пепел от безмерной усталости и того груза, который он вынужден тащить на своих плечах. Груза, ещё более отягощённого пониманием того, что старший сын получился откровенной серой посредственностью, что способна лишь сидеть на троне, но не править; что средний смертельно болен и вопрос лишь в том, сколько он ещё протянет. Младший же, подающий хоть какие-то надежды, слишком мал и далеко не факт, что удастся успеть передать трон ему. Ведь сам император тогда тоже чувствовал звуки шагов неотвратимо приближающейся к нему Бледной Невесты.

Бр-р! С некоторым усилием я сбросил с себя морок всего лишь возможного варианта будущего, которое уже далеко не факт, что способно воплотиться. Сбросил и вновь посмотрел на Александра, которого сейчас развлекала светской беседой Мари при полной помощи и поддержке Вайноны.

Вот что тут можно сказать? Парень явно подпал под незримую, но убойно действующую ауру шарма моей сестры, которая работала на очень многих. Тогда, разумеется, когда она сама её задействовала. В пассивном режиме это пусть и функционировало, но значительно слабее. Но уж если, то по полной! Тому яркое свидетельство лично император Владимир I, который то и дело пожирал глазами видную деятельницу министерства тайной полиции, особенно если с близкого расстояния и когда Мари была в особо сексапильных нарядах. И тут... Пусть на сей раз яблоко укатилось достаточно далеко от яблони в плане модели поведения с прекрасным полом, но что-то всё равно оставалось неизменным. А я знал, что Мария настроена именно на постепенное раскрепощение объекта. Слишком уж этот конкретный великий князь из дома Романовых был скромен, не то изначально так воспитанный, не то сам себя по непонятной причине загнавший в чересчур строгие рамки. Загнавший и от этого уже начинающий получать нехилые проблемы для психики.

Приходится лечить. Аккуратно, осторожно, подбирая подходящие виды «лекарств» и их дозировку. Что Мари, что Вайнона были полностью в курсе проблемы. Исходя из этого и действовали. А ещё был неплохой фон, общая атмосфера места. «Дама под вуалью» не зря считалась лучшим кабаре Нью-Йорка, а уж для тех, кто заказывал отдельный кабинет, и вовсе предоставлялись особые условия. Кабаре тут, в Америке, теперь прочно ассоциировалось с откровенными танцами прекрасных женщин на любой вкус. Неудивительно, что и в кабинетах был небольшой... ладно, пусть помост, на котором сейчас показывали себя во всей красе аж две прелестницы, чисто европейского типажа и латина, обе весьма красивые и богато одарённые природой. Причём что одна, что другая носили на лице скрывающие лицо маски, черную и алую... Скрывающие как их лица, так и снабжённые ещё одной деталью. Крепления масок были... особенными, плотно затыкающими уши. Дабы красотки не услышали то, что слышать не следует. Не знаю как тут, но в Ричмонде был и ещё один вариант, куда более суровый – девушки отрезались как от звуков, так и от зрительных образов, не видя, перед кем выступают. Некоторые находили такой расклад совсем уж притягательным и щедро платили как хозяевам кабаре, так и собственно девочек вознаграждали. Они того стоили, право слово!

Атмосфера! Если граф Игнатьев многое повидал на своём веку, то вот Александр... Такого в Санкт-Петербурге, Москве и тем паче провинциальных городах России не водилось. Пока не водилось. Увы, но в мои по-настоящему родные края и в лучшие времена радующие веяния доходили с некоторым запозданием, а уж в последний век... даже вспоминать не хочется, чтоб не накликать. Лучше в очередной раз на девочек посмотреть, одна из которых как бы закутана в почти прозрачную «газовую» ткань и выглядит ещё более сексуально, чем если бы обнажилась. Вторая... Яркие куски шёлка, прикрывающие грудь, бёдра, но... при движении они расходились, поскольку состояли из отдельных полосок, скреплённых лишь сверху и снизу. Эросом так и шибало во все стороны. Особенно в сторону юного великого князя. Это не какая-то паршивая статичная порнография на фотокарточках, к тому же считавшаяся писком моды лишь раньше, а не сейчас. Смотри, Александр Романов, внимательно смотри... А уж скрываешь ты свой интерес или нет – это уже не главное. Главное в самом факте, в том, что атмосфера тебя зацепила. Остальное сделают слова двух умеющих подбирать правильные слова леди.

Что же я сам? К разговору с великим князем ещё успею вернуться. Сейчас есть и второй важный объект, вдобавок такой, которого атмосферой не проймёшь и красивыми попками в подобие транса не ввергнешь. Битых жизнью дипломатов и интриганов ловят на другой крючок. Тот, на котором уже болтается большой шмат истекающего кровью мяса. Тут вам не паршивый карась, который на червяка кинется, а настоящая акула. Вот и замануха соответствующая, без дешёвого обмана.

– Вроде и совсем немного времени прошло с нашего, Николай Павлович, разговора, а в ваших глазах я вижу тот самый особый огонёк большой заинтересованности. И он слабо касается искусства, которое нам демонстрируют две вон те милые девушки, – небрежный жест в сторону помоста. Где танцовщицы уже были совсем близко друг к другу. – Бурские перспективы, да?

– Они, Виктор, – граф обратился ко мне по имени, зная, что обращение по имени-отчеству я, скажем так, не сильно люблю. Из прежней ещё жизни особенность мировосприятия. А отказываться от привычного, если есть возможность НЕ отказываться... Вот-вот, я о том же. – Признаться, я несколько удивлён вашим решением поделиться со мной, верным Российской империи человеком, такими ценными сведениями об алмазных россыпях. Пускай не о конкретном месте, но даже приблизительное их местоположение позволяет многое.

– Можно и точнее высказаться, тут ведь дело не в том, что говорить, а кому поведать. Стратегический союзник на то и стратегический, чтобы не мухлевать по мелочам. Да и велик риск соваться в южную часть Африки без союзников. Британцы там давно, хорошо и крепко устроились. Более того, серьёзно настроены если и не сожрать в самом скором времени буров, то уж точно не допустить расширения Трансвааля до побережья. А без доступа к морю обе республики могут только кое-как выживать, но не процветать. Это-то и надо, хм, исправлять. Карту, уж простите, я не прихватил, не к месту она в этой атмосфере. Однако я уверен, вы и без того примерно помните основные ориентиры.

Игнатьев с достоинством так кивнул, показывая, что было бы странно ожидать от него иного. Меж тем Мари, повернувшись в нашу с графом сторону, изрекла, словно бы походя:

– Там, в заливе Делагоа, уже португальцы с их Лоренсу-Маркишем. Не город, а дыра, но она есть, а где флаг одной из европейских держав... Сам должен понимать, Вик.

– Залив немаленький, сестрёнка. А португальцы и подвинуться могут, особенно если их об этом вежливо попросят. Вежливо и настойчиво. Они свой Лоренсу-Маркиш только-только начали развивать, а до полного освоения залива им как до Пекина в известной позиции, через леса и горы, про дно моря-окияна также не забывая.

– Не хочется плодить недоброжелателей. Их и так хватает.

– Вот и не будем, Мари. Португальцы любят заключать выгодные торговые сделки. Им найдётся что предложить, на кону куда больше стоит. Да и не станет столь слабохарактерный монарх, как Луиш I, ссориться с видными игроками из-за мелочей.

Тут ни сестрёнка, ни граф Игнатьев возражать не стали. Португальский монарх и впрямь был... слабоват. Да, он стремился к расширению колоний, но вместе с тем делал это с предельной осторожностью, постоянно оглядываясь на предмет «как бы кого не обидеть». Вдобавок затеянные им реформы в метрополии и колониях требовали пристального внимания, и уж точно он не хотел ощутить даже тени кризиса, экономического либо политического. Как завершающий козырь в нашу пользу – под боком союзная Российской и Американской империям Испания, ссориться с которой португальцы зареклись давным-давно, понимая несопоставимость сил, расположенных в этих соседствующих метрополиях.

Нет, с португальцами договариваться можно, нужно и явных проблем не ожидается. Другое дело британцы, давно и прочно освоившие искусство натравливания на соперников разного рода дикарей, подкармливаемых деньгами, оружием и сладкими обещаниями. А кто у нас рядом с бурами обитает из числа особо пакостных? Правильно, зулусы, чтоб ими крокодилы с павианами подзакусили.

Именно склонность британцев якшаться с дикарями бесила меня до чертиков. Сейчас они водили «ритуальные хороводы» вокруг парочки из отца и сына, Мпанде и Кечвайо. Эти двое, периодически грызущиеся друг с другом, но таки да находившие в конце концов общий язык, и правили в этом долбаном Зулуленде. Причём их давно и прочно затачивали под противостояние бурским республикам. Потом, конечно, сольют-с, а всю их бантустанию подгребут под себя, но пока... Пока лейтенант-губернатор колонии Наталь – ранее тоже бурской республики, но окончательно отжатой у собственно буров ещё аж в 1844 году – вертелся ужом, проявляя чудеса хитрости. В чём заключалась сложность? Да в том, что зулусские орды, по примитивизму своему, просто не различали одних белых от других, а значит могли сорваться «ордой Мордора» немного не в том направлении, попутав Трансвааль и Наталь. А в сей британской колонии собственно белого населения было мизер, в то время как негров, в том числе и собственно зулусов, до ангельской бабушки и даже сверх того.

Пришлось напомнить графу Игнатьеву и про сей факт. Так, порядку ради, а ещё для того, чтобы в очередной раз вылить на британские методики противодействия конкурентам большой чан с дерьмом. Я знал, что этот конкретный слушатель правильно воспримет услышанное, потому как и сам насмотрелся на подобное, и в настоящий момент хлебал полной ложкой от проблем в начавшемся завоевании Туркестана.

Вот что тут сказать? Намёк – почти прямым текстом – оказался услышан, воспринят и... не только дипломатом, но и его спутником императорских кровей. Александр, быстренько так сложив два и два, сопоставил начинающийся уже на следующий день международный трибунал и британские позиции.

– Вы хотите заманить бриттов в ловушку, Виктор?

– В одну из, Александр, – согласился я. – Однако интересно, какую именно сейчас имели в виду вы.

– Если принц Альфред, посланный своей матерью представлять Британию на затеянном вами трибунале, не будет мешать, то поддержка британцами зулусов в их возможной войне с Трансваалем и Оранжевой окажется бьющей по авторитету Британии.

– Вы умеете видеть и делать правильные выводы, – подметил я не лести ради, но подчёркивания истины для. – Может, сделаете ещё шаг вперёд и приложите увиденное к вашим, российским интересам?

Тут уж великий князь призадумался. Полагаю, не хотел попасть впросак. Причём на виду не только Игнатьева, но и двух прекрасных дам, с которыми только что имел очень интересную для себя и покамест так и не завершившуюся беседу.

– Кажется, я... Но ведь для моего брата, для Владимира это не совсем выгодно! Ему бы подождать, пока интересы вынудят британцев...

И осёкся, не завершив фразу. Хотя и без её окончания я понял суть. Ту самую, к которой не подталкивал, но подразумевал в качестве неизбежной точки на маршруте столкновения интересов сразу нескольких империй. И зря Александр Романов сейчас думает, будто оно, это конкретное столкновение, выгодно для Американской империи несколько позже, а не в ближайшем времени.

– Всех денег не урвёшь, от всех «райских яблок» по куску не отгрызёшь, и вообще нужно соблюдать разумную умеренность. Нашей империи выгоден сильный союзник, а не тот, который увязнет в туркестанских делах, а ещё в последствиях денонсации парижского трактата. Это понимает как ваш брат, так и мы, его ближайшее окружение и верные советники.

– Я понял вас, Виктор. Надеюсь, что понял, – поправился юный Романов, пока «всего лишь» великий князь и сын императора. – А про Трансвааль и Оранжевую... Вы хотите отправить официального посла или просто доверенного человека?

– Сперва просто доверенного. Но кто сказал, что он «неожиданно» не будет иметь при себе верительные грамоты, которые окажутся извлечены из потайного кармана лишь в случае необходимости и в подходящее время? Что в моём министерстве, что в ведомстве госсекретаря хватает подобных мастеров своего дела, не стремящихся до поры показывать свою настоящую суть. А уж ваш отец пусть сам решает, предпочтёт он сперва послать неофициальное лицо или же оснащённого всеми подобающими регалиями посланника. Выгоды есть как в том, так и в другом случае.

– Португалия, – вновь напомнил Игнатьев о важном факторе.

– Терпит, – вежливо улыбнулся я. – К тому же сейчас мы говорим лишь о первом наброске плана, который сперва должен быть одобрен его императорским величеством Александром II.

– Вам же ничего не мешает начать уже сейчас.

Развожу руками. Дескать, ну а как иначе может быть? В подобных делах всегда нужно использовать все имеющиеся у тебя преимущества, в том числе и фору во времени. К тому же зная воистину баранью упёртость буров, любые переговоры с ними будут идти долго, мучительно и с вынужденными уступками этим застрявшим в далёком прошлом полуфанатикам. Хотя... Опыт общения с мормонами уже имеется, а сектанты и прочие религиозные фанатики друг на друга всё едино похожи. Да и основа общая, христианская, что также даёт определённые бонусы. Легче разговаривать, не приходится вникать в тему совсем уж с ноля.

А теперь... Надо попробовать малость переключить внимание Александра с дел политических на... эстетические. Делаю знак, и мигом уловившая оный Мария вновь перехватывает нить в свои руки, попросив великого князя помочь ей. В чём? О, ничего такого, всего лишь разрешить возникший у неё и Вайноны небольшой, но мучающий обеих вопрос о веяниях петербургских мод. Понимающий взгляд Игнатьева. Ну да, товарищ министра иностранных дел только «за», ведь вопрос с влюблённостью его «подопечного» пока ни разу не решён. Вот и посмотрим, что и как тут будет развиваться. Не в плане того, что в этом будет как-либо – помимо подходящих слов – вовлечена сестрёнка, вовсе нет. Но обстановка, мягко и не очень напоминающая о житейских радостях, она способна на многое. На психику, к тому же отягощённую нехилыми выбросами гормонов, вполне может подействовать. Дальше уж как пойдёт и куда покатится. Да и Вайноне есть что сказать тому, кто скоро по будущей жене станет и моим родственником.

* * *

Двухэтажный дом под номером восемь на улице имени Кайла Баклера – одного из наёмников-ганфайтеров, таки да сложивших голову во время боёв за город и получившего, помимо выплаты наследникам, ещё и такую премию – был так себе. Не руины, конечно, но и назвать его достойным местом для проживания язык не у каждого бы повернулся. Из числа людей, имеющих деньги и положение в обществе, само собой разумеется. А вот мелкие лавочники, квалифицированные и относительно неплохо зарабатывающие рабочие охотно селились в подобных местах, занимая кто одну, кто пару комнат.

Удобное место. В том числе для тех, кто хотел не привлекать к себе и доли внимания, решив скрыться среди массы никому не интересных жителей Нью-Йорка. Его обитатели ничем не выделялись внешне, вели себя, как многие другие в этом и соседних домах. Просыпались, завтракали, затем отправлялись кто на работу, а кто на её поиски, после чего – уже ближе к вечеру, а то и позже – возвращались. Весь их вид говорил о том, что они не прохлаждались где-либо в тенёчке.

Достоверность? О, она вполне себе присутствовала, ничуть не уступая тем, с чем уже приходилось сталкиваться чинам тайной полиции империи. Именно они пристально наблюдали как за самим домом номер восемь, так и за его постояльцами, да и к хозяину первое время присматривались. Потом перестали, поняв, что уж этот тут точно не при делах – всего лишь сдаёт комнаты тем, кто готов за них платить. Ну а лишним любопытством мистер Стэгглз сроду не отличался, предпочитая руководствоваться принципом «меньше знаешь – крепче спишь».

Но то хозяин. А вот жильцы, часть из которых изъяснялась на английском с довольно необычным, но встречающимся в империи акцентом – это совсем иное дело. Акцент-то был польским, а в свете не столь давних событий к таким вот персонам рекомендовалось присматриваться.

Присматриваться, но не следить! За всеми следить – агентов-наблюдателей не хватит. Тем более достаточного уровня мастерства, способных не выдать свой интерес. Потому сначала всех просеивали через одно сито, затем другое, третье... И вот уж с теми, кто по тем или иным признакам вызывал заслуживающее внимания подозрение, работали плотно.

Эти, большей частью поселившиеся в доме номер восемь, выдали себя не чем-то конкретным, а суммой малых неправильностей. Чрезмерная среди местных, хоть и скрываемая, развитость ума. Ищущие работу искали её... не слишком активно и выглядели при этом не очень-то и обеспокоенными. Решившиеся осесть в Нью-Йорке и не столь давно прибывшие сюда эмигранты ведут себя хоть чуточку, но по-другому. Это не было преступлением, но вот поводом присмотреться как следует – вполне. А там уж маски с этих поляков и начали сползать. Да и цели их интереса постепенно вырисовывались.

Точнее цель – одна, но очень уж существенная. Приближающийся международный трибунал – то место, куда должны были съехаться важные персоны со всего мира. И если тем же представителям Франции или Британии вряд ли стоило опасаться «гордых шляхтичей», то вот американцам или русским стоило десять раз подумать, прежде чем оказаться на дистанции прицельного выстрела из револьвера и тем паче броска начинённой мелинитом или новомодным динамитом бомбы.

Капитан тайной полиции Фридрих Цоммер был из тех людей, которые готовы долго выслеживать добычу, затем ждать подходящего момента и, лишь убедившись как следует, наносить единственный, но смертельный удар. Или не смертельный в прямом смысле, но от того не становящийся менее эффективным. Вот и сейчас он дождался момента, когда внутри дома будут аж целых восемь объектов из четырнадцати, да к тому же не ожидающие удара. Причины? Почувствовали себя неуязвимыми, несколько дней до этого шлясь чересчур близко к суду и «не вызывая подозрения» у охраны. Вдобавок притащили сюда, к себе в лисью нору то, чего лучше бы и не тащить, Оружие это ладно, в империи право на ношение было почти у всех, кто был готов к подобному. А вот взрывчатка – это совсем другое. Её купить было очень сложно, продавцы же отчитывались за каждый пусть не грамм, но сотню граммов точно.

Производить самим, в домашних условиях? Слишком скромен Нью-Йорк по размерам, чересчур пристальное внимание привлечёт к себе место, источающее смрад химикатов, без которого не обойтись. А где привлечение ненужного внимания, там и полиция, любящая и умеющая работать, получающая не просто жалованье, но и премии за действительно удачные и громкие дела.

Нет, производства не было, присутствовала лишь покупка. Осторожная, с последующей контрабандной доставкой, что также было непросто. Однако справились... Воспользовались тем, что Нью-Йорк хоть и был отделён от США водной преградой, но невеликой, а поток товаров туда и обратно был впечатляющим. Таможенный досмотр имелся, но шансы протащить взрывчатку всё равно имелись. Вот потому им и не стали мешать.

Провокация! Инструмент, без которого немыслима работа тайной полиции, как бы она ни называлась. Не в том смысле, что к преступлению подталкивали, а в том, что до определённого момента не мешали, дабы схватить «со спущенными штанами».

Капитан Цоммер не был настолько рисковым человеком, чтобы самому устраивать такое. О нет! С исключительно немецкой педантичностью он доложил вышестоящему начальству... И получил одобрение и не то что рекомендацию, а прямой приказ продолжать операцию. Вкупе с приданными дополнительными людьми, ресурсами, возможностью привлекать многое и многих.

Оттого и находился капитан в доме на противоположной стороне улицы – не один, понятное дело, да и не в одном из домов обустроили наблюдательные пункты чины тайной полиции – наблюдая за злоумышленниками, которые пока так ни о чём и не подозревали, считая, будто...

– Капитан, мы их взяли, – раздался знакомый Цоммеру голос спустя несколько секунд после того, как тот услышал шаги, а затем звук открывающейся двери. – Не ушёл никто.

– Даже в мир, где нет ни слёз, ни воздыханий? – саркастически хмыкнул Цоммер, оборачиваясь и пристально смотря на принесшего ему эту весть.

Лейтенант Крэнстон переступил с ноги на ногу, приняв вид сугубо уставной. Зная своего подчинённого, с которым они ещё в войну рядом сражались, Фридрих понял... Трупов оказалось как минимум столько же, сколько и живых. Может даже больше.

– Мертвые не разговаривают, Генри. А нам нужны не только тела, но и те, кто будут каяться в грехах и выставлять врагов империи в самых чёрных тонах. Понятно тебе это, или придётся доклад начальству писать?

– Живые тоже есть. Целых трое. И говорят... Много! Особенно та паненка. Ей всего-то хватило, когда мы на глазах дострелили одного, который пытался сначала отстреливаться, а затем получил несколько пуль и...

– Опять стрельба. Тихо брать надо, лейтенант. Тихо и незаметно. А если б шум сюда дошёл?

– Лонг-Айленд далеко, никакие выстрелы не донесутся.

– Пусть, – не желая тратить зря время, до поры подвёл черту Цоммер. – Если женщина говорит, то двое других, я полагаю, молчат.

– Пока молчат, – выделил первое слово Крэнстон. – Но у нас все говорить начинают. День, может два... но обязательно. А сейчас так ли нужны быстрые их разговоры? Нам и без них всё известно, а Ядвига и так подтвердила то, что мы и без неё знаем. Никого лишнего нет, все или мертвы, или у нас... или вон в том доме номер восемь, что из окна видно. А штурм скоро будет?

– Теперь скоро. Я ждал известий от твоей группы.

Оба офицера понимали, о чём речь. Если уж брать, то всех, чтобы никому не удалось ускользнуть. Время опять же... Почти все важные персоны уже прибыли в Нью-Йорк. И если пока каждый находился на своём месте, то уже через несколько дней путь каждого сойдётся в одном месте, у того самого городского суда. И к этому дню все опасности должны были быть ликвидированы. Не тихо, а громко, показательно, чтобы всем было видно и ясно. Особенно учитывая, что в Нью-Йорк прибыл и сам министр тайной полиции. Совершить не просто что-либо значимое, а ещё и на виду у начальства – верный путь наверх.

Спустя четверть часа началось. Люди были подготовлены, планировка дома номер восемь изучена заранее. Облегчало штурм ещё и то, что добытая террористами взрывчатка располагалась внизу, в подвале, укрытая среди их вещей, совершенно безобидных. Так что опасаться нечаянного подрыва точно не стоило. Но на всякий случай трое солдат были отправлены туда, в подвал, чтобы исключить любые неожиданности.

Группы захвата в тайной полиции империи были не просто хорошо обучены, но ещё и правильно оснащены. Врываться в дом, квартиру, любое иное помещение с громкими криками и угрозами начать стрельбу? В таких случаях обязательно открывается ответный огонь, ведь те, кто привлекает внимание тайной полиции, отнюдь не безобидные агнцы на заклание. Стрелять сразу и на поражение? Фридрих Цоммер предпочитал не уподобляться своему знакомцу в лейтенантском чине, разумно полагая, что убить злоумышленника, случись необходимость, можно и потом, а вот разговорить мертвеца – это удел исключительно божественный, никак не человеческий.

Потому никаких попыток ворваться с криками и угрозами, да и стрельба с порога лишь при действительной на то необходимости. Другое дело – магниевые бомбочки, что при взрыве давали ослепляющие находящихся поблизости вспышку. Бомбочки иного рода, дымовые, тоже пользовались у тайной полиции популярностью. Равно как и множество иных новаторств, применяемых в самых разных сферах. Чего стоило снятие так называемых отпечатков пальцев, когда подходящие поверхности обрабатывали соответствующим порошком, а затем запечатлевали обнаруживающийся узор тех линий, которые, к удивлению многих, были совершенно уникальными, не совпадающими. В тех случаях, когда требовались неопровержимые доказательства причастности подозреваемого к оружию или просто пребывания его в том или ином месте – находка оказалась действительно незаменимой и неоценимой. И все крики защитников, пытающихся доказать обратное, разбивались о неумолимые веяния прогресса, в том числе применимого в полицейском сыске.

Сейчас в отпечатках пальцев нужда также появится, но после. Сперва будет захват. Капитан не собирался быть в первых рядах и тем более идти на штурм тех помещений, где находились польские террористы, непонятно чьё задание исполняющие. Особенно учитывая...

Вспышка. Яркая такая, видная всем и каждому, кто хотя бы краем глаза смотрел в сторону восьмого дома по улице Баклера. А затем ещё одна и ещё. Магниевые бомбочки кидали с улицы прямо в стёкла, чтобы не насторожить объекты раньше времени. И лишь после их срабатывания штурмовые группы должны были выбить двери, освобождая себе проход. Ну а дальше... Брать ослеплённых, шокированных происходящим не в пример легче – проверено и не раз. Если кто и попытается палить из револьверов, то стрельба будет в никуда и риск, соответственно, куда ниже.

И точно. Заполошная стрельба, едва начавшаяся, быстро прекратилась. Спустя же минуту в оконном проёме показался силуэт, машущий руками вполне определённым образом. Свой. Другие просто не могли знать тех конкретных жестов, которые были приняты группой капитана для сегодняшних событий. Теперь пора и ему, Цоммеру, оказаться на месте событий. Поставить пусть не окончательную, но промежуточную в этом деле точку. Предварительный допрос, обыск при свидетелях, а уже затем передача как арестованных, так и всего при них найденного вышестоящему начальству. Капитан Фридрих Цоммер привык здраво оценивать обстановку. Оттого и осознавал, что террористы, готовящие покушение на кого-то из персон уровня членов императорских домов, министров и прочих сопоставимых фигур, – уровень отнюдь не простого капитана министерства тайной полиции. Однако надеяться на то, что и ему удастся поучаствовать в развитии дела, он не переставал.

Глава 7

Июль 1864 г., Российская империя, Санкт-Петербург

Как чувствует себя падающий исполин, успевший за не столь долгое время окостенеть в своём ни разу не мнимом величии, почувствовать себя тайным вершителем политики могучей империи? На этот вопрос лучше всех прочих, ныне живущих, мог ответить Александр Михайлович Горчаков, пытающийся крепко ухватиться за ускользающую из рук власть, но с весьма скромным результатом. Отставки с поста министра иностранных дел избежать никак не удавалось, поскольку сам император, резко сменивший направление российской политики, нуждался в том, кто будет это самое направление продвигать по своей же воле, а не наперекор собственным желаниям.

Напрасные усилия. Почти всё, к чему стремился канцлер, оказалось обрушенным усилиями даже не его политических противников внутри империи, а внешними силами. О, князь, будучи опытным дипломатом, понимал, что его переиграли, воспользовавшись главным – форой по времени, имевшейся уже потому, что он просто не успел отсечь Александра Николаевича Романова от щедрых посулов, идущих из-за океана. Посулов, которые были опасны прежде всего тем, что выполнялись от первой до последней буквы. Да и шли на пользу Российской империи, это Горчаков тоже признавал.

Вот только империи бывают разными. А видеть Россию, становящуюся развитием того, чем она была при покойном отце нынешнего императора... Этого он точно не хотел! Ни он, ни те, кто попытался резко, одним ударом изменить державу, выйдя на Сенатскую площадь в надежде изменить монархию абсолютистского типа в нечто иное, способное... Не получилось. А сейчас и подавно. Сидящий в кресле и смотрящий на в беспорядке разбросанные на столе бумаги, Горчаков невесело улыбнулся, вспоминая события последних недель. Начиная с того, что произошло в день перед началом международного трибунала, устроенного в Нью-Йорке с подачи того человека, которого он сперва считал одной из угроз, потом основной угрозой, а теперь просто-напросто ненавидел от всей души, признавая меж тем его уровень как политика.

Проклятые польские бомбисты! И надо же было им не просто оказаться в Нью-Йорке, но нацелиться забросать бомбами кого-либо из династии Романовых на ступенях городского суда. Не вышло, да, но подготовка была. А уж как там, в заокеанской империи, умеют развязывать языки врагам короны, слухи ходили. Основанные, между прочим, на реальных фактах, уж ему это было известно достоверно.

Не зря один из ближайших помощников министра американской тайной полиции, не особенно-то и скрываясь, сказал: «Польские безумцы преподнесли нам такой щедрый дар, что порой так и хочется попросить у императора помилования, замены петли на пожизненную каторгу». Удивляться не следовало – взятые с поличным бомбисты со взрывчаткой, до зубов вооружённые и ранее имеющие отношение к польскому восстанию, даже не особо пытались отпираться, признавая свои намерения. А уж газеты Американской империи постарались, не жалея отборной чёрной краски как для самих бомбистов, так и для тех, с кем они были связаны прямо или опосредованно. Намекали также и на то, что бомбистам, вообще то, плевать на сопутствующие жертвы, а значит могли пострадать – помимо довольно простых людей – и важные персоны Франции, Британии. Испании и прочих стран.

Стоило ли изумляться тому, что после случившегося международный трибунал прошёл словно по нотам... сотворённым в недрах имперской политики во главе с серым кардиналом по фамилии Станич? Вот канцлер и не удивлялся ничему. В том числе и приговорам, в большинстве своём смертным. Бывший император Гаити Фостен I, президент Фабр Жеффрар, генералы и несколько министров... Про менее важных персон и вспоминать не стоило.

А вот публичных казней не было. Вообще. Хотя некоторые и ожидали показательной демонстрации от властей недавно рождённой империи. Не понимали саму суть оной, заметно отличающуюся от публичного проявления своих и впрямь зверских повадок. Казни? Да, но не на виду. К тому же обставленные таким образом, чтобы по возможности снискать сочувствие не к жертвам, а к их палачам, которые словно бы вынуждены выполнять свою нелёгкую работу.

Следовало признать, что гаитянцы и впрямь сочувствия не вызывали. Тут американская политика нашла очень удобную цель и грамотно её разыграла от начала до конца. Гаити было стёрто с политической карты мира, а поделившись добычей не только с Испанией, но и с Россией, прямо не причастной к войне, выразившей всего лишь дипломатическую поддержку, Американская империя скрепила союз трёх держав уже не только чернилами, но и пролитой кровью. А кровь, она куда сильнее обычных чернил.

Что получилось в итоге? Американская империя получила новую и весьма немалую толику влияния среди главных политических игроков. А ещё репутацию тех, кто готов «нести бремя белого человека на заселённые дикарями земли». Горчаков прочитал эти слова в одной из даже не американских, а европейских газет, что само по себе говорило о многом. Куплен был автор статьи или нет – вопрос не первостепенный. Тут иное. Если наряду с критикой действий нормой стали и подобные высказывания, значит политикам по ту сторону Атлантики удалось главное – встроить идеалы новой империи как не вызывающие единодушного отторжения в большинстве европейских стран.

– «Единство, – возвестил оракул наших дней, – быть может спаяно железом лишь и кровью...», – негромко произнёс русский канцлер, цитируя своего друга, цензора империи, политика и хорошего поэта. – Правильные слова ты подобрал, Фёдор. А теперь и второй такой оракул, изначально про железо и кровь упомянувший, начинает чувствовать свою силу. Тот, которого я сам учил, надеясь использовать. Как бы другие ни перехватили те нити.

Предпосылки к тому имелись. Вторая Шлезвигская война, начатая австро-прусским союзом с целью оторвать от Дании провинции Шлезвиг и Голштейн, почти закончилась. Быстрая война, жёсткая, без стремления прусской стороны – выставившей большую часть в союзной армии – даже заикнуться о предварительных переговорах после первых внушительных побед. Когда Дания попыталась начать переговоры, договорившись предварительно о перемирии посредством Франции и Британии, эти самые попытки были проигнорированы пруссаками. И лишь недавно, после того как почти вся Ютландия была занята австро-прусскими войсками, в игру вступила ещё и дипломатия.

Тайны «мадридского двора»? О нет, скорее уж двора ричмондского, поскольку именно американский посол то и дело встречался с Бисмарком, обосновывая эти встречи подготовкой к заключению очередного торгового договора между Пруссией и Американской империей. Хотя все умные люди и тем более дипломаты понимали настоящую суть таких договоров. Империя продавала оружие, причём продавала дорого, а ещё исключительно тем, в ком видела пользу для своих интересов. К примеру, та же Франция, представители военного министерства которой пожелали приобрести пробную партию многозарядных винтовок, пистолетов и пулеметов, получила в ответ кукиш с маслом, пусть и на золотой тарелочке в виде слов о временных проблемах и обещании «как только, так и сразу».

Таким образом молодая и хищная империя недвусмысленно намекала, что оружие будет поставляться лишь союзникам и тем, кого хотят видеть в данной категории, но никак не всем подряд. И дело тут совсем не в деньгах, благо Калифорния, прииски близ мормонского Дезерета, в иных местах, а также доля в золотых приисках Аляски накачивала средствами растущий организм Америки, заодно с доходами от хлопка и иных товаров. Пусть большая часть в казне не задерживалась, уходя на развитие железных дорог, верфей, да и вообще промышленности, на голодном пайке в Ричмонде не сидели. К немалому сожалению собственно Горчакова.

Возвращаясь же к прусско-датским делам, можно было сказать одно – в Берлине оценили как новое оружие, так и вежливые советы относительно того, как быстро и наиболее эффективно закончить «экзекуцию над Данией», вместе с тем избежав нежелательных в силу склонности поддержать именно проигрывающую сторону посреднических усилий Британии и особенно Франции. Отсюда и нежелание перемирия, и рвущиеся вперёд прусские войска, занимающие чуть не всю Ютландию, и отсутствие попыток слабого прусского флота тягаться с куда более сильным датским и... много чего ещё. Всё ради того, чтобы король Дании не предлагал перемирие, но взмолился о мире чуть ли не на любых условиях. Железо и кровь, всё верно.

Когда же случилось то самое событие, а именно тоскливый королевский крик, обращённый уже не в сторону Лондона и Парижа, а в направлении Санкт-Петербурга. Ричмонда и Мадрида – только тогда прусская военная машина, изрядно заржавевшая со времени Фридриха Великого и толком не восстанавливаемая, особенно после Наполеоновских войн, начала останавливаться. Австрийские же войска тут были явно на вторых ролях, пусть и пытались пыжиться, словно птица-павлин. Отсталость в вооружении, устаревшие тактические приёмы, косность генералитета... Сами австрияки этого не осознавали из-за того, что противник был откровенно слаб, особенно числом, но дальновидные люди видели, осознавали, делали выводы.

Итог войны? Может, Бисмарк проявил умеренность сам по себе, может, не хотел возни с исконно датскими провинциями, но от Дании планировалось оторвать лишь Шлезвиг, Голштейн и Лауэнбург – те земли, где доля немецкого населения была весьма ощутимой. Коренные же датские земли... визгу много, а шерсти мало. Под «визгом» Горчаков подразумевал уже действительно сильное возмущение симпатизирующих Дании стран. Ну а «шерсть» – это выгода не только материальная, но и политическая. Что Австрия, что Пруссия стремились показать себя объединителями германского народа под единой властью, а потому смешивать войну освободительную и классическую захватническую не стоило.

Куда интереснее был вопрос раздела полученной – ладно, почти полученной – добычи. Что Шлезвиг, что Голштейн, что Лауэнбург – все эти владения были отделены от Австрии, причём территорией именно Пруссии. Зная же Бисмарка, собственного по существу ученика, русский канцлер не сомневался, что тот и сам не будет содействовать Австрии, и королю Вильгельму не даст, тем самым увеличивая напряженность между как бы союзниками, а на деле ярыми соперниками в деле объединения Германии.

Схватка Австрии и Пруссии – дело будущего, оно могло подождать. В отличие от происходящего уже сейчас. Великий князь Александр, будучи в должной мере впечатлённый размахом неудавшегося покушения, всё ещё пребывал там, за океаном. Не в Нью-Йорке, где всё интересное и важное успело завершиться, а в Ричмонде. Там и средоточие политической жизни Американской империи, и брат-император. А ещё желание посетить как верфи, на которых строились и строятся создавшие репутацию имперскому флоту башенные броненосцы, так и осмотреть сами корабли, в том числе и те самые, прославленные в боях. При всё усиливающейся любви Александра Александровича к делам флота – ничего удивительного в подобных желаниях не было. Как и в содержании его писем, которые аккуратно так перлюстрировались верными только и исключительно Горчакову людьми. Опасное дело? Бесспорно. Но без подобных знаний канцлер обойтись попросту не мог, если хотел сохранить сколь-либо существенную долю влияния. Без знаний нет и силы, а чувствовать себя беспомощным... Это было недопустимо уже потому, что в подобном состоянии он пребывал всё время царствования Николая I, понимавшего суть тогда ещё молодого и отнюдь не влиятельного дипломата-лицеиста.

Канцлер Российской империи вообще любил и умел пользоваться тем, что мало кто был в состоянии разглядеть его истинную сущность под сразу несколькими масками, которые находились одна поверх другой, меняясь по ситуации, в зависимости от того, на кого требовалось произвести нужное впечатление. Понимал, чуял, осознавал, что вскройся его настоящее лицо – и тогда всё, конец карьеры, а может и более того. По большому счёту поняли его нутро лишь три человека: император Николай I, Бисмарк и ещё один, с кем он даже встречался единственный раз. Там, на Гаванском конгрессе, подведшем черту в войне Конфедерации и США, а заодно ставшем исходной точкой союза Американской и Российской империй с придатком в виде Испании.

А ещё была Франция. Та самая Франция, император которой вместе со всеми своими родственниками и приближёнными из числа особо доверенных думал о том, что знает его, князя Горчакова! Александр Михайлович не мешал этому наполеониду и даже подыгрывал. Франция превыше всего? О нет, совсем нет. Не Франция сама по себе, хотя во французской культуре, образе жизни было очень много того, что Горчаков считал красивым и достойным заимствования. Но основа была несколько иной. Той самой, ради которой его друзья юности рискнули всем, от положения в обществе до самой жизни. Рискнули и проиграли, потеряв всё или же почти всё. Пятеро были казнены, другие отправились в бессрочную ссылку в Сибирь или, в случае меньшей степени «вины», солдатами на Кавказ, искупать совершённое. И если с Кавказа можно было вырваться, вернуть дворянское достоинство и офицерские чины, проявив себя должным образом в сражениях с горцами, то вот из Сибири... Это уже никак.

«Никак» продолжалось до смерти Николая I... к слову сказать, не совсем естественной. У Горчакова были вполне определённые подозрения – точнее они появились спустя некоторое время – но обнародовать их он даже не собирался по понятной причине. Смерть императора была выгодна и ему, пусть сам он не был причастен ни прямо, ни косвенно. Зато как только сумел сперва приблизиться к новому императору, а потом и стать для него незаменимым человеком, приложил все силы для того, чтобы вытащить из ссылки тех, кого продолжал считать своими единомышленниками. И вытащил, пускай при этом прикрыл всё это обычным человеколюбием, да и каких-либо явных попыток сближения со старыми друзьями не делал. Понимал опасность подобного для своих не только влияния и карьеры при дворе, но и главного – замыслов. Просто будучи дипломатом и интриганом до мозга костей, Александр Михайлович предпочитал обходные пути. Долгие? Несомненно. Зато эффективные.

Задуманное «декабристами» должно было осуществиться. Только не выводом войск на площадь – явное и парировать легче, – а постепенно, шаг за шагом, маскируясь под верное служение монарху-абсолюту. Многое уже удалось сделать. Ещё большее число необходимых шагов было подготовлено, созданы все нужные предпосылки. Тот же несносный Бисмарк, будь он неладен, должен был сыграть необходимую роль в партии, рассчитанной не на годы даже, а на десятилетия! Это не говоря о множестве обычных фигур, далеко не столь опасных, как этот «бешеный юнкер», после обучения способный рушить престолы и потрясать устои.

Однако... Последним успехом его, Горчакова, если ничего не изменится, будет именно Бисмарк, который уже сокрушил Данию, тем самым дав толчок Пруссии, пробуждая её от полувекового сна. Той Пруссии, которая должна была, почувствовав знакомый вкус крови и победы, сожрать Австрию, затем как следует напугать и ослабить Францию, толкнув последнюю в объятья России. Там будет неважно, кто из монархов обрушится первым. Важно другое – появляющаяся возможность воплотить то, ради чего умирали на площади, в петле и вдали от Москвы с Петербургом. И не сказать лучше, чем ещё один из его однокашников по Лицею: «Товарищ, верь: взойдет она, звезда пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна, и на обломках самовластья напишут наши имена!»

Не то чтобы Горчаков считал себя романтиком и идеалистом, скорее просто видел для России иной путь, основанный на пути, близком британскому, но в то же время сильно отличном. Конституционная монархия, ограничение власти коронованных особ при сохранении всех привилегий аристократии. А жертвы... их можно было пережить. Даже большое количество жертв, которые всегда сопутствуют потрясениям. В том числе необходимым для выживания и дальнейшего развития.

Имелись планы, были подготовлены люди, почти никто из которых не знал и десятой части задуманного канцлером... И всё к чертям! Горчаков даже готов был уступить пост министра иностранных дел графу Игнатьеву, закрыть глаза на возню в Туркестане – неприятную для его замыслов, но не способную сломать становой хребет намеченных преобразований. Идеология! Новый путь развития, помимо тех, которые уже имелись у императора Александра Николаевича, и один из которых – предпочитаемый покойным Николаем I – он сумел дискредитировать в глазах самодержца.

Поступить точно так же со вторым, имеющим заокеанское происхождение? О, канцлер очень хотел бы этого, но не имел возможности. Разыгрываемая ричмондским кукловодом партия представляла собой причудливое сочетание радикального консерватизма и вплавленных в него частиц самых современных веяний, которые даже не все либералы осмеливались произнести. Восьмичасовой рабочий день, равные права для женщин, страхование несчастных случаев на фабриках, предпосылки для общей обязательной пенсии наконец! Консервативная основа ограничивала возможные возмущения сторонников «старого порядка», превращая оные в беззлобное ворчание. «Прогрессивные веяния» затыкали рты желающим разыграть либеральную карту. Отсекая же сразу две опасности, в Ричмонде получили возможность вести спешно сколачиваемый корабль империи по желаемому курсу. И ладно бы они сами туда шли, но ведь и союзников стремились тащить туда же. Разумно, тут Горчаков не спорил. И если бы этот Станич со своей стаей/сворой ограничился Испанией в качестве союзника, то не стал бы и смотреть в ту сторону. Америка далеко. Но нет, понадобилось залезть уже в его огород! Удачно залезть, выставив за шиворот того, кто с полным правом мог довольно долгое время считать себя если и не хозяином, то управляющим.

Сдаться? Не-ет, об этом князь и помыслить не мог. Он перебирал один вариант за другим, отбрасывая однозначно нежизнеспособные и внимательно, со всех сторон рассматривая те, которые имели хотя бы малый шанс на успех. Собирал, затем брал сильные части отовсюду и пытался слепить из них нового голема. Как мифический раввин в Пражском гетто. У него даже начало получаться к тому моменту, когда...

Отбрасывать слабовероятное в пользу лучшего – это канцлер научился давно. Научившись же, использовал, что не раз помогало. Вот и сейчас он сразу понял, что визит в Санкт-Петербург Шарля де Морни, сводного брата Наполеона III, случился не просто так. Заявленная цель могла заставить лишь улыбнуться – злобно или просто иронично. В зависимости от отношения к Франции. Предварительные переговоры о возможности помолвки единственного ребёнка Наполеона III и единственной дочери Александра II... Всем было понятно, что в свете сложившегося политического пасьянса Александр Николаевич ни за что не будет династически связывать дома Романовых и Бонапартов. Что Морни, что сам Наполеон III были искушены в политике и не могли этого не понимать. А раз понимали, и тем не менее Морни тут, это неспроста.

Отвлечение внимания российского императора? Несомненно. Но это лишь внешний слой, скрывающая истинную суть кожура. Главным и единственно важным здесь была необходимость встречи эмиссара Наполеона III и его, канцлера. Касаемо же причины необходимости встречи – сведения о таком бумаге не доверяют, да и сколь угодно доверенные курьеры не являются достаточно надёжными. Только и исключительно личные встречи. Ведь французский император до сих пор продолжал думать, что русский канцлер делает всё во имя союза России и Франции.

Горчаков улыбнулся и даже не через силу. Хоть здесь его позиции остались неизменно крепкими. А раз так, то гость, что совсем скоро должен оказаться тут, в его кабинете, будет вести себя предсказуемо. Противника, мнящего себя в выигрышном положении и считающего тебя союзником, легко переиграть. Небольшая сложность лишь в том, чтобы сделать это незаметно для оппонента, но тут уж князь мог похвастаться опытом длиной не в одно десятилетие. А заодно и попробовать в очередной раз предсказать на несколько шагов вперёд действия кукол, мнящих себя марионеточниками. Дом Бонапартов мог считать себя повелителями европейской политики, но на деле его представители были обречены... если не само по себе, то уж стать проводниками воли его, канцлера Горчакова, точно.

Примерно полчаса спустя, когда Шарль де Морни был препровождён в кабинет князя, сам Александр Михайлович уже был в маске, предназначенной специально для французских «друзей». Той самой, изображавшей человека, искренне радеющего о благе России и Франции, причём связанных в единое целое. Готовый ради этого поступиться краткосрочными интересами своего государства ради интересов долгосрочных, несомненно, связанных с «ла белль Франсе». Привычная для канцлера маска и одна из наиболее удающихся по причине симпатии к оной.

Потратив около четверти часа на обхаживания гостя, мнящего себя вершителем судеб мира, канцлер, наконец, решил перейти к делу. Точнее говоря, вынудить Морни заговорить о настоящей цели его прихода сюда. Ни попытки родича французского императора хоть как-то уцепиться за рухнувший парижский трактат, ни стремление связать династии Романовых и Бонапартов до истинной цели не дотягивали.

– Мной будет сделано всё возможное, дорогой Шарль, но моё влияние стремительно уменьшается, – вздохнул канцлер, сочетая искренние чувства и показные. – Как только великий князь Александр вернётся из Американской империи, с ним же прибудет и граф Игнатьев. И сразу же будет подписан указ о моей отставке с поста министра. Деньги, новый орден, памятные и очень дорогие подарки... Сладкая водичка после горького лекарства. Совсем скоро я не смогу вам ничем помочь, хотя и буду этого желать.

– Вы излишне скромны, князь, – поскольку разговор шёл на французском языке, Морни понимал всё и мог чувствовать себя уверенно, не опасаясь, что что-то останется недопонятым. – Ваша отставка может обернуться не поражением, а победой. Если вы, конечно, готовы сменить прилагаемые усилия. Те, которые мы все и мой брат особенно очень ценим. Вы же человек семейный, успевший воспитать как родных сыновей, так и пасынков.

– Успел, – кивнул Горчаков, спешно обдумывающий ситуацию, которая и впрямь двинулась в одном из предсказанных направлений. Не самом худшем из них. – Где-то удачно, где-то не очень, но к чему вы сказали это, Шарль?

– Наследный принц. Он обещает стать великим императором, но любой драгоценный камень нуждается в огранке.

– Воспитанием цесаревича занимались и занимаются достойные люди. Когда придёт время его восшествия на престол, Россия расцветёт под правлением такого просвещённого и понимающего нужды подданных монарха.

Сказав это, канцлер внимательно так посмотрел на француза. Дескать, я кое-что сказал, теперь пришла ваша очередь приоткрыть карты. Морни не заставил себя ждать, пусть и взял небольшую паузу, благо бокал с испанской мадерой давал такую возможность.

– Принц Николай умён, образован, стремится к лучшему. Но он... недостаточно политик, а потому нас беспокоит возникшее охлаждение между ним и императором. Его наставники не справляются или не умеют подсказать и показать необходимые правила. И мой брат подумал, что именно вы, князь, могли бы стать тем, кто станет рядом с наследником трона и будет оберегать его от излишне эмоциональных поступков. Император ценит ваш опыт и знания. А в свете размолвки с наследником... если вы, конечно, сможете его убедить, это даст большие возможности. Не сейчас, а несколько позже. Будущее лучше создавать в настоящем, вы же согласны?

Конечно же Горчаков согласился. Только не сразу, поотнекивавшись для приличия и набивая себе цену. Так необходимо было сделать, ведь опытнейший политик понимал, до какой степени его знания, связи при дворе и остающееся, несмотря на решённую отставку, влияние нужны Франции. А раз так, то следовало воспользоваться этим по полной. Тут и деньги – не себе, он был слишком умён, чтобы даже краем касаться чужого золота, хорошо помня судьбу другого канцлера, Бестужева – и обещания предоставить в его, Горчакова, руки средства влияния на некоторых придворных, представителей высшего офицерства и чиновников империи, да и иное, тоже немаловажное. Проси больше – получишь необходимое. Сия истина была давно известна князю, но по тому, как быстро и почти без сопротивления Шарль де Морни соглашался на его требования, Александр Михайлович вновь убедился в степени своей необходимости Франции и её императору особенно. Равно как и в том, что стремление Наполеона III получить в жёны своему сыну единственную дочь Александра II истинно и исчезать никуда не собирается. Это не сказать, что кардинально меняло его планы, но заставляло их немного видоизменить. Приятная и полезная неожиданность.

Несколько позже, когда довольный Шарль де Морни покинул дом канцлера, Горчаков смог позволить себе стать вновь собой. Так было легче обдумывать действительно серьёзные вещи. Маски, как бы ни были привычны, всё же заставляли отвлекать на себя часть сил, беспокоясь о том, как бы не проступила истинная сущность. Но здесь и сейчас никого из способных увидеть и понять не наличествовало.

Император и цесаревич, их конфликт. Такое случалось и далеко не впервые. В России, про иные государства Горчаков и не мыслил, сейчас это было бы излишним. Закончившаяся смертью царевича Алексея его вражда с отцом, Петром Великим. Дошедшая до абсолюта отчуждённость между второй Великой, Екатериной, и её сыном, цесаревичем Павлом. Тогда лишь скоропостижная смерть императрицы и – по весьма достоверным слухам – выкраденное и уничтоженное партией цесаревича завещание позволило Павлу взойти на престол вместо его сына Александра, которому «императрица Фике» намеревалась передать власть. Открыто намеревалась, ни от кого сие не скрывая.

Странно было бы удивляться тому, что всего через несколько лет, объединив вокруг себя как изначальных сторонников, так и новых недовольных взбалмошным и переменчивым в поступках Павлом I, цесаревич, не размениваясь на долгое противостояние, одним ударом решил партию в свою пользу, физически устранив преграду между собой и троном. Учитывая полное отсутствие привязанности к отцу, это не было чем-либо удивительным. Не зря же никто из всем известных убийц императора не пострадал.

Император и наследник... В доме Романовых знали толк в том, как использовать престолонаследие и как обходить его обычные пути-дорожки. Именно поэтому канцлер понимал шаткость позиций юного Николая Александровича. Цесаревич? Так и что с того? Всегда найдутся методы, как передать корону в обход старшего сына, даже если не менять сам порядок престолонаследия, на что Александр II вряд ли пойдёт без крайней необходимости. По относительной мягкости характера предпочтёт окольный путь, один из множества имеющихся. Болезнь, добровольное отречение, морганатический брак сына наконец.

Считая излишним лукавить пред самим собой, канцлер признавал, что нынешний цесаревич находился лишь в паре шагов от утраты этого положения. Известно было и то, кто может занять его место. Тот из сыновей Александра II, кто сейчас стремительно зарабатывал влияние и репутацию как у верхушки армии и особенно флота, так и на дипломатическом поприще. Александр ещё не вернулся к отцу, но, помимо самого его присутствия на международном трибунале, стало известно о полученном от союзников предложении. Африка. Если точнее, что-то очень важное, связанное с Трансваалем и Оранжевой, бурскими республиками. Что именно? А вот насчёт этого в письмах сына отцу не было ничего, помимо намёков о чрезвычайной выгоде поступивших предложений.

Преуменьшение с целью набить себе цену? Не в случае Александра, который, кроме основательности суждений и некоторой тяжеловесности мысли, отличался ещё и нежеланием преувеличивать собственные достижения, а также неспособностью врать отцу и матери.

Нечто очень важное и выгодное. Колонии? Вряд ли, учитывая основную направленность империи на покорение Туркестана. Флот и базы для него? Пара небольших, но очень вкусных для флотских кусочков от Гаити требовали сперва их освоения, а уж потом рассмотрения новых мест под новые базы. А ведь ещё необходимость восстановления черноморского флота почти с нуля. Тогда что? Ответа у Горчакова не было, а гадать что на картах, что на кофейной гуще он не собирался. Как и бросаться предупреждать британцев, чьи интересы только и могли быть задеты там, близ бурских республик. Британия по планам канцлера также должна была быть ослаблена, притом очень и очень серьёзно. Но знать хотелось, поскольку мало что Александр Михайлович не выносил столь же сильно, сколь неразгаданные тайны, имеющие к нему отношение. А коли так...

Предложение французов было принято не зря. Он согласился стать наставником – и местами надсмотрщиком – цесаревича, ведя, как и всегда, сразу несколько шахматных партий, причём создавая иллюзию, будто играет на единственной доске. Интересы французов и их императора отдельно. Необходимость внушить цесаревичу свою незаменимость и преданность – в другую сторону. Создать впечатление перед императором, будто решение стать голосом разума для проблемного наследника не вынужденное, с целью сохранить хоть часть теряемой власти, а идёт от неизменного желания служения империи – третье и ничуть не менее важное. Сложив три относительно видимых части, можно было получить вроде бы общую картину, но на деле очередную бутафорию, вводящую в заблуждение даже пытливый ум. Нет, требовалось добавить в мозаику несколько тайных, скрываемых ото всех фрагментов и лишь тогда картина становилась истинной. А это вряд ли кто в состоянии совершить. Чересчур глубоко придётся копать, да и предать канцлера некому по причине незнания тех самых ключевых фрагментов мозаики. Они лишь в его разуме, но не на бумаге и тем паче не в разумах других людей. «Знают трое – знает свинья!» – говорят немцы. Канцлер же двинулся чуть дальше, переправив слово «трое» на «двое». И пока эта правка ни разу его не подвела.

* * *

Июль 1864 г., Нью-Йорк

– И вон на... Какого чёрта тебе это понадобилось? – обращался-то я к Мари, но понимал, что слова канули в мировую бесконечность, а полученный ответ меня ни разу не порадует и не утешит. Разве что заставит ухмыльнуться станину Джонни, и не к такому привыкшему. – Вроде к коллекционированию чисто дамских трофеев склонности раньше не наблюдалось.

– Я и не коллекционерка, – ответствовала сестрёнка, сидючи в кресле и покачивая ножкой, взирая то на нас, то на новую туфельку с высоким каблуком. – Просто захотелось. Порыв души.

– Душить надо порой эти самые прекрасные и не очень порывы, – вздохнул я, понимая, что это уже не лечится. – И что имеем в итоге, каких размеров проблему? Спрашиваю именно у тебя, как у главной виновницы ни разу не торжества.

Приём «глазки в потолок» и этакое мечтательное выражение на личике. Напускное, понятное дело, но вполне себе естественное. А потом взгляд перевёлся с потолка на то, что происходило на сцене. Какой? Теоретически театральной, но на деле там этим вечером происходил не спектакль, а... показ мод. Мероприятие, доложу я вам, вызвавшее интерес ничуть не меньший премьеры какой-нибудь новой оперы или драмы. Хотя бы потому, что было и в новинку, и интересным как для женской, так и для мужской половины человечества. Первые, понятное дело, присматривали себе новые наряды. Вторые же смотрели на очаровательных нимфочек, которые демонстрировали новейшие веяния моды, причём всего спектра.

Место было удачное хотя бы по той причине, что наличие отдельных лож позволяло не смешиваться с относительно рядовой публикой, а ещё перемещаться из одной ложи в другую, даже не дожидаясь очередного перерыва в показе. А присутствовало немалое число имперской верхушки. Даже сам император прибыть соизволил, пусть и инкогнито, не желая давать пищу слухам о излишне великой «тяге к прекрасному». Впрочем, не он один, были и ещё несколько персон, предпочитающих не особо афишировать своё тут присутствие. Всего-то и требовалось, что занять место в тех или иных ложах, находящихся, скажем так, в специфическом режиме освещения, когда внутри вполне себе светло, а вот извне сложно с достоверностью рассмотреть находящихся внутри. Архитекторы и не на такое способны, особенно если им предварительно на это намекнуть и должным образом премировать по результату.

Театры вообще место особое. Я хорошо помнил, что именно в этих местах изрядно порезвились разного рода стрелки-террористы, убившие не один десяток своих целей, находившихся у всех на виду. Потому нефиг! Повторять ошибки из известного мне прошлого – тут лишь не случившегося варианта будущего – я точно не намереваюсь.

К слову сказать, в ложе, где сейчас находился сам император, Борегар с семейством и ещё несколько людей, я был совсем недавно. Более того, ещё собираюсь туда вернуться. Но одно дело быть там постоянно и совсем другое – появляться время от времени. Последнее куда удобнее, да и положение министра именно тайной полиции давало целый веер возможностей. Вот как сейчас. Кто сказал, что положение не должно облегчать жизнь даже в мелочах? То-то и оно! Оттого только Вайнона сейчас в императорской ложе на правах неофициального, но значимого положения признанной фаворитки. Пусть привыкают... хотя уже успели привыкнуть и даже шёпоток за спиной давно утих. Пинаемый в пятую точку прогресс, в том числе и психологического характера, начал приносить плоды. Во многих сферах сразу.

Чем же таким «отличилась» дорогая сестрёнка? О, она действительно постаралась буквально из ничего создать не то что проблему, но интригу с непонятно куда ведущими последствиями. Проще говоря, видный чин министерства тайной полиции Мария Станич изволила совершенно мимоходом, даже не прикладывая особых усилий, оказаться в одной постели с великим князем Александром Александровичем Романовым. Аккурат после того самого времяпрепровождения в нью-йоркском кабаре «Дама под вуалью». А потом ещё несколько раз, как по дороге в Ричмонд, так и тут, в столице империи.

На хрена это ей понадобилось? Ни разу не банальный мотив. Просто сестрёнка увидела в нём «милого и очень скромного юношу», которого «аж жалко стало со всей этой первой любовью и малым опытом в делах постельных». Вот и решила выступить в роли... кхм, наставницы. Просто так, без каких-либо далеко идущих планов и намерений. Привыкла менять случайных кавалеров как перчатки, пусть и не вынося это на публику. Очередной каприз скучающей леди, этакий отдых от рабочих не будней, но насыщенных дней. И слава богам, что Мари всегда была более чем осторожной в плане чисто женской безопасности. В смысле опасаться незапланированного залёта точно не стоило.

– Нет никакой проблемы, Вик, я же не маленькая и наивная дурочка, – решила наконец-то распечатать уста Мария. – Саша понятливый, я ему всё объяснила.

Саша, млин! Ну да, чего это я? Когда сестрёнка неоднократно видела великого князя без штанов и во всех ракурсах, странным было бы использовать официальное обращение. Знакомство-то вышло теснее и ближе некуда.

– И что ты объяснила... Саше? – уверен, что сейчас с меня можно было прямо сцеживать особо убойный яд или там кислоту. Джонни же с трудом сдерживался от гомерического хохота. Ситуация, скажем так, отвечала его чувству юмора. – Положение-то, как ни крути, щекотливое.

– Сказала, что у меня на статус великой княгини никаких поползновений нет, да и замужнее положение только помешает делать карьеру в министерстве. Быть фавориткой тоже никакого желания не имею, другие интересы в жизни.

– Она ему ещё и про интересы могла сказать во всех подробностях. Новые методы допроса или ведение дознания с использованием последних изобретений криминалистики.

Комментарий Джонни малость разрядил обстановку, заставив улыбнуться уже и меня. Фантазия-то богатая, потому и представил себе разговор в постели после любовных то игр. Тот ещё мог быть разговор, не отнимешь.

– Рассказала, вы же меня знаете. Но не в подробностях, а так, в общем. Думала попугать мальчика, а он ещё сильнее воспылал.

– Вот воспылавшим и уехал. За судьбу батарейного броненосца, на котором он отплыл, я не опасаюсь, а вот дальнейшее... Ты хоть понимаешь, что теперь неизвестно что может случиться.

– Ничего не случится, – отмахнулась Мари. – Ну провёл он со мной несколько приятных для обоих вечеров и ночей. Вернётся к своей любимой фрейлине более умелым любовником, да может сохранит приятные воспоминания о визите сюда, в Америку.

– А ты что скажешь?

Смит, к которому был обращён последний вопрос, всерьёз призадумался, затем достал портсигар, открыл его, закрыл, так и не собравшись закурить. Затем посмотрел на меня, на сцену, где сейчас демонстрировались довольно откровенные, но все же бальные платья. Только после всего этого произнёс, но к Мари, не ко мне:

– Недооцениваешь ты свои таланты, пока ещё мисс и пока Станич. Даже тогда, на вашей маленькой плантации, умела головы вскружить тем, кто в твою сторону засматривался. А теперь стала красивее, увереннее, изящнее. Власть и положение всей семьи Станич тоже добавляют притягательности.

– Я сама и не пытаюсь...

– В том-то и дело, что не пытаешься, – поймал я начатую другом мысль, продолжая её. – Это притягивает ещё сильнее. Тебе, сестрица, действительно не нужны ни деньги кавалеров, ни их положение, ни возможности, что они способны предоставить. И без того мы, тут сидящие, почти на вершине империи, которую сами же и создали. На нас нечем воздействовать. А мы воздействовать можем, даже сами того не желая. Не зря даже Владимир на тебя частенько засматривается. Чёткой цели нет, просто приятно нашему императору видеть ту, которая независима, опасна и которой ничего ни от кого не требуется. А где один брат, там и другой, схожий по масштабу личности. Что Владимир, что Александр – это тебе не малахольный цесаревич с разумом, пропитанным либерализмом, словно пьяница дешёвым виски. Понимаешь?

– Ой!

Проблеск понимания в глазах. Так её, родную, умную, но местами всё ж дурную! Ухитрилась создать на пустом месте очередной узелок, который непонятно как будет влиять на дальнейшие события. Неприятностей как таковых быть не должно, но неожиданности – это завсегда пожалуйста. В неполные два десятка лет парни под действием гормонов и сопряжённых с ними эмоций порой такое вытворяют, что таки ой. И пофиг, что этот конкретный аж целый великий князь и – если удастся как следует разыграть партию – будущий наследник престола Российской империи.

– Но, Вик, я же ему специально напомнила, что если есть влюблённость, то долг перед империей или нет, но бросать-то её не надо. Ну как ты свою Вайнону точно не бросишь. Фаворитка, оно тоже неплохо. Вот пусть свою княжну Мещерскую ею и делает.

– Может, княжну, а может, и... – тут я выразительно посмотрел на сестру. – Ты уверена, что первая влюблённость в обычную по сути девицу не вытеснится второй? Уж прости, но столь яркая личность, как ты, легко затмит простую фрейлину без особых талантов за душой.

– И снова ой! – ещё более искренне вымолвила Мария. – Меня эти фаворитские блага не интересуют. Совсем-совсем!

– Посмотрим. В любом случае ты эту кашу заварила, при твоём участии её и расхлёбывать. Тут, надеюсь, возражений не имеется?

– Нет.

Уже хорошо. Может, я и преувеличивал, но лучше заранее расставить все точки над «ё», дабы потом не оказаться в состоянии весьма ошарашенном и неготовым к последствиям. Особенно в имперских играх, где каждая сторона преследует исключительно свои цели и даже между союзниками случается всякое. В настоящий момент Александр Александрович Романов плывёт себе в сторону Санкт-Петербурга, ну а план по устранению его брата-цесаревича с данной «должности» лишь в самом начале. Это если он вообще доживёт. Вроде бы состояние его здоровья в настоящий момент опасений не вызывало. Но местная медицина... отдельный разговор. В известной же мне истории Николай Александрович помер через несколько лет, причём скоропостижно и отнюдь не от несчастного случая, а от болезни. Значит, здоровьичко у него слабенькое. Цинично, конечно, но в данной ситуации это мне исключительно на руку. Помрёт своей смертью от естественных причин – не придётся напрягаться, проводя политику по дискредитации в глазах отца и вообще знати Российской империи. Ну а станет сохранять здоровье и влиять на политические расклады во вредном для нас направлении... не обессудьте. Никаких силовых воздействий, исключительно интриги и всё из этого вытекающее.

К слову о вытекающем. Померший Парижский трактат уже рванул напоследок, словно пуд динамита в замкнутом пространстве, переворачивая кажущиеся нерушимыми устои европейской политики с ног на голову. Парадокс, но немалая часть британской и французской аристократии, коим этот самый Парижский трактат был выгоден, до последнего на что-то надеялись. Лишь когда в Петербурге сам канцлер Горчаков – вынужденно, потому как не хотел делать подобное именно сейчас – заявил о денонсации трактата, а соответственно и всех наложенных на Россию ограничений... О, тогда-то многие и забегали, словно тараканы из-под тапка или мыши под метлой. Заполошно, куда-то щемясь, но не понимая толком, что именно это может в итоге принести. Крики, вопли, писк и визг. И всё впустую, поскольку Александру II, уверившемуся в силах империи и опирающемуся на серьёзных союзников в лице Американской империи и Испании, было плевать.

Хотите противодействовать? Объявляйте войну! Ах, вы боитесь за собственные колонии, а точнее за Канаду, мексиканские порты и вообще острова в Карибском море? Тогда сидите на попе ровно и ограничивайтесь ушатами отборного дерьма в прессе, но не переступайте условную красную линию.

Собственно, именно так всё и происходило. Развязывать войну никто не собирался, и даже более того, крики постепенно затихали. Первый выплеск эмоций сменился на относительно разумную оценку ситуации. Хорошо? Это ещё как посмотреть. Можно было не сомневаться, что как Британия, так и Франция уже строят планы по восстановлению потерянных позиций. Зато Османская империя – это иное. Султан и рад был бы визгнуть что-либо особо грозное, да только понимал, что без франко-британской поддержки русские войска распотрошат его империю так, что останется от неё жалкий огрызок. Вот и сидел тихо-тихо, злобствуя исключительно в пределах своей территории. Да и то... Устраивать привычную резню в христианских регионах покамест не осмеливался, хотя, по донесениям агентов, такие мысли при султанском дворе уже витали в воздухе. Не хотелось бы, чтоб такое произошло. По крайней мере, до тех пор, пока Россия не восстановит хоть частично флот на Чёрном море. Вот тогда – милости просим. Показательные зверства турок станут роскошным поводом для освободительной войны. Тут уж никакие европейские страны не рискнут поддерживать «безумных варваров» и «жестоких убийц, обагривших руки в крови христиан по локоть». Состряпать блюдо, подходящее для всей Европы, сможет и начинающий подмастерье, не то что мастер дипломатической кухни вроде того же графа Игнатьева.

Турцию уже давно и совершенно не зря именовали «больным человеком Европы». Направление насчёт болезни верное, но вот вторая часть... Турки всегда были азиатами и каким-либо образом пристёгивать их к нормальной европейской цивилизации – есть большая и трагическая для многих ошибка. Это с нашей точки зрения они больны, а вот со своей азиатской колокольни... то есть минарета, если точнее – более чем здоровы. Естественное поведение, совершенно нормальные для этой расы повадки и привычки, включающие в себя и то, от чего самого твердошкурого представителя европейской цивилизации потянет блевать. Не-ет, этого «больного человека» нужно было не лечить, а просто прикончить, пока вновь в силу не вошёл. Но не сейчас, потому как России сперва требуется восстанавливаться, да и возню в Туркестане закончить. Полезное направление, к слову говоря, очень полезное. Не зря тот же Игнатьев вцепился руками и ногами в возможность ускорить и улучшить процесс получения Россией новых окраинных колоний. Тут и геополитика, и хлопок, и иные ресурсы, к которым только-только начинает подбираться современная наука с промышленностью. Учитывая же фигуру генерала Черняева, коего никто смещать и не собирается в новых условиях, – политика «мягкой силы» тут использоваться не станет. К ногтю будут прижимать что баев, что вообще всех местных аборигенов. А иначе чуть что и в спину ударят... либо за пятку гнойными зубками тяпнуть попытаются. Доказано и проверено временем. Уж мне, заставшему эпоху «много лет тому вперёд», в этом точно сомневаться не приходится.

– Хватит на девушек засматриваться, – дернула меня за рукав Мари, видимо, посчитавшая, что всё моё внимание сконцентрировалось на красотках, демонстрирующих купальные костюмы. Очень смелые по нынешним представлениям. – Или представляешь, в какой именно лучше Вайнону нарядить?

– Есть такие мысли. Да и ты, уж прости, наверняка успела себе пару-тройку нарядов присмотреть... во всех видах, от бальных платьев до тех, которые только немногие избранные увидеть смогут.

– Не без этого, – даже не подумала отнекиваться сестра. – Давай уже, Вик, пора обратно в императорскую ложу. Если он нас и не особенно ждёт, то вот Вайнона рада будет. Или мне тебя за ручку отвести? Я могу!

Кто бы сомневался. Мари изначально была той ещё самостоятельной личностью, а уж после длительного пребывания рядом со мной, а не прежним созданием «донора», и вовсе стала максимально приближена к привычному мне психологическому портрету девушки... ну не XXI и даже не конца XX, но уж первой трети точно. Неплохой такой прорыв во времени, откровенно говоря! Вайнона тоже, другие близко общающиеся... И вообще психологическая обстановка в Американской империи стремительно мутировала, несясь впереди остального мира, шаг за шагом приближаясь к той, которую я считал комфортной для себя лично. Но опять же без тех отвратительных черт, которые появились в родной мне реальности. Этого добра тут точно не требуется!

Ну а дальнейшие действия... Пока Мария таки да потащила меня следом за собой, я, улыбаясь, ещё и обдумывал ситуацию. Пора было начинать разыгрывать бурскую карту. Подходящие эмиссары имеются, а уж что говорить – это не проблема. Есть наработки, осталось лишь озвучить их перед бурскими лидерами. Особенно одним, ключевым во всей этой партии. Сумеем заинтересовать с ходу? Тогда проблем вообще не предвидится. Заупрямится? Что ж, пойдём окольным путём, сперва используя лишь то, от чего не будет в состоянии отказаться даже самый упёртый ретроград и консерватор. К любому человеку можно найти подход... если предварительно его как следует изучить. А уж насчёт этого я реально постарался, можно не сомневаться!

Глава 8

Октябрь 1864 г, Африка, между Лоренцу-Маркиш и Преторией

Африка и хорошая погода в глазах европейца – и североамериканца тоже – категорически несовместимы. Пусть здесь нет холода – хотя ночью на открытом пространстве он таки да есть, причём такой, для спасения от которого не лишними являются тёплые одеяла, – но дневная жара, словно бы иссушающая, выжимающая из тел влагу, сама по себе тяжёлое испытание. А ещё особо крупные мухи, какие-то больно жалящие насекомые, довольно опасная фауна и возможность наткнуться на угрозу в лице местных негров и не только их.

К этому добавляется неспешность передвижения, свойственная для бурских фургонов, запряжённых могучими, но медлительными волами. Вол, он ни разу не лошадь, но иного варианта тут не предусматривалось. Сваливать на свойственную бурам неспешность явно не стоило. Причины были иные. Африка и дороги, точнее их отсутствие. Вот и запрягали в фургоны ту живность, что способна была тащить тяжелый груз и при этом не застрять в грязи, случись внезапно дождь, а дожди в этой части света были ох какие серьёзные, за считаные часы превращающие вроде бы твёрдую почву в хлюпающее под ногами месиво. Не для лошадей оно, право слово!

О нет, лошади, конечно, использовались и даже очень широко. Всадник верхом на быке – это из разряда шуток, не более того. Только нормальная конина, ржущая и лягающаяся. Собственно, все караваны, отправляющиеся из Лоренцу-Маркиша в сторону Претории и не только, состояли из немалого количества запряжённых быками фургонов, а также сопровождения на лошадях. В фургонах груз и пассажиры, на лошадях – охрана и те путешественники, которые могли себе это позволить.

Этот конкретный караван, вернее те, кто в нём находился, могли себе позволить многое. И немалое – почти полсотни крепких, до зубов вооружённых мужчин – число, и средства, достаточные для найма лучших фургонов, возниц и проводников из числа немногословных, но знающих эти места буров из Трансвааля. Потому и получился караван столь солидный, ведь, помимо собственно людей, был и груз. Объёмный груз, без которого его хозяевам было бы куда сложнее исполнять порученное им.

Ждали ли их в Претории, столице республики Трансвааль? Скажем так, об их скором прибытии знали и не имели возражений, что уже было немало, учитывая сложный характер бурской верхушки, в том числе и самого Мартинуса Вессела Преториуса, признанного лидера буров и президента Трансвааля. О нём, точнее сложностях при общении с сим выдающимся, но обладающим тяжёлым характером человеком, и разговаривали двое всадников, неспешно едущих близ вереницы фургонов.

– Не понимаю я его медлительность! – горячился куда более молодой всадник, помогая словам экспрессивной жестикуляцией. – Слушает, кивает, вроде бы соглашается, но... Тянет и тянет, откладывая то, что можно было сделать с самого начала. Почему так, уж скажите мне, Стэнли, раз вы лучше понимаете эту каменную статую, притворяющуюся человеком!

– Я сам плохо понимаю этих буров, Уэйд, – поморщился второй, значительно старше, но вместе с тем, в отличие от первого, выглядевший... проще, несмотря на пару дорогих перстней на пальцах и хорошо пошитую одежду. – Но я привык договариваться с разными нанимателями ещё тогда, будучи ганфайтером и не только. Этот Преториус хотя бы вежлив и не стремится оскорбить никого из нас.

– Попробовал бы он это сделать. За нами мощь целой империи.

– За британцами тоже мощь империи, нисколько не меньше нашей. Это не мешает бурам раз за разом отвергать претензии лордов. На буров нельзя давить, их нужно мягко убеждать, показывать выгоды предложенного. И уступать. Благодарю бога, что нам с вами разрешили это делать, указав сразу несколько черт, отступление за которые дозволительно.

– Но за отступления не похвалят. А мне нужно показать, что я не только сын своего отца, что кроме имени есть и другое.

Названный Стэнли лишь слегка улыбнулся. У него, в отличие от этого молодого человека, не было громкого имени, равно как и иного фундамента для того, чтобы помочь пробиться в жизни. Только собственные руки, привыкшие держать револьверы или дробовик, а ещё желание выгрызть достойное место. Всего лишь один из множества, кому неожиданно улыбнулась самая настоящая удача. Без неё бывший ганфайтер, а порой и налётчик Стэнли О’Галлахан так и остался бы всего лишь стрелком, чей путь рано или не очень закончился бы в лучшем случае в скромной могиле на кладбище какого-то города. Но поймав судьбу за хвост, прикрепившись к замыслам тогда ещё простого плантатора по фамилии Станич... Богатство, пускай основанное на крови, в избытке пролитой, а ещё шанс стать не просто обеспеченным человеком, но кем-то большим. Знаменитое Нью-Йоркское восстание, затем участие в защите города от войск федералов, послевоенные хлопоты на новоприсоединённых территориях. Тогда от него и ему подобных требовалось в сжатые сроки навести порядок, прижать к ногтю совсем уж распоясавшихся грабителей, налетчиков, просто разный мусор, не придерживающийся даже зачатков правил, соблюдаемых теми же ганфайтерами.

Всё это было. И он сумел показаться себя должным образом, потому вновь был отмечен, даже награждён. А ещё... Если Виктор Станич обратил на кого-либо своё пристальное внимание, то выйти из области его интересов сложно. И не потому, что не выпустят – могло прозвучать странным, но силой там мало кого удерживали, только тех, кто службой искупал серьёзные грехи – просто О’Галлахан уже не представлял свою жизнь в тишине и спокойствии.

Зато его куда более молодой спутник, с ним всё иначе. Уэйд Хэмптон Четвёртый, сын своего отца – генерала, губернатора Калифорнии и просто одного из богатейших людей Американской империи – с детства имел всё и даже больше. Не единственный сын и наследник, но один из. Деньги, возможность получить исполнение любого каприза... Только капризы те оказались не совсем обычные. Одним из таковых стало ничем не сдерживаемое желание участия в войне между Севером и Югом. Отсюда и попадание – вместе со своим старшим братом Томасом – в Легион, это подразделение, причём отнюдь не маленькое, собранное, вооружённое и оснащённое на деньги Уэйда Хэмптона Третьего. И честное прохождение войны от и до. Да, в офицерском звании, но иного и сложно было ожидать. Недолгое пребывание в уже послевоенной Калифорнии, помощь отцу-губернатору и старшему брату в улаживании никак не заканчивающихся хлопот по благоустройству штата в целом и золотодобычи в особенности. Затем же – «бегство» в Ричмонд, поближе к новым ярким впечатлениям. Под «яркостью» же молодой Уэйд понимал возможность оказаться в центре событий, будоражащих кровь, о которых можно потом вспоминать, рассказывать – даже частично, с ограничениями – и просто не скучать в обычной и привычной обстановке «золотой клетки».

Американская империя ценила таких авантюристов, тем более из надёжных, проверенных семей. Ценила и каждому находилось подходящее место. Вот и Уэйду Хэмптону Четвёртому нашлось, пусть и тут, на краю мира. Сочли, что его молодость и азарт окажутся полезными для того, чтобы расшевелить чересчур медленных, любящих обдумывать одну мысль со всех сторон по нескольку раз буров. А для того, чтобы те не сочли представители империи слишком уж молодым и несерьёзным, дополнили присутствием О’Галлахана, которого в недостатке внушительности, хоть и несколько грубоватой, сложно было обвинить.

Первая встреча с президентом Трансвааля и его приближёнными уже состоялась. На ней были затронуты лишь вершки, приблизительные намерения, так сказать. Очень осторожно, исполняя полученные инструкции министерств, Уэйд и О’Галлахан намекали на выгоду для бурских республик от установления прочных торговых, а потом и не только, отношений с Американской империей. Ведь чтобы с большей уверенностью, с чувством весомой поддержки за спиной, противостоять аппетитам Британской империи, нужно заручиться помощью тех, против кого Туманный Альбион пойдёт, лишь как следует поразмыслив, прикинув возможные приобретения и потери.

Первая встреча – первые впечатления. Для того, чтобы они улеглись, были как следует обдуманы и восприняты, требовалось некоторое время. Вот бурам его и предоставили, отправившись в Лоренцу-Маркиш и обратно. Не то чтобы представителям Американской империи это было именно что необходимо, тем более обоим сразу. Однако... В числе рекомендаций, данных обоим, была и та, которая касалась желательности познакомиться с местной жизнью, проникнуться духом бурских республик. Так что дорога до Лоренцу-Маркиша и обратно в компании немалого количества бурских проводников и возниц фургонов была сочтена подходящим средством. То самое спокойствие и где-то даже безразличие многих буров ко всем чужакам сыграли свою положительную роль. Жители республик вели себя одинаково что в присутствии каких-то посланцев далёкой империи, что сами по себе. Зато изучать их жизнь, взгляды на мир было куда легче. Да и на вопросы нанятые буры отвечали, пусть и без охоты. Выполняли своего рода обязанность, сохраняя хорошие отношения с нанимателями, попутно, во время долгих разговоров, обдавая их клубами густого дыма из трубок. Курили буры много и такой табачище, от которого что Хэмптон, что О’Галлахан чуть ли не шарахались, несмотря на то что и сами были курящими. Только не этот горлодёр, а хороший, качественный табак в сигарах и сигариллах. Буры же, которым они предлагали угощаться, лишь усмехались, находя заокеанский продукт слишком слабым, недостойным их внимания.

Ничего, как говорится, не предвещало проблем, когда...

– Зулусы, – крикнул один из бойцов сопровождения. – И немало!

В отличие от буров-проводников, охрана Хэмптона и О’Галлахана по давней привычке, полученной ещё во время войны, то и дело осматривала окружающее пространство не просто так, а с использованием оптики. Хорошей оптики, к слову сказать. Неудивительно, что тревогу удалось поднять заблаговременно. И тут же возницы фургонов стали осаживать впряжённых быков, благо прекрасно знали, что требуется делать в условиях угрозы нападения. Уж точно не бежать! Скорость влекомых быками фургонов слишком низка, чтобы надеяться уйти от дикарей, умеющих перемещаться быстро.

Пока фургоны тормозили, а буры готовились выпрягать быков и стаскивать собственно фургоны в неправильный квадрат – готовились, но не начинали, потому как не была понятна степень угрозы и вообще её наличие – имперцы готовились несколько по-иному. Груз, точнее его часть, вполне мог помочь. В фургонах, помимо прочего, имелось и оружие. Демонстрационные образцы, среди которых присутствовало аж три пулемёта со станками и защитными щитками. Опять же винтовки с оптикой в довесок к тем, которыми все и так были вооружены. Но одно дело обычные «спенсеры» и совсем другое – оснащённые прицелами, позволяющими бить на куда более солидное расстояние. Ну и ещё кое-что, способное оказать на тех самых зулусов, случись драка, неслабое моральное воздействие.

– Это плохо, – процедил О’Галлахан, успевший как следует изучить местные реалии. – Негры тут злобные, их специально британцы из Наталя подталкивают в сторону буров. Они боятся, потому как помнят, как их сильно били, а всё равно пакостят. Пока по мелочи, но...

– Но мечтают по-крупному. Знаю, – огрызнулся Хэмптон, проверяя работу механизма своего «спенсера» – Могут и накинуться, сочтя за добычу. Или ещё хуже!

– Они вроде людей не жрут уже.

– Я не о том, Стэнли. Может, не просто так, а на нас охота. В Трансваале найдутся британские агенты. И немало! Если уж у нас их никак не вывести, то уж тут, где даже слабой тайной полиции нет...

– Вон ты о чём, – хмыкнул старый, опытный ганфайтер. – Не думаю. Но увидим. Скоро.

Ждать действительно пришлось недолго. И результаты продолжающегося наблюдения совершенно не радовали. Зулусы – а это бесспорно были они, – завидев, что караван остановился, а фургоны готовятся быть использованы как прикрытие для стрелков, не стали бросаться в бой с ходу. Более того, остановились и стали чего-то ждать. Хотя нет, не чего-то, а кого-то.

Конница. Учитывая же, что зулусы и езда на лошадях слабо сочетались друг с другом, это могло означать одно.

– Гриква! – сказал, как плюнул глава каравана, Питер ван Торн. – А раз тут эти проклятые богом создания, то в нас будут стрелять. И сразу гонцов за помощью не отправить. Неизвестно, сколько их и где. Может быть ловушка. Только ночью, не теперь.

Для неразговорчивого бура это была настоящая речь. Но все слова исключительно по делу, ни одного лишнего. Особенным красноречием в силу слабого знания английского языка бур и не отличался. На его же родном африкаанс ни Уэйд, ни Стэнли О’Галлахан совсем не разговаривали. Да и на его основе, то есть голландском, также.

Гриква – это было плохо. Очень плохо, поскольку, в отличие от обычных зулусов или готтентотов эти смески умели худо-бедно стрелять, да и примерно представляли себе тактику действий буров в подобных ситуациях.

Что вообще означало слово «гриква»? Местное наименование мулатов, а если точнее – помеси буров с зулусами или гоннентотами. Естественно, они не принимались в качестве своих ни среди негров, ни тем паче среди белых. Психология? Типично негритянская, но с примесью несколько более высокого интеллекта и толики понимания, как именно мыслят представители белой расы. Именно это и делало их более опасными. А ещё эти самые гриква охотно продавали свои услуги всем, кто был готов их приобрести. Желающих, правда, было немного... среди европейцев. Зулусы, те не могли особо заплатить. Только вот сейчас кто-то явно нанял этих смесков, вооружённых, к слову сказать, устаревшими, но ружьями. Да и среди зулусов отнюдь не все щеголяли ассегаями – простыми и предназначенными для метания – и бесполезными по большому счёту щитами из деревянного каркаса, обтянутого обработанными буйволиными шкурами. Имелось и огнестрельное оружие.

Огнестрел и зулусы. Негры совершенно не умели стрелять – да и вообще, где бы они научились при условии, что оружие и боеприпасы им никто продавать в принципе не собирался, – но даже просто огонь в сторону цели при массовости мог доставить определённые неудобства. Вот гриква – иное дело. Эти ухитрялись покупать ружья и свинец с порохом, используя тех самых буров-отщепенцев, позарившихся на негритянок в силу тех или иных причин. Белый человек, покупающий, пусть и в больших количествах, запрещённые для продажи неграм товары – хорошая лазейка. Используемая лазейка. Имея же ограниченный, сложный, но доступ к боеприпасам, гриква мало-мальски учились стрелять. И сейчас бурам и американцам предстояло в этом убедиться.

– Сначала пойдут зулусы, – тщательно проговаривал английские слова ван Торн. – Быстро побегут. У кого ружья – станут стрелять. Перезаряжают очень медленно, нет привычки. Опасны лишь в рукопашной, когда много.

– Это мы поняли. Подпустим, сначала стреляя из винтовок, а затем используем другое оружие.

– Гриква, мистер Хэмптон. Они прикроются зулусами, пойдут за их спинами. Их тоже много. Будут стрелять, не давая поднять головы. Или стрелять по фургонам. Если ружья мощные, пули пробьют фургоны, достанут нас, за ними укрывающихся. Осторожность!

– Непременно будем осторожны, минхеер.

– Продержаться до темноты, а там сумеем послать за помощью.

Тут что Хэмптон, что О’Галлахан не могли удержаться от улыбки. Риск, конечно же, имелся, но не столь великий, как считал глава проводников. При всём превосходстве готовящихся напасть зулусов и гриква в том числе, защитникам было чем ответить. Вряд ли те же зулусы вообще знали о том, что такое пулемёты, да и смески-гриква недалеко от голозадых дикарей ушли. На случай же их подступа на близкую дистанцию имелись динамитные бомбы – собственно динамит внутри и надсеченный чугунный корпус снаружи. Поджигать? Этого также не требовалось, достаточно было свинтить колпачок и дёрнуть за верёвочку. Срабатывал тёрочный запал, после чего оставалось секунд восемь на то, чтобы бросить бомбочку в нужную сторону, а ещё позаботиться о том, чтобы чугунные осколки от разорвавшейся оболочки не задели собственно самого метателя. В общем, нападающих было чем встретить, было чем удивить. Смертельно.

И вот они, первые выстрелы. Некоторые и вовсе точные на удивление. На удивление тех же гриква, которые всерьёз считали, что их пока особо обстреливать не станут, первым делом сосредоточившись на завывающих зулусах, перешедших на бег, стремящихся как можно быстрее сократить расстояние и дорваться до рукопашной, в которой у тех были хоть какие-то шансы. Ан нет, вооруженные винтовками с оптикой стрелки первым делом выцеливали наиболее опасных, то есть умеющих обращаться с оружием гриква. Плюс нападающим следовало поубавить кавалерии, тем самым ещё сильнее повышая свои шансы на выживание и, при необходимости, прорыв или посылку гонцов за подмогой.

Совсем немного времени понадобилось гриква, чтобы быстренько так спешиться, а вдобавок и прижаться к земле, не рискуя своими жизнями. Они явно прибыли не умирать под пулями, а всего лишь сперва выполнить роль погонщиков для толпы зулусов, а потом, если придёт нужда, добить уцелевших. Однако получилось несколько иначе.

Сама орущая что-то волна «чёрного мяса», впавшая в какое-то настоящее безумие, катилась вперёд, к фургонам, из-за которых звучали выстрелы. И если буры палили из однозарядных, местами и вовсе дульнозарядных ружей, то вот заокеанские гости стреляли куда чаще. Многозарядные винтовки «спенсер» позволяли создать совсем уж непривычный для накатывающихся зулусов шквал огня. Ой, не таких проблем они ожидали от всего лишь полусотни им противостоящих белых! А может, подобные мысли даже не закрались в их куцые рассудки, кто знает! Уж точно это не интересовало Хэмптона с О’Галлаханом, которые и руководили обороняющимися. Один имел неплохое военное образование, второй же опирался на опыт ганфайтера. Этой братии доводилось порой сражаться и в составе небольших групп, так что ситуация была не столь и незнакомой. Плюс нью-йоркский опыт также помогал урождённому ирландцу.

Ближе, ещё ближе... И вот команда пулемётным расчётам на открытие огня. Первый проворот ручки, приводящей пакет стволов в движение, а затем под африканским небом зазвучали выстрелы из оружия, что раньше не проявило свой характер на этом континенте. Попавшие под настоящий ливень пуль зулусы, и без того понесшие немалые потери, окончательно смешали свои «боевые порядки», после чего паника окончательно их накрыла.

Паника – идеальная спутница для расстрела ей поддавшихся. Пулемёты продолжали поливать откатывающуюся толпу негров. Стрелки, особенно оснащённые оптическими прицелами, окончательно переключились на гриква, стремясь выбить как можно больше. По лошадям также стрелять не забывали, распугивая сии средства передвижения, лишая противника возможности ускакать во весь опор, оставив угрозу за спиной. Роли-то того, малость переменились. Теперь инициативой владели обороняющиеся, стремительно сокращая число тех, кто ещё недавно рассчитывал пусть не на лёгкую, но добычу.

– Гриква улепётывают! – выкрикнул охваченный азартом Уэйд Хэмптон. – Можно будет...

– Нельзя! – осадил молодого партнёра по миссии О’Галлахан. – Нас мало. Всех негров не перебить, а вот подставиться под пули недобитков можем. И кто тогда будет исполнять порученное? С Преториусом кто договариваться станет?

Удалось урезонить горячность, свойственную молодости. Поскрипев зубами, успокоив вскипевшую было от желания продолжить сражение кровь, молодой Хэмптон отдал несколько иной приказ, перекрикивая продолжающие звучать частые винтовочные выстрелы и тарахтенье пулемётов:

– Как выйдут за пределы поражения – найти раненых. Не всех, только тех, кто их не простых. Поговорить с ними нужно будет. И особенно ищите гриква в одежде поприличнее.

Разумный был приказ. Ясно дело, что гриква немного, но поумнее обычных зулусов. Да и договаривались с ними наверняка на несколько иных условиях. Это зулусскую орду достаточно лишь стронуть с места и показать цель из числа белых. Сразу целое море желания разорвать в клочья исконных врагов. Гриква же, те куда хитрее, хоть и зачастую совсем уж осторожны. Осторожны из-за банального понимания степени угрозы, только и всего. Это зулусы из числа воинской касты по нутру своему ближе к арабским фанатикам или турецким башибузукам – готовы кинуться на любую цель с огромной злобой, но получив действительно серьёзный отпор, бросаются в бегство. Разные народы, разные особенности – это всегда стоило учитывать. Познай врага своего! Только так победы вырываются без лишней крови. Так и учили солдат и особенно офицеров империи, родившейся недавно, но в пламени действительно страшной и ожесточённой гражданской войны.

– Они делом занимаются, а мы тут сидим, под прикрытием фургонов, – ворчал Хэмптон, жадно затягиваясь сигарным дымом и не ощущая крепости оного. – Жизнь – боль! Я это слышал от офицеров Дикой стаи.

– А они от самого Станича – министр у нас знает толк в таких странных, но запоминающихся выражениях, – вздохнул присевший рядом О’Галлахан. – Но тут ты не прав, Уэйд. Боль, она сейчас у наших раненых, у всех шестерых, один из которых только в заупокойной молитве скоро нуждаться будет. А трём погибшим не нужно уже ничего. Даже могилы – это для родных, но не для мёртвых.

Мертвецы. На врагов обоим было плевать, но вот свои – это дело другое. В империи успели привыкнуть к тому, что собственные потери заметно ниже, чем вражеские, но вот достичь идеала всё равно было невозможно. Ну или хотя бы такого соотношения, как у тех же буров, растёрших в пыль многотысячное войско зулусов в сражении у Кровавой реки. Тогда они потеряли всего троих и пару десятков раненых получили, уничтожив более трёх тысяч негров и заставив в панике разбежаться вдвое большее количество. А уж сколько тех потом от ранений попередохло или львы с крокодилами сожрали – история умалчивает. Да, зулусы тот ещё «великий и опасный» противник, к тому же в той битве огнестрельного оружия при них не имелось, но всё равно показательный результат.

И четверо – пока трое, но... – погибших в этой небольшой стычке. Небольшой ли? Уэйд Хэмптон Четвёртый смотрел на усеянную телами местность, слышал доносящиеся стоны раненых и умирающих, хлопки револьверных выстрелов, которыми добивали признанных непригодными для вдумчивого разговора. Смотрел и понимал, что эта «небольшая стычка» по местным представлениям тянула на хорошее такое сражение. Сотни зулусов при поддержке немалого количества гриква, да к тому же вооружённые огнестрельным оружием – это событие, пусть и непредвиденное, стоило использовать к собственной выгоде. Особенно если удастся найти нормальных пленников, способных не абы что лопотать, а предоставить полезные сведения.

За пленными, пусть и подстреленными, дело не стало. Бойцы притащили шестерых зулусов и пятёрку гриква. Видно было, что зулусов выбирали наиболее важно выглядящих. Пользовались, понятное дело, подсказками буров, которые много лет жили рядом с этим подвидом негров, а посему научились разбираться, отличать их положение по одному лишь взгляду на «наряды», вооружение и иные признаки, иностранцам в принципе непонятым. Что до гриква, то тут, такое впечатление, тащили хоть кого, в том числе и совсем уж сильно раненных.

Оказалось, не просто так. Часть раненых смесков добили свои же, насколько можно было судить. И вот это уже было очень важным знаком, что и не преминул заметить О’Галлахан, заявивший:

– Если добивают своих, значит не хотят, чтобы узнали лишнее. Может, среди этих чернозадых были и белые? Если были, то это не случайность, не простое нападение.

– Если и не были – тоже. Стэнли, тут уже всё понятно. Собственных раненых обычные грабители редко добивают. Что обычные... гриква могли бы сказать? Место, откуда они прибыли? Мало для пули в сердце или голову от своих! Зато имена нанимателей – тут другое. Важное. И мы это узнаем. Сам я не умею правильно спрашивать, но ты или может кто их наших охранников?

– Допрос с пристрастием, – понимающе кивнул О’Галлахан. – Этому учит или жизнь или тайная полиция. Меня обучила жизнь. Других обучали знающие люди. Ральф и Джек выбьют всё дерьмо из черномазых очень быстро. И когда они это сделают, мы сможем расспросить их. А тот же ван Торн поработает переводчиком. Не думаю, что зулусы говорят даже на африкаанс или голландском, не то что на английском.

О’Галлахан жестом предложил Хэмптону перебраться подальше от того места, где Ральф Горман уже примеривался относительно того, какими именно подручными средствами будет склонять к задушевным беседам попавшихся черномазых, но заметил, что Уэйд вовсе не собирается уходить. Вопросительный взгляд и почти сразу последовавший ответ.

– Это противно, но я предпочту видеть. Политика и сама не делается в белых перчатках. А такая, в которой оказались замешаны мы, и подавно.

– Взросление, – после недолгой паузы процедил ирландец, после чего сам и поправился: – Нет, многие и повзрослев, не понимают необходимость. Не понимали. Страна меняется. Быстро.

– Но это ведь хорошо, да? Мы становимся сильнее.

– Сильных боятся, Уэйд. Ты тоже воевал, видел этот страх в глазах янки. А я куда раньше, когда жизнь ганфайтера и... В общем, когда казалось, что только это и будет.

Хэмптон, в силу своего происхождения, многое знал. Вернее, мог о многом спросить у отца, мультимиллионера и генерала, и губернатора «золотого штата». Спрашивать он не стеснялся, потому знал о «белых пятнах» в происхождении немалого числа новой элиты империи. Сам Станич, получивший первоначальный, использованный во благо Конфедерации капитал очень уж быстро и внезапно. Джон Смит опять же, ну и персоны помельче вроде того же О’Галлахана. Немногие знали об этих «белых пятнах», но даже знающие отнюдь не стремились копаться в этом, осознавая, что, помимо проблем, интерес ничего не принесёт. Вот и Уэйд Хэмптон Четвёртый вовсе не стремился лезть туда, куда не следует. Хотя слушал внимательно, стараясь запоминать всё услышанное. Лишними знания не бывают, особенно если не привлекать внимания других к осознанию того, что они у тебя имеются.

Меж тем оба бойца, вынужденно – но без каких-либо душевных терзаний и даже тяжёлых вздохов – взявшие на себя обязанности «мастеров дознания» начали добиваться истины и желания поделиться этой самой истиной как можно быстрее и в больших количествах от пленников. Сперва стали работать над зулусами при помощи подручных средств: раскалённого железа, нескольких швейных игл и обычной бритвы. Опыт показывал, что сломать можно почти любого, а уж про черномазых и говорить нечего. Этот материал отличался повышенной хрупкостью, что не раз было доказано.

И точно! Нюхнув запах горелой плоти того из своих соплеменников, который был признан менее интересным – а значит наименее ценным, которого можно не особо-то и щадить, – остальные зулусы заверещали чуть ли не громче самого пытаемого. Осознали, что то же самое совсем скоро произойдёт и с ними... особенно после того, как Питер ван Торн, по просьбе О’Галлахана ставший переводчиком с зулу на английский, кратко, но чётко изложил неграм варианты их дальнейшего бытия. Зулусский язык бур знал плохо, но и этого должно было хватить... для первой, полевой стадии допроса.

К сожалению, несмотря на всё своё искреннее, от всей души желание говорить, прихваченные зулусы знали очень мало, почти ничего. С ними договаривались не напрямую, а через клятых гриква. Предложение, по меркам дикарей, было очень щедрое. Им давали ружья, некоторое количество боеприпасов, а ещё разрешали оставить себе всё, что они смогут взять в качестве добычи. За исключением её живой и говорящей части. Именно так! Непонятным покамест нанимателям требовался кто-то живой. Живой из числа заокеанских гостей, поскольку про буров и разговора не было, их заранее записали в мертвецы.

Больше ничего толкового по поводу нападения и тех, кто его организовал, зулусы сказать не могли. И хотели бы что-то добавить, да нечего. Однако выделить каждому по пуле и затем прикопать в общей могиле их пока не следовало. Это при полевом допросе они ничего больше сказать не могли, а вот при долгой и вдумчивой беседе в подходящей обстановке из них, как из того библейского камня, ещё можно было выжать... кое-что. Пленников ждала Претория, а уж дальше... скорее всего могила, ведь не стоит оставлять лишних свидетелей того, как делаются дела за океаном, в одной молодой империи.

Зато гриква, по крайней мере один из захваченных, оказались полезны куда сильнее. Хотя бы потому, что подозрение о причастности кого-то с белым цветом кожи превратилось в уверенность. Конкретный разговорившийся смесок бура и готтентота, при одном взгляде на которого что Хэмптон, что О’Галлахан в очередной раз убедились в пагубности смешения белой и черной рас, пролопотал о том, что и сам видел двух из числа нанимателей. Тех двух, которые оставались с их отрядом до последнего, собственно и руководя нападением. Они же и приказали отступать, поняв, что попытка захвата каравана с треском провалилась. И поняли они это сразу же после того, как начали стрелять пулемёты. Задержка же в отступлении была вызвана сложностью донесения разумной мысли в далёкие от разума головы наёмников.

Как достучались до зачатков мозга, так и ускакали, предварительно дострелив почти всех. Почти, но не всех. Вот один из оставшихся и оказался относительно осведомлённым, взахлёб говоря на не самом лучшем африкаанс о старающихся не показывать свои лица нанимателях. Однако то, что африкаанс и голландский им не родные, он утверждал со всей возможной уверенностью. Жить хотел, вот и старался оказаться полезным. И да, польза от его слов уже имелась. Не голландцы. Не буры... Кто тогда? Точно не германцы и не испанцы, да и русских странно было бы подозревать по одной лишь причине их полного тут отсутствия.

Оставались... Правильно, англичане. Британская империя давно обхаживала зулусов, действуя из Наталя, через тамошнего лейтенант-губернатора. Им в настоящий момент являлся некий Генри Эрнест Гаскойн Бульвер – подающий большие надежды дипломат, ранее служивший короне в качестве резидента на Ионических островах. А ещё он был племянником Генри Бульвер-Литтона, посла Британской империи в Ричмонде. Находясь в более чем хороших отношениях с дядюшкой и «погостив» у него в течение нескольких месяцев, Генри Бульвер получил некоторое количество уроков дипломатического мастерства. Связанных, помимо прочего, с происходящим на североамериканском континенте. Получив, мог и научиться применять.

– Может, он, а может, и нет, – после обдумывания процедил О’Галлахан. – Мы не сумеем это выяснить, Уэйд.

– Знаю я! Мы тут чужие, нас не послушают. Преториус думает по-другому, поступает по-другому. Он из прошлого. Того прошлого, которое не хочет меняться, тем более так. Но мы... Немедленно отправить кого-то в Лоренцу-Маркиш! И тогда доклад со всеми подозрениями скоро окажется в Ричмонде, на столе у министра Станича.

– Сначала в Преторию. Посылать в Лоренцу-Маркиш двоих-троих опасно, могут перехватить. Больше – ослабим себя на пути к Претории. Гриква ускакали, но могут быть ещё другие отряды. Тех же зулусов, их тут очень много бегает.

– А вернуться всем – показать слабость, буры неправильно поймут.

Улыбка старого, опытного ганфайтера была достаточно весомым ответом. Увидев и восприняв это, Хэмптон лишь кратко выругался и отправился отдавать приказы двигаться дальше. Разумеется, прихватив с собой пленников. Тела своих уже успели похоронить, а закапывать черномазых... В конце концов, это Африка, тут тела сгнить не успеют, гиены и иные падальщики раньше всё подберут. Их тут действительно много присутствовало. Порой казалось, что несуразно много. И уже вновь двинувшись по направлению к Претории, замыкающие караван могли видеть, как к телам слетаются крылатые стервятники, да и четвероногие начали появляться поблизости. Запах крови, он далеко разносится. Такова жизнь и проистекающая из неё смерть. Круговорот всего в природе, больше и сказать было нечего.

* * *

Несколько позже. Дурбан, столица британской колонии Наталь

В неполные тридцать лет стать лейтенант-губернатором по форме, а на деле первым лицом в колонии, пусть и небольшой – это очень много и действительно серьёзно. Даже для человека из древнего, благородного рода с отличным состоянием финансов. Сэр Генри Эрнест Гаскойн Бульвер здраво оценивал своё положение, а потому стремился не только закрепиться на всего год как занятом посту, но и подготовиться для совершения следующего шага.

Наталь – маленькая колония, вроде бы не особенно важная. Находящаяся на краю мира. Все так, но имелись у неё и преимущества. Которые мог увидеть лишь тот, кто готов был играть по новым правилам. По тем, которые ему, Генри Бульверу, довелось увидеть в Ричмонде – сердце Американской империи. Он увидел не сам, ему показали и рассказали. Почему ему? Родная кровь и понимание со стороны дядюшки, способного надавить авторитетом на племянника, заставить его сперва вынужденно воспринимать уроки старшего в роду и более знатного. Сперва! Затем и сам Генри Бульвер втянулся, поняв важность того, что ему готовы были дать. Жёсткость, переходящая в жестокость. Упорство в преодолении препятствий и игра на грани правил для всех и далеко за гранью втайне от остального мира. Готовность не просто проливать кровь врагов, но делать это открыто и в то же время расчётливо, подводя принципиальность и идеи под каждый образовавшийся труп.

И всему этому сэр Генри Бульвер-Литтон учил племянника на примере политики не Британской, но Американской империи, которой и пяти лет со дня провозглашения не исполнилось. Тому, что понял сам, находясь в качестве британского посла сперва в Конфедерации, затем в Американской империи. Знания были особенные. Им готовы были учиться далеко не все, считая неподобающими для настоящих джентльменов. Отмахивались, не понимая, что совершают почти ту же ошибку, которую допустила первоначальная верхушка Конфедерации. Допустила и едва не проиграла войну. Хотя она и проиграла бы, если б её частично не отставили в сторону на почётные, но малозначимые должности, а частично не уличили в предательстве той или иной степени интересов государства.

Его же соотечественники... Они продолжали считать, что имеющегося запаса знаний, умений, навыков в войне, интригах и политике в целом достаточно, а осваивать нечто совсем новое или не нужно вообще или можно не спешить. Не все так считали, но многие. Очень многие!

В этой ошибке лейтенант-губернатор Наталя видел свой шанс. Потому, получив назначение и прибыв в Дурбан, сразу же стал усиленно вникать в обстановку, выискивая способы быстро и громко заявить о себе. Явных не имелось, иначе ими воспользовались бы и четверо предшественников, лишь один из которых продержался на посту больше года. Особенно прибыльной для короны колония не была, хотя в последние пару лет в Натале стали активно выращивать сахарный тростник, но... Нехватка рабочих рук стала настоящим бичом, а использовать негров означало получить заметное снижение качества работ и необходимость большого количества надсмотрщиков... то есть наблюдающих за качеством работ. Рабство было давно отменено даже в колониях, а на лень и бестолковость негров сэр Генри Бульвер успел насмотреться. Знал, что без воспитательного кнута или там плети эти скоты будут если и не лежать в тенёчке, то едва копошиться, лишь изображая работу. И повышение платы на это никак не повлияет! Пробовали уже, всё бесполезно.

Выход меж тем имелся. У королевы много... в том числе и колоний. В том числе тех, аборигены которых способны на осмысленный труд. Например, те же индусы, завербовать которых на длительные работы недорого стоит из-за перенаселённости тех земель и откровенной нищеты низших каст, просто физически не способных найти работу за сколько-нибудь приемлемую оплату в родных краях.

Проект, поданный куда следует и подкреплённый благожелательными рекомендациями родни и просто благожелательных к Бульверам аристократических родов, получил одобрение. Остальное также не заставило себя ждать, и месяца три назад прибыла первая большая партия работников-индусов. Сразу стала видна разница между работой негров и новых работников на плантациях. А там вторая партия, да и третья была не за горами. Даже воплощение этой затеи способно было показать там, в Лондоне, что Генри Бульвер оправдывает своё назначение на пост. Возраст же... со временем пройдёт.

Воодушевлённый удачным началом своего лейтенант-губернаторства, Бульвер стал смотреть вокруг с ещё большим интересом, устремив взор уже за пределы собственно вверенной колонии. Неудивительно, что обнаружил сразу два интересных объекта: Зулу и бурские республики, Трансвааль с Оранжевой. Что на владения аборигенов, что на две малые республики у короны были далеко идущие планы, секретом это ни для кого не являлось. С первыми и так всё понятно – взять у дикарей то, что необходимо, есть неотъемлемое право белого джентльмена. С бурами было сложнее. Всё же белые люди, чья государственность к тому же признана большей частью цивилизованного мира. С ними нельзя поступать точно так же, как с голозадыми дикарями. Зато можно сделать другое – сперва предложить протекторат, а потом и навязать его, если не захотят по-хорошему. Примерно так случилось с тем же Наталем, которым он имел удовольствие управлять.

Примерно, но не совсем. Бурская республика Наталь ещё не состоялась официально, не получила признания, когда Порт-Наталь был захвачен британскими войсками. Такой резкий шаг был во многом вынужденным – очень уж корона не хотела, чтобы буры получили ещё и выход к морю, прерывающий их полуизолированное существование-прозябание.

Впрочем, большая политика интересовала сэра Генри Бульвера лишь в той степени, в которой он мог обратить её себе на пользу. Не лейтенант-губернатору маленького Наталя с менее чем полусотней тысяч белого населения пытаться лелеять планы о принуждении к протекторату бурских республик! Силы не те. Зато можно и нужно было будоражить зулусов, подталкивая тех к нужным действиям. Столкнуть лбами зулусские орды с немногочисленными, но умеющими метко стрелять и избавляться от своих врагов бурами, ослабить обе стороны и воспользоваться результатом. Не самому, это маловероятно, учитывая совсем немногочисленные военные силы колонии. А вот запросить подкрепление хоть из метрополии, хоть из других африканских колоний, после чего додавить тех же зулусов, объявив Зулу новой колонией или оторвав большой кусок... Вот это было возможным и исполнимым.

Имелась правда одна настораживающая новость. Она заключалась в том, что информаторы Бульвера в Претории сообщили, что там появились гости из-за океана, из Американской империи. Не официальные послы с верительными грамотами, но и не какие-то мелкие торговцы. Сын калифорнийского губернатора и довольно видный деятель Дикой стаи, проявивший себя особенно ярко во время Нью-Йоркского восстания. Персоны такого ранга просто та на другой континент не отправляются. Особенно в столь диковатое место, как юг Африки. Их встречи с правительством Трансвааля и лично с президентом Преториусом тоже о многом говорили. Глава Наталя жалел лишь о том, что не удалось узнать содержание разговора в целом, хотя кое-что всё же просочилось. Буры слабо понимали такое понятие, как секретность, и являлись чрезвычайно далёкими от разведки и контрразведки. Этим Британская империя и пользовалась, будучи постоянно осведомлена об основных планах руководства обеих республик.

Что же удалось понять сэру Генри Бульверу из обмолвок и оговорок? Серьёзный интерес Американской империи к Трансваалю и Оранжевой, а также желание в самом скором времени подписать договора о торговле и совместных концессиях на добычу чего-то. Стоило задуматься, что есть в этом богом забытом месте? Зная здоровый, но очень уж сильный интерес Ричмонда к золоту в пределах империи и не только, можно было предположить, что американцы пронюхали о новых золотых жилах или россыпях. Ради чего-то другого пересекать океан и вдумчиво беседовать с бурами не стоило.

Золото! Его маслянисто-жёлтый блеск манит многих. Не стал исключением и лейтенант-губернатор Наталя. Голову он не терял, но всё же, всё же... Как только ему доложили, что оба американца в сопровождении своей охраны и бурских проводников намерены сперва отправиться в Лоренцу-Маркиш для встречи какого-то груза, а затем доставить его в Преторию, он не смог удержаться. Только и нужно было, что дернуть за несколько нитей, после чего его люди взбаламутили ненавидящих буров и жаждущих богатой добычи зулусов. Не огромную орду, конечно, но более чем достаточное количество для перехвата небольшого каравана приблизительно в полсотни человек, обременённого запряжёнными быками фургонами. И как контроль совершеннейших дикарей полудикари – гриква. Эти понимали немного больше, да и к некоторым осмысленным действиям были способны. Хотя бы до той степени, чтобы не дать зулусам вырезать всех, оставить для допроса тех, кто мог и даже обязан был знать суть затеянного в Ричмонде. А потом... Только мертвецы не болтают, потому выжить не должен был никто из злополучного каравана. Да и исполнители из числа гриква должны были быть изрядно прорежены. У королевы много! Особенно такого двуногого мусора.

Казалось бы, что могло пойти не так? Оказалось – могло. Когда секретарь доложил, что его желает видеть Лайонел Палмер, у лейтенант-губернатора не возникло каких-то нехороших предчувствий. Этот отставной капитан как раз и был тем человеком, кому он поручил решить вопрос с караваном. Решить и представить добытую информацию без промедлений.

Генри Бульвер ждал информацию, но лишь завидев мрачное лицо бывшего капитана, понял, что хорошие известия вряд ли входят в то, что он намерен сказать. И точно. Едва лишь секретарь покинул помещение, Палмер сказал, как плюнул:

– Нападение было отбито. Пулемёты, много.

– Вы и ваши люди?

– Те, кто видел наши лица, мертвы. Там или потом, но не осталось никого.

Сэр Генри кивнул, немного, но расслабляясь. Если никто даже лиц его людей не видел – из находящихся в этом мире, а не в ином, загробном – то это уже не поражение. Хотя и не победа. И вместе с тем...

– Пулемёты просто так при себе не возят, Лайонел, – протянул глава Наталя, поднимаясь из кресла и, заложив руки за спину, начав прохаживаться взад-вперёд. – Много пулеметов. А этот товар американцы продают в Россию, немного пруссакам, испанцам и...

– И теперь они здесь, сэр, – понятливо отозвался Палмер. – Но у Трансвааля нет денег. Финансовый кризис! Им не по средствам такие дорогие закупки, американские оружейники продают свою продукцию за немалую цену.

Слова отставного офицера звучали разумно, но вместе с тем... Предложив Палмеру налить себе виски, хересу или чего захочет, Генри Бульвер принялся усиленно размышлять. Финансовый кризис действительно был. Мартинус Вессел Преториус переоценил возможности свои и Трансвааля, стремясь объединить две республики в одну и при этом не подорвать экономику вкупе с неустойчивым политическим равновесием. Оппозиция внутри самого Трансвааля заставила его временно отступить, отказаться от президентства в Оранжевой, дабы перехватить бразды правления, усмирить конкурентов во главе с генерал-коммандантом Стефанусом Схуманом. Тот вышел из-под контроля Преториуса, а значит должен был быть наказан. Последнее удалось, но вот Оранжевая, власть в ней, вновь оказалась упущена. И экономика... Правительство Трансвааля пыталось найти кредиторов, предоставивших бы солидный займ на приемлемых условиях, но... Никто не собирался вкладываться в такой рискованный актив, как буры. Не в последнюю очередь из-за них, британцев, имеющих виды на поглощение обеих бурских республик с предварительным их истощением.

И вот появление американцев. Наличие финансов для предоставления займов, отсутствие опасения конфронтации с Британией – она, конфронтация, уже имелась, то обостряясь, то временно затихая – готовность идти к поставленной цели, невзирая на препятствия. Игнорировать подобное было нельзя.

– Американцы возьмут плату потом, Лайонел. Сперва оружие, потом оплата. Если они решились вложиться в буров, то этот караван с пулемётами – пробная поставка. Инструкторы, обучающие этих фермеров и скотоводов не стрельбе – тут учить нечему, – но обращению с новыми видами оружия, а может и новой тактике. И поставки через Лоренцу-Маркиш. Португальцы! Будет о чём написать в Лондон, в министерство по делам колоний и не только туда.

– Министры не любят, когда их беспокоят, сэр.

– Но ещё сильнее не любят, когда бедствия случаются внезапно. А мне есть, что им доложить. После – предложить исполнить нечто на благо Британии. Игру без проигрыша, в которой хоть что-то, да будет выиграно. Я ведь рассказывал вам о моём дорогом дядюшке, Лайонел?

– Да, сэр Генри, – обречённо, но с подобающей улыбкой на лице произнес Палмер. – Но я готов слушать то, что поможет мне лучше понять ваши планы.

– Тогда достаньте вон ту бутылку с ямайским ромом. Он, конечно, не самый изысканный напиток, но иногда джентльмены могут себе такое позволить. А после и поговорим. О моём дяде и о тех советах, им данных, которые могут быть применены нами.

Сэр Генри Эрнест Гаскойн Бульвер, лейтенант-губернатор Наталя и подающий большие надежды дипломат чувствовал, что поймал фортуну за волосы. Даже без помощи метрополии он мог рассчитывать на стравливание буров с зулусами и гриква. Стравив же, добившись полноценных военных действий, можно было впутать в это Американскую империю. Очень уж эти имперцы не любят проигрывать даже по мелочи! Получается, что станут поддерживать новых клиентов, чтобы не потерять вложения. Буров мало, но при поддержке оружием и «добровольцами» из-за океана они разотрут в кровавую кашу зулусов. Совсем разотрут, пройдутся по всему зузуленду. Только удержать не смогут по причине малочисленности и нежелания видеть негров иначе как находящимися на самом низу.

Буры и имперские американцы, не янки. Они очень разные, но в отношении к цветным у них много общего. Договорятся! Американцы даже не станут пытаться противостоять бурской привычке порабощать всех негров на своих землях. А зулусы – те, кто останутся в живых – понятно, что не захотят подобного. И станут бросаться в ноги уже ему, главе Наталя как ближайшей к месту событий британской колонии. Тут-то и придёт время заключить, может, с их корольком, а может, с отдельными племенными вождями правильные договорённости. И тогда его лейтенант-губернаторство превратится в нечто гораздо большее и значимое! Ради такого... стоило рисковать.

Глава 9

Октябрь 1864 г., колония Новая Ирландия (бывшее Гаити), Порт-о-Пренс

Море! Или вообще океан, как в конкретном случае. Раньше мне как-то не доводилось долгое время находиться на кораблях, а вдобавок попадать пусть не в шторм, но в неплохую такую качку. Зато попав, я выяснил, что мне это си-ильно так не нравится.

Морская болезнь, будь она неладна. Как мне сказали понимающие люди, мне она досталась в очень слабой форме. Почему в слабой? Хотя бы потому, что время от времени ощущалась лёгкая дурнота и желание прилечь, да чтоб при этом никто не беспокоил. Никаких порывов «обнять белого друга» или там закидываться всеми подряд лекарствами, чтобы ослабить паршивое состояние. В «прошлой жизни» я всерьёз думал, что у меня её нет. Там не было, зато тут проявилась. Видимо, многое зависит именно что от вестибулярного аппарата, который завязан на конкретную биологию тела, никак не на разум.

Вот я и прочувствовал эти неприятные ощущения за время плавания с Хэмптонского рейда до Порт-о-Пренс. В отличие от меня, Мария была свежа, бодра и весела, искренне наслаждаясь морским круизом всё время без исключения. Ну ладно, у неё также были свои сложности, но чисто психологического характера. Сестрёнка не очень-то хотела отправляться сперва сюда, а потом в Европу, но так уж карта легла. Сама виновата по большому счёту!

С чем был связан этот визит в Европу с промежуточным заходом в Порт-о-Пренс? С окончанием Второй Шлезвигской войны, в которой Дания потерпела сокрушительное поражение, а Пруссия с Австрией предстали в ореоле освободителей германцев и теперь делали шаги к тому, чтобы разобраться, кто из них более важный освободитель. Американскую империю, понятное дело, интересовало преимущество Пруссии. Иначе за каким бы чёртом мы стали продавать ей пусть небольшие, но всё же партии современного оружия? Оно, кстати, показало себя должным образом, ещё сильнее убедив прусских генералов в необходимости скорейшего технического прогресса. Особенно на контрасте с Австрией, где всё было... печально.

Какое отношение имели ко всему этому мы? На самом деле важное, поскольку окончание войны было шикарным поводом для того, чтобы встретиться с победителями – а именно королём Вильгельмом и, конечно, его канцлером Отто фон Бисмарком, – да поговорить о делах разных и важных. Формат, к слову сказать, отнюдь не двусторонний, а с присутствием ещё двух сторон, испанской и российской. Любопытно, что сам Бисмарк отнюдь не пылал энтузиазмом по сему поводу, разумно считая, что эта встреча в многостороннем формате нужна прежде всего не Пруссии, а двум империям, на тронах которых восседали Романовы, отец и сын. Но что он мог сделать, если учитывать нежелание портить отношения сразу с двумя важными игроками на мировой политической арене? Ещё и родственные связи Вильгельма с Александром II – близкие, а отнюдь не седьмая вода на киселе – делали эту встречу чуть ли не семейной... с добавкой испанских специй, конечно.

Да-да, я не оговорился! Сам император собирался прикатить в Берлин из Петербурга, прихватив с собой нового министра иностранных дел – по фамилии Игнатьев, если что – и ещё кое-кого из важных персон. Королева Изабелла собственной персоной прибыть обещалась. Казалось бы, моя личность – ни разу не скромная, но всё же не слишком вписывающаяся – должна была смотреться не совсем уместно. Так, да не совсем. Как в Мадриде, так и в Санкт-Петербурге оставались в немалом, а точнее в очень большом числе представители правящих домов. Символизировали, так сказать, демонстрировали присутствие и власть монаршую. А что в Ричмонде? Правильно, исключительно Владимир I Романов на престоле. В такой ситуации без совсем уж весомых причин не стоило покидать столицу империи. Приглашать к себе – это дело иное, да к тому же планируемое, пусть и несколько позже.

Зато имелись семейства Борегаров и Станичей – те самые, которые в скором времени должны были официально породниться с Романовыми, и всем про сей факт было известно. Вот и получалось, что кто-то из вышеперечисленных, пусть и с некоторой натяжкой, но мог символизировать присутствие заокеанской ветви Романовых. Вот такие они, игры империй и приравненных к ним государственных образований: хитрые, затейливые, но в то же время во многом предсказуемые. В общих, конечно, чертах.

Встреча в Берлине обещалась быть чрезвычайно насыщенной, но сперва... сперва бывшее Гаити. То самое, которое ныне получило название Новая Ирландия и отнюдь не волею случая. Политический жест, своего рода проект, долженствующий приманить поближе к Американской империи тех ирландцев, которых мы и так давно и с хорошим результатом привязывали к интересам империи. Началось всё аж с момента образования Дикой стаи, куда вошло немалое число этих буйных «потомков святого Патрика», уж чем-чем, а святостью точно не обладающих. Зато склонность к хорошей драке, участию в войнах и готовности драться за то, что посчитают своим, у этого народа имелось в избытке. Затем ещё более расширенная вербовка, хорошие условия которой словно магнитом притягивали тех, кто не был доволен предоставляемыми в США условиями, к слову сказать, и впрямь отвратными. Ну а уж после одержанной в войне победы...

Не требовалось никаких особых приманок для эмигрантов, что непосредственно из Ирландии, что с территорий янкесов. Особенно для последних, понявших, что с наплывом туда орды негров с работой и особенно с оплатой за оную станет совсем грустно и печально. На Юге же хватало свободных земель, рабочих мест, да и армию там распускать «почему-то» особо не собирались, лишь распустив желающих закончить этот этап своей жизни. Оставили лишь готовых идти по военной тропке, причём делать это со всей отдачей, имеющих желание не только воевать, но и постигать новые, самые современные умения.

А потом та самая ситуация с фениями, которым уже Американская империя начала оказывать чуть ли не официальную поддержку в ответ на британские пакости и особенно попытки физического устранения имперской верхушки, столь досаждающей интересам Лондона. Уж после подобного в Ирландии очень многие стали смотреть за океан с ещё большей симпатией, видя в империи чуть ли не будущего освободителя их из-под власти Британской империи.

Народные чаяния, они такие. Люди всегда хотят видеть желаемое, не обращая внимания на реальное положение дел. В частности, на то, что у нас в Ричмонде никто не собирался влезать в действительно серьёзную войну, едва-едва одержав победу в войне гражданской. Да и не при отсутствии океанского флота – пусть и при действительно сильном прибрежном, состоящем из лучших на настоящий момент в мире башенных броненосцев – впутываться в драку с «владычицей морей». Потому вся поддержка фениев была рассчитана на достижение соглашения с Британской империей. Которое, собственно говоря, и было достигнуто.

Сами ирландцы – не все, но реально большинство – ненавидящие британцев, королеву с семейством, Лондон и всё с этим связанное лютой ненавистью? Не скрою, некоторые просто бросили бы этот «чемодан без ручки», в лучшем случае ограничившись приглашением эмигрировать. Чёрт возьми, да тот самый поток мигрантов даже не снизился бы! Однако с политической точки зрения это означало просесть в авторитете у той части ирландцев, что стояла на радикальных позициях, да и у остальных дополнительных баллов не набрать.

«Plus ultra!» – как говорил знаменитый император Священной Римской империи Карл V, что означало «за пределы» в понимании желания достигнуть ещё большего в сравнении с имеющимся. Хороший такой девиз, осмысленный, особенно у того самого императора, распространившего свою власть чуть ли не на большую часть Европы, да и за пределами оной обладавший солидными владениями. Мне до него, понятное дело, как до Пекина в известной позе, но стремиться всё равно к чему-то надо. В том числе и относительно ирландской проблемы. Решение словно само прыгнуло в руки. Если нет реальной возможности помочь тем же фениям на земле их предков, почему бы не «пересадить» самих ирландцев в место, где они будут если и не полными хозяевами собственной судьбы, то уж точно в лучших условиях? Место ведь словно специально освободилось. Меньше собственно Ирландии, зато и климат куда более пристойный, и какая-никакая основа для обустройства имеется. Ага, та самая местность, ранее называющаяся Гаити.

О независимости, понятное дело, и речи не шло. Зато своего рода иллюзию создать было можно, предоставив желающим свалить из-под британской власти ирландцам своего рода особое убежище с перспективой в будущем... Известно, о каких перспективах они мечтали. От Американской империи потомки кельтов при таком раскладе получали надёжную базу, куда всегда могли возвращаться сами, а про семьи и говорить не приходилось. Не просто условные «ирландские кварталы» в различных городах, а полноценную такую «Новую Ирландию» на райском острове. А чтобы и тени сепаратизма в будущем не возникло – жёсткая интеграция буйной кельтской крови в имперскую армию вкупе с разбросом по разным местам. Про наличие на землях бывшего Гаити других людей и тем паче гарнизонов в Порт-о-Пренс и других местах и говорить не приходилось. В общем, нормальная такая политика перестраховки, больше и сказать нечего.

Реакция лидеров движения фениев на подобное была... Она была. Если Джон О’Махони ещё понимал и принимал, пусть с зубовным скрежетом, то вот Томас Мигер, являющийся куда большим радикалом даже в сравнении с О’Махони... Этого пришлось чуть ли не ломать через колено, вбивая в его пылающий ненавистью к Британии мозг хоть толику здравой оценки политических раскладов. Получилось? Частично! Империю в целом и меня в частности он во враги – очередные, млин – не записал, но и симпатии, которые были раньше, растаяли, аки лёд из холодильника под июльским солнышком. Радикал-фанатик. Тут ни убавить ни прибавить. Меняло ли это что-либо? Не-а, помимо того, что отныне за ним стоило как следует присматривать, дабы глупостей не наделал. С О’Махони же можно было продолжать вести дела в прежнем объёме, без дополнительных перестраховок, Такой вот расклад, немного изменившийся.

И да, оба этих кадра сейчас тут, в Порт-о-Пренс. С обоими и предстоит встретиться в резиденции местного военного губернатора, коим являлся... более чем известный в империи генерал Роберт Эдвард Ли, герой Нью-Йоркского восстания, осыпанный всеми мыслимыми и не очень наградами, титулами и всем к этому прилагающимся.

Почему Ли и вдруг губернатор в этой недавно присоединённой к империи территории? Наиболее рациональное использование его талантов фортификатора и устроителя действительно качественной обороны в сжатые сроки. На Гаити негры ну вот совсем не утруждали себя подобным, используя сильно обветшавшую систему, доставшуюся от прежних хозяев. Её если и не нужно было сносить под ноль, после чего возводить новые сооружения с самого фундамента, то нечто близкое и около/рядом. Разгребать сии авгиевы конюшни желающих было мало, а потому кандидатура генерала Ли вставала в полный рост. Вот и отправился сюда боевой генерал, дабы привести почти отсутствующую оборону в мало-мальски пристойное состояние. Деньги, материалы, рабочие руки – всё это он мог требовать в любых разумных количествах. И ведь требовал, что характерно, стеснением не заморачиваясь! Зато по уже набранному темпу работ можно было с уверенностью утверждать, что отдача от вложений будет, что уже через пару-тройку лет империя получит из Новой Ирландии не просто райский остров, но ещё и хорошо укреплённый форпост в Карибском море.

* * *

Два ирландца, один из которых в состоянии недалёком от определения «пьян, как фортепьян», старый «джентльмен Юга» консервативного склада и озабоченный соблюдением привычных ему традиций, а ещё одна циничная сволочь в чине министра тайной полиции и по совместительству серый кардинал империи. Компания подобралась небольшая, но крайне занимательная. Откровенно говоря, не хватало лишь кого-то вроде Мари или, на худой конец, Вайноны, но ситуация была не та. Первая находилась поблизости, но все же не в этом помещении по причине специфики мировоззрения большей части присутствующих. Вторая... Сестрёнка убедила мою индеаночку остаться, сумев подобрать доводы, не давящие на больные мозоли девушки. Как ни крути, а прибывать на встречу союзных монархов в присутствии фаворитки с учетом того, что официальная невеста приходится близкой родственницей Александру II и родственницей дальней королю Вильгельму... не самое удачное решение. Прямым текстом я это Вайноне говорить не хотел, а потому использовал тайное и коварное оружие в облике Мари, умеющей вывернуть людям мозги так, что они сами это понимали гораздо позже, если понимали вообще.

– ...используем негров из Санто-Доминго на самых простых работах, но их труд оставляет желать лучшего, – тут Ли скривился, благо чуть ли не всю жизнь имел возможность наблюдать качество оного на тех же плантациях и не только. – Перетащить с места на место – вот их предел, Виктор.

– Прибывающие переселенцы из Ирландии должны постепенно снять эту проблему. Не так ли, господа?

О’Махони с Мигером переглянулись. Но если первый склонил голову, тем самым утвердительно отвечая на заданный вопрос, то второй, пребывающий в серьёзном подпитии, ещё и проворчал:

– Камни таскать они и у себя дома могли. А тут...

– А тут будет их новый дом, мистер Мигер, – я не собирался спускать подобные взбрыки. – Дом же сперва нужно обустроить. Прекрасный климат, плодородная земля, богатое рыбой и другими съедобными тварями море... Голода и даже скудости тут точно не случится, если прикладывать хотя бы скромные усилия. Налоги опять же низкие, а в первые годы и вовсе отсутствующие за-ради скорейшего освоения пустующей земли. Так что извольте не плевать в колодец.

С этой пословицей ирландцы знакомы не были, но смысл оной дошёл до обоих. И если Мигер пытался было буркнуть что-то в ответ, то О’Махони тут же зашептал своему товарищу-фению на ухо нечто урезонивающее и отчасти угрожающее. Сами слова уловить не получалось, но суть секретом не являлась – лидер ирландских фениев урезонивал другого лидера, но младшего, относительно его неподобающего и несдержанного поведения. Вон, Ли смотрит на находящегося в подпитии Мигера как на сержанта, пропившего полковое знамя и даже не помнящего, где именно это произошло. Сдерживается генерал, но с большим трудом. Надо переключить его внимание в иную сторону, пока ситуация из-под контроля не вышла.

– Проблемы рабочей силы решим в самое скорое время, генерал, – обратился я именно по званию, а не по полученному графскому титулу, зная, что Ли его не слишком то любит. – Лучше скажите вот что. Если состоятся попытки высадить десант, удастся ли противостоять подобному?

– С имеющимися парой броненосцев и канонерками – да. Я смогу не дать высадившимся войскам закрепиться, а корабли тем временем будут мешать доставлять припасы и подкрепления, – нимало не задумываясь, ответил опытный вояка, находящийся в своей стихии. Оборонительные бои для Ли были основой основ, что не раз доказывалось на практике. – С учётом сил, имеющихся на этом театре у потенциального противника, я не вижу настоящей угрозы. Изменение сил будет мне доложено, а я незамедлительно отправлю донесение военному министру.

– Как раз то, что я и хотел от вас услышать. Сразу видно человека на своём месте. И вот ещё... Чувствуете себя способным после того, как закончатся важные дела тут, в Новой Ирландии, переместиться в другое, схожее место?

– Сделаю всё, что будет в моих силах. Я давал присягу!

Давал, да. Сперва Конфедерации, затем империи, хотя не был сторонником подобной трансформации. Впрочем, личные убеждения на то и личные, в то время как с патриотизмом у сего военачальника всё было более чем в порядке. Да и семья его, особенно сыновья, также пошедшие по отцовскому пути в плане инженерного дела, спокойно встроились в бытие на верхних этажах имперской пирамиды. Не на самом верху, но и не в середине, отнюдь. Дел для инженеров хватало. Строительство шло чуть ли не во всех штатах, а специалистов постоянно не хватало. Следовательно...

Ладно, не о том речь. Раз генерал готов и дальше тянуть воз, в который успел впрячься, то странным было бы не использовать это. Сперва тут, в Новой Ирландии, а затем и в других местах. Вот только в какой именно из возможных точек интереса империи – это надо ещё как следует подумать. Африка, близ бурских республик, куда бы и нам неплохо влезть? Благо и договорённость с Португалией относительно её уступки прав на небольшой участок прибрежной территории близ Делагоа, а также «коридора» от бурского Трансвааля до побережья также была достигнута. Недорого, что характерно. Инвестиции в будущее, благо возможность добраться до алмазов и не таких затрат стоила.

Неплохой вариант, хотя климат Африки, пусть юной её части тот ещё гемор для человека довольно почтенного по местным меркам возраста. Но не бурскими делами едиными! С учётом ведущихся работ по прокладке Суэцкого канала в голову приходило воспоминание о другом канале, ничуть не менее важном. Тот самый, который мне был известен как Панамский, но Панама была не единственным и даже не самым идеальным местом для подобного сооружения. Над этим тоже следовало как следует подумать. И не просто подумать, а прикинуть лучшее место и застолбить его за собой тем или иным образом. Как говорится, пока другие не подсуетились, поняв истинную ценность такого сооружения: политическую, военную и чисто экономическую.

Дела будущего. А в настоящем...

– Джон, как вообще обстановка в Ирландии, какое число ирландцев готово оставить родные края, где с ними столь несправедливо обошлись?

– Не тысячи, не десятки тысяч... Сотни! – на грани надрыва ответил лидер фениев. – Договор вашей империи с королевой Викторией, он заставил этих английских собак и их прихвостней вести себя... осторожнее. И даже не мешать желающим уехать, покупая то, что они могут продать по не самым ужасным ценам.

– Цены всё равно низкие, – окрысился Мигер. – Лендлорды, наши и британские, покупают за пенсы то, что стоит шиллинги и фунты.

– Цены не высокие, зато не грабительские. Вспомни, как...

Зацепились языками две фения! Это бывает и это нормально. Пусть стравят пар, а то тот же Мигер мог реально натворить дел от избытка чисто кельтской ярости, порой способной направиться даже не на врагов, а так, на тех, кого считают не совсем дружественными. К примеру, меня в его глазах, м-да.

Сказанное Джоном О’Махони касаемо численности возможных переселенцев откровением не стало. Много их было, весьма много. Сотни тысяч это ещё очень умеренный прогноз. Понятное дело, что это не только в Новую Ирландию, но и на другие имперские земли, благо таковых хватало. Техас, Калифорния, Аризона, прочие имперские штаты... Места было в избытке. Другое дело, что далеко не все места являлись раем на земле. Рядом с Мексикой особенно специфический климат, тем паче для тех, кто всю жизнь прожил совсем в иных широтах. Ничего, не в чистое поле же прибудут. Строительный бум, фабричный опять же, да и на отжатых у США территориях тоже много чего создавалось/возводилось. Железная дорога. Дороги, если совсем точно, но главная из них всё равно та самая, трансконтинентальная. Империя готова была принимать те самые сотни тысяч, облизываться и просить добавки. На Юге тогда ещё единых, довоенных США людей было:

– немного;

– большей частью черномазые.

Негров, понятное дело, после случившегося, практически не осталось, так что прирост должен был идти по большей части за счёт миграционных потоков. Нормальных, европейских и частично латиноамериканских, но никак не негро-азиатских, как в недоброй памяти родной ветке реальности.

Пока ирландцы переругивались, переходя на личности, генерал Ли, печально на них взирающий, обратился уже ко мне. По делам, касающимся дел не местных, новоирландских, а тех, имеющих отношение к «большой земле».

– Соединённые Штаты... Мои друзья, бывающие у границы с ними, пишут о том, что с той стороны словно к новой войне готовятся. И опасаются поддержки Британии.

– Бряцание оружием их нынешнего и наверняка предпоследнего президента, – постарался я развеять озабоченность Ли. – Он провалил всё: вопрос с неграми, экономику, внешнюю политику. Даже внутреннюю, а именно то, что случилось и продолжает случаться с индейскими племенами. Смотря на по сути настоящую войну с союзом шайенов, лакота и арапахо, другие индейцы понимают, что их ждёт то же самое, пусть и отсроченное по времени.

– Федеральные войска вытеснили индейцев из союза с земель лакота, почти подавили шайенов. Оставшиеся отряды племён «играют в прятки» с карателями на землях арапахо. Эта... война уже почти проиграна.

Не политик Ли. Совсем-совсем не политик. Оттого и не осознаёт, что эта война и не могла быть выиграна силой оружия племён. Тут и недостаточная подготовленность их воинов в плане тактики и стратегии, и численное превосходство противника, и оторванность от получения боеприпасов и амуниции, что приходилось протаскивать через Дезерет и тайно перебрасывать в подходящие места на территории США.

Важно иное. Не без помощи наших агентов-советников, прикреплённых к индейцам, те сумели доставить янки массу хлопот, да и тактика партизанской войны со множеством ударов-уколов в уязвимые места давала о себе знать. Затраченные янки время, силы, а главное возникшее к творящемуся внутри США внимание прессы, в том числе и особенно иностранной – именно то, чего мы и хотели добиться. Президент Гэмлин показал свою слабость, будучи не в состоянии в сжатое время и без привлечения действительно больших сил справиться с восстанием индейцев, которое по сути сам же – не прямо, но косвенно – спровоцировал. А постоянно приходящие известия о новых и новых потерях в армии как бы в мирное послевоенное время окончательно притапливали популярность нынешнего президента среди белого населения. По существу, на его стороне оставались совсем уж оголтелые аболиционисты да негры, которых в США становилось всё больше и больше за счёт «поставок» из империи, выполнявшей свои обязательства взамен на поступающие деньги, по сути репарации. Они хоть и шли как бы не прямо из бюджета, а из специально выделенных Британской империей кредитов, но мало-мальски соображающие люди понимали, что платить всё равно придётся. Да, с отсрочкой. Да, Британии, готовой пойти навстречу во многих вопросах. Но всё равно платить, платить много по тем счетам, которые погашать совсем уж не хотелось. Вдобавок становящаяся всё более и более ощутимой на рынке труда дешёвая рабочая сила. Хреновенькая, но реально дешёвая.

Иными словами, США дышали на ладан, и это понимали все. Только даже подыхая, это государственное образование плевалось ядом и стремилось дотянуться до тех, до кого могло, стремясь показать, что его ещё рано списывать со счетов. Отсюда и страстное желание решить «индейский вопрос», снова почувствовать себя сильными хоть где-то. Ну и показать, что хоть над кем-то их многократно битая армия способна одерживать победы.

Одерживали, чего уж там! Большая часть воинов индейского «союза трёх племён» была выбита, а оставшиеся цеплялись за свои территории из последних сил, постоянно маневрируя и уже не являясь действительно серьёзной силой. Ещё немного и... Не думаю, что их лидеры упрутся рогом, сопротивляясь до последнего воина. Наверняка отступят в сторону Дезерета, а там транзитом на имперские земли. Бывшая Индейская территория, ныне штат, изрядно расширившийся, уже многих принял. И не только он, просто большая часть «гостей с севера» осела именно там, в месте повышенной концентрации пусть не единоплеменников, но хоть как-то родственных личностей. Но главное опять же не это. Я это понимал, Ли же пока не слишком.

– Эту войну индейцы и не могли выиграть. Зато правильно проиграть – тут совсем иное.

– Проиграть... правильно? Поясните, Виктор.

– Извольте, генерал. Янки, а точнее их президент со своими горе-министрами и битыми военачальниками, показали себя в довольно дурном свете, всячески привечая негров и притесняя индейцев до такой степени, что добились крупного восстания. Предельно жестоко подавляя его, показали другим племенам, что их ждёт то же, что было уготовано шайенам и лакота. Вступать в безнадёжные сражения за свои земли большинство из них не желает, а вот о переселении задумались. Но не простом, а...

– Не подписывая никаких документов о продаже или иной форме уступки земель правительству, – медленно, чеканя каждое слово, сказал Ли, глядя мне в глаза. – Территориальные претензии останутся, их можно будет использовать через пять лет, десять или даже позже. Племена станут... изгнанниками, не отказавшимися от прав.

Киваю, искренне, от всей души улыбаясь. Заодно замечаю, что меня слушает не только сам Ли, но и оба фения, отставивших в сторону свои склоки. Возражений в принципе не могло быть. Если бы тут обсуждалось нечто особо тайное, обоих горячих ирландских парней вежливо попросили бы удалиться. А так... «Уровень допуска» у обоих соответствует услышанному.

– Будет о чём поговорить, но уже не с доживающими последние несколько лет США, а с Британской империей. Королева Виктория ещё до-олго намерена сидеть на престоле, не уступая его наследнику. К слову сказать, наследник тот, равно как и другие детки, откровенно никчемными растут, что, с одной стороны, хорошо, а с другой... настораживает.

– Империя крепка и только усиливается.

– Может, вы и правы, – покривил я душой, хорошо помня о том, как именно наследнички Виктории стали сперва упускать власть из рук, а потом и вовсе просрали великую империю. – Впрочем, это дело времён грядущих, а сейчас других забот хватает. Посему вернёмся мы к размещению в Новой Ирландии прибывающих из Ирландии старой переселенцев...

Долго ли, коротко ли, а закончилась и эта необходимая, но таки да тягомотина. Отдых? Бесспорно, но прежде чем полностью расслабиться в выделенных мне апартаментах, предстояло ещё удовлетворить любопытство Марии. Сестрёнка тоже желала вникнуть в творящееся здесь, причём получив информацию сразу из нескольких источников.

Ну да, вот она. Сидит, скучает, какой-то томик лениво перелистывая. Ждёт-с. Глазками так зырк и снова в книжку, играя исключительно для самой себя. Знает, что я знаю, что она знает, и так далее. На деле, маскируясь увлечённостью – ага, старой испанской поэзией, понятно – наблюдает за моим поведением, движениями, делая на основе всего этого соответствующие выводы. Развлечения такие, специфические, отягощённые работой в известном министерстве.

Соблюдать какой бы то ни было политес нужды не было, поэтому я, прямо как был, плюхнулся на диван и уже из положения лёжа выдохнул:

– Надоели!

– Кто?

– Ирландцы наши, вечно из мухи слона делающие и грызущиеся друг с другом по любому надуманному поводу.

– Горячая кровь.

– И горячительные напитки, ага, – хмыкнул я, вспоминая Мигера, наиболее проблемного из них. – Еще Ли, этот «мощный старик», с его поведением истинного джентльмена.

Та-ак, книжка отложена на стоящий близ кресла маленький столик, а в голосе Мари проклюнулся реальный интерес.

– Неужели генерал фрондировать начал? Я удивлена.

– Какая там фронда... Просто ворчит по привычке, выражая неодобрение новым веяниям и «испортившимся нравам». Дескать, джентльмены Юга вели себя куда более достойно и пристойно, особенно в сравнении с теми, кто увешался титулами да орденами, а больше похож на ганфайтеров и разбойников с большой дороги, пусть и с хорошим образованием. Это он про нас всех, если что, а не пытаясь уколоть конкретные персоналии.

– Смена поколений, – пожала плечиками девушка и тут же переключилась на иную тему. – Я тут с испанцами, прибывшими в Порт-о-Пренс с Кубы, немного поговорила. Один капитан павлиний хвост распушил, себя нахваливая. И проговорился о том, что тебя...

– Неужто удивит?

– Чтоб тебя, братик, удивить, я не знаю, что должно случиться!

– Ну почему, удивить можно, хоть и сложно. Сомневаюсь, что смогу удержаться от естественного изумления после того, как, к примеру, лорд Пальмерстон объявит о женитьбе на негритянке и спляшет вокруг баобаба в голом виде в обнимку с павианом.

Фантазия у меня богатая, что уж тут поделать! А у Марии с воображением неплохо, потому и расхохоталась, представив себе столь фантасмагоричное зрелище. Отсмеявшись же, переместилась с кресла на диван, бесцеремонно сбросив мои ноги и умостившись на освободившемся участке чисто по-родственному.

– Слушать-то будешь слухи со сплетнями?

– Конечно, буду, Мари. Излагай, что там тебе этот идальго поведал, пытаясь обаять и соблазнить прекрасную леди из высшего света империи. Или он не знал, кто ты такая?

– Я не представлялась, назвав только имя, – и глазками так хлоп-хлоп. – Хотя иногда представляюсь, а многие так забавно пугаются и заканчивают разговор. Такие милые трусишки!

Р-репутация! Не столько самой Марии, сколько семейства Станич, успевшего прославиться, пусть и довольно своеобразно на территории всего цивилизованного мира. Большая часть мрачноватой славы досталась мне, но и на Марию падали отблески. Газеты-то того, ни разу не забыли упомянуть о том, что одна из сестёр Станич пошла по стопам старшего брата и вот уже не первый год эпатирует общество службой не абы где, а в министерстве тайной полиции. Более того, не просто бумажки перебирает или там для виду числится, а действительно активно борется с внешними и особенно внутренними врагами империи. Плюс немногие просочившиеся наружу подробности случившегося именно с Марией за время службы. М-да, утечки информации никто не отменял, пусть они, в сравнении с некоторыми другими аналогичными заведениями, куда как скромнее.

– Возвращаясь к слухам...

– На Кубу прибыли дополнительные войска. Немного, но в Санто-Доминго их отправлять не собираются. Ждут, готовятся. А к чему – этого капитан не знает, хотя фантазирует много. И не он один.

– И о чём эти самые фантазии?

– Возврат старых испанских колоний, конечно! – изобразила возмущённый энтузиазм сестра. – Офицеры и вообще аристократия спят и видят возрождение богатства своих родов. Колоний то было много.

– Но на ту же Аргентину или даже Чили королева Изабелла не набросится. Слишком опасны для пока ещё только-только восстанавливающейся после долгого «сна» Испании, – я не столько разговаривал с Марией, сколько рассуждал вслух. – И «казус белли» им нужен, без него пока что не рискнут. Хотелось бы понять...

– Ты можешь прямо спросить у королевы. Гордая испанка хоть и действительно гордая, но умеет правильно смотреть на мир.

Права сестрица. В общем, а вот кое-какой нюанс упускает. Что я и не преминул заметить:

– Спросить и можно, и нужно. Но сейчас мы здесь, следовательно, можем сперва попробовать проанализировать ситуацию, а потом подтвердить или опровергнуть сделанные выводы. Ну что, готова поиграть?

– Я люблю игры, – промурлыкала родственница, аж потягиваясь от удовольствия и напоминая довольную, холёную кошку. – Самые разные!

– Тогда думай... и делай предположения.

– Гондурас? Там постоянные гражданские войны и можно дать совсем немного денег очередному восставшему, чтобы тот провозгласил себя правителем и вновь призвал испанцев, для наведения порядка.

– Неплохо! Ещё...

– Сальвадор, Гватемала, Коста-Рика. Всё то, что раньше было Соединёнными провинциями Центральной Америки, кроме Никарагуа. Там все жрали и жрут всех, но Никарагуа более устойчиво, туда опаснее влезать. А эта мелюзга... Пригоршня золота одному. Титул с орденом другому, шантаж третьего. И вот «испанская партия» готова и сделает всё, что от неё потребуется.

– Умница! Больше и сказать нечего, – похвалил я Марию и тут же малость остудил её эго: – Так действовать можно и даже очень правильным подходом является. Но вот полноценного «казус белли» тут, увы, нет. Южнее надо переместиться, значительно южнее!

– Неужели... Перу?

– В центр мишени. Мирный договор-то так и не состоялся по факту. Точнее подписать некоторые бумаги подписали, но вот обретшая независимость республика так и не выполнила финансовую часть соглашения. Да и не собирается это делать. Воспользовались слабостями тогдашней Испании и до сих пор продолжают «надувать щёки», не понимая, что положение сильно изменилось.

Перу. Уникальность этого государства среди прочих бывших испанских колоний была именно в том, что де-юре Испания так и не признала его независимость. Следовательно, не требовался даже повод для развязывания войны. В Мадриде могли элементарно отмазаться, заявив, что до сих пор продолжают считать Перу взбунтовавшейся колонией. Ну а то, что прошёл не один десяток лет... Это уже дела внутренние, никого не касающиеся. Крупные игроки и раньше не факт, что стали бы встревать в разборки метрополии с бывшими колониями. Сейчас и подавно, понимая, что у Испании появились два серьёзных союзника.

Это из плюсов. Минусы также присутствовали, и основной из них заключался в весьма прохладном отношении к Испании не в самом даже Перу, а в окрестных странах. В частности, Чили и Эквадоре. Испанские партии там, конечно, имелись, но не представляли собой существенные силы. Отсюда следовало... А хрен его знает, что именно, поскольку чужая душа те ещё потёмки, особенно в случае монарших особ. Многое зависело от настроя лично королевы Изабеллы. Если началось головокружение от успехов, то вполне могла влезть в заварушку с Перу. На деле, учитывая реальную расстановку сил – рановато было испанской короне замахиваться на столь солидную цель. Слишком далеко Перу от тех мест, где Испания сильна. Другое дело находящиеся поблизости от Мексики и Кубы осколки бывших Соединённых провинций Центральной Америки. Вот там, окончательно измученные постоянными военными переворотами и просто скудостью жизни, простые люди легче воспримут саму идею о возврате под власть Мадрида.

Надо, ой как надо побеседовать с Изабеллой по душам. Очень не хочется, чтобы королева влипла в действительно серьёзную заварушку, в которую потом придётся впрягаться и союзникам Испании, нам в том числе. Как говорит народная африканская поговорка: «Слона можно съесть лишь по кусочкам!» Испанские гранды, увы, частенько имели глаза куда больше желудка. Стоило помнить и о том, что оппозиция среди высшей аристократии хоть и приугасла, но в любой момент вновь готова была вспыхнуть. Испанцы же!

Нутром чую, в Берлине не то что отдыхать не придётся, а предстоит выложиться аж на все 146 %. Именно в столице Пруссии на несколько дней возникнет эпицентр мировой политики. В той самой столице, которая давно уже подобного не испытывала. Это... обещает быть интересным. Вдвойне интересным, учитывая новую встречу двух персон, одна из которых сейчас сидит рядом и пытается отвоевать больше места на диване. Невзирая на то, что удобных кресел даже в этой комнате хватает. Да, как причудливо порой тасуется колода...

Интерлюдия

Ноябрь 1864 г., королевство Пруссия, Потсдам

Император Всероссийский Александр II Романов чувствовал себя бодро и уверенно в любой части Европы, где только ему довелось побывать. Берлин не был исключением из общего правила. Знакомый и красивый город, родственный дом Гогенцоллернов на престоле, да и правящий сейчас король Вильгельм приходился ему близким родственником. Делить России и Пруссии тоже было нечего, обиды... с момента последней войны прошёл целый век, да и то проигравшей стороной были именно пруссаки. Между тем проигравшие, они не понесли ущерба в землях... что было пусть и удачным для Бранденбургского дома стечением обстоятельств, но и не давало затаить злобу на победителей.

Затем политический и длительный союз, который переживал то хорошие времена, то не слишком, но до разрыва отношений так и не доходило. А затем... в начале века случился общий враг – Франция. Республика, потом империя под властью Наполеона Бонапарта. Страшные поражения прусской армии, полный разгром и чуть ли не безоговорочная капитуляция. Тогда было чудом уже то, что Пруссия сохранила независимость, пусть и стала покорным вассалом императора Наполеона I на несколько лет. Потом Отечественная война 1812 года и последующий поход русской армии за пределы империи с целью добить раненого зверя в его собственном логове. Тогда его дядя, император Александр I, удачно разыграл карту освобождения Пруссии таким образом, что как дом Гогенцоллернов, так и прусская аристократия оказались обязанными России за возвращение полноценной власти, земель, утраченного было влияния. Да и от Австрии Пруссию ненавязчиво защитили. Австрийский император и его привыкшие плести интриги дипломаты тогда пытались сохранить Пруссию в очень урезанном виде, тем самым оставаясь единственным действительно сильным германским государством.

Задумка была понятна, но России что тогда, что сейчас не нужен был такой сосед, уже успевший показать своё коварство и крайнюю степень непредсказуемости. Поэтому Пруссии помогли, усилили... после чего оставили нависающим над Австрией мясницким топором. Австрияки же хорошо помнили ужасы Семилетней войны, когда их постоянно превосходящие пруссаков числом армии были раз за разом жестоко биты. Немногочисленные победы оборачивались большими потерями и не приносили желаемого результата. В общем, в Вене побаивались того, на что способны в Берлине. Временами обычные опасения перерастали в откровенный страх, выгодный в том числе и России.

Ставка на прусскую карту себя оправдывала. Даже во время Крымской войны, когда Британии с Францией удалось натравить на Россию большую часть Европы, прямо или косвенно, Пруссия заняла позицию благожелательного нейтралитета. В сравнении с остальными странами, обязанными Российской империи, – уже немало. Хотя и не так много, как хотелось бы.

И вот он, новый этап дипломатической игры, который после завершения Второй Шлезвигской войны только по-настоящему и начался. Одним лишь прибытием в столицу Пруссии монархи России и Испании вкупе с полномочным представителем Американской империи демонстрировали остальному миру своё благожелательное отношение к победителям. Более того, намерения развить эту самую благожелательность в нечто большее, что находило поддержку у короля Вильгельма и вызывало обоснованные подозрения у Отто фон Бисмарка, прусского канцлера. Последний, кстати, постепенно становился вторым человеком в королевстве, поскольку как начало войны, так и триумфальное дипломатическое завершение оной случились при его самом деятельном участии.

Что сам император Всероссийский, что его приближённые понимали, зачем нужна Пруссия, против кого её взращивают. Россия, даже усилившись союзами с Испанией и Америкой, не могла просто так накинуться на ту же самую Австрию. Политика альянсов и взаимных интересов работала так, что попытка ограничить одно государство была возможна лишь при согласии подавляющего большинства других важных игроков в «европейском пасьянсе». Вот тем же Пруссии с Австрией в датском вопросе, например, пришлось заручиться поддержкой Санкт-Петербурга и Мадрида. А также благожелательным нейтралитетом Лондона, ведь британцам откровенно надоел «голштинский ребус», не имеющий большого значения сам по себе. В Париже тоже промолчали, будучи заняты другими делами. Против подобного была лишь сама Дания, но великанами мнение пигмеев в расчёт редко принимается.

Австрийская империя – совсем другое дело. Почему именно она? Александр II осознавал, что именно это государство станет одной из важнейших тем, обсуждаемых на встрече союзников и короля Пруссии. Слишком неудобная для Санкт-Петербурга и особенно Берлина империя, слишком давно напрашивающаяся на показательную и жестокую порку. Александр II даже не сомневался, что заокеанский союзник также заинтересован в том, чтобы разорвать имеющиеся у Австрии связи для того... А действительно, для чего? Отставленный им с поста министра иностранных дел Горчаков очень долго и упорно пытался указать на до конца не понятные, но неизменно коварные планы Ричмонда, хотя доказательств оных привести так и не сумел. Доказательства отсутствовали, а вот запавшее в душу подозрение порой о себе напоминало. Александр II не считал людей, в действительности правивших Американской империей – его сын хоть и был императором, но весьма ограниченным сразу с нескольких сторон, ему только предстояло попытаться перераспределить доступ к управляющим рычагам в свою пользу – «данайцами, дары приносящими», но хотел бы знать истинные мотивы.

Вот чем мешала Австрийская империя тому же Виктору Станичу? Чем-то мешала. Или просто являлась препятствием в далеко идущих планах. Может, и вовсе отвлекала внимание от чего-то другого. Фактом же оставался повысившийся интерес американских дипломатов к столь яркой персоне, как граф Дьюла Андраши. Последовательный сторонник получения Венгрией независимости и на этой почве принимавший самое активное участие в восстании 1848 года, затем сумевший бежать, но приговорённый к смерти заочно... Спустя годы помилованный, вернувшийся в Австрию, но продолживший добиваться независимости венгров уже сугубо политическими методами.

Скоро многое должно было проясниться, ну а пока... Пока что Александр II предпочёл задуматься о другом, но тоже важном – о своих детях.

Дети – их у него было много, причём чувства, испытываемые к каждому из них, были очень сложными. Любовь? Несомненно, это без исключения. Гордость и уверенность в том, что они уже нашли или найдут себя в жизни? Вот тут всё было гораздо сложнее. Если, неожиданно для всех, его третий сын, Владимир, стал императором, пусть и далеко за океаном, оказавшись на своём месте и желая использовать схваченную за волосы фортуну, то остальные... Александр продолжал радовать, становясь своим человеком в армии и особенно флоте. Император понимал, что ещё пару-тройку лет подождать и можно считать, что возрождаемый флот будет верен как империи, так и лично его сыну, Александру Александровичу Романову. Предпосылки имелись, и не хватало самой малости – какого-нибудь похода, где заговорят пушки, с участием сына.

Подобное будущее поневоле внушало гордость... и немного пугало. Почему? Потому что цесаревичем был старший сын, Николай. Но не просто был, а показывал свою слабую пригодность к тому, чтобы в своё время перенять из рук отца бразды правления великой империей. Излишне горяч, способен поссориться даже с надёжными союзниками, настроить против себя заметную часть аристократии и даже собственной семьи. И ради чего? Идеалов либерализма, которые так ненавидел отец, Николай I, и под знаменем которых уже начинали рваться бомбы что тут, что за океаном. Восстание в Польше опять же, подавленное реками крови и множеством установленных на польских землях виселиц.

Срочно нужно было менять окружение цесаревича в надежде исправить ранее допущенные ошибки. И он, император, сделал это, доверив князю Горчакову вразумить своего сына. Кто-то стоящий на явных консервативных или панславистских позициях тут бы не подошёл. Резкое и явное изменение – Николай не был глупцом и мгновенно понял бы, и получившийся результат нельзя было предсказать. Зато либеральствующий Александр Михайлович, в своё время близкий к «декабристам», но верой и правдой служивший России долгие годы, добившийся на посту министра многого. Принявший, наконец, на себя удар от денонсации Парижского трактата. Во многом не соглашавшийся с ним, монархом. Спорящий, угрожавший порой отставкой, но всё же делавший то, что сделать следовало. Ему он доверял. Одному из немногих! Оттого и не приказал, а попросил вернуть Николая на правильный путь.

Если же этого сделать не удастся... Тогда останется одно – устроить сыну неравный, морганатический брак, после чего передать титул цесаревича Александру. Уж в его способностях император был уверен. Этот сын, может, и будет излишне воинственным, но времена наступают такие, при которых русский император обязан быть готовым в любой день встать во главе войск.

Остальные дети? Тут пока сказать было нечего в силу их возраста. Вроде и не совсем дети, но и взрослыми назвать было не совсем правильно.

Однако здесь, в Потсдаме, с ним был один из сыновей и отнюдь не цесаревич. Присутствие Николая не помогло бы, а только помешало. Ухитриться поссориться с братом-императором, а также наговорить много чего неправильного будущему родственнику Виктору Станичу в присутствии ещё и сестры последнего... Слава богу, что это было не на публике, а в присутствии очень узкого круга людей.

Император и тогда, только получив известие, изволил гневаться, и сейчас был очень недоволен. Стоило лишь вспомнить случившееся, как к сердцу приливала какая-то ядовитая волна, заставляя пожалеть о том, что не уделил должного времени для воспитания старшего сына. А ещё хотелось выместить на ком-либо горечь и гнев. Вот только не на прислуге Бабельбергского замка же? Невместно русскому императору показывать свой гнев и изливать его на слуг прусского короля. Поползут слухи, а этого точно не хотелось бы.

Зато аллеи замкового парка были красивы в любое время года. Летом, осенью, даже поздней, как сейчас. Опадающая с деревьев листва, шуршащая под ногами. Шелест ветра, покачивающего ветви деревьев. Да и просто приятно было посмотреть на открывающиеся глазам виды.

– Отец...

Император давно приметил быстрым шагом идущего ему навстречу сына, так что возглас этот не стал неожиданным.

– Что случилось, Саша?

– Королева Изабелла уже здесь. Станич со своей сестрой прибудут ближе к вечеру. Это значит, что начнётся всё... Завтра?

– Наверное. Испанская королева захочет сперва отдохнуть, а только потом заняться делами. Но тебя, сын, интересует другая женщина, вовсе не испанка.

Смущение на лице Александра, не умеющего врать и даже скрывать что-либо от родителей и особенно своего отца, позабавило императора. Знал «хозяин земли русской», что его отпрыск после визита в Америку и знакомства с экстравагантной особой по имени Мария из рода Станич крепко так её запомнил. Не было сомнений и в том, что знакомство это было весьма близким, но сие императора мало беспокоило. По сведениям что посланника в Ричмонде, что графа Игнатьева – Мария Станич являлась дамой особенной, абсолютно не заинтересованной в семейной жизни, сосредоточенной только на своей работе... в министерстве тайной полиции. Да и Александра рассматривала только как «интересного юношу», с которым можно развлечься и приятно провести время. Не более того.

Вместе с тем увлечённость сына сей неоднозначной особой... Император даже для себя не мог решить, как к этому относиться, чего в этом больше, положительного или, напротив, вредного.

– Давай прогуляемся, Саша. Никуда не спеша, спокойно. А во время прогулки ещё немного поговорим о той, кто смог, даже того не желая, заставить тебя думать не только о той милой маленькой фрейлине.

– Да, отец... – согласился Александр, пряча глаза. – Но я не забыл Марию.

– Какую из? – усмехнулся император, нарочно провоцируя своего отпрыска, ещё сильнее его смущая. – Обе Марии, обе княжны. Только одна милая маленькая фрейлина, воздушное и благостное создание. Другая же способна внушать страх даже не боящимся самого страшного суда бомбистам, хотя и не внешностью своей, но делами и готовностью лично карать врагов империи. Думай, сынок, ты уже научился это делать. Хотя дела сердечные, с ними всегда сложнее.

Уж это русский император знал получше многих, уже сейчас имея пятерых бастардов, двое из которых были не просто совершеннолетними, но и начали собственный путь вверх на службе Российской империи. Он, как отец, пусть и не признавший их официально, не мог не следить за их судьбой и не помогать... осторожно, конечно. Старший успел пробиться в чиновники особых поручений в министерстве внутренних дел. Второй по старшинству и вовсе подавал особые надежды, окончив Морской корпус и приняв участие в научной экспедиции, она же кругосветное плавание длиною более чем в два года. Сейчас он был уже мичманом, и в течение года ожидалось производство в лейтенанты. Было за что, ведь служба продолжалась опять же вдали от Балтики, на Дальнем Востоке, где требовалось узнать много нового как о возможном театре военных действий, так и касаемо вероятных противников. А маскировка под исключительно научную экспедицию – давний, привычный, но неизменно эффективный ход.

Бастарды, да... Император не обольщался иллюзиями относительно того, что его уже взрослые законные дети не знают об интрижках отца на стороне. Знают, конечно, но так было всегда, со многими монархами. Даже в доме Романовых мало кто из монархов обошёлся без внебрачных детей. Начиная с Петра Великого так и вовсе никто.

– Я... Я хочу сам понять, разобраться в себе.

– Разбирайся, это нужно, – с ободряющими интонациями вымолвил император, неспешно идя по аллее рядом с сыном, провожая взглядом опадающую листву. – Но не забывай, что Мещерская для тебя, со всеми возлагаемыми надеждами, слишком обычна, не имеет влияния.

– А Мария Станич?

Александр II, прежде чем ответить, одобрительно хмыкнул, подметив правильное поведение сына. Сперва следовало выслушать до конца, задать нужные вопросы, и только потом, если это будет необходимо, высказываться, соглашаясь либо противодействуя.

– Ты видел другую сестру Виктора Станича, Елену, разговаривал с ней и её супругом, – утверждение, не вопрос, поэтому сын лишь кивнул, подтверждая очевидное. – Она не перестала быть Станич, всего лишь сменив фамилию на двойную, Станич-Степлтон. И дети их станут не Степлтонами. Матрилинейный брак, если называть вещи своими словами.

– Влияние главы семьи, Виктора. Желание расширить род, сейчас там только он и его сёстры. И ни у кого пока нет детей.

– Не только, – остановившись, император, заложив руки за спину, устремил взгляд куда-то вдаль, смотря на весь мир вокруг и одновременно ни на что конкретное. – Елена Станич-Степлтон обычная женщина, которой повезло. В меру умная, красивая, умеющая нравиться и пользоваться этим. Двое остальных Станичей не такие. Твоя Мария, что из-за океана, она верна только брату и всегда будет ставить интересы его и собственные – а они навряд ли разделимы – выше других. Не интересы Американской империи, не интересы своего будущего супруга, кем бы он ни был. Это как... Екатерина Медичи, только без коллекции ядов в приданом и не оторванная от семьи. Вот сейчас думай как следует, сын. Подумаю и я.

Произнеся это, император вновь неспешно двинулся по тропе, заложив руки за спину. Сын, немного помедлив, догнал отца, но также сохранял молчание. Обоим было над чем поразмыслить.

Александр II умело подвесил возникший было вопрос, не желая решать его в ближайшее время. Нужно было посмотреть, как станут развиваться отношения с Американской империей, на какую ступень выйдет уже состоявшийся союз. А там понять, что нужно Станичам, чего они желают добиться, помимо уже достигнутого положения там, за океаном. Исходя из этого и поступать. Сложно? Без сомнения, но за прошедшие годы правления Российской империей Александр Николаевич Романов привык к самым неоднозначным ситуациям, способным обернуться неожиданной стороной.

* * *

Ноябрь 1864 г., Российская империя, Санкт-Петербург

– Он. Снова. Меня. Унизил! – выплёвывал слово за словом цесаревич Николай Романов, обращаясь к своему новому не то воспитателю, не то советнику, бывшему министру иностранных дел Александру Михайловичу Горчакову. – Сперва Сашка едет в Нью-Йорк и там представляет империю на том судилище. Потом приезжает оттуда не с пустыми руками, а с предложением протянуть руки к спрятанным в землях рядом с бурскими республиками сокровищам. «Аляска покажется бедной родственницей, если сравнить её с африканскими землями!» Эти слова брат произнёс перед отцом, когда рассказывал ему о тех предложениях. Мне же никто такого не предлагал.

– У министра тайной полиции Станича всегда есть далеко идущие планы...

Вот вроде бы канцлер – пусть отстранённый от реальной власти, но высший имперский чин всё едино сохранивший – и не соглашался прямо с цесаревичем, но вместе с тем понимал, что в теперешнем смятении чувств и разгорающейся обиды на отца и братьев Николай Александрович воспримет всё так, как канцлеру и требуется. А требовалось Горчакову постепенное, но уверенное нарастание обиды, злости, неприятия всего, что связано с отцом и младшими двумя братьями, Владимиром и Александром. С последним это могло быть сложнее, поскольку Александр очень тепло относился к цесаревичу и не давал даже малого повода думать о себе плохо. Но вот то, что Александр II в последнее время поручал тому важные дела, которые выполнялись Александром Александровичем быстро и результативно... На этом можно было сыграть. Именно это он и делал.

Сейчас канцлер наблюдал за наследником престола, держа подобающее сочувственно-одобряющее выражение лица, но вместе с тем здраво оценивая цесаревича Николая. Этот вот молодой человек, то останавливающийся у книжных полок, то срывающийся к окну, то не знающий, как совладать с невольно искажающими лицо гримасами... Удобный инструмент, но как человека, как личность самодостаточную и независимую, его уже не получалось воспринимать. Некоторым людям не так много и надобно, чтобы сперва надломиться, а потом и вовсе сломаться.

Николай Александрович слишком привык воспринимать себя будущим монархом, трон для коего уже обеспечен самим фактом рождения, а остальное не столь и важно. Не был он готов к тому, что за кажущееся незыблемым положение, возможно, придётся как следует побороться. А затем его словно окунули в холодную купель, заставив сердце и даже душу тревожно сжаться. Иных это подстёгивает заняться саморазвитием, прочих же окончательно ввергает в уныние и растерянность. Цесаревич оказался из числа последних. Самому Горчакову это было скорее полезно, поскольку находящиеся в таком положении люди склонны хвататься за любую поддержку со стороны тех, на кого, как они считают, можно переложить большую часть свалившихся проблем.

Вот он и старался, за непродолжительное время сумев стать для Николая если и не единственным «светом в окошке», то уж точно мудрым советником, способным подсказать, что делать и как восстановить изрядно пошатнувшееся положение.

– Я беспокоюсь, князь! – скрестив руки, чтобы не видна была их периодическая дрожь, изрёк цесаревич. – Если там, на встрече в Бабельсбергском замке, монархам, среди коих и мой батюшка, удастся договориться о чём-то важном, имеющем перспективы... При отце не я, а Сашка! О нём при дворе последние месяцы и так говорят больше, чем он того стоит. Флотские во главе с самим министром, ценителем ругательств и непристойных картинок, его скоро будут на руках носить.

– Великий князь настойчиво просит у государя новых ассигнований на строительство новых кораблей и на восстановление флота Чёрного моря, – согласился Горчаков. – Это разумная политика со стороны того, кто хочет упрочить своё положение. Также ваш брат успел заручиться поддержкой военного министра, министра иностранных дел и... благожелательным отношением председателя Комитета министров князя Гагарина. Этой поддержки достаточно для многого.

Очередная вспышка паники в глазах цесаревича показала Горчакову, что тот доведён до необходимого состояния и предельно податлив для вложения в разум нескольких важных наставлений. Естественно, ради укрепления положения наследника.

– Вам тоже нужна поддержка влиятельных людей. Ваше импера...

– Без лишних церемоний, Александр Михайлович. Вы давно получили моё дозволение обращаться иначе.

– Простите старика, Николай Александрович, – притворно повинился интриган. – Но снова продолжу о влиятельных сторонниках. Ваш младший брат умён и расчётлив, потому заручился и продолжит заручаться поддержкой тех, кто действительно важен. Тех, кто ему не откажет, кто недоволен возможными реформами либерального толку.

– Новизну Саша любит!

– Он любит прогресс, Николай Александрович, – поправил подопечного Горчаков. – Оттого военный и морской министры, сами не чуждые новинок, уже его вернейшие сторонники. Краббе и вовсе друг и в некоторой мере наставник. Простите за горькие слова, но симпатий среди флотских вам не добиться. Окружение Милютина и генералы-панслависты вроде Черняева также видят в Александре проводника их чаяний до ушей императора. Дипломатический корпус империи...

– Граф Игнатьев есть один из основателей идеологии панславизма, – поморщился цесаревич, обессиленно падая в кресло и прикрывая глаза. – Я буду изумлён, если через пару лет сменятся многие посланники и иные чины министерства. А вы говорите о сторонниках! Где мне их взять, кроме тех, кто уже на стороне новых веяний настоящего, а не только лишь технического прогресса? Часть петербургской и московской профессуры да беспокоящиеся об ограничении прав и свобод юристы из тех, что поумнее. Всё, больше мне в голову ничего не приходит.

Канцлер, слушая сетования наследника, был доволен. Уже тому, что его подопечный не потерял трезвости мышления и старался адекватно оценивать своё действительно тяжёлое положение. Осознание тяжести положения присутствовало. А коли так, можно было начинать подсказывать, какие именно шаги предпринимать. Равно как необходимость замены прямых и очевидных шагов скрытыми, истинная суть которых будет видна не сразу и не всем.

– Ваш брат собирает вокруг себя «партию войны», стоящую на консервативных позициях во всём, что касается государственности. И на частичном прогрессе, ориентированном на американский опыт, на советы другого вашего брата. Владимира.

– Владимира, как же!

– Вы опять же правы, но князь Виктор Станич умеет и любит навязывать свою волю даже венценосным особам. И совсем скоро, как ни печально, он окажется в родстве с домом Романовых. А возможно не только он.

– Если Сашка хочет привязать себя к этой... жандармессе заокеанской, я только помолюсь и пудовую свечку поставлю. С такой женой ему и мечтать нечего о том, что должно быть моим.

Канцлер вновь улыбнулся, на сей раз этак укоризненно, ничуть того не скрывая. Одной улыбки хватило цесаревичу, чтобы осечься и внимательно посмотреть на советника и наставника. Поняв, что от него ждут пояснений, Горчаков тихо произнёс несколько слов, напоминающих вроде бы и о давних, но вместе с тем временах расцвета династии:

– «Лифляндская девка» Екатерина. Она же сначала законная супруга Петра Великого, а затем императрица Екатерина I. Если бы не пьянство, сведшее её в могилу, на престоле сидели бы её потомки... от светлейшего князя Меншикова. Только его императрица и слушалась. А Мария Станич – это не малообразованная чухонская девка, Николай Александрович! Сейчас она в первой пятёрке наиболее значимых чинов министерства тайной полиции. Не по официальной иерархии, а на деле. К тому же абсолютно верна брату и никому больше, хотя ценима уже вашим братом-императором. Теперь задумайтесь, что может случиться, возымей она желание стать супругой Александра?

Скрежет зубовный и сжавшиеся в кулаки руки – вот что было реакцией со стороны наследника престола Российской империи. Представил... и это ему сильно не понравилось. Александр Михайлович знал, кого, когда и чем лучше всего испугать, чего боится тот или иной человек, запутавшийся в его тщательно сплетаемых сетях, паучьих или рыбацких. Цесаревич уже был оплетён, вырваться не в его силах и тем более разуме с находчивостью. Удобный, очень удобный наследник и, если всё получится, император. Понятный и главное послушный.

– Отец! Скажите ему об этом, выдайте за подозрения свои или лучше... кого не жалко подвести под возможный гнев. Или нет, пусть этот, кого не слишком жалко, сам испросит у батюшки аудиенции.

Близкая опасность прочищает разум. Об этом многие говорили, а вот канцлер неоднократно наблюдал. Вот и теперь страх ненадолго, но прочистил разум цесаревича, позволив тому сложить два и два, после чего найти из всех вариантов не самый глупый. Но и не самый лучший, особенно учитывая сложность рисуемой картины.

– Его императорское величество уже знает о возможной угрозе такого брака. Если не случится чего-либо неожиданного, за время поездки в Пруссию между ним и вашим братом состоится разговор, в котором это будет затронуто. Дело в том, что император ещё не решил, выгодна ли возможность такого брака, нужен ли ему действительно близкий и прочный союз не с Американской империей, а с семьёй Станичей.

Горчаков переворачивал рубашкой вниз ту часть карт, кои не стоило держать в секрете ото всех. Тем более от того, перед кем следовало предстать в образе советника мудрого, но всецело преданного.

Желаемое получалось. Да и проговорить вслух хотя бы некоторую часть из того, что и ему самому не давало спокойно спать, тоже не являлось лишним. Канцлер пытался понять, чем руководствуется император, откладывая до поры вопрос о наметившейся и всё усиливающейся привязанности великого князя к американской экстравагантной особе.

Выгода или вред? Вред или выгода? Александр Михайлович метался от одного к другому, не в силах принять окончательное решение. Но на всякий случай окружил доверенными людьми первую любовь Александра, Марию Элимовну Мещерскую. Вдруг да пригодится возможность нашептать фрейлине на ушко ту или иную мысль, которую та сможет донести до привязчивого великого князя. Всё это, пусть очень смягчённо, с купюрами, канцлер доводил до цесаревича, растолковывая тому, совсем не сведущему в интригах, сильные и слабые места его младшего брата. Братской любви, к слову сказать, у наследника заметно поубавилось. Точнее она и вовсе почти исчезла. Это опять же было полезно для старого интригана и царедворца в канцлерском чине.

– Хорошо, Александр Михайлович, вам я доверяю, – кивнул малость успокоившийся наследник. – Пускай отец сам разберётся с амурами Сашки, а мы посмотрим. Лучше посоветуйте насчёт той самой «партии мира»! Вы сказали слово, но и только.

– Перейду и к делу. Либеральная профессура и некоторые юристы уже у вас в кармане. Это хорошо, но мало. Обратите внимание на фрондирующих губернаторов и их «вице». Таковых немного, но постаравшись, можно найти несколько любопытных персоналий. Граф Игнатьев вскорости будет менять многих по дипломатическому ведомству. Часть после подобного обязательно ушла бы в отставку, но в моих силах отговорить их от этого. Даже на менее значимых должностях они продолжат оставаться полезными, и вы сможете держать руку на пульсе внешней политики империи.

– Знания, но не сила...

Горчаков, даже не вставая, ухитрился изобразить поклон и согласие со словами цесаревича. И тут же продолжил развивать свои мысли.

– Начатые государем разные реформации: крестьянская, земельная, судебная и прочие. Сделайте своим девизом слова: «Дайте мне полтора десятилетия мира, и вы не узнаете России!» Сделайте ставку на углублённую аграрную реформу, переселение части крестьянства за Урал, на свободные земли. Сделайтесь проводником политики, направленной на смягчение положения инородцев наконец. Мягко, без перегибов, осторожно, следя за реакциями народа и более культурного общества, не говоря уж об аристократии. Этим вы покажете возможность другого пути, того, который связан с мирным развитием империи. Подобное увидят, поймут. А от понимания до принятия путь не столь велик.

Канцлер продолжал говорить, объясняя одно, перескакивая с одной темы на другую, проверяя степень интереса цесаревича, его заинтересованность различными предложениями. В общем, всё было приемлемо, Николай Александрович признавал и принимал необходимость предлагаемых мер. Тем более соглашался стать императором мира, а не войны. Вот что он не понимал, так это постепенно складывающейся обстановки на мировой арене, где намечался очередной кризис. Не сейчас и даже не через пару лет, но серьёзный. Выходом из которого должна была стать исключительно война или сразу несколько войн. А где серьёзная война, там и аннексии с контрибуциями, которые непременно ударят по тем, кто слишком сильно отклонился в сторону мира. Но это он тоже успеет объяснить... если, конечно, нынешний цесаревич продолжит вести себя как должно, то есть слушать старого и мудрого князя.

Глава 10

Ноябрь 1864 г., королевство Пруссия, Потсдам

Воссоединение семьи после довольно долгого перерыва! Никаких шуток, всё взаправду. Дело в том, что супружеская пара из Вильяма Степлтона и Елены Станич наконец-то закончила своё свадебное путешествие по русским – и не только, откровенно говоря – просторам, после чего намеревалась было вернуться в родные имперские края, но... Удачное стечение обстоятельств предоставило Вилли возможность засветиться не просто близ императора Александра II – этих моментов и без того хватало, часть из коих использовалась на все сто – а ещё и попасться на глаза Изабелле Бурбон, Вильгельму Гогенцоллерну и, что ничуть не менее, а то и более важно, самому Отто фон Бисмарку с сопровождением. Сопровождением же взошедшей и продолжающей светить всё ярче звезде германской и не только политики служили обычно Гельмут фон Мольтке, глава Генштаба Пруссии и Альбрехт фон Роон, военный и морской министр Пруссии же.

Последние две персоны были для Вилли как бы не важнее прочих. Что ни говори, но мой друг являлся товарищем военного министра империи, и даже его свадебное путешествие во многом было оформлено как визит в европейские страны для сравнения передовых достижений военной науки и перенимания нужного опыта. Он это понимал и не филонил, постоянно посылая с дипломатической почтой толстенные конверты с отчётами. Понимал, что его натаскивают на то, чтобы не сразу, но и не в совсем уж отдалённом будущем заменить Лероя Уокера. Никто не вечен, ничто не вечно, а разница в возрасте между этими двумя была солидной.

В Бабельсберг я и Мари прибыли ближе к вечеру. Чуток позже ожидаемого, но дороги в это время – даже прусские, вполне себе качественные и благоустроенные – порой могли устроить не самые приятные сюрпризы. В частности, столкновение сразу нескольких экипажей, повлекшее необходимость приведения дороги в порядок. Вроде и мелочь, но осторожность охраны и всё из этого вытекающее поневоле вылилось в полтора часа утерянного времени. Никаких претензий нет и быть не могло, особенно с учётом последних известий об оживившихся в Европе разного рода р-революционерах и прочих бомбистах-анархистах. Пока они ещё не отметились по-настоящему кровавыми акциями, но предпосылки неслабо так настораживали.

Как бы то ни было, но по прибытию в Бабельсберский замок нас встретили так, что я аж малость прифигел. Обычно так встречают если и не коронованных особ, то как минимум членов королевских домов Европы. Я же, равно как и Мари, ни разу не из... Упс! Пока ещё ни разу, но уже в паре лет от сего важного события. Вроде и знаю, понимаю, а из головы в конкретный момент вылетело. Инерция мышления. Та самая, которую вовсю использую для того, чтобы поиметь других, а тут вдруг сам чуть было не нарвался. Хвала богам, что здесь и сейчас не та ситуация, нет ничего принципиально опасного. И всё равно, повод встряхнуться, дабы не расслабляться сверх меры. Найдутся желающие использовать момент «лёгкой растерянности», тут даже сомневаться не приходится. Европа – это вам не Северная Америка вкупе с Южной. Тут совсем другой уровень игры и игроков. Раньше нас ещё воспринимали – по той же самой инерции – как вторичных игроков. Этакую далёкую провинцию, пусть и «подающую надежды». Теперь всё иначе, нас таки да угораздило прорваться аки вляпаться в «высшую лигу». Тут реально серьёзные игры. Самые серьёзные, на манер известной в моём времени/реальности Большой Игры.

Если же отойти от общего и перейти к частному – и тут всё предельно серьёзно. Не только для нас, для всех собравшихся. Чего стоит одно лишь приглашение всех участников встречи не абы куда, а именно в Бабельсберг – любимую резиденцию-дворец самого короля Пруссии, в которой он любил не находиться время от времени, а жить и отдыхать с семьёй. Говорящий такой фактик, однако! Сейчас же ни жены, ни кронпринца здесь не наблюдалось. Исключительно деловая встреча, но деловая на высшем уровне и с предельным уважением к гостям. Прусский порядок во всей своей красе.

Монархи, их свиты... всех нашли где разместить с подобающим положению комфортом. Дворец же, а не просто маленький загородный домик. Меня и родственников – обеих сестёр и мужа Елены – также вниманием не обделили. Просторно, удобно, все рядом. Более того, свиту из «диких» весьма душегубистого вида тоже восприняли, как будто оно так и надо. Ага, особенно О’Рурка с О’Ши – этих двух уже по сути приближённых и доверенных телохранителей, прошедших «Крым и Рым» через всю войну и оставшихся в ближнем кругу после её окончания. Ни разу не интеллектуалы, но знающие жизнь, умеющие стрелять и отрывать головы всем, на кого покажут пальцем. Хорошие такие достоинства, с лихвой перекрывающие некоторые малые недостатки.

Прогуливаться вне дворцовых комнат, как это предлагал Вилли? Нет, оно всё, конечно, неплохо... было бы, будь на дворе несколько иное время года. Ноябрь же! А я слишком привык за прошедшие годы к климату американского юга. Удовольствия мне бы это особого не доставило. Может быть, и уговорили, но пошедший дождик – несильный, но мерзопакостный – поставил много мокрых точек в так толком и не разгоревшемся споре. Прогулки под зонтами точно не вдохновляли ни Мари, ни Елену. Особенно последнюю, которая находилась... в особом состоянии души. Каком? Токсикозном, пусть и в начальной стадии.

Беременность, однако. Опять-таки не новость – Лена писала про своё новое состояние, едва только появились первые признаки. Но то писала, а сейчас я видел это собственными глазами. Слово «видел» тут не совсем корректно, потому как собственно животик-то не вырос, но определённые признаки действительно присутствовали... для намётанного глаза. Сразу скажу – мой таким не являлся. Вот во многом понимаю, но не в признаках беременности. В отличие от той же Марии, которая, пусть сама и не была сколь-либо озабочена такими знаниями, но почему-то влёт определяла. Чисто женское плюс интуиция? Наверняка.

Дождь, невысокая температура, беременная леди. Факторов оказалось «с горкой» для того, чтобы устроиться в гостиной, предварительно приказав слугам разжечь камин, попивать что бог на душу положит, а организм приемлет, да смотреть на пламя сквозь цветные витражи. Благодать! Легко создаётся иллюзия, будто нет вокруг никаких забот и хлопот, а мы, здесь собравшиеся, находимся всего лишь в туристической поездке по европейским достопримечательностям.

– Ну вот мы все и в сборе, – констатировал я очевидный факт. – Все четверо, имеющие явное и кровное отношение к семье Станич.

– Четверо с половиной.

– «Половина» ещё в процессе развития и даже снаружи оказаться не успела, – вернул я назад выданную Мари остроту. Заодно полюбовался на довольное личико Елены, что всегда уступала сестре в умении играть словами. – Так что четверо и точка. Пока четверо. Но радует, что Вилли с Леной не просто так свадебное путешествие длиной в долгие месяцы совершали, но попутно навели мосты с российской аристократией. Заодно кое-кто русский язык улучшил.

Кивает Вилли, глядя на огонь. Кстати, мы сейчас как раз на русском и вели беседу. Акцент – это да, он был жутким и явно останется таковым ещё долгое время. Зато словарный запас и понимание правильного построения фраз шагнули на новый уровень. Это есть хорошо.

– Что ты хочешь добиться на этой встрече, Вик?

– Многого, Лен. Очень многого. Но если удастся получить хотя бы половину – буду просто счастлив.

– Наш братец, кроме всего прочего, обхаживает графа Андраши, суля тому золотые горы и жемчужные берега. Будет пытаться не просто науськать Пруссию на Австрию, но и под шумок расколоть её изнутри, устроить второе венгерское восстание, но ни в коем случае не республиканское.

– «Лоскутная империя» Габсбургов, как старая накрашенная шлюха, лишь мнящая себя неотразимой и желающая продаваться за прежнюю цену, – поморщился я. – Не имея колоний как таковых, австрияки решили вопрос довольно своеобразно.

– Выжимают все соки из чехов, словаков, даже итальянцев, что имели несчастье оказаться втянутыми внутрь их государства как очередные «лоскутки». Это нужно изменить. И отучить Габсбургов продаваться тем, кто нам друзьями точно не станет. Вы же понимаете, о ком я?

Понимают. Все собравшиеся и даже Елена, которая менее прочих вникала в дела политические. Британия и Франция, две империи, одна из которых чуть ли не изначально стала противником Конфедерации, а потом империи. Вторая же, с ней чуть сложнее. Получивший обидный для него щелчок по носу там, в Мексике, Наполеон II уже злобно фыркал в сторону Ричмонда. А уж после создания союза с Россией и Испанией с наступившей денонсацией Парижского трактата... Восстановление русского флота на Чёрном море априори означало возобновление давления на Османскую империю, с которой французы цацкались вот уже далеко не первый век. В моих же планах было расчленение и постепенное поглощение этой азиатской заразы в качестве колоний... Да кого угодно, лишь бы с гарантией невосстановления этого «чудовища Франкенштейна в чалме и халате». Франция же в положении сильного и опасного государства была преградой. Следовательно... Правильно, нуждалась в качественном кровопускании. Но в правильном, а не в том, которое случилось в известной мне истории, приведшей к крушению династии Бонапартов и появлению – точнее очередной вспышке – республиканской заразы, да ещё осложнённой первыми симптомами красножопой коммунистической чумы.

Партия, конечно, была рассчитана на долгие годы, может даже на десяток с лишним лет, но сначала требовалось воспользоваться грызнёй Пруссии и Австрии за лидерство в германском мире. Пруссию, при грамотном использовании имеющихся карт, реально было пристегнуть, пусть даже временно, к интересам России и Американской империи. Австрию? Вот это даже не смешно. Слишком большие завязки с Британией, давняя склонность искать и находить общий язык с турецкой верхушкой, осложнённая опаской получить по рогам и со стороны Стамбула. Так что «скрипач не нужен». Отсюда и интерес к Дьюла Андраши – этому венгерскому революционеру и дипломату. Был бы он кем-то вроде Гарибальди, я бы не рискнул. Но граф, аристо, к тому же не подверженный республиканской чуме – совсем другое дело. Такой вполне мог стать символом очередного восстания за независимость от Австрии... в подходящий момент.

Примерно так я и раскладывал троим слушателям, ничуть не стесняясь в выражениях, благо уж тут таиться не стоило. Секретов нет... за исключением единственного, то есть моего настоящего происхождения.

– Звучит всё хорошо, но голос у тебя обеспокоенный, – подметил Степлтон и бы прав. – Чего опасаешься, Виктор?

– Не чего, а кого. Отто фон Бисмарка, который нынче один из умнейших и проницательнейших людей Европы, к тому же прошедший обучение у небезызвестного нам князя Горчакова. Касаемо Австрии у нас с ним намечаются... разногласия.

– Какие именно, братик? – навострила ушки Мария. – Мы же с тобой ещё недавно говорили, ты утверждал, что Пруссии необходимо показательно растоптать Австрию, оторвать от неё несколько кусков и унижением этим перетащить на свою сторону мелкие германские государства.

– Бисмарк хочет пройтись по тонкому канату. Унизить, но не до конца. Ослабить, но не развалить. Австрия для него – не столько необходимая для величия Пруссии жертва, сколько будущий младший партнёр, почти вассал. Он хочет именно этого. Потому и попытается выскользнуть из дружеских объятий Александра II, да и наши предложения тоже постарается свести к чему-то малому и незначительному.

Ошибиться в расчётах я практически не опасался. Такая махина, как Отто фон Бисмарк, не мог резко и внезапно изменить свои цели, известные мне, как и любому человеку, интересовавшемуся историей. Возвеличивание Пруссии, затем создание Германии вокруг стального прусского ядра. Неизменность!

Германия действительно была необходима. Хотя бы для сдерживания Франции и внушения опаски Британской империи. Только вот создавать «молодого и голодного монстра» посреди Европы, да ещё ведущего не урезанную Австрию на цепи и в надёжном шипованном наморднике – увольте, подобное точно станет перебором. Всё хорошо в меру.

– Сложно тебе придётся – убеждать Бисмарка. По твоим же словам!

Опять Мария язвит. Ничего, пускай. У неё это если и не в крови, то в ядре личности. Зародилось, укоренилось, да и длительное общение с циничным мной всячески поспособствовало.

– Не его, а короля Вильгельма и, может быть, военного министра с главой прусского генштаба. Сообща они нагнут дипломатию в лице уважаемого Отто.

– Пошляк ты, дорогой братец!

– В том числе на том и держимся, Мари. Не только и не столько, но и сие немаловажно. Да и тебе, кстати, от толики малопристойного по меркам всяких разных не отмахаться. Помнишь одного великого князя? Он, я уверен, про тебя не позабыл.

Глазки к потолку и обречённый стон. Дескать, ну за что мне столь постоянные напоминания об обычном увлечении, которое сама сестрица закрутила без особых мыслей и без опасений возможных последствий. Елена с Вильямом довольно улыбались, тоже будучи в курсе случившегося и возможных вариантов развития событий.

– Испания. Вик, ты про королеву Изабеллу не забыл?

– Помню. Но эту даму европейские дела слабо волнуют, в отличие от колониальных. Колонии тоже придётся обсуждать. На самом деле, они нужны всем, пусть некоторые из собравшихся и будут пытаться изображать, будто в них не нуждаются.

– У пруссаков иные первоочередные задачи.

– Главное слово тут именно «первоочередные», Мари. Бисмарка колониями соблазнить сложно, а вот у генералов и особенно короля глазки-то загорятся при описании редких товаров, тёплых краёв и ласкового моря. Флот опять же... торговля. Тут ещё надо будет как следует обдумать.

Думать никогда не вредно. В том числе о делах испанских, точнее, о всё увеличивающихся аппетитах Изабеллы. Укротить их в принципе не реально, можно лишь перенаправить. С одной части бывших колоний на другую, пусть кажущуюся менее вкусной, но и не грозящей расстройством пищеварения или вообще заворотом кишок от банального пережора.

Посмотрим, как оно завтра будет, на первой действительно важной встрече с участием всех прибывших в Бабельсберг заинтересованных сторон. Пока же посидим, языки почешем на различные темы, деловые и не слишком. По Елене серьёзно соскучиться успел, да и Вильям тоже человек ни разу не чужой. Скучно по-любому не будет, гарантия!

* * *

Явление Христа бурому медведю... Только «христов было много», если так можно выразиться. К чему это я? Исключительно к торжественно важному появлению собравшихся в обеденном зале дворца, ведь именно за столом, во время обеда, было решено начать важный для всех разговор. Кем решено? Да всеми, ещё вчера вечером, ближе к ночи, да сегодня с утра. Александр II со своим сыном уже успели не одним словом перемолвиться и со мной и, что особо касалось Александра Александровича, с Марией.

Забавная картина была, откровенно говоря. Великий князь забавно изображал пословицу «и хочется, и колется». Явно не то папа-император, не то и другие советники-доброжелатели успели как следует просветить юношу относительно всех милых и не очень особенностей сестры. Отсюда и реакция. С другой стороны, ни малейших попыток прекращения общения я не наблюдал. Поздравить Мари или посочувствовать? Скорее всего, то и другое одновременно, как и в подобных неоднозначных ситуациях. Ай, сама виновата! Думать надо, кого трахаешь, чтоб потом последствия не расхлёбывать.

Не этими двумя едиными. Пруссаки во главе со своим королём. Сам по себе Вильгельм Гогенцоллерн был человеком не самым выдающимся. Сидеть на престоле мог, советников слушать и правильно воспринимать... это раз на раз не приходилось. По сути лишь с появлением близ него Отто фон Бисмарка накопленный потенциал королевства стал использоваться как подобает, а не уходить, что называется, «в свисток». Зато за что Бисмарку отдельное спасибо, так это за «живительную инъекцию», пробудившую в старине Вильгельме дух предков. Ту самую «сумрачную тевтонскую ярость» и жажду завоеваний. До такой степени пробудившую, что теперь прусского короля требовалось не подталкивать, а скорее уж останавливать. В знакомой мне истории Бисмарк буквально костьми ложился, чтобы удержать монарха сперва от полного разгрома Австрии, затем от заглатывания чрезмерно большого куска германских земель. Потом ещё и в войне с Францией одёргивал, здраво оценивая реакцию иных сильных держав на результаты военной кампании.

М-да, слабое звено тут как раз король, но не его канцлер. Естественные реакции прусских хищников надобно учитывать. И использовать в собственных интересах, просто направляя в нужное русло. Пока «тевтонский гений» сумрачно пережёвывает очередной кусок добычи – он относительно безопасен. А кого тевтонам ЖРАТЬ – этих идей есть у меня, причём в большом количестве. Уверен, что как Вильгельм Гогенцоллерн, так и большая часть его окружения будут дюже довольны. Ну, помимо Отто фон Бисмарка, само собой разумеется. «Железный канцлер» умён до неприличия и столь же хитёр. Ох как хотелось бы видеть его в качестве союзника! Постоянного, а не ситуативного. Увы и ах, но этот человек союзен только и исключительно самому себе.

Встреча с Отто фон Бисмарком утром была... Прикосновение к легенде, больше и сказать нечего! Де-факто величайший дипломат XIX века, да и в XX конкурентов не скажу, что можно было найти, не натягивая сову на глобус. И вот эта самая легенда взирала на меня и моих спутников с этаким оценивающим прищуром. Смотрела, поправляла усы и осведомлялась на хорошем русском языке относительно здоровья, совершённого путешествия и всего прилагающегося. М-да, то ещё ощущение. Впрочем, ощущение не мешало как отвечать, так и прощупывать обстановку на предмет намерений прусской стороны относительно германских планов и не только их. Бисмарк сказал лишь то, что хотел сказать, но умному было достаточно. Для чего? Понимания, что «железному канцлеру» нужен от союзного блока перво-наперво благожелательный нейтралитет в межгерманских разборках. Ну и демонстрация угрозы в адрес Австрийской империи, дабы та, опасаясь открытия второго фронта, не смогла бросить все резервы на противостояние прусской военной машине. Ну и от продолжения военно-технического сотрудничества канцлер совсем не желал отказываться. Что прусский Генштаб, что лично военный министр как следует распробовали как новинки стрелкового вооружения, так и – не сами пока, но посредством военного атташе при посольстве – убедились в высочайшем на сегодняшний день качестве флота Американской империи. Хотели, так сказать, перенимать опыт, будучи готовыми неплохо заплатить за доступ к технологиям. Только вот деньги – это не та плата, которая в подобных случаях оправдывала затраты. Совсем не та.

Что до Изабеллы, то испанка – это отдельная песня, при прослушивании которой хотелось порой выматериться. Или нет, не порой, а чуть ли не постоянно. Ничего удивительного в том, что в истории моего мира эта сеньора слетела с трона при первом же по-настоящему серьёзном кризисе, лишившись поддержки тех опор трона, которые, по существу, и занимались политикой, делая так, что королева считала их решения своими.

Кем были эти двое? Леопольд О’Доннел и Рамон Мария Нарваес. Периодически порыкивая в сторону друг друга, на деле сии персоны жонглировали испанскими партиями, искусственно сменяя друг друга, тем самым создавая у кортесов и народа в целом иллюзию яркой и отчаянной политической борьбы. Прошлое, очень даже буйное и кровавое у обоих, давало все основания так думать.

Тогда у Изабеллы было две опоры. Сейчас добавилась третья, в лице маршала и вице-короля Прима. Что О’Доннел, что Нарваес благоразумно не стали пытаться скушать возможного конкурента, отдав тому на откуп дела колониальные, а сами укрепляя своё положение в метрополии. Умно, ничего не скажешь. К слову сказать, сейчас во главе правительства стоял именно Нарваес, потому именно его персона и сопровождала Изабеллу сюда, в Бабельсбергский дворец. Ну не хотел он оставлять королеву без присмотра, а присутствие рядом с эмоциональной и местами взбалмошной испанкой как бы находящегося в оппозиции О’Доннела было бы не совсем правильно понято большей частью кортесов, этого испанского парламента. Не говоря уж об избирателях, играющих некоторую роль даже в условиях монархии. Конституционной, что характерно.

Разговаривать с испанской королевой было реально сложно. О нет, никакой враждебности и в помине не было! Напротив, полнейшая доброжелательность ко мне и семейству, множество помпезных фраз и обещаний длить и углублять состоявшийся и уже принесший столь ощутимые плоды союз. А в противовес – разговоры о том, что познавшая сладкий вкус побед могучая испанская армия должна напомнить кое-кому, что независимость можно как достигнуть, как и потерять. Особенно тем, кто даже мирный договор заключить не позаботился. Выходило, что Изабелла действительно нацелилась на возврат под власть короны Перу, выбрав тем самым наиболее заманчивую, но весьма опасную цель. Те самые глаза больше желудка, ага!

Вот с таким «багажом» и собрались в обеденном зале. Небольшом, в котором стол был рассчитан предельно на пару десятков человек. Меня устраивало буквально всё: состав присутствующих, атмосфера, меню... за исключением слуг. Об их профессионализме речи не шло, он, понятное дело, был на высоте. Беспокоило иное – уши лакеев частенько слышат то, чего слышать им не положено. Оттого у нас в Ричмонде как-то изначально привыкли обсуждать дела совсем за закрытыми дверями. Слуги, они слуги и есть, ждать от них настоящей преданности... неразумно. Редкие исключения лишь подтверждали правило.

Впрочем, здесь и сейчас ситуация сложилась несколько иная. Даже если кто-то из то появляющихся, то исчезающих дворцовой прислуги и услышит что-либо, и это самое услышанное окажется переданным кому не надо... И что с того? Не скажу за Александра II и Вильгельма Гогенцоллерна, но вот факт, что «тайны мадридского двора» ни разу не тайны – в этом реально сомневаться не приходилось. Текло оттуда, словно из типичного такого решета. Вот и какой смысл надеяться скрыть что-либо? Именно. Потому настоящие секреты должны были оставаться таковыми, а разговор... многое можно было и приоткрыть, в том числе для поощрительных пинков противникам.

Одно блюдо сменялось другим, а разговор пока шёл о несущественных мелочах вроде минувших сражений в выигранной Пруссией и союзной ей Австрией войне. Но от войны как-то перескочили на политику германских государств, общей точкой имевшую бундестаг Германского союза – этого весьма рыхлого объединения, куда входили все германские государства, включая Пруссию и особенно Австрию. Именно последняя всячески подчёркивала там свою лидирующую роль, вызывая вполне естественное возмущение многих прусских генералов и дипломатов. Бисмарк тоже отметился в этом, месте, называя оное...

– Вы правильно в своё время заметили, Бисмарк, что бундестаг Германского союза давно уже стал «лисятником, где нечем дышать от вони». Проблема лишь в том, что большая часть германских государей настолько привыкла к подобному «аромату», что ничего другого и представить себе не в состоянии. Однако после победоносной войны, большая часть которой легла на плечи доблестных прусских войск... не пора ли проветрить «лисятник», запустив туда либо свежий воздух, либо нескольких проголодавшихся такс?

– Какая милая привычка называть вещи своими именами, – Изабелла, обмахнувшись ненадолго раскрытым веером, ибо в зале было хорошо так натоплено, вновь закрыла его. – Виктор, вы очаровательно практичны!

– Без практичности сложно приходится в наших краях. То янки с их бесцеремонностью и склонностью ко всяким там «свободе, равенству и прочему братству», то негры, от своих африканских родичей далеко не отошедшие, очередную пакость устроить попытаются. Вот и образуется привычка находить быстрые и главное эффективные решения. Впрочем, у наших дорогих хозяев я тоже многому научился. Особенно у их не столь и далёких предков, которые во время той же Семилетней войны знали и умели давать отпор австрийским претензиям.

Шпилька, направленная не в сторону Бисмарка, а аккурат в седалище Вильгельма Гогенцоллерна, гордящегося славой предков и особенно Фридриха Великого. Понимающие улыбки графа Игнатьева, Александра II и его сына. Они тоже были сильно заинтересованы в умалении влияния Австрии на европейские дела.

– Вы очень хорошо разделили завоеванное с «союзниками», – мило улыбаясь, выделила последнее слово Мария. – Интересно, понимал ли император Франц-Иосиф, что между ним и полагающимися ему по итогам войны землями расположены земли прусские? И о давнем завете дома Гогенцоллернов явно позабыл. Том самом, согласно которому один раз оказавшееся под властью Пруссии уже не долго из-под неё выходить.

Вильгельм важно так выпрямился, одним своим видом показывая, что они, Гогенцоллерны, именно такие. Роон с Мольтке одобрительно покивали. В то время как Бисмарк бросил короткий взгляд на своего короля... примерно такой, каким взирают родители в сторону своих великовозрастных оболтусов-детей.

– Австрийский канцлер ещё не предлагал вам, Бисмарк, обменять доставшийся Австрии Голштейн на какое-нибудь прусское графство, граничащее с Австрией? – полюбопытствовал Игнатьев. – Если ещё и нет, то обязательно предложит. Франц-Иосиф уже поручил ему это, будучи не полностью доволен итогами войны.

– Я верен заветам дома Гогенцоллернов.

Кратко. Чётко. Результативно. Но граф Игнатьев, как министр иностранных дел Российской империи, имел полный доступ к донесениям разведки, которая доносила много чего интересного. И этим интересным граф – понятное дело, с разрешения своего государя – охотно делился с хозяином дворца и его приближёнными.

– Также Франц-Иосиф хочет слепить антипрусский альянс из тех германских государей, которые либо боятся политических устремлений вашего величества, – слова произносились Игнатьевым, глядя в лицо Вильгельму, – либо считают возможным приращение своих земель за счёт Пруссии.

– Бавария, Саксония, Гессен, – отчеканил Хельмут фон Мольтке, держащий в голове все мыслимые и не очень расклады. – Другие тоже, но они не так опасны. Опасно станет, если Франц-Иосиф «отправится в Каноссу»... в Париж.

– Баланс, уважаемый Хельмут, – язва по имени Мари ручками изобразила качающиеся чаши весов. – Кошмара коалиций в Париже опасаются сильнее прежнего и не станут ввязываться в серьёзную войну... если поймут готовность соседей и не только поддержать естественные стремления Пруссии урезонить не совсем понятные австрийские стремления.

– Внутригерманские дела, Вильгельм, – к месту добавил Александр II. – Хотят вмешаться многие, но не вмешается, никто. Напрямую конечно же. Британия и Франция не желают усиления вашей Пруссии. Мы, – взгляд в мою сторону, затем на королеву Испании, – не позволим им оказать помощь Австрии.

Разжёвывать тут никому не приходилось. Пруссакам было очевидно, что Францию от вмешательства будет удерживать наличие под боком у последней Испании, ну а Британия... Лорды в принципе не любили воевать своими руками. Плюс понимали уязвимость Канады и колоний в Карибском море и не только там. Но и Российскую империю способны были удерживать от прямых действий против Австрии угрозой золотым приискам на Аляске.

Патовое положение? Так, да не совсем. Оставалась возможность накачки прусской армии современным оружием, неплохие шансы на подрыв Австрийской империи изнутри, а ещё была Италия. Та самая, которая до сей поры так и не стала полностью сложившимся государством, но щёлкала зубками – хрупкими, малоопасными, но всё же – на исконно итальянские земли, находящиеся под властью австрийской короны. На эту блесну итальянцев поймать было можно. Если, конечно, приложить подобающие усилия, разжигая в далёких потомках римлян страсти по прежнему величию.

За Бисмарком любопытно было наблюдать. Он всячески поддерживал идею по поводу привлечения Италии к назревающей войне против Австрии. Благосклонно относился к расширенным закупкам вооружения, даже не пытаясь препятствовать устремлениям Мольтке и Роона. Беспокоило «железного канцлера» иное – твёрдое обещание русского императора своему прусскому дядюшке Вильгельму по поводу того, что Россия непременно сделает для Австрии войну очень неудобной, заставляющей отвлекать немалую часть сил с прусского фронта. Обещал, но вместе с тем уходил от прямого ответа, как именно сие будет организовано. Упоминал лишь то, что для большей эффективности потребуется время – не менее полугода, а желательно и вовсе год с хвостиком.

Более того, как с нашей, так и с российской стороны шло планомерное и последовательное накручивание короля Вильгельма на тему того, что если в случае с Данией умеренность в территориальных приобретениях была оправдана из-за национального состава на оккупированных территориях, то в случае надвигающейся войны с Австрией ситуация совсем иная. Один язык, одна кровь, одна культура. Можно было откусывать действительно большой кусок и вдумчиво, со вкусом пережёвывать. Несварение желудка шансов получить почти не имелось. Эту мысль аккуратно так и вкладывали в головы прусского короля, начальника его генштаба и военного министра. Ну а тот факт, что лучшим вариантом окажется выставить Австрию в качестве пусть формального, но агрессора, и говорить не приходилось – Бисмарк знал, как разъярить Франца-Иосифа и его окружение до полной потери здравомыслия и реальной оценки ситуации.

Беспроигрышный расклад! Нуждающийся в скорой войне с Австрией за доминирование в германских делах, Отто фон Бисмарк не мог просто так отмахнуться от тех, кто всяческим образом показывал свою доброжелательность к Пруссии. То есть сам он мог бы, но вот король Вильгельм нет. Рисковать же испортить свои и так не самые простые отношения с монархом «железный канцлер» не осмеливался. Не на пороге ключевых для возвышения родной Пруссии событий. Вот и оставалось ему делать хорошую мину в не до конца понятной игре и готовиться парировать возможные выпады вроде как союзников.

Понятно, что Отто фон Бисмарк отнюдь не собирался швартовать корабль по имени Пруссия у загодя подготовленного причала под благожелательным прицелом орудий береговых крепостей. Его устраивала лишь лидирующая роль, но никак не подчинённая. Более того, тонкий и изощрённый дипломат видел большую часть подводных камней, стремясь их избегать. Мешать ему в этом? Упаси боги и демоны! Американской и Российской империям необходимо было сильное государство на прусской основе, выступающее противовесом той же Франции. Лично же для Александра II Пруссия была кинжалом, используя который можно было поразить унизивших его во время Крымской войны Франца-Иосифа и Наполеона III. Конечно, имелся ещё один враг, королева Виктория, но император Всероссийский понимал, что пока не время. Возможностей... не имелось.

Понимаю. Всячески разделяю. Непременно поспособствую. Я ведь помнил про свою истинную суть, отнюдь не собираясь её отбрасывать или даже отодвигать в сторону. Урождён русским, был им, им же и остаюсь, невзирая ни на какие прыжки во времени реальности. И как следует наподдать по заднице тем, кто своими действиями серьёзно так унизил мою родину – это дело святое. Главное в меру, без перегибов. Ибо месть местью, но крушение той же имперской Франции, как случилось в родной реальности, обернулось для мира в целом и России в частности огромными проблемами через несколько десятилетий.

Меж тем не Пруссией и связанными с ней делами едиными. Требовалось урезонить впавшую в раж Изабеллу, желающую продолжить восстановление колониальных владений и выбравшую как следующую цель именно Перу. Подобное вполне могло поставить крест на некоторых наших планах, а значит, требовалось перенаправить кипучую испанскую энергию на несколько иное направление. Тоже колониальное, спору нет, но более... правильное.

– Обсудив высокую политику, стоит перейти к более приземлённым вопросам. Увы, без этой приземлённости никак не получается ни развивать армию с флотом, ни проводить разного рода реформы, ни даже держать в благостном и спокойном состоянии собственных граждан или там подданных.

– Виктор сейчас о деньгах говорит, – стрельнула глазками Елена, нацеливаясь ложечкой на фруктовое желе. – Хочет снова выжать золото из булыжников, но сообща, поскольку один не справится.

Изображаю на лице тоску-печаль. Дескать, недоволен сестрёнкой, язык которой порой вперёд разума работает. Далеко не факт, что этим удастся ввести в заблуждение хотя бы треть присутствующих, но куда ж мы все без прикладного-то лицемерия! Вот и я говорю, что таки да никуда.

– Четыре страны. Это много.

– Очень много, Бисмарк, – согласился с «железным канцлером» Александр II, да и не только он. Просто остальные ограничились кивками или иными жестами. – И трансконтинентальную железную дорогу уже строят, а акции распределены.

– Для разработки приисков тоже не нужны посторонние. Много посторонних, – сын Александра II снова доказывал, что ум передается по наследству... в большинстве случаев. – Нечто на территории Европы?

А вот тут пальцем в небо. Но допущение вполне понятное, учитывая факт нахождения тут представителей трёх сильных европейских государств, одно из которых колониями вовсе не обладало, а второе почти все оные расположило впритык к метрополии.

– Давай, брат, все уже заинтересовались.

– Разве я могу отказать одной из любимых сестёр, Мари? – небольшая пауза и раскрываю карты. – Нет, объект интереса не находится в Европе. Хотя догадка любопытная и могла бы быть верной... в ином случае. Да, есть предложение взять и разделить своего рода «ресурс», «разработка» которого в одиночку ляжет слишком тяжёлым грузом, да и времени потребуется немало. Помимо этого, без участия прекрасной королевы, тут присутствующей, найти подходящий повод будет в разы сложнее.

– И какая из моих бывших колоний таит в своих недрах что-то такое ценное, для добычи чего нужны такие усилия?

Изабелла аж замурлыкала, аж расцвела пуще прежнего, услышав от меня про интерес к какой-то из утерянных Испанией колоний. Невзирая на все свои слабости и недостатки, испанская королева была куда как лучшей правительницей, нежели её предки на несколько поколений. У неё присутствовали хотя бы воля и желание править, в отличие от тех бесхребетных тряпок! Плюс жажда власти и стремление восстановить былую мощь Испании, а не проедать-пропивать-просирать остатки роскоши былой.

– Уверен, что все наслышаны про Суэцкий канал, процесс его строительства. А ещё то, какие прибыли он способен принести владельцам.

Слышали все... в той или иной степени. Только относились с разной степенью скептицизма. Сама идея канала признавалась как перспективная всеми, но вот процесс постройки, постоянно осложняемый египетско-турецкими властями и никчёмностью египетских арабов, используемых как основная рабочая сила... Оно и понятно, ведь Фердинанд де Лессепс, основной идеолог и воплотитель в жизнь этой самой идеи, получил право на постройку канала... десять лет назад. Дата же окончания работ всё сдвигалась и сдвигалась, да и затраты из-за вышеперечисленных факторов перевалили первоначально запланированные минимум в несколько раз. Если мне не изменяла память, открытие канала должно было состояться не то в 1869, не то аж в 1870 году.

Зато технологии строительства были опробованы, а значит реально избежать множества допущенных предшественниками ошибок. Плюс переманивание опытных кадров никто не отменял. Зачем? Вестимо дело, для другого канала, «панамского», который вряд ли будет расположен собственно в Панаме. Да и состав акционеров, понятное дело, не должен быть столь дурацким, как в случае канала Суэцкого. Чуть более половины акций получала французская сторона, около сорока процентов египетская, ну а малые остатки другие страны, которые проявили малый, но всё же интерес. А уж как распределялись акции дальше... Как? Сложным порядком, благодаря которому кто только их не получал. Деловые интересы, мать их за ногу и в сточной трубе шипованным сапогом утрамбовать!

– Бывшие испанские колонии. Суэцкий канал... Узкая часть между Северной и Южной Америками, – «железный канцлер» хоть и корчил скептические гримасы, но суть предложения уловил после первого намёка. – Лессепс уже потратил все двести миллионов франков, объявив о дополнительном облигационном займе. Потратит и его, потом станет просить новые суммы. Бочонок без дна!

– Только вот большая часть трат уходит на подкуп дикарей в Каире и Стамбуле, а ещё на рекламу канала по всем европейским странам. Нам не нужно будет делать ни того, ни другого, ни даже третьего. Бывшая колония Испании может призвать законного монарха, и это будет воспринято европейскими державами достаточно благосклонно. Или вынужденно, но возразить не смогут. Та же Британия...

– Собирается проделать с США как раз этот трюк, – улыбнулся великий князь Александр, подхватывая мысль Мари. – Теперь всё понятно. Корабли военные получат возможность переходить из Атлантического в Тихий океан, минуя огибание мыса Горн. Путь ко многим колониям станет ближе и выгоднее. Большие прибыли.

– Через долгие годы, сын.

– Возможности для нашего флота, которому пора выходить в океаны по-настоящему!

Заспорили Романовы о вопросах связи флота, геополитики и требующихся для подобного финансах. Понимаю, ведь перевооружение армии, экспансия в Среднюю Азию, восстановление флота на Чёрном море – всё это требовало реально больших вложений. Где уж тут найти ещё энное число миллиончиков на прорытие большой такой канавы, соединяющей два океана. Пришлось уже мне напоминать о том, что сперва надо разобраться с территорией, по которой пройдёт будущий канал, а остальное – это уже потом, как минимум через год-другой. Подготовка там, переманивание специалистов, финансовая оценка проекта по самым различным вопросам. А вдобавок...

– Четверть акций каждой из участвующих сторон. Если же кто-то захочет удовлетвориться меньшей долей, то другие выкупают эту самую долю. Таким образом, четверть расходов на канал – это лишь база, которую можно уменьшить в любой момент. Ну а увеличить – сугубо по взаимной договорённости с тем или иным участником. И вот ещё что – никакого расползания акций в частные руки. Только государство, то есть полный, абсолютный контроль. Иначе влезут некоторые из вездесущего Сити или и вовсе какие-нибудь Ротшильды, готовые продать кого и что угодно за несколько лишних ассигнаций.

– Звучит разумно, – согласился Александр II.

– Бывшие земли моих предков, – протянула Изабелла, явно нацеливаясь на торг. – Мне больше нравится цифра «сорок».

– Расходы, ваше величество, – напомнил как о себе, так и о печальном состоянии казны генерал Нарваес. – В стране неспокойно.

Ни разу не секрет и нигде не тайна. Да, победы в Марокко, Мексике и на Гаити поспособствовали укреплению власти Изабеллы. Частично поспособствовали, загнав недовольство в подполье, но не устранив полностью. Требовались деньги, много денег. Те самые доходы с бывших колоний, которые вновь должны были стать таковыми, встроившись в общую экономику. Оттого королева Изабелла и облизывалась на богатое Перу. Богатое, но не способное толком использовать эти самые богатства из-за запредельного уровня казнокрадства. Захват этой бывшей колонии вполне мог не только усилить военно-дипломатическую мощь Испании, но и поставить заплатки на расползающийся бюджет. Тот самый бюджет, который лишь немного поправился прибавкой нескольких мексиканских портов да куском бывшего Гаити, что пристегнули к Санто-Доминго.

Нарваес знал, какими именно словами урезонивать аппетиты своего монарха. Вежливо, мягко, но вместе с тем настойчиво. Да и ворчание Бисмарка, напоминающего королю Вильгельму о том, что первым делом дела австрийские, а уж потом высокие мечты о колониальном могуществе, сыграли свою роль. Как именно? Не удивлюсь, если в шёпоте Нарваеса на ушко Изабелле были и слова о том, что часть доли в канале в будущем вполне можно будет перехватить у Пруссии. Дескать, вон как прусский канцлер скептически настроен относительно вложений в строительство канала, да и военный министр с главой генштаба не сгорают на костре энтузиазма.

Тяжёлая работа, как ни крути! Это я про всю встречу в Бабельсбергском дворце. Всего лишь первая общая встреча, а для нахождения точек соприкосновения и выработки общей политики пусть даже в первом приближении требуется потратить кучу нервов. Это не считая того, что даже после нахождения общих точек последуют утомительнейшие разговоры по поводу уточнения, торговля по мелочам и не только, попытки потянуть одеяло на себя. Плюс прусская сторона, где роль первой скрипки играет Отто фон Бисмарк, будет выскальзывать из наших «тесных, дружеских объятий», куда её всеми силами стараются затащить, пользуясь имеющимися родственными связями Романовых с Гогенцоллернами, а ещё хорошими отношениями между дядей и племянником, то бишь Вильгельмом Гогенцоллерном и Александром II Романовым.

Когда закончился собственно обед, были выпиты чай/кофе и выкурены сигары с сигаретами... наступила пауза. Кто-то отправился отдыхать – Елена по вполне понятной причине – другие воспользовались ситуацией, дабы по душам потолковать с давно не виденными знакомцами. Ни разу не удивлён тому, что Александр Александрович радостно вцепился в Марию и предложил ей прогуляться по аллеям близ дворца, да и вообще показать местные достопримечательности. Не уверен, что он сам их знал, но... повод ничем не хуже прочих, к тому же вполне себе соответствующий этикету. Прусские генералы нашли собеседника в лице Рамона Марии Нарваеса, ну а русский монарх беседовал с прусским, делая вид, что не обращает внимания на строгую «дуэнью» последнего. Правда «дуэнья» была в подкованных сапогах, с усами и имела должность канцлера Пруссии, но кого волнуют такие мелочи, как уже начали говорить в одном забавном портовом городе.

Меня же отловил пусть не канцлер, но находящийся на пути к этой высшей имперской должности. Граф Николай Павлович Игнатьев, панславист, неплохой востоковед, министр иностранных дел Российской империи и просто любопытный человек, с которым мы уже имели честь познакомиться. А поскольку послеобеденное – ну очень послеобеденное, говоря по правде – выдалось тихим, ясным и не по-ноябрьски тёплым, вполне можно было и на свежем воздухе оказаться. Пройтись, подымить неплохим табачком, побеседовать о делах взаимоинтересных. Собственно, это и произошло.

– Вы снова и снова при оружии, Виктор, – не совсем ожидаемо заострил внимание на моей постоянной вооружённости Игнатьев. – Даже там, где полностью безопасно. Дворец оцеплен многочисленной охраной, король Вильгельм понимает всю важность встречи. И то, что найдутся желающие убить некоторых из гостей.

– На богов надейся, а сам не плошай.

– Бога, Виктор. Вы всё же немного ошиблись в пословице моей и ваших предков родины. Или нет?

– Конечно же... нет, – позволяю себе улыбку, потому как разговариваю отнюдь не с врагом и даже не нейтралом, а с почти состоявшимся союзником. Пусть и не во всех делах. – Про моё крайне скептическое отношение ко всем трём ветвям авраамистического культа во всех его вариациях вам, я уверен, уже не раз докладывали. Иначе и быть не могло.

– Но вместе с тем веротерпимость в Ричмонде и не только там многих поражает.

Второй круг разговора. Нет, не круг, но виток спирали. Дела религиозные всё ещё обладали немалым весом. В России особенно со всеми прилагающимися сложностями даже в рамках официального православия, не способного не исходить на гуано в сторону совершенно безобидных староверов, но вместе с тем вполне себе спокойно терпящего более чем агрессивный ислам в кавказских регионах. Парадокс на парадоксе, как ни посмотри. Эх, недостаточно серьёзно их Петр Великий придавил, не окончательно придушила Екатерина, опять же Великая. Ограничили в жажде бесконечного обогащения, вырвали земли с рабами-крепостными, но и только. Стремление без мыла лезть в любую – а не только юных служек и молоденьких монашков – жопу ампутировать покамест так и не удалось.

Скоро стало понятно, к чему именно подбирался Николай Павлович. К возможности ограничения совсем уж мракобесного влияния нынешних церковных иерархов на жизнь тех, кто от них откололся. Если против аристократии они мало что могли сделать – шугали этих клоунов мигом и безвариантно, понимая, к чему подобное может привести – то вот купечеству, мещанам и тем паче простому крестьянству, случись что, приходилось плохо. Целый букет уголовных статей можно было приложить под понятия «вероотступничество» или там «святотатство». А уж в натягивании совы на глобус церковники-авраамиты много веков знали толк! Чего уж, раз порой пытались лезть со своими убогими рылами в дела научные. Того же беднягу Дарвина с его эволюционной теорией охотно сожрали бы заживо, аки маори с Новой Зеландии... тем самым подтвердив своё происхождение от разных там гамадрилов. И не то что я был сторонником его теории – скорее ровно наоборот, – но вместо разумного оппонирования вести себя... М-да, в общем, комментарии тут излишни.

И не Дарвином единым. Чего стоили частенько случающиеся попытки лечить болезни вроде холеры молитвой, не давать соблюдать режим карантина, мешать медицинским исследованиям и даже пытаться устраивать погромы в некоторых лабораториях. Разумеется, это пресекалось властями, но, судя по всему, не так резко и жёстко, как оно требовалось, раз подобные эксцессы повторялись раз за разом. Неудивительно, что идеолог панславизма граф Игнатьев был сильно заинтересован в очистке религиозного аспекта, важного для Российской империи, от скопившегося за долгое время мусора.

– Сигариллу? – поскольку граф отрицательно покачал головой, предпочтя раскурить собственную папиросу, судя по запаху, набитую своеобразной смесью табаков, я ограничился тем, что достал из портсигара лишь одну «курительную палочку». Прикурив же от спички, поинтересовался: – Опять сложности родом из Синода не дают спокойно жить?

– Не из самого Синода. Не только из него, – неожиданно заюлил Игнатьев, у которого, видимо, не получалось подобрать должные слова. – А, да простят меня силы небесные, вы, Виктор, всё равно о наших делах почти всё знаете!

– Всё не всё, а достаточно. Но почему столь яркие и вместе с тем печальные эмоции? Или опять кто-то из духовной верхушки очередное непотребие учинил, как они это очень хорошо умеют?

– И это тоже, – в две затяжки «сжигая» папиросу, граф отбросил окурок и потянулся за новой. – Есть у нас... первенствующий член Синода, если знаете про такое понятие...

– Знаком. Самый главный из лиц именно духовных, но вынужденный подчиняться обер-прокурору Священного Синода и уж тем более монарху, официальному главе церкви. Но для простых попов и прочих монахов именно он «первый после бога». Именно он, случись столь желаемое для всех священнослужителей событие, станет патриархом. Ну или первым кандидатом на сие место. И что же этот ваш митрополит Исидор учинить изволил?

У Игнатьева аж уголок рта дёрнулся в неконтролируемой гримасе, когда я произнёс это имечко. Судя по всему, министр иностранных дел, рафинированный аристократ, очень сильно не любил сего мракобеса из рода потомственных носителей креста и рясы. И ведь было за что. Патологическая склонность к мракобесию и ненависть к науке выделяли Исидора даже на фоне его коллег. Особенно паразит бесновался по поводу исследований в медицинской области, связанных с лечением редких болезней и вакцинами. Ох и бесновался! Собственно, граф это и подтвердил, пусть и в более обтекаемых выражениях:

– Есть в Медико-хирургической академии ученые, исследующие разное, в том числе работу мозга. Важное дело, многим раненным в голову помочь может, как и тем, кто после контузии в себя годами прийти толком не может. А почтенный митрополит на крик изошёл, требуя работы прекратить, всё запретить. Можно было бы уладить как-то, но есть там один доктор медицины, Сеченов его фамилия...

– Иван Михайлович. Ну как же, знаем, – невольно улыбнулся я, вспоминая тут действительно мерзко-мракобесную историю, знакомую в моём родном времени многим интересующимся историей и стыком науки с христианской религией. – Действительно выдающийся учёный, за которым будущее. И что же, ему мешают эти «исидоры»?

– Удивлён, да-с. Не думал, что вы интересуетесь медициной, Виктор.

– Ей не интересуюсь. Просто стремлюсь следить да подающими надежды талантами, не в последнюю очередь русскими. Кровь, она, знаете ли, не водица, Николай Павлович.

Соглашается, кивая, но думает явно о другом. Вторая папироса была сожжена, а вот за третьей граф потянулся было, но решил проявить умеренность.

– Митрополит Исидор имеет большое влияние на других епископов. Он говорит то, о чём те думают, чего желают. А их желания... Если дать им волю, не сдерживать, то из империи побегут учёные, а за ними и другие. Необразованность, фанатичная вера, желание объяснить все собственные беды самым простым образом у многих простых людей – вот что питает подобных Исидору. Синод – это клетка для них. Золотая, но всё равно клетка. Вот они и рычат из-за золотых прутьев. Хотя некоторым их рычание кажется песнями сирен. Отсюда и некоторые печальные случаи. Но я даже не о них.

– Внимательно слушаю вас, Николай Павлович. Разговор действительно становится всё более и более интересным.

– Старообрядцы, беспоповцы и иные ветви случившегося ещё при Алексее Михайловиче раскола. Их куда более миллиона по всей империи, может даже более двух. Притеснения и ограничения к простым русским людям просто ужасают. Достаточно вспомнить лишь о том, что дети старообрядцев чаще всего записываются незаконнорожденными.

– А те же мусульмане вполне себе законными, – подлил я масла в огонь, цинично так усмехаясь. – Зато Исидор наверняка рад-радёшенек. И не только он. Уж простите, граф, но мне невдомёк, почему ваш император не издаст указ об уравнивании в правах старого обряда всех ветвей и нового? Ну или схожий по сути документ, название сути не меняет. Разница столь незначительна для нынешнего уровня развития, что её понимают лишь разные богословы. А простым людям до того и дела большого нет, если, конечно, их не подзуживать и не подталкивать. Но для предотвращения подобного есть не только полиция, но и Третье Отделение.

Возведённые к небу глаза Игнатьева показывали, что сам то он был бы только «за» подобное решение, но не от него подобное зависит. Понятно, нынешний император хоть и запустил целую серию необходимых реформ, но вот дополнительно прижать церковь так и не решился. Или не посчитал это нужным «вот прямо сейчас». Кто знает.

– Вы один из главных идеологов панславизма, граф. Вот и воспользуйтесь этим, применив одно из наиболее сильных средств в своём арсенале – великого князя Александра Александровича. Уверен, он окажется достаточно восприимчивым к разумным доводам. Более миллиона подданных Российской империи, причём далеко не из худших, не в пример разным там дикарям с Кавказа и прочим, от которых одни проблемы и никакого проку. Да и идеи панславизма всем этим... организмам изначально чужеродны сразу по множеству причин. Мы ведь понимаем друг друга, не так ли?

– Я понимаю в этом свой интерес, сопряжённый с немалым риском, – вымолвил дипломат. – А вот ваш... Намереваетесь выдать замуж сестру?

– Она всегда решает сама, я же принципиально не намерен её к чему-либо принуждать. Мне это претит. К тому же Мари и замужество очень слабо сопоставимы. Слишком она свободолюбива, независима, интересуется отнюдь не домашними делами, а своей работой. Особенной работой, попрошу заметить!

– Наслышан.

– Во-от. Потому сильно сомневаюсь, что она променяет любимое занятие на исключительно сибаритствующий образ жизни. Про «золотую клетку» я и вовсе умолчу по причине полной её неприемлемости. Так что вашему государю нет резона беспокоиться относительно моих «особо коварных планов». В отношении связи его сына и моей сестры, разумеется.

– Любопытная оговорка.

Улыбаюсь. Дескать, может, оговорка, а может, совсем даже наоборот, целенаправленная провокация, в которой знают толк многие интриганы. Дипломаты к последним, к слову сказать, тоже ой как относятся.

– Если не сестра, то в таком случае...

– Любопытно, что князь Горчаков стал своего рода наставником цесаревича, – словно бы невзначай я «сменил тему». – Оголтелое франкофильство и прошлые связи с декабристами у одного. Либеральствующее окружение и соответствующие взгляды у другого. Почти идеальное сочетание, радующее некоторых и в то же время весьма настораживающее тех, кто хочет видеть в России союзника в деле удержания мира от сползания в разного типа революции с непередаваемым запахом падали... то есть якобинства и тому подобного.

– Вот оно что, – Игнатьев немного успокоился, видимо, хоть немного поняв ход моих мыслей. Далеко не факт, что поверил, но, по крайней мере, принял за приемлемую теорию. – Память о гражданской войне и том, что к ней привело.

– Можно и так сказать.

А можно и этак. Ведь память-то гораздо более серьёзная и обширная, простирающаяся на полтора века тому вперёд, захватывающая очень поганые времена и события, что привели мир в очень плохое состояние, граничащее с тотальной катастрофой. Было ли нечто удивительное в том, что я делал всё возможное, дабы окончательно избежать любых шансов возврата истории на прежний путь? То-то и оно!

Разговор продолжился. Теперь он был уже несколько более предметным, затрагивающим конкретные действия, связанные с опаской того, что на престол Российской империи может взойти человек, действующий в противовес тому, что строилось сразу несколькими предыдущими монархами. Да и касаемо Горчакова Игнатьев особых иллюзий сроду не питал. Давний соперник, идеологический противник, а вдобавок и личная неприязнь, связанная с покровительственно-пренебрежительным отношением канцлера. Фундамент имелся. Оставалось возвести на нём подобающее ситуации здание.

Интерлюдия

Ноябрь 1864 г., Российская империя, Москва

Ничем не примечательная квартирка в меблированном доме госпожи Тихомировой. Окраина Москвы, тихое место, где обитали большей частью мелкотравчатые чиновники, этакое «крапивное семя». Тут можно было легко затеряться человеку с мало-мальски присутствующими деньгами, умеющему культурно себя вести, прилично одеваться и вообще не выделяться среди местных.

Сейчас в квартире находились именно такие люди. Видом обычные, но на самом деле этот самый вид был лишь для обмана глаз обывателей, а особенно полицейских и агентов Третьего Отделения. Впрочем, последних обмануть было куда сложнее – слишком уж люди из этого ведомства привыкли подмечать самые малозначимые детали, да и многих своих «подопечных» в лицо разучивали. Ранее использовались быстро и мастерски исполняемые работающими на полицию художниками карандашные портретики, теперь их частенько заменяла фотография. Суть же оставалась неизменной... особенно по отношению к тут присутствующим.

Присутствующие, да. Все они были членами Исполнительного комитета организации под названием «Земля и Воля», изначально возникшей под влиянием идей Герцена и Чернышевского. Собственно, именно эти двое и считались чуть ли не иконами сей революционной организации, буквально за несколько лет – а основана она была в 1861 году – на их воззвания и печатаемые за пределами России работы опирались при создании программы организации.

В первый год численность организации росла как на дрожжах, особенно в Москве и Санкт-Петербурге. В столицах численность «кружков» доходила до полутысячи человек в каждом, ну и в крупных городах сотня активных участников отнюдь не являлась редкостью. Подобный резкий рост был связан с тем, что «Земля и Воля» впитывала в себя остатки разгромленных полицией и Третьим Отделением различных революционных обществ, состоящих большей частью из радикально настроенного студенчества. «Библиотека казанских студентов», «Пермско-Казанское тайное общество», «Харьковско-Киевское тайное общество». Тайные... да только не для полиции, которая быстро обнаруживала, а потом с той или иной степенью жёсткости разгоняла оные, арестовывая верхушку, идейных вдохновителей и наиболее активных членов. Правда вот наказание большей частью было... нисколько не пугающим. Ну право слово, можно ли напугать пылающую жаждой пострадать за идею душу всего лишь административной ссылкой? Более того, ссылкой не в снежную Сибирь, где волков хорошо морозить, а всего лишь в провинцию, пусть и глубокую. Вот они и не пугались, стараясь и в глубинке разворачивать новые кружки, взамен разогнанных старых.

«Охранка» умела работать, особенно когда ей не мешали. Оттого всего через год после создания «Земли и Воли» по ней был нанесён серьёзный удар. Одна из «икон» организации, то есть Чернышевский, а заодно с ним Николай Серно-Соловьевич, Писарев и ещё несколько были не просто арестованы, но и приговорены к большим срокам каторги либо тюремного заключения. Иные из числа основателей, такие как Обручев, Слепцов, Утин и прочие, отделались легче – ссылкой в совсем отдалённые уголки империи, но чаще и вовсе пожизненным изгнанием за пределы России с непременным арестом и заключением в крепость в случае возвращения.

Сильный удар оказался, но полностью развалить организацию не получилось. Полумеры, они не настолько действенны, как хотелось бы верить претворяющим их в жизнь. Оставшиеся не под арестом члены «Земли и Воли» стали более осторожными, многие и вовсе перешли на полулегальное, а то и полностью нелегальное положение, поменяв место жительства вкупе с документами. Ведь даже в столицах империи можно было затеряться, если обладать достаточной смекалкой и... средствами. А жертвователей хватало, причём как местных, так и находящихся за границей. Наметилось и сближение «Земли и Воли» с другой революционной организацией – «Московским обществом» Ишутина, куда более энергичным, готовым к более решительным действиям, включающим в себя около тысячи активных членов и сочувствующих революционным идеалам.

А затем случилось Польское восстание. Точнее даже не столько оно само, сколько реакция на него властей. То, что в «Земле и Воле» сперва сочли признаком слабости – ведь восстание же, да причём сильное, «угрожающее основам», способное вынудить абсолютизм к отступлению и смягчению позиций – было утоплено в крови и вывешено «на просушку» в петлях у всех на виду, дабы вразумить особо непонятливых и упорствующих. Оттого стремление некоторых членов организации во главе с дезертировавшим из армии подпоручиком Потебней, создавшим целый «Комитет русских офицеров в Польше», оказать поддержку восставшим окончилось плачевно. Выбор для них был лишь между пулей и петлёй. Пуля, если в бою и наповал. Петля – для сдавшихся или захваченных в живом состоянии. Иначе как предателями таких не считали в свете изменившейся политики Российской империи.

Польское восстание было подавлено быстро и жесточайшим манером. Надежды на вспышки крестьянских восстаний не оправдались. По мнению большей части руководства «Земли и Воли», исключительно из-за того, что не удалось подобрать к их сердцам и душам подходящих ключей. Высокие идеалы либерализма, всеобщего бессословного собрания и прочие были для простого люда малопонятными, неинтересными. Следовательно, требовалось в очередной раз изменить программу «Земли и Воли», которая после печальных итогов польского восстания и очередной стадии арестов и ссылок окончательно слилась с «Московским обществом» Ишутина и вобрала в себя ещё несколько кружков. Вобрав, стала не просто самой крупной, но чуть ли не единственной действительно влиятельной революционной организацией империи. Это несло в себе как возможности, так и риски.

Риски беспокоили членов исполнительного комитета всё сильнее и сильнее. Раз «Земля и Воля» постепенно становилась чуть ли не единственной крупной революционной организацией – власти просто обязаны были бросить на её полный разгром все силы. Или сперва на раскол, а уже потом разгром более мелких осколков. Оттого члены комитета и спешили встроить в свою «партийную программу» новые идеалы, более понятные тем, на кого планировали опереться. Так опереться, чтобы даже после более чем вероятного разгрома «Земли и Воли» в целом её осколки смогли бы вновь собраться воедино, как капли ртути... при первой же удобной возможности.

Идеалы... В сравнении с первоначальным вариантом это было не одним, а сразу несколькими шагами вперёд в не самом ожидаемом направлении. Стремясь заполучить поддержку масс народных, «Земля и Воля» в своём обновлённом и слившемся составе опёрлась на передачу крестьянству земли в равных долях, полное общинное управление той самой землёй, а ещё... Ещё громко так заявила о правах всех входящих в империю наций на самоопределение. Всех наций, включая польскую, кавказские и туркестанские. Подобным ходом... ходами исполнительный комитет надеялся привлечь на свою сторону одновременно крестьянство, едва-едва замиренных поляков и всю ораву инородцев, по существу проживающих в колониях на имперских окраинах. Этим же – а то, что обновленная программа уже стала известна полиции и Третьему Отделению, сомневаться не стоило – организация поставила себя, как это говорилось за океаном, «вне закона».

Аресты уже начались. Точнее сказать, началась очередная их волна, но куда более агрессивная, жестокая. И речь шла уже не только и не столько о высылке, а о приговорах к каторжным работам или заключению в крепости. Члены же «Земли и Воли» вот-вот должны были быть признаны бунтовщиками против Российской империи, желающими разрушить её изнутри и выступающими на стороне «разгромленных польских мятежников» и «немирных горских народов». А такая постановка означала... как бы не виселицы для членов исполнительного комитета и основных идеологов. С виселицами вообще в последние несколько лет куда проще стало, да и революционеров судили более строго, чем раньше. Шла речь даже о том, чтобы вовсе отменить высылку в далёкую и глубокую провинцию, вместо этого просто выбрасывая за пределы империи без права возвращения.

Все всё понимали, осознавали, чувствовали приближающийся разгром. Оттого хотели сделать неожиданный и знаковый ход, который позволил бы организации сохраниться даже в самых сложных условиях. Пусть даже самим членам комитета и пришлось бы покинуть страну. Не всем – некоторые собирались остаться во что бы то ни стало – но некоторым.

Исполнительный комитет заметно обновился в сравнении с первоначальными организаторами. Из того состава остались лишь Василий Курочкин, каким-то чудом сумевший избежать не то что каторги, но и ссылки в места совсем уж отдаленные – запрет пребывания в столицах был несущественной мелочью, к тому же при желании обходимой – да Александр Серно-Соловьевич, родной брат Николая. Этот был приговорён к вечной высылке за пределы Российской империи, но с большим для себя риском ухитрился не просто пересечь границу, а вот уже несколько месяцев пребывать то в подмосковных городах, то в самой Москве. Зато были и новые. Бывший видный деятель «Пермского общества» Александр Воскресенский, бежавший из-под надзора в Екатеринбурге. Отсутствовал заочно приговорённый к смертной казни, а потому скрывающийся то во Франции, то в Швейцарии Николай Утин, тоже с самого начала состоявший в «Земле и Воле», но не входящий в число основателей. Ну и последний член комитета... он присутствовал, да к тому же забирал всё большую власть, опираясь как на собственный «кружок», влившийся в организацию, так и на наиболее радикальных последователей – Николай Андреевич Ишутин. Двадцати четырёх лет от роду, этот молодой человек с фанатично блестящими глазами сильнее многих и многих склонялся одновременно к утопическим идеям и террористическим методам.

Принцип: «Цель оправдывает средства». Название одной из групп внутри собственной организации – «Ад». Действия – помощь в побеге за границу тем участникам польского восстания, которых по тем или иным причинам не повесили и не успели препроводить в «уютные» камеры той или иной крепости. Порой с применением оружия, что давало право «ишутинцам» утверждать, что они поболее прочих готовы нести идеи организации не только словом, но и делом. Что уж говорить о самом Ишутине, который сейчас и склонял остальных членов комитета на свою сторону.

– ...только тактика индивидуального террора, к которой готовы самые верные нашим идеалам люди, способна сотрясти страну. Сотрясти и выбить землю из-под ног сатрапов. И главного сатрапа, который отдает приказы, из-за которого наши братья томятся в камерах, на каторге или просто не могут вернуться в родную страну.

– Если вы говорите про императора, Николай Андреевич, то эти ваши слова, – тут Серно-Соловьевич неопределённо так помахал в воздухе рукой, – вызывают у меня опасения.

– Мы всё же не ученики Мадзини и прочих, – согласно проворчал Курочкин. – И попытка поляков в Нью-Йорке ничем хорошим для них не кончилась.

Зато Воскресенский слушал Ишутина с куда большим интересом, что тот не мог не заметить. Заметив же, продолжал развивать мысль:

– Американское министерство тайной полиции и наши жандармы – их нельзя сравнивать. Охранка только начала учиться тому, что умеют за океаном. Сложно быстро привыкнуть работать по-новому. Но они научатся, и тогда... Тогда будет сложнее! Сейчас мы ещё можем добраться до императора. Несколько людей с револьверами на пути его следования по столице, готовность пожертвовать собой ради будущего, и мы добьёмся успеха.

– Людей нужно готовить, – замялся Воскресенский. – И чтобы рука не дрогнула, когда потребуется направить револьвер на самого помазанника божьего. Прости нам, отец небесный, грехи наши тяжкие.

– Он милостив, он простит, Александр Григорьевич, – перекрестился Курочкин. – Я с болью в сердце, но тоже поддержу нашего юного друга в его жажде пусть и террором, но всеобщее благо принести. Если у него и впрямь есть те, кто готов совершить такое.

Ишутин, вскочивший со стула, едва только услышал, что на его сторону встал и тот, от кого он не сильно этого ожидал, заговорил с ещё большим вдохновением:

– Митя Каракозов, мой брат. Двоюродный, но как родной. Готовый ко всему и подобравший в свою группу ещё трёх юношей. Бывшие студенты, из них один поляк, чьи родственники пострадали при подавлении восстания. Двое других тоже не подведут. Вышли из простого народа, видели всю несправедливость собственными глазами, а потому готовы. На всё готовы. И проверены, крови не убоятся.

– В Петербург для таких проникнуть...

– Документы есть, Александр Александрович, сразу несколько комплектов, – прервал Ишутин сомнения Серно-Соловьевича. – Они и деньги откроют многие пути.

– Если только так... Но, господа, я призываю всех вас к осторожности и готовности покинуть страну. Как только прозвучат выстрелы – тут нас уже ничто не спасёт. И я не про тюрьму.

– Я останусь.

Слова Ишутина никого из присутствующих не удивили. Этот был готов ко всему и даже более, имелось чуть ли не подспудное желание «взойти на Голгофу», принести себя в своеобразную искупительную жертву и тем самым воодушевить других. Но тут уж у каждого свои пути. Это подтвердили и Курочкин с Воскресенским. Первый желал покинуть страну, второй, напротив, желал остаться, что бы ни случилось, хотя и не поддерживал саму идею покушения на императора. А вот остальные поддерживали, пусть кое-кто, а именно Курочкин, с заметной неохотой. Что до отсутствующего Утина, так переданное через Серно-Соловьевича письмо раскрывало его позицию, почти полностью совпадающую с высказанной Ишутиным.

– Большинством голосов, – подвёл итог Серно-Соловьевич. – Да хранит нас всех Господь! Действуйте, Николай.

Эпилог

Декабрь 1864 г., Американская империя, Ричмонд

– Дерьмо!

– Но не такое вонючее, как могло бы оказаться, – философски этак вздохнул Джонни, разливая по стаканам живительные дозы алкоголя. Себе виски, мне и Мари вино. Да, мне тоже, потому как реально в двери чуть было жопа не постучалась. – Выпьем и возблагодарим кто Господа всемогущего, кто иные высшие силы, что и стрелки оказались косорукими, и охранники умелыми.

– А то накрылись бы наши планы, братик.

Произнеся эти слова, Мария цапнула заполненный едва не до краёв бокал и, как только я тоже взял сосуд с влагой живительной и стимулирующей, выцедила его мелкими глотками. Понимаю, нервы. И хорошо ещё, что появившийся на пороге моего кабинета курьер со срочными вестями из-за океана сразу догадался сказать, что не произошло ничего непоправимого. Иначе... Кирпичи откладывать, конечно, не в моих привычках, но нервы всё едино не железные. Практически не пью, но после подобного хоть небольшой глоток стоит сделать. А потом как следует затянуться не сигариллой даже, а сигаркой. Пусть и тоненькой, не особо ядрёной. Ф-фух, отпустило малость.

Что вообще стряслось? Да то, чего я надеялся избежать с учётом всего изменённого в этой ветке истории – покушение на Александра II. Их, покушений, вообще-то много было, а успешным оказалось не то шестое, не то седьмое, но всё равно не ожидал. Не после того, как самодержцу были неоднократно сделаны намёки, что после польских событий и некоторых иных риски повышаются, а учитывая попытку прикончить кого-либо из семьи Романовых в Нью-Йорке, уровень угрозы и вовсе вырос до необходимости вывода средств защиты на новый уровень.

Так ведь нет... То есть не «нет», а «не совсем да». Кое-что охранка императора Всероссийского сделала. Постоянно шерстили крупные города и особенно столицу на предмет нахождения там людей из «чёрного списка». Было увеличено число охраны, причём не абы какой, а в кои-то веки правильно подготавливаемой, готовой стрелять при серьёзном подозрении и закрывать императора своими телами тоже. Фильтрация толпы на маршрутах, которые используются монархом и иными особо охраняемыми лицами, умение выцеплять взглядом вооружённых людей и тем паче бомбистов. Всё это вводилось, пусть пока и на начальных стадиях.

Вводилось и даже помогло. Стрелков было четверо, все они использовали исключительно револьверы, бомбы на сей раз не нашли место в их планах. Всё же бомбисты – это народ особый, с собственным складом ума и где-то даже философией. Их надо подготавливать, натаскивать, да и готовность к многочисленным совсем уж невинным жертвам не каждому даже из числа революционеров-террористов здесь и сейчас переступить удаётся.

Как говорится... стреляли! В обе стороны, поскольку при первом же выстреле и императора прикрыли собственными телами охранники, и стрелять в ответ начали, но уже иные персоны, в задачу которых как раз входило огневое подавление. Двоих на глушняк завалили, а вот двое других живы остались, пусть и изрядно продырявленные. Зато как для длительных, вдумчивых допросов, так и для последующего повешения более чем пригодные. Касаемо жертв... Несколько раненых гражданских, двое убитых, плюс один из Третьего Отделения очень уж неудачно словил пулю в шею. Обильная кровопотеря, заминка с пережимом кровотока... в общем, спасти банально не успели. Остальных же охранников Александра II от действительно серьёзных ранений спасли поддетые под верхнюю одежду стальные панцири. Смех смехом, но от револьверных пуль, да не в упор, вполне себе неплохо спасают. В моей истории доказано тем же Бисмарком, который, попав под обстрел из револьвера, оказался в самом прямом смысле слова «железным канцлером». Пули сплющились о сталь незаметной для стрелка брони и всех проблем – пяток серьёзных синяков и треснувшее ребро.

Искренне надеюсь, что после случившегося покушения Александр II таки да последует всем дружеским советам, а не только касаемо собственно организации охраны. Охрана – это, конечно, хорошо, но и о дополнительной защите забывать не стоит. Это сейчас ему повезло, ведь, прикрытый телохранителями, император Всероссийский практически не пострадал. Пуля в предплечье – право слово, не тот ущерб, который можно считать действительно серьёзным. С другой стороны, предплечье-то не у дяденьки, а своё собственное и болит, я уверен, соответствующе. Боль же, она порой в состоянии прочистить мозги и заставить более серьёзно относиться к угрозам. Впрочем, поживём – увидим.

Гораздо интереснее было другое – кто именно организовал это самое покушение. Даже в этом послании, отправленном буквально «с пылу, с жару», – был приложен экстракт первого допроса парочки выживших террористов – неких Алексея Оляпкина, из отчисленных на «леность и нехождение в классы» студентов, а также Дмитрия Каракозова.

Дмитрия, мать вашу через глотку до жопы кочергой и привязанной к ней динамитной шашкой, Каракозова! Того самого, известного мне по ещё школьному курсу истории. Того самого, который двоюродный братец другого революционера с террористическим уклоном – Николая Ишутина. Тот Каракозов, который и там стрелял в императора, и тут, шельмец такой, отметился тем же самым «подвигом». Только тут покушение оказалось куда как лучше спланировано, использовалась крепко сбитая группа, к тому же успевшая «кровушки отведать». И всё равно – попался! Только здесь ему не там, хрена с два у него выйдет отделаться простым повешеньем, тихим и скромным. Не-ет, здесь этот паразит потянет за собой и братца двоюродного – кстати, одного из членов исполнительного комитета «Земли и Воли», куда более серьёзной и опасной в здешних раскладах организации – да и остальных «комитетчиков» вкупе с прочими функционерами и идеологами. Большой и, что немаловажно, открытый процесс над революционерами-террористами – как раз то, что доктор прописал для укрепления монархической власти в России. Если, конечно, правильно разыграть оказавшиеся на руке карты. А они, карты, очень уж хорошо легли!

– Императору Александру II предоставился шанс надолго раздавить всех, кто даже самую малость связан с «Землёй и Волей», – процедил Джонни, как только я изложил то, что считал нужным по поводу прочитанного. – Как его отец использовал «декабристов» для укрепления трона.

– Вешать многих и не нужно, только их исполнительный комитет, может ещё с десяток, – аж зажмурившись от представления шикарных перспектив, проговорила-пропела Мария. – Попытка убить «помазанника Божия» – это противопоставит революционеров многим и особенно простому народу, который они якобы защищают. Народ, он ведь шибко религиозен. Верует в сакральную силу государя, его связь с Богом и ещё эта... богоизбранность. На этом можно многого добиться!

– Вот и донеси мысль до своего обожателя. После очередной встречи императорский сынок ещё больше воспылал, хотя и пытается скрыть.

– Ты-то откуда знаешь?

– Вик поделился мыслями, – невозмутимо пожал плечами Джонни. – Не мог же он не оставить без внимания происходящее вокруг любимой сестры.

И взгляд. Два взгляда, чтоб их обоих! Тоже мне, нашли, понимаешь, третейского судью. Я не он и становиться оным ни разу не собираюсь, и без того дел по горло. Касаемо же сложных подходов Александра к сестре – и хочется, и опаска, и папа-император временно отстранился, заняв выжидающую позицию, – пускай старается. Мари я знаю очень хорошо, а ещё я ей верю, одной из немногих в мире. Следовательно, знаю, что эта натура ни разу не влюбчивая и вообще семья в нынешнем составе – я да Елена плюс её не родившийся пока ребёнок – для сестры важнее прочего. Остальные – в лучшем случае вторично и требует тщательного, не в один год изучения... на предмет встраивания в уже имеющийся узкий круг со всеми сопутствующими факторами. Дескать, хочешь сюда? Тогда будь любезен соответствовать и плевать на всякие там сопутствующие обстоятельства. Так что нет, беспокойства ноль. Да и вообще, если Мари придёт в голову послать ухажёра – единственное, что попрошу, так это сделать процесс отфутболивания предельно вежливым и деликатным. Ничего больше.

Пока пришлось временно отставить в сторону пикировку этих двух оболтусов, перейдя к иной теме, которая, к слову сказать, всего час назад считалась основной. Какой именно? Таки да начавшейся заварушке в Южной Африке, где лейтенант-губернатор Наталя, самка собаки зверохитрая, сумел натравить на буров орду зулусов. И нам сейчас предстояло понять, достаточно ли у Преториуса сил, чтобы не просто отбить нападение, но и, перейдя в наступление, размазать дикарей по пустыне тонким слоем. Размазав же, прибрать то, что стоит внимания, а под шумок, воспользовавшись ореолом триумфатора, вновь распространить власть не только на Трансвааль, но и на Оранжевую. Ведь только объединившись, бурские республики способны стать тем, чем должны в свете наших там интересов – достаточно сильным государством, противовесом Британии в отдельно взятой части мира.

Приложение 1. Хронология цикла «Конфедерат»

1854, май – принятие закона Канзаса-Небраски, предоставляющий населению новообразованных территорий самостоятельно решить вопрос с узакониванием или запретом рабовладения.

1855, сентябрь – на территории Канзаса начинаются столкновения со смертельным исходом на идеологической почве между аболиционистами и сторонниками рабства.

1856, январь – президент США Франклин Пирс признает, что ситуация в Канзасе близка к революционной и представляет серьёзную опасность для целостности страны.

1856, 21 мая – отряд южан под командованием шерифа Сэмюэля Джонса нападает на оплот аболиционистов в округе, город Лоуренс.

1856, 24 мая – резня в Потаватоми, штат Канзас, осуществлённая отрядом под командованием фанатика-аболициониста Джона Брауна.

1856, июнь – события в Канзасе перерастают по сути в настоящую гражданскую войну, пусть пока ограниченную территорией Канзаса.

1856, август – отряды южан-добровольцев выбивают возглавляемые Джоном Брауном силы аболиционистов из их главного опорного пункта на территории Канзаса, города Осаватоми.

1856, октябрь – последние серьёзные отряды аболиционистов выдавлены южанами с территории Канзаса. Отдельные вспышки насилия после этого носят неорганизованный, спорадический характер.

1857, 4 марта – 15-м президентом США становится Джеймс Бьюкенен, формально принадлежащий к поддерживаемой южанами Демократической партии, но на деле придерживающийся компромиссной, примирительной политики, которая не устраивала ни одну из сторон. Период временного затишья.

1859, весна – под давлением Конгресса, контролируемого северянами, продавливается конституция, запрещающая рабство на территории Канзаса. Подрыв доверия южных штатов к президенту Бьюкенену, который не предпринял активных действий против этого.

1859, 16–18 октября – попытка захвата группой Дона Брауна арсенала в Харперс-Ферри. Разгром аболиционистов войсками под командованием полковника Роберта Ли.

1859, 2 декабря – казнь Джона Брауна, которого аболиционисты Севера провозгласили своим символом и своего рода «иконой». Раскол между северными и южными штатами становится практически непреодолимым.

1860, май – в тело молодого плантатора-южанина Виктора Станича, родом из Бэйнбриджа, штат Джорджия, попадает личность человека XXI века.

1860, 14 июня – ограбление Виктором Станичем и Джоном Смитом «Национального Городского Банка Нью-Йорка», в результате которого был получен начальный капитал для реализации планов подготовки к войне между Севером и Югом.

1860, июль – прибытие в Бэйнбридж создателя первой магазинной винтовки Кристофера Майнера Спенсера, продавшего патент на своё творение Станичу и согласившегося занять пост главного инженера оружейной фабрики, которую начинали возводить близ города.

1860, сентябрь – из Нью-Йорка приезжают первые наёмники, которые, по планам Станича, должны образовать костяк формируемого им к началу войны подразделения.

1860, октябрь – на оружейной фабрике близ Бэйнбриджа начинается работа над созданием прототипа механического пулемёта (подобие системы «гатлинг»).

1860, 6 ноября – официально состоялись выборы пятнадцатого президента США. Им, как и прогнозировали все понимающие в политике люди, становится Авраам Линкольн, заручившийся поддержкой как Республиканской партии, так и не входящих в оную радикальных аболиционистов. Однако из почти тысячи избирательных округов южных штатов Линкольн побеждает... в двух. Начало массовых выступлений южан, отказывающих в доверии выбранному северянами президенту.

1860, 17 декабря – выход штата Южная Каролина из состава США.

1860, 20 декабря – официальное объявление о сецессии Южной Каролины.

1860, 24 декабря – попытка отряда майора армии США Андерсона перебазироваться в наиболее защищённый из фортов Чарльстонской гавани, расположенный на острове форт Самтер. И последующее уничтожение этого отряда наёмным подразделением под командованием Станича.

1861, 19 января – конституционное собрание в Монтгомери, столице штата Алабама, провозгласившее создание Конфедеративных Штатов Америки в составе Миссисипи, Флориды. Алабамы, Джорджии, Южной Каролины, Луизианы и Техаса. Монтгомери объявляется временной столицей Конфедерации.

1861, 29 января – представители вошедших в Конфедерацию штатов выбирают президентом Джефферсона Дэвиса.

1861, 5 февраля – Джефферсон Дэвис объявляет набор ста тысяч добровольцев в формирующуюся армию Конфедерации.

1861, февраль – получивший звание капитана Станич придаёт отряду наёмников официальный статус, преобразовав его в роту «Дикая стая». Создание на оружейной фабрике прототипа механического пулемёта.

1861, 4 марта – инаугурация Авлаама Линкольна, пятнадцатого президента США.

1861, 10 марта – прокламации Авраама Линкольна о наборе ста пятидесяти тысяч добровольцев в армию США.

1861, 12–17 марта – Виргиния, а затем Северная Каролина, Теннеси и Арканзас объявляют о выходе из состава США и присоединении к Конфедерации. От Виргинии откалывается примерно треть территории, объявляющая о верности США и создании штата Западная Виргиния.

1861, вторая половина марта – на средства Станича и губернатора Южной Каролины Пикенса при содействии генерала Борегара закупаются корабли Британской Ост-Индской компании, которые должны составить основу флота Конфедерации.

1861, 21 апреля – попытка атаки Александрии, городска на южном берегу реки Потомак, 11-м Нью-Йоркским полком «Огненные зуавы». Попавший в организованную «Дикой стаей» засаду полк разгромлен «в ноль», его командир и личный друг президента Линкольна полковник Элмер Эллсворт попадает в плен.

1861, 7 мая – Ричмонд официально становится столицей Конфедерации.

1861, июнь – начало работы «Дикой стаи» против «Подземной железной дороги» – разветвлённой сети аболиционистов на территории Конфедерации. Зарождается будущая тайная полиция КША, пока лишь в качестве части Потомакской армии генерала Борегара.

1861, июль – военным министерством Конфедерации приняты на вооружение магазинные винтовки системы «спенсер» и механические пулемёты.

1861, 15–16 июля – сражения при Булл-Ране между армией США под командованием Ирвина Мак-Дауэлла и армий Потомакской и Шенандоа под формальным командованием генерала Джонстона и фактическим генерала Борегара. После разгрома армии Мак-Дауэлла генерал Джонстон отказывается двинуть войска Конфедерации на столицу США.

1861, конец июля – присвоение Станичу звания полковника, преобразование «Дикой стаи» в отдельную бригаду.

1861, 3 августа – принятие Конгрессом США резолюции Криттендена.

1861, 6–11 августа – выход из состава США и присоединение к Конфедерации штатов Миссури и Кентукки. Отделение поддерживающего федеральную власть Восточного Кентукки.

1861, 16 августа – присоединение к Конфедерации Индейской Территории на правах одного из штатов с уравниванием в правах индейского населения.

1861, конец августа – раскол среди индейских племён. Верховный вождь чероки Джон Росс, которого поддержала малая часть чероки и криков, а также большая половина семинолов, пытается увести своих сторонников в контролируемый США Канзас. Большая часть беглецов уничтожена индейцами, лояльными Конфедерации при поддержке техасских частей. Меньшая во главе с уцелевшим Джоном Россом укрывается на территории Канзаса.

1861, 17 сентября – сражение у границы Миссури и Иллинойса. Генерал Конфедерации Мак-Каллох вытесняет с территории Миссури войска генерала Натаниэля Лайонса, но эта победа признаётся «пирровой». Потери войск Лайонса, отступившего в полном порядке, меньше, чем у двукратно превосходящих его в численности конфедератов.

1861, октябрь – захват одного из резидентов «Подземной железной дороги», выдавшего информацию о подготовке бунта рабов и одного из главных спонсоров – финансиста и политика Джеррита Смита, ранее, наряду с прочими, финансировавшего печально известного Джона Брауна.

1861, 9 ноября – отставка военного министра Лероя Уокера. На его пост президент Дэвис назначает своего давнего знакомого Джуду Бенджамина – личность, не пользующуюся в армии ни малейшим авторитетом.

1861, 21 ноября – Конфедерация получает признание себя в качестве состоявшегося государства от Испании. Франции и Британии в обмен на содействие последним в их интервенции в Мексику. Содействие заключалось в обязательстве обеспечить сухопутную блокаду Мексики со стороны Калифорнии, входящей в состав США.

1861, 8 декабря – высадка пятитысячной группы испано-франко-британских войск в Мексике, в порту Веракрус под общим командованием испанского маршала Хуана Прима.

1861, 13 декабря – для осуществления блокады Мексики со стороны Калифорнии выделена бригада из состава Потомакской армии под командованием Нейтана Смита, «Дикая стая» Станича и «Легион» Уэйда Хэмптона Третьего.

1861, 20–24 декабря – в Ричмонде проходит процесс по делу членов «Подземной железной дороги» и иных аболиционистов, готовивших бунт с привлечением рабов. Помимо прочих, заочно осуждён финансировавший эту затею Джеррит Смит, которому вынесен смертный приговор и объявлено, что любой патриот Конфедерации обязан привести его в исполнение при первой возможности.

1862, 5 января – попытка вторжения в Виргинию корпусов генералов Хейцельмана и Шермана, их столкновение с усиленной бригадой генерала Джексона и последующий откат обратно на территорию США. Запрет от президента Дэвиса выдвинувшемуся было на помощь Борегару развить одержанную победу в полномасштабное наступление.

1862, 11 января – попытка Южной эскадры флота США высадить десант у Порт-Ройала, Южная Каролина, предварительно подавив систему фортов. Сражение с флотом Конфедерации под командованием адмирала Джосайи Тэтнелла закончившееся «вничью». Значительные потери в кораблях с обеих сторон, вынуждающие Конфедерацию временно – до прибытия закупленных в Европе кораблей – сосредоточиться исключительно на защите собственных портов.

1862, 27 января – переговоры с лидером «Церкви Иисуса Христа Святых последних дней» (мормонов) Бригамом Янгом, проведённые Станичем от имени командующего Потомакской армией Борегара. Предварительная договорённость о выходе мормонов из состава США и провозглашение ими независимого государства Дезерет, союзного Конфедерации.

1862, 9–10 февраля – сражение при Фолсом-Лэйк, Калифорния. Капитуляция генерала Ричардсона с условием, что его и других сдавшихся отпускают по домам «под подписку» о неучастии в дальнейших военных действиях, с сохранением личного оружия офицеров.

1862, 12 февраля – в Сакраменто, столице Калифорнии, происходит попытка поднять населении против занывших город войск Конфедерации. При разгоне толпы задержан Томас Старр Кинг – проповедник и одновременно наиболее авторитетный и важны символ федеральной власти в Калифорнии, доверенное лицо Линкольна начиная с его предвыборной кампании, а главное поверенный многих тайн президента.

1862, 14–19 февраля – захват Сан-Франциско, начало изъятия в пользу Конфедерации имущества поддерживающей федеральные власти элиты «золотого штата». Назначение Уэйда Хэмптона Третьего военным губернатором Калифорнии.

1862, 22 февраля – разгром армии Конфедерации при Падьюке, штат Кентукки. Джон Флойд и Гидеон Пиллоу – два генерала-назначенца – после проигранного сражения, сохраняя возможности для сопротивления, сдают в плен генералу США Улиссу Гранту более десяти тысяч солдат своей армии.

1862, 27 февраля – попытка взятия армией Улисса Гранта Форт-Донельсона. Части Конфедерации под командованием генерала Джексона останавливают продвижение Гранта на территорию Теннеси.

1862, 4 марта – убийство на территории США, в собственном доме Джеррита Смита, видного политика и спонсора аболиционистов. Намеренно оставлены доказательства причастности Конфедерации к этой смерти.

1862, март – взятие частями Конфедерации под контроль ключевых городов Калифорнии и границы штата с Мексикой. Перенос столицы Калифорнии в Сан-Франциско. Комбинация по переводу большей части золотодобычи Калифорнии под контроль Станича, Хэмптона и других высших офицеров. Договорённость о сотрудничестве оружейной компании Станича с военным министерством Российской империи о передаче патентов на производство «спенсеров» и механических пулемётов. Передача информации о золотых месторождениях Клондайка и Аляски за долю в акциях образующейся компании.

1862, 18 марта – Выход населённых мормонами территорий из состава США и провозглашение Бригамом Янгом государства под названием Дезерет.

1862, 23 марта – в Мексике войска маршала Хуана Прима начинают осаду Пуэбло, второго по значимости после столицы мексиканского города.

1862, апрель – на оружейных фабриках Станича начинается производство динамита, полученного из уже известного в это время нитроглицерина. Создаются первые «гранаты», обладающие достаточной убойной мощью.

1862, 28 апреля – падение Пуэбло в Мексике.

1862, 12–14 мая – Сражение при Геттисберге. Движущаяся к Гаррисбергу, одному из ключевых железнодорожных узлов, Потомакская армия под командованием Борегара вынуждена остановиться и принять бой, получив сведения о идущей на перехват армии Мак-Клеллана. В результате остатки разгромленной армии Мак-Клеллана откатываются к Вашингтону, на защиту столицы.

1862, 17 мая – четыре бригады из состава Потомакской армии входят в Гаррсберг, где начинается уничтожение ключевого для северян железнодорожного узла.

1862, 21 мая – начало наступления Теннесийской армии генерала Джексона на временно утраченные Конфедерацией территории Кентукки, а также на Западную Виргинию. Отступление бригад Потомакской армии из Гаррисберга, во избежание столкновения с частями генерала Гранта.

1862, 26 мая – встреча Авраама Линкольна с послом Британской империи виконтом Лайонсом. Предварительная договорённость о тайном союзе с лидирующим положением Британии.

1862, 3 июня – удар бригад Эрли и Бэртоу в направлении Чарлстона, Западная Виргиния, с целью соединиться с войсками Теннесийской армии.

1862, 9 июня – неудачное покушение на Борегара и Станича северянами, переодетыми в форму конфедератов.

1862, 12 июня – под давлением генералитета во главе с Борегаром президент Дэвис отправляет в отставку с поста военного министра Джуду Бенджамина и возвращает в министерское кресло Лероя Уокера.

1862, 14 июня – манифест Линкольна об освобождении рабов. Объявление о том, что война с этого дня ведётся не только за восстановление «единства страны», но и за «гражданские права порабощённых с давних времён негров».

1862, 9 июля – войска маршала Прима начинают движения на столицу Мексики, город Мехико. Города Орисаба, Оахака и Акапулько также подконтрольны испанцам войскам, тем самым подтверждая покорность южной части Мексики испано-французским войскам.

1862, июль – предварительные договорённости о проведении мирных переговоров между США и Конфедерацией на территории Кубы с представителями России и Испании.

1862, 23 июля – морское сражение с участием броненосцев на Хэмптонском рейде. Северная эскадра США под флагом адмирала Голдсборо, включающая в себя броненосный отряд из трёх кораблей, совершает попытку прорваться к верфям Портсмута с целью уничтожить их, равно как и береговые форты. Им противостоит броненосная эскадра конфедератов под флагом адмирала Джосайи Тэтнелла из четырёх броненосцев при поддержке мало числа небронированных кораблей. В результате боя уничтожена большая часть небронированных кораблей северян и все их броненосцы, командир броненосного отряда кэптен Марстон оказывается в плену. В эскадре адмирала Тэтнелла один из четырёх броненосцев потоплен, два получили серьёзные повреждения, не допускающие их выход в море. Итог сражения – доказано тотальное превосходство броненосных кораблей, господство на море переходит к флоту Конфедерации.

1862, 3 августа – указ Линкольна о создании «свободных полков», укомплектованных солдатами-неграми и белыми офицерами.

1862, 8 августа – Джефферсон Дэвис увольняет с поста министра финансов Кристофера Меммингера и ставит на его место Джуду Бенджамина.

1862, 15 августа – «бойней у Манассаса» названо сражение, произошедшее у одноимённого города в Виргинии. Армия генерала Гранта, получившая приказ из Вашингтона, была брошена против подготовившихся к наступлению противника и обладающих подавляющим преимуществом в артиллерии частей Потомакской армии. Понеся огромные потери, части армии Гранта откатываются на исходные позиции.

1862, 16 августа – покупка Северной компанией от лица Российской империи у компании Гудзонова залива большей части принадлежащих последней земель, граничащих с российскими владениями на американском континенте. В эту самую покупку входит Клондайк и другие, менее известные золотоносные земли.

1862, 17–20 августа – бросок корпуса генерала Шермана на Винчестер, штат Виргиния, взятие города. Ночная резня гражданских, устроенная неграми «свободных полков». Отступление корпуса Шермана, понявшего, что основной удар в направлении Манассаса закончился разгромом Гранта.

1862, 23 августа – внесение в Конгресс КША «закона о неграх в форме и с оружием в руках» с его незамедлительным утверждением.

1862, 28 августа – договорённость триумвирата (Борегар, Станич, Пикенс) с президентом Дэвисом об уходе того с поста президента и передаче полномочий генералу Борегару.

1862, 30 августа – бегство Джуды Бенджамина в посольство Британской империи.

1862, 5 сентября – выступление Джефферсона Дэвиса на совместном заседании конгрессменов и сенаторов. Официальная передача власти генералу Борегару на срок «до окончания войны с США плюс первый послевоенный год».

1862, 15 сентября – первое заседание нового правительства Конфедерации. Образование министерства тайной полиции под руководством Станича.

1862, 17 сентября – падение Мехико. Войска, остающиеся верными Хуаресу, отступают в северные штаты. Маршалу Хуану Приму присваивается титул вице-короля.

1862, 20 сентября – в Нью-Йорке вспыхивает бунт, подготовленный агентами Конфедерации. Поводом послужила попытка президента Линкольна провести массовый призыв, прежде всего ориентированный на малообеспеченные слои населения, не способные внести «откупной взнос», прописанный в законе как альтернатива.

1862, 24 сентября – в порт Норфолка прибывают корабли из Нью-Йорка с просьбой от «восставших жителей города» о помощи, адресованной правительству Конфедерации и лично генералу Борегару. Для перевозки в Нью-Йорк частей под командованием генерала Ли формируется отряд из транспортных кораблей и прикрывающая их эскадра, в которую, помимо прочих кораблей, включены два броненосца. В Нью-Йорке восставшие против федеральной власти начинают вести городские бои с пока немногочисленными частями федеральной армии.

1862, 1 октября – высадка в порту Нью-Йорка частей Конфедерации под командованием генерала Ли делает взятие города для войск США куда более трудной задачей, чем представлялось сначала. Начало полномасштабных боевых действий со стороны подошедшего днём ранее корпуса генерала Шермана.

1862, 8 октября – начало наступления Калифорнийского и Центрального корпусов Конфедерации на Орегон и Канзас соответственно.

1862, 10 октября – эвакуация правительства Линкольна и его самого в Филадельфию.

1862, 13 октября – предварительные переговоры в Гаване представителей Конфедерации и Испании. Заключение «договора о намерениях» относительно захвата и последующего раздела Гаити, бывшей испанской колонии Сен-Доменг. Собственно вторжение намечено на период после завершения войны между Конфедерацией и США, а также после официального возведения Максимилиана на престол Мексики.

1862, 16 октября – падение Вашингтона. Генерал Томас Джонатан Джексон занимает ключевые здания столицы США.

1862, 18 октября – начало Гаванского конгресса, смещённое на два дня раньше намеченной даты из-за пришедшего известия о падении столицы США.

1862, 26 октября – подписание мирного договора между Конфедерацией и США. Конфедерация получила почти все завоёванные земли, за исключением Вашингтона с землями по северную сторону Потомака и Западной Виргинии. Нью-Йорк также перешёл под власть Конфедерации, но лишился бортов и возможности принимать военные корабли. США обязались заплатить завуалированную контрибуцию, выкупив у Конфедерации всех рабов по обговоренной цене с рассрочкой по времени. Мормонский Дезерет получил независимость, де-факто становясь вассальным Конфедерации государством.

1862, 4 ноября – правитель Конфедерации Борегар соглашается на сделанное императором Александром II предложение о том, чтобы на создаваемом престоле оказался не он сам, а один из представителей дома Романовых, великий князь Владимир Александрович. Главное условие – помолвка и последующая свадьба с Лаурой Борегар, дочерью генерала.

1862, 10 ноября – император Александр II объявляет узкому кругу приближённых о грядущем занятии представителем дома Романовых создаваемой на месте Конфедерации империи. Равно как и о предстоящей денонсации Парижского трактата, опираясь на заключаемый с Испанией и Конфедерацией союз.

1862, 7 декабря – второе неудачное покушение на Виктора Станича. Захваченные исполнители и координаторы покушения даю министерству тайно полиции пройти вдоль нити, ведущий к истинным заказчикам покушений на правителей Конфедерации.

1863, 23 января – начало Польского восстания.

1863, 15 июля – коронация Владимира I Романова, его официальное становление Императором Американским.

1863, 17 октября – на президентских выборах в США побеждает Ганнибал Гэмлин, радикальный аболиционист, бывший вице-президентом при Аврааме Линкольне. Второе место, с не слишком большим отрывом. Занимает представитель Юнионистского Союза, продвигающего идею воссоединения с Британией, генерал Улисс Грант, идущий в связке с генералом Уильямом Текумсе Шерманом.

1863, 16 ноября – дата официального подавления Польского восстания. Все мало-мальски значимые персоны убиты в боях, казнены по приговору военных судов, отправлены на каторгу или скрылись в эмиграции.

1864, январь – закон о предоставлении женщинам права голоса на выборах всех уровней, равно как и иных прав, ранее имеющихся лишь у мужчин.

1864, 2 февраля – начало Второй Шлезвигской войны союза Пруссии и Австрии против Дании за обладание Шлезвигом и Голштейном.

1864, 8 февраля – начало военной операции на Гаити после того, как гаитянские отряды вторгаются на территорию Санто-Доминго, испанской колонии, для поддержки мятежа, устроенного негритянской частью населения колонии.

1864, 12 февраля – после официального призыва испанской короны, Американская империя присоединяется к объявленной Испанией войне с Гаити и высылает «случайно оказавшуюся» в портах Кубы эскадру, равно как и кадровые части (в дополнение к уже присутствующим «добровольцам»).

1864, конец февраля – оккупация всей территории Гаити.

1864, 7 марта – захват при попытке бежать на Ямайку «императора» Гаити Фостена Эли Сулука, он же Фостен I.

1864, 18 марта – достижение тайных договорённостей между Американской и Британской империями по «ирландскому вопросу». Суть её в том, что американская сторона прекращает поддержку фениев на территории Британской империи, в то время как британская сторона прекращает попытки проведения «силовых акций» в отношении значимых персон Американской империи. Также британская сторона не мешает, а местами и помогает организовать эмиграцию недовольного ирландского населения на территорию Американской империи.

1864, конец марта – начало конфликта в США на территории Дакота между индейскими племенами лакота, шайенов, арапахо с одной стороны и федеральными властями с другой из-за претензий строителей дорог на принадлежащие племенам земли. Перерастание конфликта в полноценные военные действия.

1864, апрель – подведение окончательных итогов Гаитянской войны. Исчезновение Гаити с политической карты мира, раздел территории между Испанией и Американской империи. России, как третьему члену союза за «морально-политическую» поддержку передаются Кайемиты – острова близ Гаити, подходящие для создания флотской базы.

1864, конец апреля – начало активной фазы завоевания Российской империи Туркестана, взятие экспедиционным корпусом Черняева Алие-Ата – одной из ключевых крепостей Кокандского ханства.

1864, май – встреча Наполеона III и королевы Виктории в Кале, достижение согласия относительно действий, направленных против Российской империи и её союзников.

1864, 25 мая – взятие генералом Черняевым Чимкента. Тактическая пауза перед дальнейшим наступлением.

1864, 20 июня – начало международного трибунала в Нью-Йорке над властями Гаити. Главные обвиняемые – «император» Гаити Фостен I, президент Фабр Жеффрар и их приближённые.

1864, 23 июня – захват в Нью-Йорке группы польских террористов, намеревавшихся совершить покушение на кого-либо из участников международного трибунала, но в особенности на родного брата императора Владимира I – прибывшего из России великого князя Александра Александровича Романова.

1864, 25 июня – денонсация Парижского трактата о нейтрализации Черного моря и отказа Российской империи от протектората над Валахией. Молдавией и Сербией, вновь выдвигая претензии на влияние в этих землях.

1864, 3 июля – завершение Нью-Йоркского трибунала. В результате которого большая часть правителей Гаити приговорена к смертной казни. Знаковое событие облегчает колониальным державам расширение своих колоний и ставит Американскую империю в выгодное положение «защитника общеевропейских ценностей и интересов».

1864, 14 июля – отставка с поста министра иностранных дел российской империи Горчакова, ему на смену приходит граф Игнатьев, один из ключевых идеологов панславизма.

1964, 24 июня – оставленный с поста министра иностранных дел Горчаков становится «наставником и советником» цесаревича Николая. Это происходит по личной просьбе Александра II, отношения которого со старшим сыном становятся чрезвычайно напряжёнными из-за либеральных убеждений последнего. Вместе с тем назначение выгодно и самому Горчакову и его французским союзникам-покровителям.

1864, 29 июля – завершение Второй Шлезвигской войны уверенной победой австро-прусского альянса. Отторжение от Дании территорий с преимущественно германским населением и их раздел между союзниками. Раздел, сам по себе вызывающий споры заинтересованных сторон.

1864, сентябрь – договорённость Американской империи с Трансваалем о начале поставок вооружений в кредит, а также открытие общей кредитной линии под гарантии долей в разработке золотых и алмазных месторождений, в том числе и на территориях, пока не принадлежащих бурской республике.

1864, ноябрь – отряды союза индейских племен покидают территорию США, получив официальное убежище на территории Американской империи. Вместе с тем у них остаются права на де-факто покинутые земли. Тем самым создаётся очередная «точка напряжённости» в расчёте на будущее.

1864, 20 ноября – встреча в Потсдаме представителей правящих домов Пруссии, России, Испании и Американской империи.

1864, 1 декабря – начало войны между Зулулендом и бурскими республиками, Трансваалем и Оранжевой.

1864, 4 декабря – покушение на Александра II членами революционно-террористической организации «Земля и Воля».

Приложение 2. Глоссарий

Аболиционисты – представители движения за отмену рабства и освобождение рабов. Помимо этой цели всеми силами продвигали равные права для белого населения и представителей иных рас.

Альвенслебенская конвенция – договор между Россией и Пруссией во время Польского восстания. Суть заключалась в том, что российские и прусские отряды могли, преследуя мятежников на своей территории, проникать и на территорию сопредельного государства. Это позволяло, поимо прочего, лучшее координировать совместные действия, не допуская ускользание отрядов общих противников.

Арапахо – индейский народ, земли которого расположены на территории Дакота.

Ассегай (илква) – копьё с широким листовидным наконечником, использующееся зулусами. Укороченные ассегаи также использовались для метания.

Бархатная книга – книги, перечисляющая наиболее знатные боярские и дворянские фамилии России. Изначально составлена в 1687 году, постоянно дополнялась и изменялась.

Бридж – карточная игра с участием четырёх игроков, для которой требуется умение логически мыслить и просчитывать ситуацию.

Буры – южноафриканский субэтнос в составе африканеров, потомки колонистов преимущественно голландского происхождения с примесью германской и французской крови.

Виги – политическая партия, проводящая интересы финансистов и крупных промышленников, поддерживающая либеральную идеологию.

Вторая Опиумная война – война Великобритании и Франции с Цинской империей (Китаем), продолжавшаяся с 1856 по 1860 год. Победа Британии и Франции принесла им огромную контрибуцию, выгодное перенаправление дешёвой китайской рабочей силы, а также значительные территориальные приобретения (Цзюлунский полуостров).

«Вулканик» – неавтоматический десятизарядный пистолет с трубчатым магазином, первый в своем роде прототип, позволявший отойти от револьвера как компактного, многозарядного и скорострельного оружия.

Гриква – смески буров с зулусами или готтентотами.

Гомстеды (закон о гомстедах) – изначально планировался закон, согласно которому каждый совершеннолетний американец мог получить из земель общественного фонда участок земли не более 65 гектаров после уплаты символического сбора в несколько долларов. В основной ветви истории закон вступил в действие в 1863 году. Он автоматически отсекал возможность его использования всеми, кто воевал на стороне Конфедерации, либо иными способами ей содействовал. По Гомстед-акту в США было роздано около 2 миллионов гомстедов общей площадью около 285 миллионов акров (115 миллионов гектаров), что составляло около 12 % территории страны.

Готский альманах – наиболее авторитетный справочник по генеалогии европейской аристократии. Первое издание было выпущено в 1763 году в городе Гота и с тех пор ежегодно обновлялось.

Готтентоты – негритянский народ юга Африки.

Дезерет – самоназвание мормонского государства, возглавляемого их духовным лидером Бригамом Янгом.

Демпинг – продажа товаров или предоставление услуг по искусственно заниженным ценам.

«Доктрина Монро» – принцип разделения мира на европейскую и американскую системы государственного устройства, провозглашение невмешательства США во внутренние дела европейских стран и, соответственно, невмешательства европейских держав во внутренние дела стран Западного полушария.

«Дэрринджер» – класс одно- или двуствольных карманных несамозарядных пистолетов с капсюльным замком. Используются патроны довольно большого калибра, например, 11.2 мм. У двуствольных модификаций запирающий рычаг размещен с правой стороны оружия и при повороте блокирует нижний выступ ствольного блока. Курок открытого типа. Положение бойка меняется за счет специального механизма, позволяя поочередно наносить удар по капсюлю сначала одного ствола, а затем другого.

«За неимением гербовой...» – полное выражение звучит следующим образов: «За неимением гербовой бумаги пишут и на простой». Суть состоит в том, что в Российской империи для составления официальных документов по большей части использовалась так называемая «гербовая бумага», причём своя для тех или иных случаев. Это был довольно удачный аналог взимания платы с населения за некоторые действия и в то же время неплохо ограничивал «бюрократическо-волокитные порывы» любителей множить кучу никчемных бумаг. Ведь за «удовольствие» развести ненужную писанину теперь требовалось платить из собственного кармана. Простая же бумага была вынужденной заменой в серьёзных случаях, когда не имелось другого выхода.

Зулусы – наиболее крупный негритянский народ юга Африки.

«Карлистские войны» – войны за испанский трон между наследниками, начавшиеся в 1833 году после смерти Фердинанда VII.

Коммандер – звание в военно-морском флоте, аналогичное капитану второго ранга.

Коммодор – звание в военно-морском флоте, стоящее выше кэптена, но ниже контр-адмирала.

«Коммутационный платёж» – в США платёж, внеся который, подлежащий призыву человек освобождался от военной службы.

Конформизм – психологическая склонность индивидуума к приспособленчеству при мало-мальски ощутимом на него давлении.

Кохинхина – Вьетнам, французская колония.

Кэптен – звание в военно-морском флоте, аналогичное капитану первого ранга.

Лакота – индейский народ, западная ветвь сиу. Расположение земель – территория Дакота.

Матрилинейный брак – брак, наследование в котором идёт по материнской линии.

Миля – британская и американская единица длины. 1 миля = 8 фурлонгов = 1760 ярдов = 5280 футов = 1609 метров.

Морганатический брак – понятие, введённое в Российской империи и ряде германских монархий для того, чтобы члены правящих домов не заключали браки с собственными подданными. При подобном браке, в котором супруг или супруга более низкого положения не получает такого же высокого социального положения.

«Наполеон» – дульнозарядное 12-дюймовое гладкоствольное орудие, созданное во Франции в 1853 году. Реальная прицельная дальность составляла 750–900 метров.

Нечестивый союз – неестественный альянс между находящимися в состоянии антагонизма сторонами. Как правило, заключается лишь в случае крайней необходимости.

Панславизм – идеология, образовавшаяся в славянских странах, в основе которой лежат идеи о необходимости политического объединения на основе сочетания этнической, культурной и языковой общности. Зародилась и оформилась в конце XVIII века.

Парвеню – выскочка, человек незнатного происхождения, добившийся доступа в аристократическую среду и подражающий аристократам в своем поведении, манерах.

Парижский трактат – договор, подписанный после окончания Крымской войны между Россией и странами коалиции, куда входили пункты о нейтрализации Чёрного моря и лишение России протектората над Сербией, Молдавией и Валахией.

«Паррот» – тип нарезных дульнозарядных орудий калибром от трех до десяти дюймов. Создано в 1860 году. Прицельная дальность – от 1700 метров у трехдюймовок с заметным возрастанием у орудий более крупного калибра. «Парроты» также имели повышенную в сравнении с «наполеонами» пробивную способность.

Партия «незнаек» – партия, стоящая на очень специфических антимигрантских позициях. Её представители выступали за ограничения для всех граждан США, кто не мог доказать английского или шотландского происхождения. Особенно враждебно относились к католикам-ирландцам. Вместе с тем с началом гражданской войны большинство из них оказали поддержку президенту Аврааму Линкольну, тем самым показав, что недавние рабы-негры в качестве граждан им куда более симпатичны, нежели ирландцы, выходцы из германских стран и иные европейцы.

Партия свободы – политическая партия США в 1840–1848 годах, твёрдо стоящая на позициях аболиционизма.

Пиррова победа – победа, доставшаяся чрезмерно дорогой ценой. Порой может стать равной поражению.

«Подземная железная дорога» – тайная структура, существующая в США и осуществлявшая организацию побегов негров-рабов из рабовладельческих штатов Юга на Север. Несомненно, с началом гражданской войны использовалась северянами как шпионская сеть. Имела множество маршрутов переброски людей. «Подземная железная дорога» имела свою иерархию: на ней были свои «кондукторы» (старшие-сопровождающие в группах), «станции» (жильё, предоставляемое сочувствующими для беглых в пути для отдыха и укрытия). Разумеется, это делало «подземку» идеальным инструментом для шпионажа и создания разветвлённой агентурной сети. Наибольшее участие в организации принимали аболиционисты негры и мулаты, а также проповедники и активные участники таких направлений христианства как квакеры и баптисты.

Пуританство – ответвление протестантизма, требующее от последователей вести образ жизни, для которого характерны крайняя строгость нравов и аскетическое ограничение потребностей.

Резолюция Криттендена – заявляла, что война начата США ради объединения страны, и ни в коем случае не ради отмены «экстравагантного института» рабовладения. Резолюция требовала от правительства США не предпринимать действий против института рабства. Однако большинству умеющих здраво мыслить было очевидно, что данный документ составлялся и принимался исключительно для того, чтобы ввести заблуждение часть политиков Конфедерации. Она получила своё название от имени представителя Кентукки, Джона Криттендена.

Реконкиста – в данном контексте действия испанской королевы Изабеллы, направленные на восстановление власти короны над утраченными колониями.

Священный союз – консервативный союз России, Пруссии и Австрии, созданный с целью поддержания установленного на Венском конгрессе 1815 года международного порядка. Впоследствии к нему присоединились все европейские монархи, помимо британского. Важной частью союза являлось подавление революционных настроений, ведущих к свержению монархического строя с заменой оного на республиканский.

Сецессия – выход из состава федеративного государства какой-либо его части или частей.

«Сити» – административно-территориальное образование со статусом «сити», церемониальное графство в центре региона Большой Лондон, историческое ядро Лондона. По сути это крупнейший деловой и финансовый центр в XIX веке. Банкиры и промышленники Британской империи, как раз и имеющие представительство в этом районе, во многом определяли политику империи, имея сильное влияние как на палаты лордов и общин, так и на правящих монархов.

Суфражизм – изначально являлся движением за предоставление женщинам избирательных и иных гражданских прав, уравнивающих их с мужчинами (элементы имущественного права. Права наследования, опеки и т. п.). Однако довольно большая часть лидеров суфражисток на первый план выдвигала равноправие всех народов и рас, тем самым почти полностью становясь идентичными движению аболиционистов.

Табель о рангах – таблица, содержащая перечень соответствий между военными, гражданскими и придворными чинами, ранжированными по 14 классам. Учреждена указом Петра I от 24 января 1722 года. Имела огромное значение, выстраивая чёткую властную иерархию, сглаживая возможные конфликты между различными ветвями карьерной лестницы.

Товарищ министра – в Российской империи аналог заместителя министра.

Тори – в 1860-х годах по факту одно из самоназваний консервативной партии.

Третье Отделение – если точнее, то Третье Отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии – высший орган политической полиции Российской империи, начиная с 1826 года, то есть правления Николая I. В основные задачи Третьего Отделения входил надзор за политически неблагонадёжными лицами и политический сыск. Исполнительным органом Третьего Отделения являлся Отдельный корпус жандармов. Во главе Третьего Отделения стоял шеф жандармов. Как и любое другое отделение императорской канцелярии, Третье Отделение приравнивалось в правах к министерству.

«Туман войны» – термин, введённый в трактате «О войне» Карлом фон Клаузевицем, великим прусским военачальником и военным теоретиком для обозначения недостоверности данных о положении театра военных действий.

«Уитворт» – тип казнозарядного нарезного орудия, на порядок превосходившего по точности все остальные орудия, использовавшиеся в войне Севера и Юга. Также превосходило иные системы по дальности стрельбы. Являлось наиболее эффективным для контрбатарейного огня. Однако в сравнении с «парротами» было не столь эффективным против живой силы.

Унитарианцы – одно из множества ответвлений протестантизма.

Фении – национальное ирландское революционное движение, ставящее своей целью независимость Ирландии от Британской империи. Возникновение спровоцировано «великим голодом» в Ирландии, вина за который большей частью лежала именно на британской короне.

Цесаревич – титул престолонаследника в Российской империи с 1797 года.

Шайены – индейский народ, земли которого расположены на территории Дакота.

«Штат одинокой звезды» – одно из названий Техаса, произошедшее от его флага, на котором, в отличие от флага США, изображена единственная звезда.

Янки – всего слово относилось к уроженцам т. н. «Новой Англии», к вполне конкретной этнокультурной группе, характеризовавшейся не столько диалектом, сколько культурой и образом жизни. Начиная с периода преддверия войны между Севером и Югом употреблялось южанами для обозначения противоборствующей стороны, т. е. по отношению ко всем северянам, и носило пренебрежительный оттенок.

Пролог

Январь 1865 г., Африка, пограничный сектор между республикой Трансвааль и Зулулендом

Война с дикарями всегда отличается от войны с цивилизованным или хотя бы относительно цивилизованным противником. С одной стороны, она гораздо легче сразу по нескольким причинам. Во-первых, технологическое превосходство, то есть более совершенное оружие у одной из сторон, равно как и умение это самое оружие применять. Последнее особенно важно, ведь даже если дикарям попадает в руки – случайно, в результате взятия немногочисленных трофеев или действий третьей стороны – схожее по уровню технологии оружие, так они всё едино не могут толком применить его. Во-вторых, командование, то есть понимание командирами тактики со стратегией, равно как умение рядового состава слушаться приказов, но в нужное время проявлять и должную степень инициативы. Ну и в-третьих, морально-психологическая составляющая. Очень важный фактор, многими недооцениваемый либо переоцениваемый, как бы странно это ни прозвучало. Тут нужно пройти по довольно узкому коридору и лишь при подобном варианте боевой дух будет использован верно, без перегибов в ту или иную сторону.

Но и недостатки при возне с дикарями присутствовали, причём немалые. Для начала никогда не стоило недооценивать тот факт, что зачастую численность подобного противника выходила за все привычные границы... в сравнении с численностью колониальных войск из старушки Европы. Расслабишься, забудешь об этом – и тогда может случиться ситуация вроде той, когда более искусных и умелых воинов просто завалят телами. И уж тем более не стоило хоть каким-то образом доверять дикарям. Любые попытки проявлять подобного рода наивность дорогого стоили – до такой степени, что плата взималась не просто кровью, но сотнями жизней, порой даже женщин и детей.

В бурских республиках хорошо усвоили этот жестокий урок, преподнесённый им неграми в 1838 году, когда инкоси Дингаан, этот верховный правитель зулусов, под видом мирных переговоров заманил в ловушку и убил вместе с довольно большим отрядом Питера Ретифа – одного из предводителей первоначально прибывших в Южную Африку бурских переселенцев.

За Ретифа и прочих буры, конечно, отомстили. Хотя до самого Дингаана добраться не сумели – тот спустя пару лет бежал из своего Зулуленда, после чего был прирезан другим негритянским племенем, в Свазиленде. Зато с тех пор буры крепко-накрепко усвоили урок – неграм доверять нельзя. Вообще нельзя, ни при каких условиях. А все договоры с ними не стоят и клочка бумаги, на которых они написаны... и вообще, если эти блистающие черными задами способны хотя бы по складам читать, что есть большой вопрос без определённого ответа.

После той действительно серьёзной войны столь масштабных сражений не было, хотя мелкие и не очень стычки были постоянным явлением для буров. Можно сказать, подобное было абсолютно естественным и привычным в их восприятии мира. Но теперь... Теперь снова началась действительно настоящая война с зулусами. И на этот раз не «естественного происхождения» – не только этого, – но и связанная с подстрекательством негров аккурат из Наталя, колонии Британской империи.

Первые стычки произошли в начале декабря, а уже через пару недель спешно собранные два малых коммандо буров, пользуясь преимуществами в виде конницы и современного оружия, совершили обходной рейд, выйдя вглубь территории зулусов, где и сумели как следует пострелять, тем самым внося хаос и сумятицу среди дикарей. Более того, выиграли некоторое время на то, чтобы основные силы Трансвааля и Оранжевой сумели отмобилизоваться и как следует подготовиться. Не просто для отражения зулусских орд, но для полноценного наступления вглубь Зулуленда, дабы если и не раздавить голову – она-то была на землях Наталя, – то уж точно обрубить обе руки, да и ноги по возможности.

Тактика и стратегия – то есть именно то, в чём зулусы толком ничего не понимали – должны были стать ключевыми преимуществами в этой войне для буров. И стали, поскольку сработал как отвлекающий маневр тех самых малых коммандо, так и выдвижение коммандо большого. Выдвижение куда и зачем? А вот тут должна была сыграть роль заранее осуществлённая провокация. Чья? Ну уж не патриархальных и донельзя консервативных буров, которые до самого понятия разведки и контрразведки категорически не доросли.

Буры не доросли. А вот недавно образовавшиеся близ президента Трансвааля Мартинуса Вессела Преториуса советники в этом адском вареве бултыхались уже далеко не первый год. Успешно, к слову сказать, бултыхались. Сперва неофициальная тайная полиция Конфедерации, затем официальная, а потом уже полноценное имперское министерство сумело в сжатые сроки готовить людей и затачивать их, как хороший клинок, под ту или иную ситуацию. Сейчас заточили под англо-бурское противостояние. Ну не под зулусов же, право слово! Голозадые негры с копьями и ритуальными плясками в южноафриканской партии были лишь инструментом, но никак не игроком. Ай, да и до полноценной фигуры не дотягивали, оставаясь банальными пешками, которыми можно жертвовать без особых сожалений.

Вот и организовали через негров, находящихся в Трансваале на промежуточном между слугами и рабами положении хорошую такую, качественную утечку информации. Дескать, пока малые бурские отряды наводили панику на зулусских землях, но не могли нанести действительно критический урон по причине малочисленности, готовится полноценное войско, целью которого является нанесение удара по зулусской, с позволения сказать, столице, Булавайо. От Питерсбурга до Булавайо было немногим более пятисот километров – неблизкий путь, верно – но вполне преодолимый, даже если на запряжённых быками фургонах. Фургоны, они ж не просто так, а ещё и для составления оборонительных построений против дикарей, что и было применено в прошлом. Успешно применено, к слову сказать.

Не отреагировать на такое зулусы просто не могли. Уж точно не после того, как им заботливо вбросили слухи о том, что буры на сей раз намерены не останавливаться на полпути, а уничтожить как собственно Булавайо, так и всё, до чего удастся добраться. Ну и то, что буры намерены отловить правителей, Мпанде с Кечвайо, после чего кого-то затравить павианами, а кого-то бросить на поживу гиенам. Вестимо, эти двое ни к гиенам, ни к павианам главным блюдом не хотели, за свою власть тоже реально опасались. А тут ещё и первые попытки наскочить на буров результата не принесли, для полноценного же наступления надо было как следует подготовиться, слушая советы от англичан из Наталя. Только это ж слушать надо, воспринимать и понимать, что им, олухам, правильные вещи советуют, а не стандартную тактику «навалимся всей толпой с потрясанием копьями и дикими завываниями».

Впрочем, бурам и особенно их заокеанским помощникам-консультантам подобное поведение дикарей было исключительно на руку. Особенно главному военному советнику, генералу Читему Уиту из Дикой стаи, прибывшему в Трансвааль через Лоренцу-Маркиш не в одиночку, а во главе пары сотен головорезов из числа гвардейского полка «Тигров». Большей частью из этого полка, поскольку из других «диких» тоже люди присутствовали. Отборные головорезы, малость заскучавшие в последнее время и не удовлетворившиеся небольшой гаитянской историей. Или не попавшие на неё в силу тех или иных уважительных причин.

Две сотни бойцов. Много это или мало? Смотря с какой точки зрения, смотря на каком театре военных действий. Колониальные войны, они, как правило, не чета обычным. Там войска белых людей куда меньше числом, ведь и противостоят несколько другому противнику. И там действительно воюют не числом, но умением. А «дикие» ещё и вооружены были столь серьёзно, что не принимать это во внимание было бы откровенной глупостью. Три десятка пулемётов, готовых к установке хоть обычной, хоть на повозки или фургоны; снайперские винтовки, винтовки системы Спенсера, но с магазином уже не в прикладе, а подствольным, вдобавок отъёмным; динамитные бомбы в чугунном корпусе. Ну и револьверы/пистолеты у каждого, чтобы без оружия на крайний случай, при поломке или утере в бою основного не остаться.

Две сотни. По факту хорошая такая рота со средствами усиления, не больше. Однако если вспомнить, что полный мобилизационный потенциал буров – если бы поставили под ружьё всех мужчин, кроме глубоких стариков и детей – составлял немногим более двадцати тысяч... Вот тут ситуация становилась немного иной. Совсем иной, откровенно говоря. Да и буры, как ни крути, в большинстве своём являлись хорошими стрелками, охотниками, но опытных солдат среди них было маловато. Тех солдат, которые привыкли бы не только гонять негров, но и сражаться с куда более опасным противником, так и вовсе не наблюдалось. Что поделать, такая ситуация сложилась, и в том не было их вины.

Именно поэтому ночью, в разбитом лагере идущего в направлении на Булавайо коммандо под командованием Пауля Крюгера разговаривали трое: собственно Крюгер, а также подвизающиеся в качестве военных советников Читем Уит и Уэйд Хэмптон Четвёртый. Последний, в отличие от Уита, находился в Трансваале не первый месяц и, хоть так и не смог принять бурский образ мыслей и жизни, но немного понимать его научился.

– Патрули заметили зулусов в паре часов их быстрого шага, – озвучил Хэмптон то, что уже не являлось секретом. Однако сразу же после добавил уже собственные мысли: – Если будем сниматься с лагеря неспешно, изобразим поломки нескольких фургонов и ещё что-то подобное – сумеем протянуть время до того, как они на нас «внезапно нападут». Генерал, команданте?

– Что нужно, уже зарыли, – меланхолично ответил Уит, глядя на пламя костра и шевеля веткой прогорающие угли. – Пулемёты проверены, бомбы вынуты из ящиков. А как следует подраться мы, «дикие», всегда готовы.

– Как и «легионеры», – не желал хоть малость уронить честь уже своей гвардейской части Хэмптон, с самого начала войны Севера и Юга состоявший в Легионе своего отца. – А что скажете вы, команданте?

– Сыны избранного Господом народа всегда готовы недрогнувшей рукой поразить выкидышей преисподней, чёрных ликом, словно из адского круга выскочивших.

Крюгер выражался пафосно, тяжеловесно, однако... Для бура, тем более обладающего немалым авторитетом в глазах своих сограждан, это было естественным делом. Что же касается особенностей африканеров, так дикси было к подобному не привыкать – соседство с мормонским Дезеретом способствовало этому как нельзя лучше. Те сектанты, да и эти недалеко ушли. Та же идея о богоизбранности, очередное «единственно верное» толкование Библии, особенности в повседневной жизни и донельзя подозрительное отношение ко всем чужакам. Нужно было принимать это как данность и выстраивать линию поведения, исходя из всего вышеперечисленного, упирая на необходимость взаимовыгодного сотрудничества. Правильно упирая, то есть не стремясь подкапываться под основы их веры и жизненных принципов. Тогда и только тогда успех становился если и не гарантированным, то высоковероятным.

– У вас полторы тысячи стрелков, наших двести солдат, – спокойно произнёс Уит, переводя взгляд с огня на небо с непривычным рисунком звёзд. – Учитывая, что один белый стоит десятка ниггеров... Силы почти равны. Зулусов примерно тысяч семнадцать.

– Гриква, – напомнил генералу о важном факторе Уэйд. – Британцы нашли правильный черпак, чтобы сперва перемешивать, а потом и разливать по ёмкостям это вонючее дерьмо.

Читем Уит лишь поморщился, в то время как Крюгер лишь выпустил из своей трубки облако особо едкого дыма, повергая обоих американцев в тоску и печаль. Оба никак не могли привыкнуть к тому, какой именно жуткий табачище курят в бурских республиках вместо нормальных, качественных сортов.

Касаемо же гриква... это действительно был очень неприятный дополнительный фактор, способный добавить сложностей в предстоящее сражение. Британцы категорически не желали явно показывать своё участие, потому решили загребать жар чужими руками. А поскольку руки зулусов были слишком уж корявые и неумелые, то решили привлечь тех, кто был хоть немного умнее. Тех самых гриква – смесков белых и местных негров разных народностей. Они должны были стать этаким подвесным мостом между британцами и Зулулендом. Благо им было что предложить, пообещать, но далеко не факт, что эти самые обещания потом будут выполнены. Британцы следовали давнему, устойчивому правилу, звучащему следующим образом: «Джентльмен – хозяин своего слова. Может дать, а может и забрать обратно». Стоило добавить, что особенно верным это становилось, когда бритты имели дело с разного рода дикарями. А гриква... те же самые дикари по большому счёту, только цветом не такие чёрные, вот и всё.

Заигрывать с гриква начал ещё Джордж Грей на стыке 50-х и 60-х годов. Будучи тогда губернатором Капской колонии, специально постарался подобрать для их размещения место подальше от белых колонистов – как англичан, так и буров – рассчитывая, что рано или поздно, но их можно будет использовать в интересах империи. Сначала планировалось разместить гриква в качестве пояса безопасности между Наталем и Оранжевой республикой, но тут африканеры сразу почувствовали ни с чем не сравнимый запах дохлой крысы.

Потому их и того, переселили южнее Наталя в окрестности горы Керри, где и образовалось нечто под названием Восточный Грикваленд со столицей под названием Кокстад. Что за название? А в честь главного гриква, «капитана» Адама Кока. Как выразился по этому поводу донельзя циничный министр тайной полиции Станич: «То ли в честь искусства корабельных поваров, то ли у этого полунегра хер чем-то особенным в сравнении с прочими выделялся. Но проверять никакого интереса почему-то не возникает». Почти два года они особенно не задействовались, но теперь, как оказалось, пришло и их время. Проба пера, не слишком удачная, случилась ещё тогда, осенью, когда ведомые кукловодами из Наталя зулусы попробовали было перехватить караван, идущий из Лоренцу-Маркиша в Преторию. И Уэйд Хэмптон Четвёртый лично это всё видел и активно участвовал сперва в отражении атаки, а затем и в процедуре полевого допроса, жёсткого, как и было принято в Американской империи в подобных случаях.

Хотя тот случай и не увенчался для британцев успехом, но можно было предположить, что повышение боевых возможностей зулусов, усиленных гриква, секретом ни для кого не осталось. Вот и сейчас...

Золотой ключ сработал и на сей раз, позволив завербовать в Кокстаде нескольких информаторов. Они и сообщили, что приезжали люди из Наталя, говорили аж с самим «капитаном» Коком и вроде бы пришли к какому-то соглашению. Деньги, затем крупная партия оружия, причём не очень и устаревшего. Затем и открытое натаскивание готовых воевать с бурами гриква на совместные действия с зулусами. Воевать не в первых рядах, не в качестве пушечного мяса, а в качестве небольших особых отрядов, инструкторов, советников и прочих схожих назначений. Тут следовало помнить ещё и о том, что все население этого самого Грикваленда если и превосходило десяток тысяч, то ненамного.

– Где гриква, там и оружие, которое зулусам если и дать, они его всё равно использовать правильно не могут. А под руководством...

– Времени мало, генерал, – возразил Хэмптон. – Негра можно научить стрелять в сторону цели, но это не сделает его метким стрелком. Вспомните «свободные полки» – эти умники даже после обучения частенько приклад в брюхо упирали. Им так... удобнее было. Но тех хоть янки учили, а этих кто? Такие же черномазые. Видел я, как стреляют и гриква, и зулусы.

– Я тоже видел, – пробурчал Крюгер. – Они стреляют плохо. Но гриква всё равно лучше. Но их мало, этих отвергнутых Господом. При Кровавой реке нас было половина тысячи в коммандо. Их более десяти тысяч. Среди нас убили троих, их – более трёх тысяч. Мы победили тогда, победим и сейчас.

Непробиваемая уверенность буров. С одной стороны, эта убеждённость радовала. С другой... Тогда у зулусов не было – почти не было – огнестрельного оружия, а уж про умение им пользоваться и вовсе говорить не стоило. Сейчас ружья появились, да в немалом числе. Сами англичане не замарались, подставили как посредника Грикваленд, с которым даже какие-то торговые договорённости успели подписать. В том числе и касаемо поставок оружия с боеприпасами. Хорошо ещё, что на орудия не расщедрились. Наверное, здравый смысл возобладал в том или ином ракурсе.

– Победим, – согласился с команданте Уит, сам соблазнившись табаком. Своим, естественно, вынув сперва портсигар, а уже из него тонкую кубинскую сигару. Прикурил от веточки, затянулся и только после этого добавил: – Главное тут победить правильно. При Кровавой реке вы дрались очень достойно. Показали пример на десятилетия вперёд, как белые люди должны вразумлять дикарей. Многие это поняли, а не понимающие... Может, бог им судья, а может, и мы, которые понимают возможные угрозы. Если же забыть о них, то получится нечто вроде гаитянской резни, кошмара Винчестера и прочих схожих, пусть и менее известных событий.

– Я согласен, – кивнул Крюгер, сроду не отличавшийся мягкостью к цветным. – Но Кровавая река – это победа. Большая победа, вы сами признали.

– Не перешедшая в тотальный разгром противника просто из-за нехватки у вас, буров, достаточного числа воинов. Вы просто не сумели перебить достаточно живой силы противника. Треть осталась кормом для падальщиков, а две трети убежали. Сменился правитель зулусов на более выгодного Трансваалю, но сам Зулуленд так и остался нависать над вами будущей проблемой. Нарывом, который был обречён прорваться. Вот он и прорвался... при очевидной помощи наших британских «друзей», уже откусивших у вас Наталь и наверняка в будущем готовых позариться уже на независимость Трансвааля и Оранжевой.

– Кровавая река оказалась недостаточно кровавой, – хмыкнул Уит, в целом, впрочем, соглашаясь со своим более юным коллегой. – Но теперь мы это исправим. Завтра. Хотя уже сегодня, время за полночь.

– Реки нет, – напомнил об очевидном Крюгер.

– Тогда кровь будет впитываться лишь в эту раскалённую солнцем землю, а не разбавлять речные воды, команданте, – жёстко и с предельной уверенностью вымолвил Хэмптон. – Тогда была Кровавая река, а сейчас... Кровавая долина или там равнина. Пусть потомки назовут так, как сочтут более правильным.

И молчание. Относительное, конечно, потому как то бык внезапно издавал протестующее мычание, то где-то вдалеке подавал голос какой-то пробудившийся или просто привычно бодрствующий по ночам зверь. Полной тишины в Африке вообще сложно дождаться. А уж про тихие дни и вовсе говорить не приходится, разве что в пустынях, то тут, к счастью, её не наблюдалось. Да и не сунулись бы туда без малого две тысячи человек без настоятельной на то необходимости.

Ожидание. Ждали все, будучи готовыми к завтрашней битве, но вместе с тем желая её наилучшего для себя исхода – того самого, при котором враг разбит, а собственные потери ничтожны. Все хотели повторить случившееся у Кровавой реки, но вместе с тем понимали – там всё сложилось чрезвычайно удачно. А тут... Скоро станет ясно. Совсем скоро.

* * *

Как и ожидалось, зулусы появились «внезапно». Так сказать, нагрянули даже не ранним утром, а чуть ли не ночью, в последний предрассветный час, стремясь застать своих врагов пускай не врасплох, но уж точно не в самый удобный момент. Неизвестно, чем и как думали их вожди, но им по возможности показали желаемое – показную суету и спешную подготовку к обороне.

В отличие от битвы у Кровавой реки, для наступающих зулусов устроили несколько «приятных» и даже «очень приятных» сюрпризов. Что ни говори, а времени прошло немало, а значит, и военное искусство шагнуло далеко вперёд. Из схожего с тем сражением осталось разве что построение из фургонов – по-прежнему неплохая защита против наступающих зулусов, но и ещё для кое-чего используемая в изменившихся обстоятельствах.

Командовал бурами, естественно, команданте Крюгер. Чужака бы эти упёртые не стали слушать, для всех не буров пределом было положение советников, к которым могут прислушиваться, позволяют помогать, но не более того. И если Уэйд Хэмптон Четвёртый уже успел привыкнуть к такому отношению, то Читем Уит продолжал ворчать.

– Как будто это нам больше всего нужна победа, а не этим бурам, у которых голова как из слоновьей кости – такая же крепкая и непробиваемая для всего нового.

– Чем больше в армии дубов, тем крепче будет оборона, – вздохнул Хэмптон, в очередной раз процитировав министра и по сути одного из настоящих правителей империи. – А здесь именно оборона, генерал. В ней буры достаточно опытны. Для остального тут есть мы. Как думаете, пойдут вот как сейчас находятся, с севера, или станут обходить? Или с нескольких сторон накинутся?

– Негры. Если послушаются гриква, бросятся не с одного направления, а с нескольких. Поскольку стрелять не умеют, то сперва сблизятся, затем начнут палить, но всё равно будут стремиться сойтись врукопашную. Даже они должны понимать, что иначе буры их перестреляют, как двуногую дичь. Стрелять наши упрямые союзники действительно умеют. Больше половины хоть сейчас в снайперы даже без оптических прицелов. Если уж из своих ружей попадать ухитряются, то из таких как у нас «спенсеров» и улучшенных «шарпсов» тем более.

Хэмптон тут только рукой махнул. Да, в Трансвааль после достижения договорённостей с президентом Преториусом было поставлено и новое оружие, и боеприпасы с амуницией, иные поставки тоже ожидались, пусть и во вторую очередь, как сейчас не самые необходимые. Но дело в том, что армии как таковой у буров не имелось. Эти их коммандо по факту представляли собой ополченцев, вооружённый народ. Отсюда и разрозненность вооружения, и сложность с командованием, и многое иное, из этого же проистекающее. Вот как заставить упрямого словно мул бура оставить привычное ему или и вовсе отцовское ружьё, вооружившись новым «спенсером» или дальнобойным «шарпсом», к которому в производимой в Американской империи вариации тоже добавили пяти- или десятизарядный магазин, сделав неплохое для меткого стрелка оружие совсем хорошим? То-то и оно, что сложностей хватало, а приказать... Советники из-за океана этого делать в принципе не могли, а собственные командиры буров... предпочитали мягко убеждать, да и то лишь когда сами принимали заокеанскую точку зрения. Вот и получалось, что из коммандо дай бог половина вооружилась новыми образцами.

Меж тем зулусы явно собирались атаковать одним из своих традиционных построений. Это не могло не порадовать. Ведь все их «рога и грудь буйвола» а также прочие «копыта» если против кого и были эффективны, то исключительно против таких же, как они, дикарей. В случае же вооружённого огнестрельным и тем более скорострельным оружием противника обещались огромные потери. Ну а то, что некоторые – и немалая часть – негров были вооружены поставленными им через гриква ружьями... Помилуй бог, ими ведь пользоваться уметь надо.

Крики, какие-то ритуальные пляски. Был в этом религиозный смысл или просто так было принято – никто вдаваться в подобное не собирался. Что буры, что имперцы предпочитали немного подождать, готовясь к отражению атаки и через оптику наблюдая за теми, кто совсем скоро окажется в прицелах.

И вот оно. Три основных направления, три больших орды по несколько тысяч каждая. Первая явно будет атаковать в лоб. Две других уже начали движение в обход, наваливаясь с правого и левого флангов. Удары были запланированы синхронными, с расчётом, что подбегающие зулусские толпы защитники полевого укрепления просто не успеют перестрелять, а уж в рукопашной оставшееся у атакующих численное преимущество даст о себе знать.

На подобный ход защищающимся было чем ответить. Но сперва... Сперва медленно и размеренно защёлкали ружья буров. Команданте Крюгер внял доводам разума от Хэмптона и Уита и не приказал, но порекомендовал младшим командирам коммандо передать, чтобы стрелки вели огонь не спеша, как будто не половина, а все буры вооружены теми ещё, старыми ружьями.

Вооружённые «шарпсами» с оптикой снайперы сейчас были почти что не у дел. Вот как они могли определить, кто из размалёванных зулусов командир, а кто просто павлина успешно изображает? Да почти никак. Поэтому хоть и стреляли, но руководствуясь всё больше первым впечатлением и интуицией.

– А вот и ответная стрельба, – проворчал Читем Уит, укрывшись за фургоном, наблюдая, как зулусы открыли огонь. Явно не прицельный, просто куда-то в сторону фургонов.

– Умения мало, а стрелков куда больше, – отозвался Хэмптон. – Ничего, совсем скоро подойдут ближе и... Пулемётам – огонь!

«Адские кофемолки» один раз уже показали свой нрав в жаркой Африке. Только тогда это был всего лишь эпизод, небольшая по европейским меркам дорожная стычка с несколькими сотнями дикарей. Да и работали там всего несколько пулемётов. Здесь же совсем другое. Три направления атаки, по десятку пулемётов для отражения оных на каждом. Опытные расчеты, прошедшие как минимум одну войну, также прилагались. А ещё полная, абсолютная уверенность в техническом и духовном превосходстве над противником, что тоже было важным фактором в любом сражении.

Вот этот свинцовый ливень стал действительно неприятным сюрпризом. Три десятка пулемётов, три десятка истекающих кровью и устланных телами просек в наступающих рядах зулусов. А тут ещё и прочие стрелки перестали сдерживаться, начав палить хоть и прицельно, но на предельно возможной в данной ситуации скорости. Им было видно противника, они были прикрыты фургонами и укрытиями из толстых досок, ранее перевозимых в тех же самых фургонах. Негры же если и были чем защищены, то разными амулетами из камушков или скрученных травинок. В итоге... Крики боли, начинающаяся паника, которая не стала ещё абсолютной лишь потому, что немалая часть прущих в атаку просто не успела осознать происходящего.

Наконец, осознали. Сперва наваливающиеся на левом фланге окончательно остановились, забурлили, словно растревоженное болото, и взорвались ручейками и отдельными каплями отступающих. Затем центр и, спустя малое время, правый фланг тоже побежал, роняя копья, дубины... Штанов ронять не получалось при всём желании. Негры и штаны редко когда совместимыми являются. Особенно тут, на бескрайних африканских просторах.

Но и это было ещё не всё. Пускай как пулемёты, так и лёгкое стрелковое оружие продолжали поливать отступающих «горячими подарками» аккурат в спины, но это сокращало численность зулусского войска не так интенсивно, как хотелось бы. Зато ещё ночью закопанные бочонки с динамитом в качестве сердцевины и внешним слоем из кусков рубленого металла вот-вот должны были дождаться своего часа. Почему сейчас, а не при отражении атаки? Обычный расчёт на то, что для остановки и обращения негров в бегство хватит и обычных стрелков, усиленных десятками пулеметов. А вот потом, когда побегут... Тогда в самый раз.

Отданный приказ подрывникам, и вот те, каждый в подходящий момент, задействуют подрывные устройства, посылая по проводу искру в детонатор. Взрыв, спустя несколько секунд ещё один, затем три почти одновременно, ещё... Фонтаны поднятой вверх земли, ошмётки тел тех, кто оказался совсем уж близко к эпицентрам взрывов, просто кольца смерти вокруг каждой заложенной мины. Смерть, смерть... вокруг царила только и исключительно она, и продолжали петь свои стрекочущие песни пулемёты, на фоне которых откровенно терялись выстрелы из простых ружей и винтовок.

У любого оружия есть предел прицельной дальности. И как только последние негры вышли за эти самые пределы и продолжали бежать со всех ног, пришла пора последней стадии любой битвы. Осмотреть поле боя, найти тех раненых, которых можно допросить, ну а остальных... Имперцы, тем более из числа «диких», хорошо знали, что делать с такими вот недобитыми. Грязная, но необходимая работа. А ещё нужно было подсчитать вражеские потери, после чего, вычтя оные из всего зулусского войска, понять, насколько удалось ослабить врага. Достаточно ли для того, чтобы окончательно уронить боевой дух зулусов? Хватит ли имеющихся сил для уже настоящего движения на Булавайо и постановке жирной кроваво-чернильной точки в короткой, но очень кровопролитной войне?

Глава 1

Февраль 1865 г., Американская империя, Альбукерке

Вот уж угораздило так угораздило лично отправиться «на передовую» величайшего по меркам империи строительства. Это я сейчас про Трансконтинентальную железную дорогу, которая, пройдя через Техас, должна была дотянуться до Альбукерке, затем по прериям Нью-Мексико, где сейчас ни черта стоящего и интересного в помине не наблюдалось. Да-да, приснопамятный великий, ужасный и очень шумный Лас-Вегас сейчас даже в проекте не существовал. Знаю, в привычном мне времени-реальности он находился на территории Невады, но это так, мелочи жизни. Всё едино по пути прокладываемой железной дороги должны были закладываться новые города и развиваться совсем небольшие поселения, географически выгодно расположенные. Где железные дороги, там и особо активное биение жизни. Гостиницы, бары с борделями, разного рода магазины, склады, мастерские и заводики. А ещё деньги. Большие деньги, выделяемые даже на собственно строительство.

Из-за этих самых больших денег всё и началось. Собственно, началось все официально двадцать четвёртого марта одна тысяча восемьсот шестьдесят третьего года, в день официального старта строительства дороги, что должна была связать восточное и западное побережья. Деньги на запуск строительства имелись, благо контрибуции от проигравших с треском войну США тоже не просто так были. Опять-таки экспроприированные на территориях янки запасы рельс, паровозы, различный инструментарий для масштабной постройки железной дороги и прочие полезные штуковины должны были обеспечить неплохой задел для строительства.

Деньги, рельсы, сталелитейная и прочая промышленность... Что нужно ещё? Специалисты и мало-, а то и вовсе неквалифицированная рабочая сила, работающая по принципу «бери больше – кидай дальше» и «катать круглое – носить квадратное»... Главное, чтоб не наоборот, а то насмотрелся я что там, что уже здесь на индивидов, которые словно с кроликом головами обменялись, настолько были тупыми и принципиально не способными к обучению. Специалистов по постройке железных дорог и впрямь не хватало, но их можно было законтрактовать по ту сторону океана, да и из США кое-кого переманить, благо далеко не все там были ярыми сторонниками аболиционизма и прочей ереси. Присматривать, конечно, за подобными кадрами следовало по полной, однако... Везде есть свои сложности. Что же касаемо тех самых, почти не квалифицированных и предназначенных для откровенно тупой работы – тут проблем не должно было нарисоваться. Даже с учётом того, что нехватка населения в империи по-прежнему являлась важным и требующим скорого решения вопросом.

Почти два года строилась эта железная дорога. Много? Это как сказать. В знакомой мне истории её что-то около семи лет строили, причём вбухали туда уйму сил, средств... про время и без того упоминалось. Только вот немалая часть всего этого ухнула в никуда: разворовалась, поломалась, ушла в свисток, да и ошибок при строительстве допустили множество. Не столько технических, сколько связанных с общей стратегией и «человеческим фактором».

Более двух тысяч километров пути. С другой стороны, а кто мешал строить с двух сторон – из Техаса и из Калифорнии? Правильно, никто. Другое дело, что с восточной стороны ожидать очень уж высоких темпов строительства не стоило вследствие слабой развитости «золотого штата» в плане какой-либо промышленности. И никаких тут частных строительных компаний на стройке такого уровня – исключительно централизованный контроль, ибо если уж контрольный пакет у государства, так и контролировать будет именно соответствующее министерство. Да, сам министр был слабоват, больше символическая фигура, но его заместители – это уже совсем другое дело. И никаких, понимаешь, попыток соревнования, кто быстрее проложит рельсы до условной середины. Вся эта соревновательная штурмовщина редко когда до добра доводила. Даже если не принимать во внимание попытки прямо или косвенно саботировать работу конкурентов. Скорость, она нужна лишь в очень специфических делах вроде ловли блох и в случае острого расстройства желудка. Тогда да, тогда не поспоришь! Иначе... Я хорошо помнил истории обо всех этих нецензурных... то есть стахановских движениях, пошедших в широкие пролетарские массы как образец идеального труда. Ну-ну! В результате же снижение качества варианта «третий сорт – не брак», попытки эксплуатировать оборудование сверх заложенных норм. Многочисленные травмы на производствах с окончательным подрывом здоровья и прочие откровенно вредные штуки. Не-а, скажем дружно – нафиг нужно! Громко скажем, во всеуслышание и ещё начальственным рыком укрепим.

Увы, рык такого рода помогал избавиться лишь от добросовестных заблуждений, перегибов на местах, да урезонить некоторых не особо смелых и хитрых любителей запустить лапы в казённые суммы и казённые же материалы. Для более продвинуто-искушённой публики слов было маловато. Требовалось карать, причём быстро и жестоко. Вот и карали, раз за разом кратно взыскивая с ворюг. А заодно и отправляя их на довольно длительный отдых в места грустные и печальные, ограждённые от открытого мира стенами и решётками.

Помогало? Бесспорно, ибо имелись, хм, возможности сравнить с тем, что творилось как немного раньше, так и теперь в иных странах: США, германские государства, Британия с Францией, Россия опять же. Воровали везде, только убытков было куда как меньше. Когда попавшихся ворюг наказывали не абы как, а весьма сурово, да к тому же показательно.

Прекратилось ли воровство? Помилуй боги, на подобное и надеяться не стоило. Желание человеческое урвать себе кусок пожирнее неискоренимо в принципе. Даже если более девяноста облечённых доверием окажутся того реально достойными, найдутся несколько отщепенцев, готовых рискнуть честью, репутацией, свободой, самой жизнью, наконец, только бы запустить дрожащую от жадности лапу в золотую кубышку. Вот и в случае строительства трансконтинентальной железной дороги наблюдались те же «фаберже», разве что вид немного сбоку. Пытались украсть, иногда даже успешно. Попадались большей частью, иногда подавались в бега. Кто поглупее – пытался свалить в США или Мексику. Поумнее – добраться до подходящего порта и по ту сторону океана, дабы затеряться на просторах Европы с довольно многочисленными укромными местами. Искать старались, понятное дело, всех, но поймать всех – это уже из области фантастики. Зато поддерживалось понимание того, что любая попытка воровства из казны сулит огромные риски. Так и жили почти что два года.

Что изменилось сейчас, почему меня понесло проверить ситуацию лично? Стали поступать смутные, но нехорошие сигналы, что речь уже не только о деньгах, но и о чём-то более серьёзном. Если точнее, то о попытках не просто воровать, но ещё и саботировать строительство. Осторожно так, аккуратно, чтобы сразу заметно не было. Сначала смутные, а потом уже и явные для понимающих людей.

Пришла бракованная партия рельсов? Бывает, но ведь проверка на то и проверка, чтобы даже если при отгрузке их пропустили, то тут, на выгрузке, нашли и доложили. Ан нет, брак пошёл в дело, тем самым увеличив в разы риски крушения, как только поезда наберут скорость и внезапно... Понятно, что внезапно случается.

Взрыв в паровозном котле? Опять же чего только не бывает. Но один случай – случай. Два случая – подозрение. Три – повод бить в колокола, да так, чтобы во все стороны света тревожные звуки доносились. Хотя этих случаев пока было всего лишь два.

Массовые отравления рабочих из-за внешне вполне свежей и проверенной, а на деле оказавшейся опасной для здоровья пищи. Сложно работать, когда большая часть персонала мается животами и превращает всё вокруг в один большой сортир на природе. Врачи же из имеющихся лишь разводят руками и лепечут о пищевых отравлениях и необходимости соблюдения санитарии. Как будто это и без их слов не делалось!

В общем, это и многое другое явственно свидетельствовало о саботаже. Хорошем таком. Умелом. Качественном. Подозрения? О, они имелись, причём лежали на сей раз в области не столько политики, сколько чистой воды экономики. Строительство такой штуки, как Трансконтинентальная железная дорога – это не абы что, а серьёзное достижение. Более того, мы сами распиарили её строительство по всему миру как передовое достижение. Во всех смыслах передовое – от собственно протяжённости до использования при строительстве новейших технических достижений. Достаточно сказать, что в мировой прессе о нашей «стройке века» упоминали гораздо чаще, нежели о Суэцком канале. И это несмотря на то, что канал был куда как более важен и нужен. Просто... правильно расставленные акценты вкупе с пониманием, что общественное мнение и притянутое внимание – то, чем при желании и умении можно так легко манипулировать.

Играли, играли. Вот и заигрались. Или доигрались, тут уж как посмотреть. Кому-то – и есть подозрение, что нашим главным сейчас геополитическим противникам, живущим на одном туманном острове – явно захотелось по-тихому нагадить соседу под дверь, показав, что разрекламированная всему миру стройка далеко не идеальна. Более того, проблем на ней возникает ничуть не меньше, чем у Лессепса с его Суэцким каналом.

Подобное требовалось пресекать. Не слухи, ясен пень, ибо глупо бороться со следствиями, не устраняя причину, а источник проблем. Местный источник, а именно координаторов всего этого безобразия. Устранить или вынудить их свернуться, предпринять ряд защитных мер – этого по всем прикидкам должно было хватить. Для чего? Выиграть время, достаточное для нормального завершения строительства. Вот и выехал я из Ричмонда некоторое время тому назад на поезде, не обычном, а личном, если так можно сказать. Паровоз, тендер и два вагона, в первом из которых несколько особо комфортабельных купе для меня и кое-кого из близкого круга, а во втором личная охрана из «диких» да пара спецов, умеющих делать тайное явным в различных сферах и разными средствами. Малый джентльменский набор, если так можно выразиться.

Перестук колес по шпалам, мягко покачивающийся вагон. Благодать да и только. Ну и гарантированно хорошая компания во время поездки, поскольку Вайнона, она ж как магнит, прилипает крепко и без заметного усилия не отдирается. Вот и сейчас лежит рядом, крепко прижавшись, да ещё ногой для гарантии зацепив, про руки и говорить нечего. Поневоле улыбаюсь, поправляя ей прядь волос, которую и выбившейся из причёски назвать сложно за неимением таковой. Художественно-хаотический беспорядок, со всей своей диковатой, но запоминающейся красе.

– Ви-ик... я уже всё. Устала. Больше не могу.

– Лежи уж, чудо, – улыбаюсь, настолько мило сейчас это прозвучало. – Сам уже в этом плане полностью вымотан. Видишь, какая гармония душ и тел у нас с тобой наблюдается, даже от постельных забав одновременно устали.

– Немножко устали. Завтра снова...

– Уже сегодня. Два часа ночи, чудо ты моё. И утром будем уже в Альбукерке. Кое-что уже ясно. Но окончательно черту подвести и начать активные действия лучше уже по нашему приезду.

– Твоему приезду, – поправила индеаночка. – Я так и не научилась в этих тайных делах понимать. Диверсии, саботаж, резиденты и полевые агенты. Это твоя сестра и Джонни в этом как рыба в воде или змея в траве скользят.

– Скорее уж змеи...

Тут нельзя было не усмехнуться, вспоминая всю работу, проделываемую этими двумя, но особенно Марией. Сестрёнка действительно ухитрялась разговорить даже немого и выжать воду из камня. Хотя скорее уж выжималась кровь вперемешку со слезами, учитывая специфику нашей работы.

За прошедшее с момента победы в войне с янки и особенно с официального образования империи время Ричмонд и окрестности стали не сказать, что идеально чистой от угроз территорией, но близко к этому. Остатки сочувствующих аболиционистам, возможные симпатизанты потерявшего власть в Мексике Хуареса из числа латино, немногочисленные, но таки да имеющиеся в империи сторонники разного рода анархистов-террористов и обиженные нашим жёстким участием в подавлении их восстания поляки – всех приходилось искать, а найдя, поступать по ситуации. Самым мягким вариантом была высылка куда подальше. Затем по степени жесткости шло лишение гражданства и выброс нежелательного элемента за пределы империи. Это для тех, кто не успел реально напакостить. Напакостивших же ожидало пребывание в местах, где небо в клеточку и одежда в полосочку.

Повешение или расстрел? Вот подобных случаев было действительно мало. Не по пальцам пересчитать, конечно, но мало. В основном те мексиканцы, которые замарались в делах Хуареса по самую маковку и думали отсидеться на землях северного соседа, рассчитывая, что там уж их искать точно не станут. И, разумеется, остатки не просто аболиционистов, а крепко связанных с янки, да к тому же причастных с тем мерзостям, что творили их «свободные полки». К слову сказать, список всех участников оных, а особенно офицеров, был составлен. Всех, кто являлся замешанным в Винчестерском кошмаре и в других, менее известных, но аналогичных по существу случаях. И как через агентов, так и посредством простых наёмников мы тщательно сокращали их число.

Беспредел? Беззаконие? Вовсе нет, поскольку в Ричмонде был проведён вполне себе открытый процесс, на который было предложено явиться если не вышеупомянутым, так хотя бы представителям оных с целью если не оправдаться – подобное в целом было нереально – то вывести из-под приговора отдельных личностей. Ну или различными способами смягчить приговоры для менее замаранных в преступлениях против гражданского населения.

Не явились. Не воспользовались. Вот и были вынесены приговоры, большая часть из которых являлись смертными, пускай и заочными. Подавляющее большинство участников тех событий были объявлены вне закона, а тем, кто приведёт приговор каждому из приговоренных в исполнение, обещаны были немалые суммы. А уж любовь ганфайтеров к хорошему заработку лечению и исправлению не поддаётся. Это даже если учитывать тот факт, что сие буйное и опасное племя большей частью откочевало к нам. Что поделать, сперва Авраам Линкольн, а затем и сменивший его на посту президента Ганнибал Гэмлин заметно прижали эту не то прослойку, не то касту, сделав их работу порой сложной, а порой и вовсе невыносимой. Впрочем... для нас это было только на пользу.

Ну да немного не о том сейчас речь. Если для обычной полиции империи работы как в прошлом хватало, так и теперь не особенно поубавилось, то вот полиция тайная могла немного, но расслабиться. Особенно с учётом достигнутых с Британией договорённостей, которые англичане вроде как намеревались соблюдать. И это радовало, ведь постоянно ожидать очередного покушения – отнюдь не то, что способно добавить хорошего настроения. Вон, в Санкт-Петербурге тоже ситуация заметно обострилась после покушения на Александра II группы Каракозова, что являлась частью «Земли и Воли».

– Опять задумался? – в самом прямом смысле потыкала меня пальцем в бок Вайнона. – Давай, расскажи маленькой и любопытной девушке, что тебя беспокоит?

– Беспокоит многое, но с конкретикой как-то малость затрудняюсь. Последствия покушения на русского императора, которые хотелось бы обернуть на пользу, а не во вред сложившемуся союзу. Война между бурами и зулусами, которая понятно как закончится после такого крупного и показательного поражения негров. Но...

– Что?

– Британцы опять пакостят, не дают нашим южноафриканским союзникам полностью додавить дикарей. Не удивлюсь, если они тамошнего зулусского королька под свой протекторат возьмут, за оказанные услуги обкорнав оставшееся от его Зулуленда сразу с нескольких сторон.

– Все хотят кушать. Англичане тоже, – с непередаваемой небрежностью произнесла девушка. – Ты же знал, что это случится.

– Знать-то знал, но надеялся на лучшее.

– И готовился к худшему?

Киваю, соглашаясь с очевидным. Ясно дело, что британцы себя не обидят. Вот совсем и абсолютно, особенно учитывая тот факт, что в Натале с не столь давних пор засел довольно нестандартно по их меркам мыслящий лейтенант-губернатор, ко всему прочему, близкий родственник британского посла у нас, в Ричмонде обитающего. Сдаётся мне, что вся затеянная им возня с зулусами, натравливание их на буров – это не с целью ослабить Трансвааль с Оранжевой, а для расширения владений Британской империи за счёт зулусов и прочих тамошних дикарей. Причём провёрнуто явно будет так, что те сами прибегут и взмолятся о защите. Если уже не взмолились.

А ведь не Африкой единой, да и наши местные дела тоже не есть альфа и омега мировой политики. Совсем не альфа, если вспомнить о главном «театре военно-политических действий», то бишь Европе. Там тоже всё было ни разу не тихо! Всего полгода прошло с момента окончания Второй Шлезвигской войны, по итогам которой Пруссия и Австрия отщипнули от Дании все её провинции с солидной долей немецкого населения и должны были их поделить. Только вот хитромудрость Бисмарка, железного канцлера, и откровенная косность и некоторая отсталость от жизни дипломатов австрийских дали Пруссии возможность довольно тонко, но жестоко издеваться над австрияками. Уровень издевательств был даже выше, нежели в знакомой мне истории. Причина? Так здесь кайзер и его канцлер, зачастую играющий монарха как умело и непринуждённо управляемую куклу, знал, что у него есть поддержка одновременно от России, Испании и Американской империи. А что было у Австрии, кто готов был, случись что, действительно за неё вписаться? Франция? Ну допустим. Британия? С огромными оговорками, да и то в случае, если пруссаки совсем уж берега потеряют.

Вот и получалось, что императора Франца-Иосифа пока что доводили до белого каления, равно как и его министров. Про послов в Пруссии и Союзном собрании Германского союза и говорить нечего – эти хлебали яд, источаемый Бисмарком, даже не полной ложкой, а скорее большим таким черпаком. Цель? Провокация с целью разъярить австрийцев до потери теми здравого смысла. Чтобы те, убаюканные впечатлениями – ложными, откровенно говоря, – о своих возможностях и превосходстве над Пруссией, рискнули довести дело до предвоенной ситуации, когда достаточно малейшего изменения обстановки для появления casus belli. А уж при благожелательном отношении к желаниям Пруссии со стороны России, Америки и Испании, да ещё учитывая желание Италии откусить от Австрии пару вкусных кусков...

Война. Вторая по счёту для обновляемой Пруссии, да аккурат после столь удачно сложившейся первой. К этому стремился Бисмарк, это же было на руку и нам. Очень уж мешали далеко идущим планам две державы – Австрия и Франция. Первым делом тем, что проводимая ими политика порой пованивала, а порой так и вовсе откровенно смердела. А поскольку бить врага, расположенного далеко, лучше всего чужими руками, то... Как раз Пруссия, у которой были большие претензии что к Австрии, что к Франции, подходила на роль сокрушителя как нельзя лучше. Да и знания из той ещё, родной ветви реальности чётко говорили о том, что пруссакам это вполне по силам, даже если просто не мешать. Если же ещё и помочь... опосредованно, косвенными методами плюс, само собой, дипломатической поддержкой – тогда расклад окажется и вовсе отличным.

Некоторые мысли да ночью, да под стук колёс, очень хорошо усыпляют. Усталость после «эротической гимнастики» с очаровательной девушкой опять же. Неудивительно, что меня сморило, отправляя в страну сновидений.

* * *

Альбукерке. Изначально чисто испанское строение, один из колониальных постов, заложенный в начале XVIII века. Затем, понятное дело, стал мексиканским городом, а под власть США без малого двадцать лет тому назад, по итогам войны с Мексикой, которую последняя позорнейшим образом продула по целому ряду понятных причин.

Город был важным опорным пунктом, ибо географическое положение тому способствовало. Более того, являлся чуть ли не самым важным и мощным узлом обороны на многие десятки километров во все стороны. Укрепления и хороший гарнизон, естественно, прилагались. Неудивительно, что прокладываемая железная дорога проходила через Альбукерке. Уже прошла, поскольку работы велись уже значительно западнее.

Почему тогда целью моего визита был именно этот город? Да просто не было по пути в Сан-Франциско более крупного и вообще сколь-либо развитого поселения. Лишь малые города, форты, совсем уж малозначительные населённые пункты. Нью-Мексико и Аризона – это же не штаты, а всего лишь территории, которые должны были стать очередными штатами империи лишь после того, как там будет достаточно и населения, и городов, и инфраструктура подобающая образуется. Так что Альбукерке, и иных вариантов просто не имелось. Там, к слову сказать, был и основной логистический и управленческий центр Трансконтинентальной железной дороги. Той части, которая прокладывалась в направлении с востока на запад, разумеется.

Нас встречали. Не сам мэр и не командир гарнизона – и слава богам, потому как все эти ненужные и откровенно лишние церемониалы мне нафиг не сдались – но люди при форме и погонах. Безопасность уже давно стала не пустым звуком. Особенно после некоторых случившихся в империи событий.

– Майор Грискомб, заместитель командира гарнизона Альбукерке, полковника Фогеля, – вытянулся в струнку главный среди встречающих нас на станции, едва мы с Вайноной и сопровождением вышли из вагона. – Жду ваших распоряжений.

– Расслабьтесь, майор, – отмахнулся я от лишнего официоза. – Давайте сперва в мэрию, а там хотелось бы поговорить с начальником строительства Восточного участка, да и с местным начальником отделения тайной полиции тоже есть о чём побеседовать.

– Как прикажете, – и впрямь слегка сбросил ощутимую до этого напряжённость Грискомб. – Прошу к экипажу. Новому, таких в Альбукерке только два.

Меня этими самыми новинками было не удивить. Оно и понятно, ведь все «последние писки прогресса» первым делом появлялись как раз в столице империи, а уже оттуда расползались по провинциям. Вот и экипажи нового типа, они же паромобили, добрались и до Альбукерке. Причина? Как ни крути, а главный город территории Нью-Мексико, да ещё и логистический плюс управляющий центр Восточного участка Трансконтинентальной железной дороги.

Вон он, стоит, уже готовый двигаться, с «разведёнными парами». На вид – вот реально как закрытый экипаж, пускай приземистый. Массивный, да и труба в задней части, из которой шёл едва заметный дымок, о многом говорила понимающему человеку.

– Стимпанк-эра подкралась незаметно, – одними губами, чтоб точно никто не услышал, произнёс я, под руку с Вайноной направляясь к паромобилю, осматривая как его, так и просто окружающие виды.

Паромобиль – явление, созданное давным-давно, но сильно тогда недооцененное в силу косности мышления многих власть и деньги имущих. Вот выгоду от железных дорог ухватили относительно быстро, а про паромобили упёрлись, не в силах осознать очевидное. Ещё в последней трети XVIII века были созданы первые прототипы, работающие вполне себе неплохо. Сперва Франция, потом Англия... К началу следующего, XIX века подобные «паровые кареты» даже вошли в моду у некоторых эксцентричных аристократов Европы, особенно в той самой Англии. Неудивительно, что в последующие несколько десятилетий изобрели нормальное рулевое управление, ручной тормоз и даже многоступенчатую коробку передач. Изобрели, испытали, получили очень хорошие результаты, однако...

Та самая Британская империя, в которой и производилась большая часть «паровых карет», несмотря на не только представительскую, но и коммерческую успешность, всего год тому назад приняла откровенно дебильный закон «Локомотив акт», в котором прямо требовалось, чтобы «на общественных дорогах королевства перед самоходными машинами шёл человек, размахивающий красным флагом и дующий в сигнальную дудку». Скорость паромобилей при таких раскладах, естественно, падала до пяти и ниже километров в час, что делало их применение совершенно бессмысленным. Угораздило прочитать кое-что из этого воплотившегося в законах безумия. Настоящие перлы, право слово! «...впереди каждого паромобиля, на расстоянии 55 метров, должен идти человек с красным флагом. При встрече с каретами или всадниками он должен предупреждать путников о том, что за ним следует паровик. Второе правило: машинистам строго воспрещается пугать лошадей свистками. Выпускать пар из машин разрешается только в случае отсутствия на дороге лошадей. Третье правило: скорость движения паровика не должна превышать в деревне шести километров в час, а в городе – трёх километров». Вот бред же! Самый настоящий бред, приличествующий разве что находящимся в хроническом запое или курильщикам опиума с многолетним стажем. Ан нет, не нашлось никого из правительства, кто дал бы кретинам по их протянутым не туда ручонкам.

Бред? Да. Однако он оказался для нашей промышленности, уже начавшей выпуск паромобилей, настоящей «манной небесной». Причины? Британские изобретатели и промышленники, разрабатывавшие и выпускавшие различные паромобили, были вынуждены либо переключаться на работу в области железнодорожных машин, либо пробовать продвигать локомобили в сельском хозяйстве. Однако сельское хозяйство, а точнее владельцы обширных земель сельскохозяйственного назначения, также отличались избыточным консерватизмом и редко когда готовы были покупать подобного рода новинки.

По сути всем этим прогрессивным и очень даже неглупым людям грозило разорение. А их патенты, мастерские, запасы материалов стремительно падали в цене, «обрушиваясь стремительным домкратом» на их же умные головы. Что и дало возможность нашим представителям в Британии перекупить патенты, выкупить сами производства, дав владельцам, помимо денежных сумм ещё и некоторую долю акций в новообразуемых производствах по ту сторону океана, но лишь при условии переезда туда и включения в работу по полной программе.

Отказавшихся, что неудивительно, практически не было. Как ни крути, но после подобного удара от собственного государства да по нижней анатомии, накал патриотизма резко спадает, а вот озлобленность и желание отомстить за чуть было не случившееся разорение и таки да имевшее место быть унижение цветут пышным цветом. Вот и добавились к уже существующим в Американской империи производствам новые. Да ещё и почти все патенты перекочевали сюда, в империю по крайне выгодным ценам.

Долго ли умеючи перевезти производства не в чистое поле, а на уже удобренную достижениями промышленности почву? Верно, не долго. Вот и стали из цехов выходить не единицы уже, а десятки паромобилей самого разного назначения – от легковых до предназначенных для перевозки грузов, сельхозработ, тягачей и прочего. Не знаю, что там насчёт других стран, когда власть имущие в них поймут все выгоды использования этих самых пока ещё паромобилей, но пока у нас в империи их производство будет лишь наращиваться. Да и внедряться станут в самые разные области. Уверенность? Вне всякого сомнения, уже потому, что если самая что ни на есть элита империи лично использует эти «безлошадные экипажи», то и другие следом тянутся. Ну, пока лишь те, у кого есть финансовые возможности. Что до промышленного использования... Вон, та самая железная дорога, а точнее дороги. Экскаваторы, бульдозеры, грузовые краны, просто тягачи, подвозящие что нужно и куда нужно. Все видели очевидность пользы от применения данной техники и то, что она заметно уменьшает число малоквалифицированной рабсилы, да и скорость заметно повышает.

Пока же... Ехать до мэрии было всего ничего, но престиж, куда без него. Нобилесс оближ, как говорил один забавный демонёнок со шкодливым характером.

– Милый городок, – смотря в окно, высказалась Вайнона. – Испанский такой. Всё в центре, от собора и мэрии до арсенала и самой важной и дорогой гостиницы. А остальное уже вокруг достраивается. И речка...

– Хорошая речка, длинная. А уж ближе к океану Рио-Гранде и вовсе полноводной, внушительной становится. Надо будет как-нибудь по ней на пароходе в небольшое путешествие отправиться.

– Со мной!

– Куда ж я от тебя денусь, чудо ты моё воинственное, – чмокнув прелестно-дикое создание, куда смог, то есть сейчас чуть ли не в макушку, я добавил: – Хотя, учитывая статус, как бы не на речном мониторе пришлось бы красотами наслаждаться. Очень уж в Мексике много тех, кто меня с радостью пристрелит. Даже сейчас, даже после того, как сторонники Хуареса вроде бы и изгнаны-поперестреляны.

Надулась Вайнона? Нет, ошибочка с моей стороны. Просто-напросто задуматься изволила гордая дочь индейского народа. О чём? А вот бес его знает, поскольку короткая поездка наша подошла к концу. Вот она, мэрия. Выйти из паромобиля, сделать несколько десятков шагов, по форме приветствуя почётный караул из числа гарнизонных вояк. Ну как же, для Альбукерке прибытие одного из министров и вообще видного в империи лица – большое событие. Для кого-то может оказаться полезным. Для кого-то реальной угрозой. Тут ведь от многих факторов зависит.

Постоянное присутствие рядом телохранителей. Прошедшие «Крым и Рым» ирландцы О’Тул и О’Ши, держащие руки на рукоятях револьверов, давно уже стали привычными, как солнце ясным летним днём. Доверие близкое к абсолюту. В их умениях тоже сомневаться не приходится – с завидным постоянством тренируются, повышают, так сказать, навыки, необходимые в их положении, основные из которых: найти угрозу, закрыть охраняемый объект, а только после этого, при возможности, постараться её ликвидировать. Или же, если позволяет ситуация, один прикрывает, а второй ведёт прицельный или же подавляющий огонь. Случаи, они разные бывают, ой какие разные. Как человек, на которого уже далеко не единожды покушались, да самыми разными способами, могу это со всей уверенностью подтвердить. Не в последнюю очередь поэтому никаких смешков за спиной и двусмысленных комментариев – умеющие читать хотя бы по складам и пускай изредка просматривающие газеты не могли не натыкаться за подобные, хм, сенсации.

Ай, даже вспоминать не хочется. Очень уж печальные последствия случались после этих самых покушений. Потеря друга, чуть было не потерянная любимая женщина. Я уж не говорю про постоянно витающую вокруг тень «бледной леди», к которой ой как не хочется привыкать.

Нет, точно всё, а то либо озлоблюсь, либо впаду в жёсткий цинизм, который здесь и сейчас будет несколько неуместен. Мэр тут явно ни при чём, начальник Восточного участка Трансконтинентальной железной дороги Кениг тоже. Разве что главе местного филиала моего министерства подполковника Ринальди клизма со скипидаром и молотыми кактусами не повредит взбодрения ради. Он ведь сюда не в провинциальную дыру послан, а как координатор всех сотрудников министерства, что работают по Трансконтинентальной.

Телеграф всюду протянул свои щупальца-провода. Уж про такие важные места, как строящаяся железная дорога, и тем более. Естественно, ещё до своего сюда прибытия я знал многое, в том числе и в результате беседы по «прямому проводу», благо уж для министра занять линию на некоторое время было делом несложным. По делу, естественно, а не узнать «почём яблоки на базаре». По большей части беседа шла с подполковником Ринальди, но и мэру Антонио Мендосе досталось «от щедрот», и с ним плохим настроением с удовольствием поделился. Осмысленно, конечно, а не тупо срывая злость, только чисто гражданскому чиновнику от этого не особо легче стало. Вот потому он и встречал меня, будучи в ясно взбудораженном состоянии, опасаясь если не за должность, то получить отметку в личное дело. Ага, личные дела на каждого чиновника, военного, просто важную личность из числа не встроенных в уже давно официальный «Табель о рангах» – они давно в архиве хранятся, в папочках. Где? Одна копия на Базе, другая – в Его Величества Императорской канцелярии – этого гибрида архива, статистическо-аналитического ведомства и... ещё одной спецслужбы, начальный персонал которой Владимир I притащил с собой из Санкт-Петербурга. Большей частью из господ жандармов. Подсобил папа сыну – это дело понятное. Однако, что самое любопытное, я не только не возражал против появления своего рода конкурента, но и всячески это приветствовал. Одна спецслужба – штука опасная, способная выйти из-под контроля. Зато если её сдерживает конкурент... А лучше два – тогда ситуация несколько выправляется. Баланс сил и интересов, уж это мы проходили и успели убедиться в истинности подобного. Учиться лучше всего не на своём, а на чужом опыте. А уж если этот опыт из не то несостоявшегося, не то одного из параллельных вариантов грядущего – оно и вовсе великолепно.

Кстати, вот и вся честна́я компания собралась, то есть мэр, глава тайной полиции, начальник Восточного участка Трансконтинентальной железной дороги. Как раз та триада, которая важна, нужна и просто необходима для полного прояснения ситуации.

– День добрый, джентльмены, – приветствую я их и, выслушав ответные приветствия, адресованные как мне, так и спутнице, добавляю: – Полагаю, ни у кого нет сомнения, что близ железной дороги завелась одна большая, разжиревшая, но очень опасная крыса. Может, и не одна, а успевшая наплодить некоторое число крысёнышей. Есть сомнения? Возражения?

Оскорблённая невинность на породистом латинском лице мэра. Вина и готовность исправить допущенные ошибки со стороны Джино Ринальди. Внешняя бесстрастность, но гнев Кенига, очень болезненно воспринимающего, что в зоне его ответственности творятся разные непотребства. Столь сильно задевающие склонную к «орднунгу», то бишь порядку, немецкую душу. Вот и прекрасно. Следовательно, не станут пытаться заболтать ситуацию, смягчить или пробовать сделать ещё что-то сейчас неуместное. Разве что мэр... но уж его легче прочих придавить авторитетом. Даже проще, чем своего непосредственного подчинённого. Всё ж чины тайной полиции, они такие, давлению слабо поддающиеся. Не в последнюю очередь эта грань личности являлась важной как для работы, так и для выживания.

А сейчас... Начнём, пожалуй.

Интерлюдия

Февраль 1865 г., Африка, британская колония Наталь

Сэр Генри Гаскойн Бульвер был в состоянии, близком к бешенству. И вовсе не из-за того, что бурско-зулусская война проигрывалась дикарями с таким треском, что он не ожидал даже в худших своих прогнозах. В конце концов, негры, они негры и есть, в какой бы части света ни находились. К тому же это самое поражение было предусмотрено изначально, уж слишком неравны были силы. Просто он надеялся, что поддержанные оружием и какими-никакими, но инструкторами из числа мулатов-гриква, зулусы смогут показать хоть что-то... Не показали. Да и бог с ними.

Другое дело – неожиданный визит сюда, в Наталь, самого губернатора Капской колонии, сэра Генри Баркли – фигуры куда более весомой и значительной, нежели он, всего лишь лейтенант-губернатор маленького Наталя. И приносящего короне совсем незначительные, в сравнении с Капской колонией, прибыли. А прибыли для королевы Виктории и особенно Сити были порой куда важнее всего прочего, даже политических выгод... тем более рассчитанных на длительную перспективу и окупающихся не сразу и даже не за несколько лет.

Ну а какие прибыли с маленького Наталя? Такие же невеликие. Даже учитывая то, что он, лейтенант-губернатор, уже успел сделать, приложив немалые усилия. Посадки сахарного тростника стали давать хороший доход, стоило только сменить ленивых и никчёмных негров на законтрактованных индийцев. Это ему уже поставили в заслугу, но хотелось-то большего. Отсюда и затеянная игра с бурами и зулусами, для начала которой он сделал всё, что было в его силах – воспользовался как собственными возможностями, так и попросил поддержки у самого, пожалуй, сильного своего покровителя и союзника, посла в Американской империи. Ведь Генри Бульвер-Литтон был его дядюшкой, а значит... Нет, обычные родственные чувства здесь стояли не на первом месте. Просто дипломат, чья звезда взошла быстро и всего за несколько лет, считал, что иметь своего человека в Африке – а к тому же не чужого по крови – это правильно и полезно. Оттого сперва учил там, в Америке, потом помог с назначением на пост лейтенант-губернатора Наталя, да и затем помогал в меру своих сил, не таких уж и малых. Да, совершенно не малых, ведь усидеть на должности посла, сперва казавшейся малозначительной, зато потом ставшей одной из ключевых для всего министерства иностранных дел Британии – это нужно было постараться. У Бульвер-Литтона получилось зарекомендовать себя незаменимым, ну или хотя бы тем, чья замена станет большей проблемой, нежели оставление на месте не самого родовитого и не обладающего действительно могучими покровителями посла.

Генри Бульвер-Литтон смог усидеть на своём месте. Усидеть, укрепиться, обзавестись связями и должниками. И теперь уже к нему прислушивались, его дружбы и покровительства искали даже те, кто раньше считал его если и фигурой, то далеко не самой важной в британской политике. А причины тому...

Поморщившись от шума, лейтенант-губернатор не то чтобы потерял мысль – причины-то он знал, да и как могло быть иначе – просто нарушилась выстраиваемая цепочка, что могла привести к чему-то действительно важному и нужному. А виной тому свара между работниками на плантации того самого сахарного тростника. Что поделать, подобное было обыденностью и вместе с тем иногда забавляло, а иногда напротив, сильно раздражало. Заранее угадать никак не получалось.

Что он сам делал на плантации? Просто прогуливался в сопровождении охраны, смотрел, оценивал... Не работу негров и индусов, конечно, а общее впечатление. Быть ближе к тому, что приносит доход либо способно принести иные, менее материальные плоды – вот что помогало Генри Бульверу думать, а потом принимать решения, большей частью верные.

– Тупые и жалкие ублюдки, – процедил его «тень», с недавних пор ставший личным секретарём, а на деле куда дольше бывший поверенным в самых тайных и грязных делах, Лайонел Палмер. – Без кнута они просто не могут работать.

– Не хотят, Лайонел. Потому и индусы вместо них. Скоро я постараюсь заменить всех местных дикарей. Захотят получать хоть что-то – сами приползут.

– И будут делать вид, что работают, – презрительно скривился бывший капитан, успевший повоевать в самых разных частых света и не только под британским флагом. – Вы же были в Конфедерации, сэр, да и дядя ваш должен был рассказывать и показывать, как эти чёрные «работают», если над ними не стоят надсмотрщики.

Бульвер лишь кивнул, смотря на то, как драку между неграми и индийцами – зачинщиками которой стали именно негры, а пострадавшими именно индусы – уже успели прекратить, а виновники получили... Кулаками и прикладами по угольно-чёрным лицам они получили, разумеется, но так, чтобы оставались способными работать. И на попытки криков, что они уволятся... О нет, тут даже тенью угрозы не пахло! Плантаторы Наталя успели сравнить работоспособность и пригодность негров и индусов. Она явно была не в пользу первых. Однако...

– Завезти сюда много индусов можно, – протянул Генри Бульвер, обращаясь не то к секретарю, не то к самому себе. – Но что делать с этими, которых в моём Натале слишком уж много? К нормальному труду и осмысленным действиям они едва ли способны. Глупы, назойливы, агрессивны и в то же время трусливы, едва только чувствуют угрозу.

– Плохие работники, плохие рабы, никакие солдаты, – согласился Палмер. – Они будут хоть что-то делать или из-под палки, или когда нечего жрать. И никакого труда, что сложнее носить или копать. Испортят даже не по умыслу, а по непониманию.

– Это значит...

– Соперничество, сэр Генри.

Интерес на лице. Жест, показывающий, что лейтенант-губернатор желает услышать, что имел в виду его доверенный человек. Ну а самого Лайонела Палмера дважды просить не требовалось, он слишком долго и тщательно подбирался к тому, что должен был стать его покровителем, а заодно защитить от возможных неприятностей, которые тянулись за бывшим капитаном сразу из нескольких мест, где он успел наследить.

– Сейчас у местных дикарей, их вождей или как они там именуются, остаётся главное – земля. Собственность на неё. Они могут улизнуть туда, где хоть и могут голову отрубить или просто съесть на обед, но сильно работать не заставят. Это их родное, естественное, они к нему тянутся. Лишите их этого, сэр. Не сразу, конечно, а постепенно. Земля должна принадлежать только белым. Это просто звучит, но поможет управлять колонией так, как другим губернаторам и присниться не сможет. Да и поддержка вашего дяди... Он может помочь, защищая эту политику, опираясь на происходящее в Американской империи. Её теперешнее сельское хозяйство, промышленность. Их эффективность и уровень доходов уже становятся предметом зависти для Сити и не только.

– Вы предлагаете опасные вещи, Лайонел, – Генри Бульвер не отрицал сказанное, скорее просто пребывал в раздумьях. – Никто не позволит. Стоит лишь открыть рот и... Палата общин, немало из палаты лордов, крики прессы и критика в салонах либеральной направленности. Опасно!

– А если молча?

При всей простоте сказанного Палмером мысль проникала в разум лейтенант-губернатора медленно. Медленно, зато настойчиво и где-то даже уверенно. Молчание порой действительно золото. Золотом же и оборачивается, если молчать правильно. Далеко не все в Британии приняли новые веяния, заключавшиеся в отмене работорговли, которая и произошла-то всего тридцать с небольшим лет назад. И даже немалая часть тех, кто одобрял саму отмену рабства как пережитка прошлого, не собирались предоставлять бывшим рабам и вообще чужакам иных рас какие-либо права, считая это опасным и разрушительным. Что было особенно интересным и потенциально важным для только-только зарождающегося в голове Генри Бульвера плана – именно война между США и Конфедерацией придала оплоту именно того, старого консерватизма новые силы и подарила весомые доводы, которыми его представители могли защищать свои убеждения. Ситуация с неграми до начала гражданской войны в Америке. Случившееся во время войны, особенно выходки аболиционистов и буйство вооружённых негров из так называемых «свободных полков», которые в глазах немалой части европейцев дискредитировали саму идею о каком-либо вооружении туземцев и тем более использования их в качестве вспомогательных войск. А ещё было Гаити, то есть как показательное уничтожение этого как бы государства, так и последовавший за этим публичный процесс, устроенный в одном из городов уже не Конфедерации, но Американской империи. Настолько мерзкие, но в то же время наглядные и запоминающиеся факты из далёкого и не очень прошлого того места, где негры взяли власть в свои руки... Даже самые либеральные из либеральных газет предпочитали стыдливо отмалчиваться и вообще не поднимать тему Гаити и особенно международного трибунала.

Оплеуха – весомая и унизительная. Именно этим стал трибунал. А ещё отрезвляющим лекарством для кое-кого из прогрессивной молодёжи, которые до того момента витали в каких-то невнятных эмпиреях, принимая за реальность свои обманчивые сны.

И теперь – довольно неожиданное, но несущее в себе здравый смысл и немалые выгоды предложение Палмера. Призадумавшись, Генри Бульвер начинал уже планировать, что и как лучше сделать для реализации идеи. Равно как и ту помощь со стороны, которую мог получить без опаски за своё нынешнее положение. И в этом ему мог и даже должен был помочь губернатор Капской колонии сэр Генри Баркли. Друзьями они не были, но вот временными вынужденными союзниками стать были обречены. По какой причине? Положение самого Баркли было отнюдь не таким безоблачным, каким бы тот желал. Очень небезоблачным с учётом резких изменений, которые из Лондона до последнего времени не то не видели, не то просто закрывали глаза, опасаясь замечать.

Зато он, главный человек в Натале, успел заметить, может, и не раньше других, но вовремя принял меры... те, что были в его силах. У Американской империи возник интерес к бурским республикам? Значит, необходимо постараться помешать этому интересу, но не просто так, а с возможностью усилить значимость Наталя и его лейтенант-губернатора. Не получилось наскоком, чёрными руками зулусов и гриква, причинить вред посланцам из Ричмонда? Перенаправить усилия на разжигание противостояния между бурами и дикарями, рассчитывая, что обе стороны будут таскать каштаны из огня для третьего лица... для него.

Ему это удалось. Не всё получилось идеально, буры, поддержанные из-за океана, оказались куда сильнее, а зулусы с гриква, соответственно, гораздо слабее и бестолковее ожидаемого. Ну так и что с того? В план с самого начала была заложена большая гибкость. Как раз по тем особенностям, коими отличались затеи чёртовых американцев из их конфедерации-империи. Ведь учиться у врагов – это нужно, это правильно. Если, конечно, эти самые враги достаточно умны и прозорливы. А в этом дикси из Ричмонда и прочих городов сложно было отказать. Но пока...

– Сэр, – привлёк внимание Бульвера подошедший к нему и Палмеру лейтенант Винстольм. – Губернатор Капской колонии сэр Генри Баркли просит вас о встрече.

– Хорошо, Роберт. Скоро отправимся обратно.

Глава Наталя с трудом мог удержаться от улыбки. Слова, они очень многое значили в Британии. Если уж губернатор куда более большой, важной для Лондона колонии не просто прибыл в гости к нему, но ещё и не требует, а просит о встрече – это не просто так. Письмо сэру Баркли оказалось правильным, нашедшим отклик в его душе. Точнее, вызвавшим серьёзные опасения, что при стремительно меняющейся геополитической обстановке в одной вполне конкретной колонии фамилия губернатора может и поменяться. Быстро. Теперь осталось убедиться, что прибывший в Дурбан гость и впрямь готов к правильному разговору. С ним... ну и его столь полезной тенью, Лайонелом Палмером, без которого Генри Эрнест Гаскойн Бульвер уже не хотел обходиться. Слишком много пользы было от этого мрачного, жестокого, язвительного, но порой незаменимого помощника.

* * *

Генри Бульвер скучал по своему родному поместью в метрополии. Знакомая с детства природа, привычный, хотя и холодный климат, но вместе с тем ощущение родного края, с местной природой не сравнимое. Здесь же, в Дурбане... Ну да, резиденция лейтенант-губернатора и прилегающая к ней территория с растущими на юге Африки деревьями и кустарниками была заметно более впечатляющей, это он признавал. Тепло опять же, слуги... Да, слуги. Часть из них, меньшая, что была привезена из Англии – тут всё в порядке. Обученность, услужливость, чёткое и явное понимание того, чего от них желает хозяин. И часть большая, из даже не местных, а завезённых из Британской Индии. Тут и с сообразительностью куда как хуже, и понимание того, что именно желает благородный джентльмен, близко к зачаточному. Но... у всего и всех есть как достоинства, так и недостатки. В том числе и относительно платы. Индусы, они были откровенно дешевы. К тому же поручать им поддерживать в порядке сад, убирать грязь и пыль – на это они... годились.

– Вы устроили тут словно маленький кусочек родной Англии, дорогой друг.

Слыша это от Генри Баркли, Бульвер лишь улыбнулся, кивнул в знак согласия, после чего предложил тому свернуть в сторону, где был выкопан небольшой пруд, по берегу которого было весьма приятно прогуливаться. Попутно же вновь подметил, до чего явно и показательно демонстрирует свою приязнь губернатор Капской колонии. Всего-то и нужно было, что сперва намекнуть в письме о том, что в Лондоне пусть и с некоторым запозданием, оценили высказанные Джорджем Греем, бывшим губернатором, идеи о создании общего «федеративного южноафриканского государства» во главе с вице-королем. По примеру той же самой Индии, где это было не только реализовано, но и показало свою эффективность. Намекнуть-то в письме, а теперь подтвердить и при личной встрече.

Чем подобное пугало Баркли? Казалось бы, он являлся губернатором самой крупной и весомой колонии в регионе, следовательно мог претендовать на пост вице-короля с большей вероятностью. Так? Совсем не так. Сэр Генри Баркли был неплохим управленцем, хорошим экономистом, мог умело управлять уже запущенными механизмами колонии в спокойной обстановке. Тут да, он был на своём месте. В случае же резких изменений, когда требовалось принимать нестандартные, порой рискованные решения – тут он мог растеряться, начать совершать ошибки и, не зная, как выбраться из ситуации, ещё сильнее осложнить своё положение. Это знали как его недоброжелатели, так и союзники. Знал и он сам, хотя пытался скрывать. Да только скрывай, не скрывай, а против истины не пойдёшь.

Единое, но в то же время федеративное государство на манер Индии с вице-королём. Оно ведь должно было вобрать в себя не только Капскую колонию и Наталь, но и иные территории. Джордж Грей это прекрасно понимал, потому и возился с теми же гриква, по сути помогая в создании Грикваленда. Искал подход и к зулусам, свази, иным туземцам, чтобы перевести их сперва в состояние полузависимых, а потом поглотить уже как просто части «федеративного южноафриканского государства». И не туземцами едиными. Грей во время своего губернаторства не пожалел ни времени, ни денег, чтобы установить связи и с Оранжевой бурской республикой, искусно балансируя между интересами собственно Британии, буров и даже туземцев. Цель? Не дать бурским республикам объединиться, держать их в прозябающем состоянии и манить преимуществами вступления в ту самую «южноафриканскую федерацию».

Тогда в Лондоне подобную политику сочли слишком сложной, рассчитанной на избыточно долгий срок и чересчур затратной. Тогда, но не теперь. Усиление буров из-за торговых и готовящихся к подписанию иных, более значимых договоров с Американской империей уже изменило расстановку фигур на шахматной доске. Что уж говорить о том, что в заливе Делагоа, несколько южнее португальского Лоренцу-Маркиша, появился Форт-Тейлор. Законно появился, поскольку эта земля была выкуплена у Португалии за довольно существенную сумму золотом. Не только прибрежный участок, но и «коридор» к Трансваалю.

Коридор, дающий бурским республикам пусть не прямой, но косвенный выход к морю, а значит и возможность получать столь нужные им товары не от нейтральной Португалии, на которую, случись необходимость, Британия легко могла надавить, а от Американской империи. Той, правители которой плевать хотели на желания Лондона, особенно если те входили в противоречие с проводимой ими политикой. И теперь по этому коридору шли караваны фургонов, доверху загруженные ценными для Трансвааля товарами. Отпущенными, понятное дело, в кредит, но на выгодных для буров условиях, под очень низкие проценты. Для экономики Трансвааля, находившейся чуть ли не на последнем издыхании – не в последнюю очередь из-за направленной на поглощение Оранжевой политики Преториуса, что требовало больших расходов – это стало настоящей манной небесной. Война с зулусами опять же, способная стать не только источником расходов, но и настоящим «эльдорадо» при верном подходе. А если рядом с Капской колонией и его Наталем образуется единое бурское государство, опирающееся к тому же на союз с этими проклятыми богом дикси... Тогда у Британии появится серьёзный конкурент в этой части Африки, претендующий на захват территорий, что пока находились под властью туземцев. И малое число собственно буров... Всегда можно найти тех, кто сможет стать им подобными. Если, конечно, в том будет проглядывать очевидная выгода. Это сейчас образ жизни буров мало кого привлекал. Довольно тяжелый труд, ортодоксальная ветвь христианства, предельно консервативный образ жизни. В теперешнее время.

Всё может быстро измениться. Особенно если изменения будут проходить под мягким и ненавязчивым – а ещё очень действенным – присмотром тех, кто уже занимался подобным. Вот это могло оказаться ещё более опасным. Только рассказывать всё губернатору Капской колонии Генри Бульвер не собирался. Не из скрытности, она тут была бы излишней. Не из опасения, что его замыслы будут перехвачены и реализованы конкурентом, ведь тот не был одарён подобным талантом интригана и готового рисковать политика. Просто... сэр Генри Баркли мог не просто не понять, но ещё и не одобрить столь радикальный подход вместе с чрезмерными опасениями по поводу того, что ещё и произойти не успело. Так что Бульверу оставалось играть лишь на струнах опасений губернатора Капской колонии потерять занимаемое им место. И, разумеется, на страхе перед самым реальным претендентом на должность – сэром Джорджем Греем.

– Да, дорогой друг, возня с этими новозеландскими каннибалами маори уже подходит к концу. Дела Грея там завершаются, и её величество может счесть необходимым переместить своего верного слугу обратно в Кейптаун. Лорд Пальмерстон уже намекнул ей на это, да и Дизраэли не высказал возражений. Решение ещё не принято, но оно близится. И если к тому времени, как столь нежелательные слова прозвучат, мы с вами не сможем оправдаться действительно значительными успехами... Боюсь, что тогда проект «южноафриканской федерации» состоится так, как мы бы не хотели.

– Этого не хочу я по понятной причине, – немедля ответил Баркли. Но добавил то, что вновь охарактеризовало его именно как экономиста и управленца мирного времени: – Ведь вы, Бульверы и Бульвер-Литтоны, давно в хороших отношениях с семейством Греев. Почему тогда всё это?

– Политика, Генри, – развел руками лейтенант-губернатор, изображая пускай и не предельную доброжелательность, но заинтересованность в союзнических отношениях. – Я хочу расширить Наталь за счёт зулусских земель и стать настоящим губернатором, отбросив столь досаждающую «лейтенантскую» приставку. А желаемое Греем создание федерации, образование нового вице-короля... пусть всё это будет, но несколько позже, когда и я достигну своих целей, да и вы укрепите своё положение при дворе её величества Виктории достаточно долгим и успешным губернаторством в не самой плохой колонии. Как видите, у нас с вами общие интересы. Но для этого необходимо не сидеть в креслах, почивая на лаврах... если они вообще у нас есть. Необходимы активные и срочные действия, с которыми поодиночке не справится ни один из нас. Вы же согласны с этим?

О да, Генри Баркли был согласен, что и поспешил подтвердить. Точнее сказать, активно действовать он особенно не хотел, зато не возражал, если эти самые действия станут предпринимать другие. Оставив ему то, с чем он умел справляться, то есть экономику. Однако именно это и хотел получить от временного союзника лейтенант-губернатор Наталя. Поддержку финансами, людьми, ну и имеющиеся у губернатора Капской колонии связи должны были усилить имеющееся у него в Лондоне влияние. В основном, конечно, не личное, а дяди, посла в Американской империи, но это уже частности.

– Зулусы разбиты, бегут, их страх перед бурами становится всё сильнее, – раскрывал перед Баркли часть доселе скрытых в «руке» карт лейтенант-губернатор. – Купленные мной дикари в нужное время уже должны были сказать Мпанде и Кечвайо, что единственное их спасение – обратиться к нам, представителям великой и могучей Британии. Что только мы можем спасти их от полного военного краха. Помочь удержать за собой хотя бы часть Зулуленда. Признать, появиться тут, в Дурбане, после чего подписать договора о переходе под покровительство её величества. Но не простом, а при котором у этих дикарей останется от власти... Почти ничего от неё не останется. И ещё гриква.

– А что гриква?

– Тоже... как бы независимое их государство, этот Грикваленд, – поморщился Бульвер. – И их лидер или вождь, капитан Кок, он уже полностью покорен и готов делать то, что приказывают. Можем и ещё нескольких туземных корольков добавить, чтобы всё выглядело внушительнее. Дикари сразу нескольких «королевств» в едином желании оказаться под властью британской короны. Это можно и нужно обыграть. Особенно в прессе. И ещё есть Оранжевая республика...

– Это как раз идеи Грея!

– Частью из которых мы должны воспользоваться в своих целях, – расплылся в улыбке Генри Бульвер. – Не зря же именно у вас, в Капской колонии его любили и в бытность губернатором, и сейчас, спустя годы после отъезда. Я слышал даже памятник прижизненный не последние джентльмены колонии в Кейптауне поставить намерены. Деньги собрали, малую модель скульптор создал и даже надпись готова. Как оно там? Ах да! «Во славу губернатора, который своими высокими качествами как христианина, государственного деятеля и джентльмена, заслужил любовь всех сословий и который своей глубокой преданностью лучшим интересам Южной Африки, умелым и справедливым управлением заслужил похвалу и признательность всех подданных Её Величества в этой части её владений». Показательно и примечательно, на зависть многим и нам с вами более других.

Зависть. Досада. Готовность из всех имеющихся сил противодействовать влиянию бывшего губернатора. Именно эти чувства легко читались на лице Баркли. Казалось, нынешнему губернатору Капской колонии напрочь изменило всё подобающее джентльмену хладнокровие и выдержка. Только именно этого Бульвер и добивался. Показать себя союзником губернатора. Затем изложить уязвимую позицию последнего, после предложить путь выхода из не самой простой ситуации... ну и как завершение – разъярить собеседника, но при этом перенаправив эту самую ярость на их общего соперника. Смысл именно такой последовательности? Заострить внимание на одних аспектах и как бы убрать в тень другие, внимание к которым от ситуационного союзника на ранних стадиях плана могло оказаться слишком вредным.

Вредным, да. Особенно касаемо нюансов договоров, которые предстояло заключать с дикарями. И относительно осторожных дипломатических танцев с частью буров. Той частью, которая находилась у власти в Оранжевой республике и совсем не хотела попасть под власть президента и самого влиятельного человека в Трансваале, Мартина Вессела Преториуса. Разделяй и властвуй! Эта максима была прекрасно знакома лейтенант-губернатору. Именно её он и собирался применить. Снова... в очередной раз.

Глава 2

Март 1865 г., Американская империя, Альбукерке

– Подавай!

И в ответ на мой возглас из довольно примитивного, но всё же действующего механизма вверх, в небо взмывает «летающая тарелочка» из глины. Б-бах! «Спенсер» новой модификации, с десятизарядным отъёмным магазином, не подвёл. Да и с чего бы ему подводить? Заранее пристрелянный, к которому уже успел привыкнуть. Стрелок я опять же далеко не косорукий. Качнуть «рычаг», выбрасывая тем самым стреляную гильзу и загоняя в ствол новый патрон. Приготовиться... Новый снаряд из подавателя и очередной выстрел. Ещё один, ещё, и так до опустошения магазина.

– Девять из десяти, – радостно улыбаясь, констатировала Вайнона, наблюдающая за моей стрельбой. Свою уже закончила, причём попала аж семь раз. Хороший для неё результат, учитывая расстояние до «летающих тарелочек», собственно их габариты и скорость движения целей. Очень хороший.

– Нет предела для тех, кто желает совершенствоваться. Ну как, ещё одна серия или пока отдохнём?

– Отдых, обязательно отдых! – чуть ли не выкрикнула девушка. – Ты сам говорил, что один вид отдыха должен сменять другой. Тогда лучше всего себя чувствовать начинаешь.

– Говорил и отказываться не собираюсь, – ответил я, вешая винтовку на плечо, с примкнутым новым магазином, но, вестимо, без досланного в ствол патрона. – Просто пройдёмся, посидим в тенистом уголке?

– Не-а, лучше ещё постреляем, – сверкнуло глазищами неугомонное создание. – Но уже из револьвера хочу. И по не летящим мишеням. Можно?

– Желание женщины... Дерзай, прелестница. А вообще, есть мысли устроить полноценные соревнования по стрельбе к концу весны или началу лета. Разные. Винтовки и пистолеты с револьверами, может даже изрядно позабытые, но полезные в некоторых случаях арбалеты. Разные дистанции, мишени движущиеся и неподвижные. Стрельба просто и скоростная. В общем, чтобы на любой вкус, для любого мастера своего дела подходящий вариант нашёлся. Так сама как считаешь, с популярностью хорошо будет?

Кивает на зависть десятку китайских болванчиков. Нравится Вайноне идея. Ну просто очень-очень. А рука к собственному револьверу тянется. Пострелять из того типа оружия, которое более прочих освоено. «Кольт», но спецзаказ, из того варианта, который опять же начал набирать популярность. Предельно облегчённый не в ущерб качеству вес, улучшенная экстракция патронов, про использование скорозарядника и вовсе говорить не приходится. Ах да, ещё прикладываемое усилие для спуска, оно тоже важно. Тугой спуск – это вообще великая беда для немалой части стрелков. Здесь, конечно, самое начало развития относительно пристойного оружия, с привычными мне по XXI веку образцами не сравнить, но кое-что можно и нужно было улучшать и сейчас. Вот как у этого «малыша», что прописался в кобуре на поясе индеаночки. Ой, уже и не в кобуре, а в руке, готовый к стрельбе. Пусть развлекается. Уж кто-кто, а я точно возражать не собираюсь.

Отдых должен быть разный, тут правильно сказано. И стрельба разных видов. И конная либо пешая прогулка. И природа, пусть здешние виды довольно специфические по моим меркам. Ну и более культурные виды досуга вроде бильярда, карт, общения с местным светским обществом опять-таки. Всё вместе, перемешанное и хаотически чередуемое – самое оно после тех напряжённых дней, которые случились после нашего прибытия в Альбукерке. Хоть и ожидалось, что именно тут встретим, но глубина и опасность выстроенной нашими недоброжелателями сети неприятно поразила. И ведь лазейку враги-конкуренты использовании не новую, а напротив, старую, словно мир. Древнюю, аки гуано вымершего зверя-мамонта! Зато столь же действенную хотя бы по той причине, что слишком многие предпочитали от этого направления несколько... глаза отводить. Не злого умысла или небрежности ради, просто выработавшийся за последние десятилетия, а то и дольше шаблон. Шаблоны – это вообще штука вредная, особенно в работе тайной полиции. Да что там, простой тоже, просто сейчас несколько не о ней речь.

Чёртовых саботажников координировали грамотно, умело, используя в качестве маски для резидентов... личины различных служителей культа. О, никаких квакеров или близких к ним – они себя успели во время войны с США так показать, что репутация пробила все возможные уровни днища. А вот классический католический священник или там прибывший из Дезерета из-за разногласий с доктриной Бригама Янга мормонский проповедник, а то и вовсе как бы индеец из племени шайенов. Умело выбирали тех, под кого маскироваться хоть и сложнее, зато если всё сделать правильно, то и подозревать подобную публику будут далеко не в первую очередь.

Вот их и не подозревали. Реально. Нет, ну а как с ходу в текущем времени и всех его особенностях быстро и надёжно определить, кто именно из появившихся близ строящейся железной дороги обычный служитель культа, а кто коварный засланец с далеко идущими и ни разу не полезными для империи намерениями? Тут ведь покамест ни интернета, ни нормальной пересылки фотографий, ни полных и качественных досье на разных представителей рода человеческого. Так, жалкие зачатки и не более. Полное раздолье для ценителей шпионских игр. Это, что логично, может работать как в нашу пользу, так и совсем наоборот.

Опять же постоянные потоки внутренней миграции и мигрантов, в страну въезжающих сразу с нескольких направлений. Да-да, именно с нескольких. Через теперь уже вполне доброжелательно настроенную Мексику большей частью мигрировали латино. Не только из этой страны, но и из находящихся южнее. Мексика становилась для них своего рода перевалочным пунктом. С севера были США, откуда желающих свалить тоже хватало. Ага, сильно аукнулась янки политика двух их последних президентов-аболиционистов. И если Линкольн был аболиционистом вынужденным, использующим оную идеологию в политических целях, то тупая упёртость Ганнибала Гэмлина – это уже настоящая клиника. В любом случае недовольные подобным и не замазанные в прошедшей войне на уровне выше, чем простой участник, тоже потихоньку меняли место жительства. Ну и, конечно, европейцы, ищущие за океаном лучшей доли. Разные, чуть ли не из всех стран Старого Света. Откуда-то в большем количестве, откуда-то в меньшем, однако...

И как прикажете все эти десятки и более тысяч переселенцев фильтровать и отслеживать? То-то и оно, что это не то подвиги Геракла, не то труд Сизифа. Полиция просто и полиция тайная реально сбивались с ног, стараясь отсечь хотя бы действительно подозрительную публику. Ну и, разумеется, за недавно прибывшими в империю новыми гражданами старались присматривать... в том плане, что особо яркие и стремящиеся быстро приподняться персоны привлекали к себе особое внимание.

Только то яркие. А что яркого в относительно тихих священниках и жрецах? Тихие, для многих вовсе незаметные, разве что обслуживающие духовные потребности верующих. Проклятье, да они даже активные проповеди не вели, не заманивали к себе прихожан громкими криками. Всё было спокойно, индивидуально, не чета разным там квакерам и пуританским сектам разного типа и калибра. Было ведь с чем сравнивать. С теми, которые проповедовали среди негров и подбивали тех к восстанию, да к тому же были столь тесно связаны ещё и с «подземкой», что стала уже готовой по сути шпионской сетью внутри тела только-только образовавшейся Конфедерации. Помню вот...

– Всё! Настрелялась, уже и кисть болит, и даже пальцы, – констатировала Вайнона, убирая в очередной раз перезаряженный револьвер в кобуру на поясе. – Может, теперь просто проедемся.

– На лошадях или?..

– Или. Лошадей я постоянно видела, с самого детства. А вот эти паровозы на колесах, то есть паромобили. Они такие... такие!

Понимаю. Тот самый последний писк моды плюс очарование технического прогресса. Нутром чую, что ещё как минимум лет пять, а то и больше паромобили продолжат оставаться верхом мечтаний многих и многих. Лишь потом энтузиазм слегка поутихнет и в этих прообразах привычных мне автомобилей люди начнут видеть то, что они и должны из себя представлять – удобный и эффективный транспорт, пригодный как для пассажиров, так и для перевозки грузов. Хотя... Роскошь, элитарность и прочее тоже никуда не денутся, да и деться не могут. Такова уж природа человека, неизменная на протяжении веков и даже тысячелетий.

– Такие и этакие, – поневоле усмехаюсь. – Пока ещё чрезмерно дымящие, сильно неуклюжие и нуждающиеся в серьёзном усовершенствовании. Посмотрим, что ты лет через пять-семь скажешь, сравнивая вот этого вот «красавца», – машу рукой в сторону стоящего в паре десятков метров паромобиля, – и того, что придёт на его место.

– Вот когда будет, тогда и скажу. А ты напомнишь, я твою хорошую память знаю. Ну ничего не забываешь! Только сейчас... А где его кучер?

– Водитель, чудо ты моё. Пока нигде. Раз уж хочешь прокатиться, сам за руль сяду. Заодно и проверю свои навыки ещё и в этом.

– Ой!

– Не «ой», а вполне себе естественное и нормальное желание. А ты рядом посидишь, посмотришь, как оно всё. Может, потом и сама захочешь поучиться. Не всё ж очаровательной тебе как обычной пассажирке путешествовать, право слово.

Хмыкнула этак. Носик кверху, но на самом деле резко заинтересовалась. И смотрит на то, как я справляюсь с «очень сложным механизмом»... по её мнению, разумеется. Как по мне – вся эта машинерия, заставляющая паромобиль двигаться, была тем ещё примитивом, да и моих тех ещё навыков водителя было достаточно для того, чтобы заставить мобиль двигаться. Снять с тормоза. Переключить, нажать... И поехали, благо паромобиль заблаговременно стоял под парами. Не одни, поехали, конечно – сопровождение, оно всегда рядом.

– Ух ты. Ты говорил, что умеешь, но я не думала, что это так просто. Тоже хочу.

– Хочешь, значит будешь, – пожал я плечами, ничуть не страдая от того, что приходилось одновременно и вести, и разговаривать. – Только учиться этому не день и не два, а дольше придётся. Однако судя по энтузиазму в голосе, тебя это точно не остановит, моя маленькая любительница прогресса.

– Да, я такая! Мне вообще нравится и новое оружие, и поезда, и пароходы. Особенно броненосцы нравятся. Они такие... такие...

– Внушительные?

– И очень-очень мощные. Эх, если бы ещё что-то новое случилось.

Улыбаюсь, поскольку малышка и не представляет пока, какое количество этого самого нового уже на подходе. Впрочем, сейчас уже можно сказать. Скорее даже нужно, ведь от своих важные вещи скрывать категорически не рекомендуется.

– В таком случае по прибытии в Ричмонд тебе обязательно надо поприсутствовать на моей встрече с министром промышленности, Пикенсом. Будет там пара людей, предлагающих действительно революционные идеи, причём не чисто теоретические умствования, а уже воплощенные в жизнь, пусть пока и как опытные образцы. Ну что, интересно?

– Очень. А... что это вообще такое будет? Оружие или что-то вроде паромобиля?

– Не оружие. И не транспорт. Зато что одно, что другое для комфорта в жизни очень и очень полезное. Если, конечно, как следует постараться, денег огромную кучу вложить, ещё и людям наглядно показать полезность. Многие из обычных не умеют вперёд смотреть, словно кроты полуслепые.

– А когда мы уже обратно, в Ричмонд?

Загорелась энтузиазмом индеаночка. Вайнона у меня вообще личность такая, быстро и резко увлекающаяся, стремящаяся к ярким впечатлениям, запоминающимся событиям. Собственно, первоначальное знакомство и состоялось аккурат из-за шила в попе, которое у этой экзотической дамы достигало воистину циклопических габаритов.

– Скоро. Полагаю, сегодня ночью либо завтра утром. Тут наши дела по большому счёту закончены. Резидентура на Восточном участке дороги вскрыта, на Западный и калифорнийскому губернатору Хэмптону по телеграфу послано подробное описание случившегося вкупе с рекомендациями, как пресечь и не допускать подобного впредь.

– Пора. От одного интересного к другому. Вик, представь, как хорошо было бы, появись возможность не на поезде, а за рулём такого вот паромобиля. Но очень быстрого, чтоб под сотню миль в час, да по хорошей дороге...

– Знаешь, очень даже представляю, – без тени иронии отозвался я, благо память-то никуда не девалась. Та самая, которая о временах много лет тому вперед. – Только от этих самобеглых экипажей на пару до того, о чём ты сейчас мечтаешь – путь неблизкий. Есть у меня такое подозрение, переходящее в твёрдую уверенность.

– А... сколько? То есть если в годах. Мы хоть увидеть сможем, чтоб ещё и не постареть?

– Что сможем – это однозначно. А вот насчёт постареть... Знаешь, меня старость ну совершенно не радует, потому хочется ещё до этой печальной поры оказаться в несколько изменившемся мире. Правильно изменившемся, чтобы жить в нём было и интересно, и уютно. Ай, что сейчас об этом. В Ричмонд, прелесть моя, в Ричмонд! И не откладывая до утра.

Вайнона, довольная услышанным, сейчас просто наслаждалась поездкой на паромобиле, искренне считая развитую скорость в пару десятков километров действительно впечатляющей. Ну-ну! Посмотрим, что ты скажешь лет так через пять-десять, когда и скорости ощутимо повысятся и, вполне возможно, удастся перевести потроха с обычной паровой машины на двигатель внутреннего сгорания. Хотя... Энергия пара в знакомой мне ветви истории была незаслуженно ограничена. Тут ведь главное в уровне качества двигателя. Ну и в возможности быстрого запуска, с коим в случае пара действительно приходилось сильно поднапрячься. Однако нет ничего невозможного, а следовательно... будем посмотреть. Совсем скоро будем, если судить по историческим меркам.

* * *

Американская империя, Ричмонд

Дом, милый дом. Хотя и романтика дальних и не очень странствий имеет свою привлекательность, но лично я предпочитаю последнюю в гомеопатических дозах. И вообще, за минувшие с момента моего попадания в середину XIX века время успел помотаться по миру, причём первое время в далёких от комфорта условиях.

Вместе с тем поездка до Альбукерке и обратно была важной, нужной и уж точно не заслуживала эпитета про бездарно потраченное время. Требовалось лично убедиться в новых, более совершенных методах работы противника. Чужие слова и доклады, пускай самые подробные и без желания что-либо умолчать – это немного не то. А вот сам съездил, проникся атмосферой, почувствовал все плюсы и минусы, относящиеся к делам как нашей тайной полиции, так и агентуры противника – совсем иной расклад.

Эх, Джонни бы ещё туда! Но пока нельзя, у него и без этого дел столько, что по уши в них увяз. Текучка, но не только. Словно в очередной раз показывая новорождённой империи, что против неё собираются играть как против взрослой, основной геополитический противник – Британия, разумеется, кто ж ещё то! – начал планомерную работу сразу по нескольким направлениям. Не вчера, понятное дело, и даже не месяц назад, только легче от этого всё равно не становилось. Попытки саботажа строительства Трансконтинентальной железной дороги – это всё так, мелочи жизни в сравнении с остальным. Бритты не понимали, что строительство можно лишь затянуть, малость испортить впечатление от «стройки века», на которой применялись новейшие технические достижения, да и скорость строительства реально удивляла почти всех специалистов старушки Европы. Понимали получше многих, потому основной удар, точнее удары, наносили в совершенно иной сфере.

Союзники, вот слабое место многих. В «войне теней», она же Большая игра, в одиночку было бы сложно даже такому монстру в плане силы и опыта, как собственно Британия. Чего уж говорить о новичке... о нас. Потому коварные альбионцы и старались сперва подточить союзные нам государства – изнутри или снаружи, а лучше сочетая оба подхода – после чего переориентировать новых или же старых правителей уже под собственные представления о правильности бытия. Недавнее покушение на Александра II террористами из «Земли и Воли» было лишь пробой пера. Осторожной, аккуратной, за которой однозначно должны были последовать новые попытки разорвать возникшую связку двух императоров по разные стороны океана.

То Россия, а ведь были ещё Испания, Пруссия... мормонский Дезерет, будь он неладен. И если в Испании напрямую английская агентура пока особо ярко себя не проявляла – хотя как знать, не исключаю, что это наша разведка пока ни до чего подобного не докопалась, – а в Пруссии железный канцлер плевать хотел на английские хотелки, как бронированный носорог двигаясь к своей главной цели, то вот Дезерет... В Дезерете, что называется, бурлило, булькало и начинало откровенно пованивать. Как и в любой секте, у верховного её лидера в принципе мог образоваться конкурент. А уж если этого конкурента готовы были выращивать извне, да не простоватые янки, а съевшие на интригах не собаку, но целого динозавра британцы...

Потому и ругались что Джонни, что Мария, к которым свежая порция информации от посольства в Дезерете пришла аккурат примерно за сутки до моего возвращения в Ричмонд. С тех пор, понятное дело, тоже немного времени прошло, но это так, малозначимые нюансы. Главное, что под Янга начали аккуратно так подкапываться, пытаясь сперва чуток авторитета отгрызть, а уж потом... О нет, не сместить, а просто окружить более сговорчивыми и податливыми к внешнему воздействию советниками. Типично британский подход, в котором они те ещё мастера.

– Хорошо тебе, – беззлобно ворчал Джонни, пока мы находились во внутреннем дворе Базы, этой грозы всего Ричмонда и не только. – Тут немного побудешь. А потом уедешь в министерство промышленности, к Пикенсу. Там всякие новинки прогресса завлекательные. А у меня... мормоны да британцы. Ещё и другим осложнённое.

– Тут Мари. И уж прости, но моя сестрёнка удручённой не выглядит. Да, воодушевленная ты наша?

– Своя собственная, – вся из себя нарядная, коварно улыбнулась Мария. – А что друг наш ворчит, так ты не обращай особого внимания. У него опять в делах амурных сложный период. Второй по счёту, хотя и схожий. Сильвия-то решила увеличить число детей, теперь надеясь на дочь. И снова беременность не самым комфортным образом протекает.

Развожу руками. Дескать, знал Джонни на что шёл, ведя под венец дочь многочисленного и отнюдь не скромного семейства Мак-Грегоров, этих шотландских переселенцев.

Мимо прошли несколько беседующих о делах служебных «диких», затем пронёсся курьер, явно спеша передать какое-то послание. Хоть дворик и был предназначен для культурного отдыха, хоть и был весьма обширным, особенно после реконструкции и выделения дополнительного участка земли, а всё равно о полном уединении тут и мечтать не стоило.

– Да, тишины и покоя на Базе ожидать не стоит, – поймав мой взгляд, подтвердила сестра. – За этим надо в свои особняки, и то не всегда получается.

– Ты сейчас о чём?

Глубоко вздохнув, выгодно показывая не столь и маленькую, а к тому же приоткрытую довольно глубоким декольте грудь, а затем исключительно стиля ради обмахнувшись веером, Мари вымолвила:

– У кого-то дела. У других жена беременная, третьим разные мысли спать и жить спокойно не дают. Дела – про таких, как мы с тобой. Жены – Джонни и Вилли с нашей сестрой. Хорошо ещё, что у неё беременность гладко проходит, а то иногда доктора так пугают разным, что впечатлительные девушки очень неуютно себя ощущать начинают.

– А мысли, которые мешают?

– Это я о многих. От нашего императора, пытающегося найти себя и твёрдо встать на монаршие ноги, до его брата, который пока только великий князь и ещё не цесаревич. И о цесаревиче, который пока ещё именно этим титулом зовётся-величается. Вик, Джонни, мои нежные ножки устали, хочу в ту беседку.

Устали... ножки... нежные. Ну-ну, уже улыбнуло! Мари – это ж не Елена. Она, подражая мне в плане физического развития, хотя и не доводя дело до фанатизма, изрядно развилась в плане «физики» за последние пару-тройку лет. Быстрая ходьба, бег, поднятие небольших грузов, разного рода гимнастические упражнения – всё то, что привычно многим девушкам в моём родном мире/времени, но тут изрядно в новинку. Было в новинку, потому как Мари ни разу не стремилась скрывать от своего круга общения, чем именно привыкла заниматься. Этакая женщина передовых взглядов не только на словах, но и на деле. И ведь не поспорить, так оно и есть. Своего рода живая и очень здоровая икона, но не для шибанутых на голову суфражисток, а тех женщин, которые хотели взять от мира то, что было в их силах и в то же время не являлось откровенно нездоровым. Вроде как разумный феминизм разумных фемин. В хорошем смысле этого слова, конечно.

Про новое поколение Романовых, а именно на настоящий момент императора, цесаревича и просто великого князя, сестра не зря упомянула. Она это дело любит – вбросить тему в разговор и выжидать, при необходимости добавляя пару-тройку слов либо фраз за-ради повышения интереса у остальных. Сейчас, конечно, в этом особого смысла не было, все мы трое друг друга знаем хорошо, может даже слишком хорошо. Однако образовавшиеся привычки, да ещё и у коварно-прекрасной дамы, они просто не могут себя не проявлять. Вот и сейчас, устроившись на скамеечке, что в беседке, смотрит на нас с Джонни таким мило-наивным взглядом, длинными ресницами хлопая. Хорошая маска, но лишь для тех, кто мою сестру должным образом узнать не успел.

Мы знаем, она знает. Не зря же ещё и улыбается, причём улыбка абсолютно искренняя. М-да, не соскучишься с Марией, совсем-совсем.

Что до упомянутой троицы Романовых, одного уже коронованного, а двух более чем реальных претендентов на корону другую – тут действительно тот ещё клубок взаимопересекающихся интересов образовался. Владимир I чуть ли не с первого дня после поступления известия о покушении на его отца окончательно озлобился на всех без исключения либералов и тем более сторонников методов революционного террора. Неудивительно, что и на братца-цесаревича часть этого самого негатива отрикошетила, попав на уже унавоженную почву взаимной неприязни, усугубившейся во время последней личной встречи. Теперь наш император чуть ли не впрямую поддерживал ту придворную партию в России, что ориентировалась на Александра Александровича, а вовсе не на цесаревича Николая.

Интересная получилась ситуация. Это ведь не внутренняя оппозиция, а ярко выраженное мнение союзника, хоть и связанного с Петербургом теснейшими родственными связями. Игнорировать в принципе не получится, остаётся лишь принимать как данность. Всем, включая императора Всероссийского Александра II, которому хоть и больно было видеть всё углубляющийся конфликт между родными сыновьями, но приходилось и самому реагировать на случившийся в семье разлад.

Два сына, два возможных наследника. Причём гораздо умнее и сдержаннее вёл себя именно младший, который Александр. Высказал мнение, что надо перевешать всех членов «Земли и Воли», кто знал о готовящемся покушении и тем более принимал участие в подготовке. Остальных же – либо в крепость, либо в изгнание без права возвращения в страну под угрозой каторги или и вовсе смертной казни. Высказавшись же, вернулся к привычным для себя делам, то есть флоту и, в меньшей степени, армейской реформе, которая шла полным ходом. Правильная позиция, взвешенная, находящая понимание и поддержку у большей части имперской элиты.

Другое дело цесаревич. Он просто растерялся, особенно в первые дни после покушения «Каракозова и Ко». Слишком уж подобная пакость вошла в противоречие с тем, хм, либерализмом, который он пытался продвигать среди имперской элиты. Однако... Первые дни растерянности быстро прошли, наверняка благодаря Горчакову, который чем дальше, тем сильнее привязывал цесаревича к собственным интересам и замыслам. А уж старый сатир умел и сам языком молоть, и других в этом плане натаскивать. Вот и теперь Николай Александрович с подачи своего умудрённого годами и успешными интригами наставника сделал хитрый финт ушами. Какой именно? Концепция умиротворения, касающаяся желающих мирного либерализма и продолжения реформ по образу и подобию одной столь любимой Горчакову страны. Та самая концепция, которая и впрямь могла расколоть только-только начинающих чувствовать свою потенциальную силу либералов, отколов от них крыло леворадикального толка и поставив отколовшихся в положение изгоев вне закона. М-да, это было бы плохо. И потому эта тема как раз и всплыла здесь и сейчас:

– Ящерица пожертвует хвостом, но потом снова его отрастит, – процедил Джонни, прикладываясь к извлечённой из кармана плоской фляжке с виски. – Но поддержки цесаревичу подобная идея прибавить может. Те, кто сочувствовали декабристам, польскому восстанию, франкофилы, просто ориентированные на канцлера и особенно на цесаревича Николая. Их много. Среди университетской профессуры, в газетах, некоторых министерствах, особенно в министерстве иностранных дел. Игнатьев ещё не один год будет убирать сторонников канцлера. Слишком многое крутится вокруг них, нужен переходный этап, чтобы не нарушить работу всей имперской дипломатии.

– Зато в армии и флоте сторонников у цесаревича и Горчакова почти нет, – мило улыбнулась Мари. – Там «игнатьевцы» и «александровцы». Министры тоже поддерживают Сашу.

Сашу, мля! Ну да, когда девушка видела второго по старшинству сына императора Александра II не просто без штанов, но ещё и... хм, обучала не слишком опытного парня интимным забавам... Сложно относиться в сугубо официальном ключе. Тут скорее этакое дружественно-покровительственное отношение, свойственное именно что умудрённым девушкам в отношении тех, кого они считают своими... учениками или там подопечными в сложном деле забав амурных.

Стоп! А ведь если она себя так ощущает, да и сам Александр Романов-младший явно впечатлён, восхищён и неровно дышит к сестрёнке, пусть и смотрит в её сторону с сочетанием настороженности, очарованности и глубокого интереса... Грешно будет не воспользоваться ситуацией. Отнюдь не топорным манером, без какой-либо грубости, с предельной осторожностью. И, разумеется, при согласии главной действующей персоны, самой Марии Станич.

– Мари, прелесть моя и радость, восходящая звезда министерства тайной полиции империи. Внемлешь ли ты истинным поклонникам талантов и возможностей твоих?

– Ви-ик... Неужели решил меня во что-то серьёзное втравить, раз так заговорил, чуть ли не как герой пафосных театральных трагедий? Плохих, непопулярных у взыскательной публики.

– Разумеется, – вычурно-приторное выражение на моём лице мигом сменилось на привычный циничный оскал. – Есть мысль отправить тебя с визитом в Санкт-Петербург. Совершенно официально, по линии нашего министерства, с полагающимся сопровождением из «диких», способных кто метко стрелять, а кто и вынюхивать любую крамолу. Особенно если хозяева станут не мешать, а всяческим образом помогать.

– Думаю. Помолчи. Оба помолчите! – отрезала девушка, словами и взглядом заткнув вознамерившегося что-то вымолвить Джонни.

Если Мари действительно думает, мешать ей категорически не рекомендовалось. Да и не перепутать её отрешённое от всего мира вокруг состояние: глаза прикрыты, губы сжались в тонкую полоску, правая рука двигается, словно что-то пишет в воздухе. Видел и не раз. И если раньше подобное случалось редко и относилось исключительно с делам девичьим, то с прошествием времени поводы для глубокого раздумья изменились, стали куда более вескими. И длительными, хотя и не всегда.

Ладно, если одна Станич задуматься изволила, то и другому не грех извилинами поскрипеть. Например, касаемо того же Дезерета, где наши геополитические противники явно стали выкармливать под свои интересы очередного поросюка... по имени Уилфорд Вудраф. Не абы кто, а один из Кворума двенадцати апостолов – этого своего рода правительства при Бригаме Янге, главмормоне.

Перечислять всех «министров-апостолов» смысла не было, поскольку важны были лишь двое. Кто? Джон Тейлор и Уилфорд Вудраф. Первый... Ну, классический такой мормон, да к тому же теснейшим образом связанный с их главной военной силой – Легионом Наву. Более чем злобный, что неудивительно, учитывая, что его чуть было не прибили за компанию с первым мормонским лидером. Тогда был ранен и едва выжил, а потому... В общем, всё понятно – надёжная опора Янга и весьма вероятный преемник, случись с последним несчастье.

Зато второй, Вудраф – это совсем иное дело. Но чтобы понять, в чём именно иное, нужно было как следует вникнуть в творящееся сейчас внутри Дезерета. Вдобавок понимать суть самого Бригама Янга – вовсе не фанатика, а просто талантливого авантюриста и харизматика. Сумевшего по сути из ничего создать квазигосударство... а там, воспользовавшись удачно сложившейся политической конъюнктурой, воплотить в жизнь чаяния мормонов об их «земле обетованной», то бишь Дезерете. Ну да, он получился не таким большим, как им хотелось, но это всё равно было куда больше, чем они могли рассчитывать в реальности. Зависимость от союзника, то есть Американской империи? Янг относился к этому с пониманием, осознавая, что иначе не выжить, ибо сожрут-с. Более того, понимал, что с учётом изменившихся обстоятельств необходимо проявлять гибкость, подстраиваться под союзника. Государство-лимитроф иначе просто не сможет сохранить себя.

В чём была основа, на каком фундаменте базировался Дезерет? На религиозном, причём довольно специфическом. Вроде бы формально христианство, но на деле со множеством языческих элементов. Не в последнюю очередь поэтому в сторону мормонов шла столь яростная агрессия со стороны тех же США, да и другие страны – не все, но многие – относились с большой подозрительностью. Чёрт побери, некоторые до сих пор послов так и не прислали, напрямую отказываясь устанавливать дипломатические отношения или затягивая процесс до неприличия. Те же наши союзники, Россия и Испания, хоть и обменялись с мормонами послами, но отношение к Дезерету было... во многом излишне пренебрежительным. А ведь зря, откровенно говоря. Мормоны с их тараканами в головах, конечно, не образчики трезвого мышления, но в сравнении с теми же зараженными вирусом аболиционизма США или бурлящей откровенным гнильём ещё со времён той самой революции Францией... В общем, тут ещё си-ильно посмотреть надо, от какого из перечисленных государств больше проблем исходит, особенно в средне- и долгосрочной перспективе.

Ай, сейчас немного не о том. О чём тогда? О внутренних проблемах Дезерета. Как ни странно, сила мормонской идеологии одновременно являлась и её слабостью. Тут смотря с какой стороны смотреть и кто именно будет это делать. Янгу были с нашей стороны даны конкретные советы относительно того, что не стоит поддаваться «соблазну фараонов», то есть ставить себя лишь на одну ступень ниже бога. Ну и ни в коем случае не поддаваться возможному соблазну менять свою религию в сторону более жёстких норм и правил. А вот связка «отношения между богом и доколумбовыми, то есть индейскими цивилизациями Америки» – это напротив, важно было усиливать, тем самым заметно укрепляя связку между собственно мормонами и союзными им индейскими племенами. Именно так. Немалое число индейских племён видели в мормонах куда более близких по духу людей, нежели янки, да и британцы. Аккурат эту карту Янг разыгрывал умело вот уже долгие годы.

И вторая особенность мормонов – легализация многожёнства. Это вызывало бешеную ненависть у одних, неприязнь или настороженность у других... а также интерес у третьих. Тоже, хм, своего рода притягивающий некоторых магнит, позволяющий решить некоторые жизненные сложности, неразрешимые в большинстве других мест.

Плюс и минус. Магнит для одних и репей в заднице для других. В Вашингтоне ещё задолго до начала войны между Севером и Югом исходили на гуано по поводу мормонского многожёнства, вот только Янг со товарищи ссылались на Первую поправку конституции США и делали это довольно умело, благо среди мормонов были не только проповедники и бойцы, но ещё и неплохие юристы, отбивающие бумажные атаки федералов. А потом и отбивать смысла не стало. Независимое же государство, а значит, и законы такие, по которым там принято жить.

Место силы и место слабости. Точка приложения сил, способных как навредить Дезерету, так и усилить оный. Американская империя, помимо прочего, подписала с Дезеретом договор о признании Церкви святых последних дней, равно как и законность заключаемых ими браков. Пришлось приложить усилия для продавливания подобного через Конгресс и Сенат, но справились. Помимо прочего, помогло то, что индейские культы до этого тоже провели, так что прецедент имелся, да весьма убедительный. А вот северный сосед, которые пока ещё независимые США, те упёрлись рогами, ногами и херами, во всеуслышанье голося о «богомерзком разврате» и «отступниках от христианства, исказивших самую изначальную суть».

Голосили-то больше янки, а вот пенки, сливки и прочую сметану с образовавшегося варева решили попробовать снять британцы, хорошо знающие множество схожих рецептов. Нацелились на обработку того самого Уилфорда Вудрафа, который гнул в Кворуме линию, что лучше всего для нормализации отношений с США, да и со многими странами Европы допустимо поступиться частью. Чем? Тем самым многоженством. Может не сразу, постепенно, поэтапно, но зато приобрести больше, чем можно потерять.

Естественно, как сам Бригам Янг с его вот реально огромным гаремом, так и большая часть Кворума двенадцати посылали Вулрафа куда подальше. Однако не то пара, не то тройка готовы были за-ради установления более прочных отношений с Британией пойти на уступки. Считали, что лучше одновременно улыбаться как южному соседу, то есть нам, так и северному... который скоро лишится независимости, став лишь очередной «канадой» или «австралией» для центра, находящегося аккурат в Лондоне.

Проблема, которую предстояло решать. Не грубо, не силой и уж точно не «внезапной» смертью Вудрафа и его сподвижников. Тут иные методы воздействия требуются. И идеи, их есть у меня. Например...

– Уговорили, черти вы полосатые, – аки пробку из бутылки, выдернула меня из состояния глубокого раздумья Мария. – Готова я отправиться по ту сторону океана, в Северную Пальмиру. И главная цель – дискредитация Горчакова, да?

– Высоко берёшь, – хмыкнул Джонни. – Император Александр продолжает ему верить. Он привык ему верить, а привычка... Мы понимаем, как она сильна, у монархов тоже.

Верно друг говорит. Напрямую канцлера, а ныне воспитателя цесаревича атаковать категорически не рекомендуется. Про Николая Александровича и вовсе речи не идёт. Только сбор информации... и тут именно Мария может дать фору любому другому нашему агенту. Имеющаяся у неё связь с великим князем – это не пустые слова. Она есть, она отнюдь не слабая. А посему в разговорах с проникшей в его сердце экзотической и по сути уникальной по здешним меркам девушкой он может многое порассказать. О, никаких секретов и государственных тайн! Исключительно внутренние сплетни семейства Романовых, причём свежайшие, от которых наш император частично отрезан сразу по нескольким причинам. Помимо же сплетен...

– Копать надо глубже, сестрёнка. Горчаков ни от кого и не пытается скрывать своё франкофильство, но это значит...

– Прикрывает что-то более серьёзное?

– Ближе, однако не в центр мишени, – подмигнул я брильянту министерства тайной полиции, после чего продолжил развивать мысль: – Почти уверен, что началось всё с восстания декабристов, в котором Горчаков играл определённую роль. Только не явную, а тайную. Отсюда и нужно отталкиваться. Ещё не все бунтовщики-революционеры попередохли. Некоторые до сих пор коптят небо и воняют ядовитой словесной отрыжкой, амнистированные.

– При помощи самого канцлера!

– Верно, Мари. Потому и порекомендую вот каким образом начать добывать ценные сведения родом из далёкого прошлого...

Сомнений относительно того, что сестра примет сказанное ей к сведению, не имелось. Действовать, понятно, будет уже по собственному разумению, ну так на её самостоятельность никто и не покушается. Более того, я только приветствую разумную инициативу. Особенно в случае умного человека, коему полностью доверяю. Что до сроков «командировки», так тут исключительно по ситуации. Удастся быстро выяснить нужное нам? Замечательно. Придётся задержаться? Тоже переживём. Вопрос остаётся открытым лишь относительно дел амурных. Самой Мари на них по большому счёту плевать, женитьба и вообще семейная жизнь её не то пока, не то вообще не интересуют. Вот Александр... Ладно, будем посмотреть. Жизнь порой те ещё необычные сюрпризы способна преподнести.

Интерлюдия

Март 1865 г., Австрия

В Богемии, что на севере Австрийской империи, с приходом весны и жизнь тоже спешила ожить. В больших городах, маленьких городках. В общем, скучать людям точно не приходилось, особенно трактирщикам, в заведениях которых клиентов более чем хватало. Вот и в городе Мюнхенгретце с населением всего несколько тысяч человек в заведении «Три кабана» ближе к вечеру яблоку было негде упасть. Пиво, шнапс, закуска из маринованных свиных ушей и разнообразных колбас... В общем, всё, как и всегда.

А за одним из угловых столиков сидел себе спокойно человек, присутствие которого в трактире было совершенно оправданным и в то же время привлекающим внимание. Томаш Земан, художник-портретист. Не тот художник, который получает большие деньги, рисуя семьи промышленников или аристократии. Куда как попроще, колесящий из одного небольшого городка в другой, ища возможность подзаработать на свадьбах, иных торжествах, да и ярмарки для ему подобных были землёй обетованной, давая возможность что-то или кого-то нарисовать. В том числе пользуясь тем, что некоторые клиенты в подпитии становились и более щедрыми, и более склонными... поддержать людей искусства.

Третий день находясь в Мюнхенгретце, Земан уже успел сделать с десяток карандашных портретов, добиваясь подобного уже потому, что цена на оные была низкой. Совсем низкой, вызывая желание запечатлеть себя на бумаге даже тех, кто в ином случае пожалел бы денег. Ну а для предпочитающих прогресс, у художника имелся и фотографический аппарат – во многом новинка для местных добрых жителей. И да, желание сфотографироваться у жителей Мюнхенгретца тоже появлялось. Но сейчас он рисовал одну фрау лет так сорока, заметно располневшую, но ещё сохраняющую следы прежней красоты, со времени, когда та куда осторожнее обращалась с выпечкой и прочими вещами, плохо влияющими за фигуру.

– Чуть ниже подбородок, фрау Мюллер, – вежливо попросил клиентку Земан. – Вот так, хорошо. Теперь постарайтесь не двигаться. Как те солдаты, которые, как вы говорили, оказались на несколько дней в вашем чудесном городе и перепились до состояния восковых фигур.

– Скажете тоже, – хихикнула Эвелина Мюллер, забывшая о просьбе не двигаться и махнувшая рукой. – Не двигались они потом, а сначала так двигались, что многим нашим плохо стало. Вот сапожник Франтишек, которого они из его мастерской вытащили. Или даже уважаемый Пратд, что вот этим трактиром владеет. Но у него хотя бы господа офицеры отдыхали. Праздновали что-то, но так громко, так шумно! Зато и обходительные с женщинами были. Очень обходительными.

– У вас в городе красивые женщины. Я художник. Я вижу.

И взгляд в сторону клиентки. Весь такой... оценивающе-художественный. Та, неумело изображая лёгкое смущение, протянула:

– Ой, ну не стоит так. Я женщина добропорядочная, семейная. А вот Катарина, племянница трактирщика, и София, сестра начальника телеграфной станции – те не могли устоять перед чарами. Вот послушайте, что эти ветреные красавцы в мундирах говорили доверчивым девушкам. Я вам сейчас расскажу!

– Расскажите. Только при этом не двигайтесь.

– Да-да... Так вот. Слушайте.

И полилась очередная река сплетен, в которых мало было чего-то действительно осмысленного. Но это лишь на взгляд простого обывателя. Зато использующий маску кочующего из города в город художника и фотографа Томаша Земана агент тайной полевой полиции Пруссии Карл Байдер именно из болтовни скучающей провинциальной фрау мог вычленить кое-что важное. Например, о состоянии и настроениях той пехотной части, что была недавно близ Мюнхенгретца. О маршрутах её передвижения. Да и разговорчивость находившихся в подпитии офицеров о их будущих планах на лето и осень тоже могла кое-чего стоить.

Портрет за портретом, фотография за фотографией. Низкие цены, вежливость по отношению к клиентам и особенно клиенткам – всё это помогало завязать беседу, а во время оной осторожно и почти незаметно подталкивать собеседников в нужном направлении. Слушать, просеивать услышанное, извлекать крупицы золотого песка из обычной пустой породы.

Цель всего этого, ради которой он, как и многие другие агенты, переходил из одного места в другое? Узнать о степени готовности австрийской армии в Богемии. О настроениях местных жителей, о качестве основных и вспомогательных дорог. О состоянии крепостей, которые хоть и потеряли прежнее значение, но оставались узлами обороны. Приграничная полоса опять же, важная во многом.

Байдер мог гордиться проделанной работой, результаты которой отправлялись телеграммами, один кусочек за другим. Не в Пруссию, понятно, чтобы не вызывать и тени подозрения. В Саксонию, Баварию, Гессен. Туда, куда точно не вызовет никаких подозрений. А уже оттуда сведения стекались прямо в Берлин, к главе тайной полиции королевства доктору Вильгельму Штиберу. Тот, будучи связан с канцлером Пруссии Отто фон Бисмарком, работая по поручению его и генерального штаба, знал, что делать с информацией от десятков подобных Байдеру полевых агентов.

* * *

Дрезден, Саксония

Что первым делом приходит на ум человеку, оказавшемуся в Дрездене, столице Саксонии? Знаменитый саксонский фарфор, музеи, картинные галереи, известные по всей Европе. Леса и парки, раскинувшиеся более чем на половине городской территории и тщательно оберегаемые от вырубки и последующей застройки, что также привлекало многих оказавшихся в королевстве. Знаменитая опера Земпера – этот шедевр в стиле барокко.

В общем, один из центров не только германской, но и общеевропейской культурной жизни, куда во все времена года съезжались понимающие в искусстве и просто любящие отдыхать в обстановке комфорта и эстетики люди со всех стран Европы. Дорого? Бесспорно. Стоило ли жалеть о потраченных средствах? А вот жалоб было ничтожно малое количество, ибо предлагаемые в Саксонии услуги того стоили. В том числе и те, что были связаны с красотой прекрасной половины человечества. Ну да, ведь бордели – тоже своего рода храмы искусства, преподносящие красоту не на холсте или на сцене, а в натуральном, живом, потом и вовсе в обнажённом виде.

«Золотая лилия» была заведением высокого полёта. Никакой простой публики, отсутствие грубости и развязности среди «девочек». Напротив, ориентация в сторону действительно богатых клиентов из высшего общества вкупе с готовностью удовлетворить практически любые желания – от самых обычных и естественных до порой совсем причудливых. Вопрос был лишь в сумме и готовности молчать... ну и в безопасности для работниц борделя, о которых владелица, за что ей честь и хвала, действительно заботилась в меру своих об этом представлений.

Анна Фредерика Гофштеттер – вот кто являлся хозяйкой «Золотой лилии». Давно, вот уже более десятка лет, а это действительно немалое время, за которое многое может случиться. Вот и с борделем случилось. За прошедшие годы заведение дважды меняло адрес, перебравшись сперва с окраины Дрездена в более-менее пристойный квартал, а затем, вот уже пять лет как тому назад, переехало сюда, чуть ли не в самый центр столицы Саксонии. С переменой мест менялась и клиентура. Криминальный элемент низкого пошиба и небогатые ремесленники сперва сменились на добропорядочных бюргеров, средней руки буржуа и рантье с мелкотравчатыми чиновниками. Затем же пришла пора для Анны Гофштеттер ловить куда более крупную рыбу: офицеров, чиновников, скучающее и желающее яркого и насыщенного отдыха дворянство. С каждым годом клиентов становилось не то чтобы больше, скорее уж они оказывались более и более высокопоставленными. «Золотая лилия» приобретала известность, репутацию, а с самой «мадам» стали разговаривать не пренебрежительно и не с нотками снисходительности, а как с действительно нужным человеком, способным помочь не только в деле подбора девочки для отдыха, но и решить некоторые иные проблемы.

Способствовало этому отношению и то, что Анна Фредерика перестала скрывать своё происхождение. Какое? Ну, незаконнорожденная дочь одного из саксонских графов – это само по себе не очень многое значило. Ведь не признанная же, а потому так, помарка на листе белоснежной бумаги и не более. Не самое обеспеченное – хотя и не нищее – детство, попытка всеми силами пробиться вверх, вырваться из довольно серой и скучной жизни... Понимание, что для женщины самый надежный путь подняться вверх – это либо замужество, либо покровители. С первым Анне рассчитывать на что-то хорошее не приходилось, увы. Непризнанная дочь графа Кройвеца – отнюдь не та партия, которая привлекала бы как аристократов, так и богатых промышленников. И не просто не признанная официально, а просто не интересная отцу. Совсем не интересная. Выходить замуж за простого человека и вести обыденную жизнь, расстаться со своими мечтами... на такое Анна Фредерика никогда бы не пошла.

Оставался другой путь – искать покровителя и пробиваться наверх, сочетая свои собственные таланты и его возможности, первым делом денежные. Но и тут... возникли сложности. Покровителям юных девушек по большей части была важна аппетитная фигура и красивое личико, а что с одним, что с другим у Анны Фредерики оказалось сложно. Маленькая грудь, излишне худощавое телосложение. Что сочеталось с высоким ростом и несколько грубоватыми чертами лица. Не красавица и даже симпатичной можно было назвать, лишь заметно польстив девичьему самолюбию. Умения петь или там танцевать тоже не было замечено.

Зато имелось другое – унаследованный от отца разум. Именно от отца, потому как мать была обычной такой женщиной, запоминающейся лишь ангельскими чертами лица и большой грудью. Тем самым, что привлекло сперва графа Кройвеца в матери и чего не досталось дочери. Вот им и пришлось воспользоваться, ища не тех покровителей, которые хотели бы уложить в постель, а других, пускай и несколько иного рода. Тех, кого хватало в не самом спокойном пригороде Дрездена и кто нуждался в умеющих читать, писать и главное думать. Думать в том числе над получаемыми деньгами, как их сохранить, преумножить и...

Да, Анне Гофштеттер повезло, но лишь в том, что она с детства знала одного из главарей шайки, промышлявшей не только разбоем, но и куда более спокойным занятием – продажей контрабандных или просто украденных товаров. Ну так везение – это одно, а умение использовать представившийся шанс зависит только от самого человека. Она и использовала, став в юном возрасте помощником в части учёта и вложения получаемой прибыли. Ей даже спать ни с кем против собственной воли не пришлось. Главарю, Йозефу Глюму, нравились красивые, а не как она, «кожа, кости и лицо, к которому только паранджа нужна». Что до простых членов шайки... на них хватало окрика Йозефа или кого-либо к нему приближенного, что понимали ценность и не желали терять из-за какого-то озабоченного тупицы.

Два с лишним года – вот сколько продолжалась такая работа для Анны. Срок вроде бы и не чересчур большой, но, с другой стороны, предостаточный как для получения начального капитала – платил ей Глюм неплохо, с каждым годом повышая вознаграждение вместе с тем, как росла и приносимая девушкой польза – так и для понимания, что движет миром вокруг и людьми, в нём живущими.

А потом... Полиция королевства работать умела, а исчезающий у одних торговцев товар, всплывающий в других местах, – это не могло не раздражать многих влиятельных людей. Вот и добрались до Йозефа Глюма и части его людей. Взятая часть в обмен на обещанное снисхождение, а то и просто из страха донесла на тех, кого не схватили сразу. Сама Анна Фредерика, понимая, что это рано или поздно должно было случиться, прихватив деньги, скопленные за время работы, поспешила бежать подальше не только из Дрездена, но и вообще из Саксонии. Хорошо что, помимо денег, имелись и связи, в том числе с людьми, делающими поддельные документы. Ими Анна озаботилась месяцев за десять до того, как они ей действительно понадобились.

Затем несколько лет странствий по Европе. Из Баварии в Австрию, оттуда в Гессен и Данию, потом... И везде она смотрела, наблюдала, оказывала людям услуги, касающихся не совсем законных и совсем незаконных денег, пользуясь сперва знакомыми именами вроде того же Глюма и других дрезденских уголовников, а затем и другими, новыми.

Опасное дело, способное привести в тюрьму, на каторгу, да и просто от слишком много знающих людей иногда принято избавляться. Анна Гофштеттер понимала, что законное и почти прозрачное дело куда лучше, надёжнее того, чем она занималась все эти годы. Но хотелось не просто вложить деньги, а сделать это так, чтобы получить, наконец, возможность оказаться там, где она могла бы быть... признай её отец.

Прямые пути оказались закрытыми? Оставалось воспользоваться иными, куда более извилистыми, но вместе с тем и доходными. Зная мир, находящийся по иную сторону законов, Анна Фредерика использовала законную, но вместе с тем опирающуюся на накопленные за эти годы знакомства лазейку – решила открыть не какое-то там заведение, а бордель. Даже не открыть, а перекупить один из уже имеющихся. Более того, понимая, что за уже успешное заведение придётся платить слишком много, нацелилась на довольно захудалый и в плохом районе саксонской столицы. Правда следовало отметить, что покупка состоялась лишь после того, как она путем обычной, хотя и щедрой, взятки, удалила проблемы с законом из своего прошлого. И начался столь желаемый ею путь наверх.

Новые девочки, новые правила, а ещё кое-какие старые связи с криминальным миром Дрездена. Да-да, далеко не все её старые знакомцы сгинули на каторге, канули в забвение или и вовсе были повешены/зарезаны. Некоторые остались. Это помогало, равно как и прибывшие знакомые из других германских земель, готовые работать на «мадам Анну» за хорошую плату, распугивая пожелавших покуситься на её теперь уже полностью законную собственность.

И вот итог – не окончательный, но точно промежуточный. К шестьдесят четвёртому году «Золотая лилия» стала если и не самым известным и посещаемым борделем Дрездена, то в первую пятёрку входила точно. Про репутацию и говорить не стоило. Те самые почти любые капризы, абсолютная тайна, невозможность проникновения случайных людей без рекомендации со стороны, от уже проверенной клиентуры. Может быть, Анна Фредерика и упускала определённую часть прибыли, но репутация, спокойствие и постепенно приобретаемое влияние того явно стоили.

Стоили... до определённого момента. В феврале 1864 года к ней прибыл один господин довольно неприметного вида, с порога назвавший несколько фактов из той её жизни, которую она не стремилась обнародовать. Напомнил о событиях, стань которые известными в Дрездене и... От репутации точно ничего не останется, даже если звоном монет и шелестом ассигнаций удастся избежать суда и тюрьмы. Да и бежать хозяйка «Золотой лилии» также не хотела, если имелся шанс избежать подобного.

Кем был этот неожиданный и совершенно нежеланный гость? Само его имя значения не имело, в отличие от того, кого именно он представлял. Дьявола во плоти, доктора Вильгельма Штибера, верного охранителя самого Отто фон Бисмарка, а заодно главу прусской тайной полиции. Но главное не те должности, которые занимал Штибер, а мрачная репутация этого одного из самых опасных людей Пруссии. До поры репутации не хватало лишь подпорки в виде причастности к власти. Зато когда она появилась...

В любом случае появившийся на пороге «Золотой лилии» и встретившийся с её хозяйкой человек был прям, жесток и в то же время предельно откровенен. Кнут и пряник; рай и ад; руки, одна из которых затянута в шёлковую перчатку, а вторая в латной рукавице, да ещё и с боевыми шипами. Анне Гофштеттер предложили сделать из «Золотой лилии» не просто известный в Дрездене и всей Саксонии бордель, но превратить его ещё и в машину, выжимающую сведения у клиентуры. Сплести паучью сеть, попав в которую, большинству бедолаг будет очень сложно оттуда вырваться. Ну а деньги, усилившееся влияние, помощь в становлении той, кем Анна Фредерика хотела быть чуть ли не с самого детства – это тоже прилагалось. Штиберу нужна была в этой партии не жалкая пешка, а настоящая королева... Но при условии, что рядом с коронованной фигурой, во многом ограниченной, будет находиться ещё и верный исключительно ему ферзь.

Есть предложения, от которых очень сложно отказаться. А ещё имеются те, от которых отказаться просто нельзя, если, конечно, не хочешь разрушить то, что так тщательно выстраивалось долгие годы. Анна подобного не хотела, а потому согласилась, однако перед согласием не забыв как следует поторговаться. Понимала, что она станет очень ценным агентом для доктора Штибера, а значит может позволить... кое-что.

Каков был результат? Сохранение довольно высокой самостоятельности, что было для неё, не желающей становиться покорной куклой в чужих руках, важным. Обещание со стороны прусской тайной полиции не просто содействовать росту её финансового благополучия и влияния, но и иного. Не просто помощь во вводе в высшее общество Саксонии, а попутное унижение при первых же предоставляющихся шансах того, кого она очень давно ненавидела, не получив того, что хочет получить от отца каждый ребёнок – пусть даже не любви, но хоть какого-то участия в жизни. Да, Анна Фредерика Гофштеттер желала своему отцу графу Кройвецу не гибели, не разорения, а именно что унижения и краха того, что тому было действительно дорого. Ну и еще, что неудивительно, становления себя как пусть поднявшейся с самого дна, но всё же той, в чьих жилах течёт кровь древнего и прославленного рода. Такова была цена за действительно качественную, выполняемую со всей душой работу. Работу во благо Пруссии, к которой она не испытывала ни ненависти, ни даже неприязни. Анна Фредерика вообще мало к чему и кому испытывала настоящие чувства. Зато к тому, что задевало струны её скрытой под толстой, задубевшей шкурой души...

Первые месяцы после начала сотрудничества с прусской разведкой, Анна Фредерика, следуя инструкциям, просто перестраивала работу борделя. Теперь он, по существу, разделился на две части, пусть взаимосвязанные, проникающие друг в друга, но в то же время отличные. Большая часть девочек как работали, так и продолжали это делать, просто их мягко и незаметно для них самих направляли. Вот что могла заподозрить обычная «жрица любви», когда мадам, всё такая же заботливая, просила именно в этот или следующий вечер сделать клиента чуть более расслабленным. Например, предложив выпить вполне конкретного вина. Того, от которого тот становился чуть более разговорчивым, а то и чрезмерно игривым. А уж там... Излишне разговорчивый офицер или чиновник проговаривался о важных событиях в его или сослуживца жизни. Добропорядочный семьянин, а на деле любитель особенных видов любви, сам того не зная, попадал под прицел фотоаппарата, установленного в соседней комнате и так, чтобы через скрытое отверстие снимать происходящее в комнате другой. Да, получалось это далеко не всегда, слишком уж капризны пока были эти самые аппараты. Зато уж если получалось... Порой люди готовы на многое пойти, только чтобы свидетельства их тайных страстей не стали известны другим: семье, начальству, просто обществу, не склонному поддерживать нечто этакое, непристойное.

Анна не знала, сколько у доктора Штибера агентов в Саксонии и не только здесь. Зато догадывалась, что именно подобных ей по значимости не так и много. Исходя из этого, старалась делом показать свою ценность, можно даже сказать, незаменимость. С каждым месяцем выплетаемая ей паутина становилась всё более широкой, прочной, в неё попадали более и более интересные персоны. Да и сама мадам начинала глубже понимать то, во что нырнула с головой. Война за Шлезвиг и Голштейн и особенно её результаты развеяли последние сомнения. Очевидным для умеющих смотреть и видеть являлось то, что следующей мишенью для прусской армии и генерального штаба должна стать Австрийская империя. А поскольку Саксония была союзна именно Австрии, то Анна Фредерика совершенно не удивилась, когда из Берлина от доктора Штибера стали поступать абсолютно чёткие инструкции.

Узнать о настроениях саксонской аристократии. Подтвердить, кто действительно симпатизирует Австрии в делах германских, кто просто предан Саксонии и своему монарху, кому нет особого дела до победителя в назревающем конфликте, а кто и вовсе обижен на нынешнюю власть и хочет тайно сменить сторону... либо просто желает не оказаться на стороне проигравших.

Дрезден – это хоть и столица, но не всё королевство. Совсем не всё! Потому, чтобы облегчить себе жизнь и показать важность и нужность для берлинского покровителя. Анна Гофштеттер запросила выделения ей средств на покупку ещё пары заведений, подобных «Золотой лилии», но уже в других городах Саксонии – Лейпциге и Хемнице. Дескать, там тоже есть много нужных и интересных прусской разведке людей. Получила ли скорый ответ? Бесспорно. Возникла ли у доктора Штибера заинтересованность? Опять же да. Было ли мадам Гофштеттер предоставлено всё желаемое? Разумеется, нет! В Берлине умели считать деньги и знали примерные размеры имеющегося у Анны капитала. Потому предложили лишь часть денег, да и то взаймы. Но хотя бы беспроцентно, что частично примирило деловую женщину с прусской прижимистостью, если не сказать откровенной скупостью.

В итоге к началу этого, 1865 года, у Анны Фредерики было уже три заведения – известная и популярная в Дрездене «Золотая лилия» и два борделя куда как попроще, которым ещё только предстояло о себе заявить. Разумеется, в новокупленных управляли её доверенные люди... под присмотром доверенных людей уже доктора Штибера. Только так и никак иначе. Первый человек в прусской тайной полиции предпочитал ничего не оставлять на волю случая. Понятно, что и тут, в «Золотой лилии», наряду с верными именно Анне людьми присутствовали и прусские агенты. Трое, если быть точным. Один, Клаус Велгер, контролировал поток сведений, а двое других, Отто и Генрих, использовались как на посылках, так и, в случае необходимости, способны были решать возникающие проблемы. Быстро и незаметно, так, что источники этих самых проблем просто исчезали.

Как складывались у Анны отношения с этой троицей? Принятие как необходимого зла вкупе с подозрительностью и готовностью защитить себя в случае, если что-то пойдёт не так. Битая жизнью женщина излишней и вообще доверчивостью не обладала, предпочитая ожидать удара с любой стороны. Однако умела прикидываться доброжелательной, улыбаться, показывать свое расположение. Женские уловки, против которых и самые умные мужчины редко когда могли устоять. А если вдруг им это и удавалось, то все равно хоть часть бдительности теряли. Таков уж род человеческий, вне зависимости от эпохи, места, обстановки вокруг.

Вот и сейчас, находясь в странном сочетании будуара и рабочего кабинета. Анна Фредерика, одетая лишь в атласный халат поверх новомодного, пришедшего из-за океана нижнего белья, курила вставленную в длинный мундштук папиросу и смотрела на углубившегося в изучение новой порции бумаг Вергера.

– Неужели эти скучные бумаги интереснее меня, дорогой Клаус? – не смысла ради, а исключительно из желания немного уколоть пруссака вымолвила Анна. Знала, что её тело мало привлекает агента тайной полиции, предпочитающего совсем иной тип женщин. – Меня и моего разума, в котором так много скрытого, загадочного.

– Нужные доктору загадки вы всё равно перенесёте на бумагу. Личные же ваши тайны можете оставить себе. К тому же мы и так их знаем.

– Пф!

Клаус, за минувшие месяцы привыкший к хозяйке борделя и её особенностям, даже бровью не повёл, будучи сосредоточен исключительно на чтении документов. И прочитанное ему... нравилось. Да, король Саксонии Иоганн был сторонником не собственно Австрии, а скорее Великой Германии на основе Австрийской империи, то есть объединения вокруг именно австрийского, но не прусского ядра. Правительство, понятное дело, подобралось соответствующее во главе с Фридрихом Бейстом. Последний и вовсе был слишком привязан к австрийским интересам последние годы. Слишком – это значит, что возникали обоснованные подозрения ещё и в финансовой заинтересованности главы саксонского правительства.

Но одно дело король и его министры и несколько другое – настроения аристократии просто и военной её части. Война за «голштинский ребус» показала тем, кто был достаточно проницателен, преимущество прусской военной машины, не чуравшейся новинок, над несколько заплесневевшим в собственном мнимом величии австрийским механизмом. Те же, кто больше разбирался не в войне, а в политике, также не могли оставаться спокойными, видя расклад сил в «европейском концерте». С союзниками у Австрии было плохо, а вот врагов «лоскутная империя» Габсбургов успела себе нажить слишком большое количество. С севера наличествовал совсем не дружелюбный взгляд России, император которой не забыл предательства Франца-Иосифа, своего союзника перед Крымской войной. С юга жадно облизывалась на свои исконные земли Италия, слабая сама по себе, но всегда готовая накинуться исподтишка, когда уверится в собственной безнаказанности. Что же до готовой не допустить излишнего усиления Пруссии Франции, то... Стававшая союзной России Испания готова была сдержать галльский энтузиазм, да и французские колонии находились в уязвимом положении перед доминировавшим по ту сторону Атлантики флотом Американской империи.

Нет уж, о хорошем дипломатическом положении Австрии говорить также не приходилось. Вот и выходило, что умные, прозорливые люди в Саксонии – и не только в ней, но и в других германских государствах – понимали, на чьей стороне преимущество. Кого-то это устраивало, кого-то совсем наоборот, но как те, так и другие должны были сыграть свою роль. Как и сам Клаус Велгер, отвечающий за сбор сведений в Саксонии. Своей работой он был почти доволен. Почти, потому что излишняя удовлетворённость собственными действиями, по приобретённым ещё с юных лет убеждениям, зачастую вела к самоуспокоению и последующему краху. И всё же...

– Теперь большая часть усилий должна быть связана с влиянием на офицеров армии и особенно штабистов.

– К какому времени и что они должны будут сделать?

– Зачастую просто делать меньше или не делать ничего, кроме того, чего избежать вовсе не получится, – отозвался отложивший, наконец, бумаги в сторону пруссак. – Армия королевства должна быть дезорганизована, тылы запутаться, вооружение и амуниция потеряться или поступить с запаздыванием.

– И опоздать на соединение с австрийской армией?

– Да, Анна. Саксония – очень удачное предполье для удара по Богемии. Со стороны Силезии австрийцы ожидают удара. С направления Дрездена... ожидают меньше.

– Срок?

– Начало лета.

– Тогда начнётся... война?

– Может, да. Может, немного позже, – пожал плечами Клаус. – Но к лету все ваши должники, все те, кого вы запечатлели на фотоснимках или иным образом поймали в сеть обязательств... должны понять, что они ваши. Что выхода нет.

Улыбка. Злая, жестокая... зато искренняя, так редко появляющаяся на устах незаконнорожденной дочери графа Кройвеца.

– Они сами сюда пришли. Сами стали... моими. Но до последнего они не должны знать то, что должны будут совершить. Каждый до своего последнего.

– Вы понятливы, фрау Гофштеттер. Доктор этого не забудет.

Вот уж в памятливости Штибера Анна Фредерика даже не думала сомневаться. Лишь надеялась, что тот сдержит данные обещания. Понимая, что её полезность отнюдь не окажется исчерпанной с началом и даже с окончанием готовой в скором времени начаться войны. Очень уж хотелось не просто остаться в уютном, хорошо обжитом гнёздышке, но ещё и получить своё, причитающееся по праву крови.

Глава 3

Март 1865 г., Ричмонд, Американская империя

Прогресс. Он может плестись еле-еле, словно беременная черепаха, а может нестись во весь опор, обгоняя не то что лошадей, но и страусов с гепардами. Лично я предпочитал второй вариант. Более того, имел возможность как следует подтолкнуть техническое развитие. Не то чтобы был сколько-нибудь выдающимся специалистом, хватало и общего знания относительно перспективности либо тупиковости тех или иных направлений. Взять те же паромобили, незаслуженно задвинутые в угол, из-за чего развитие автотранспорта застопорилось как минимум на половину века. С другими изобретениями зачастую случалось то же самое.

Вот потому сегодня я и находился в министерстве промышленности, в гостях у Фрэнсиса Пикенса, бывшего опытного дипломата, который в итоге, неожиданно даже для себя, стал министром не чего-то, а той самой промышленности, о которой имел довольно общие представления. Зато имел достаточно разума, чтобы переложить специфику на заместителей, оставляя за собой лишь общие вопросы, для которых технические знания не требовались. И то... За прошедшее с момента назначения время ему уже небо с овчинку показалось, и старина Фрэнсис очень хотел перейти на другой пост. Более того, получил обещание, что через год, максимум полтора это и произойдёт.

Куда переместится? Председатель Конгресса либо Сената, тут пока ещё не было до конца понятно. Нынешние не сказать что не соответствовали, но были далеко не идеальным вариантом. Так, времянка и не более того. Зато Пикенс – это совсем другое дело. Его опыт дипломата в подобной должности, в Конгрессе или Сенате, окажется востребованным. Монархия-то у нас не просто, а конституционная. Но в то же самое время многое ещё предстоит выправлять, чтобы привести систему одновременно к устойчивому и способному развиваться в нужном направлении состоянию. Тому самому, для которого не подходит ни чистый абсолютизм, ни тем паче всеобщее избирательное право, будь оно неладно. Голос потомственного подсобного рабочего в принципе не может иметь одинаковый вес с голосом профессора, офицера или обычного учителя в стандартной школе. И вообще, дураков априори больше, нежели умных людей, а это значит, что в условиях демократии они умных тупо переголосуют, задавят количеством. Ну а к власти придут либо откровенные ублюдки, либо демагоги, умеющие засирать скромного качества мозги широких электоральных масс. Видели, знаем.

Ладно, сейчас несколько не о том речь. Сегодня требовалось устроить небольшую демонстрацию всего трём важным зрителям и ещё одному милому дополнению. Под важными имелись в виду собственно Фрэнсис Пикенс, канцлер Борегар и, разумеется, император Владимир I собственной персоной. Ну а милое дополнение – это, понятное дело, Вайнона Килмер, которой я ещё в Альбукерке намекнул об очень интересном сюрпризе, который её ожидает, когда мы вернёмся в Ричмонд.

И вот все мы, не считая нескольких министерских чиновников, находимся не просто в одном из помещений, а в том, которое пригодно для практических демонстраций новых научных достижений. Признаться честно, таковых было несколько, причём разной площади и уровня защищённости. Однако для конкретного расклада вполне подходило и это – по сути парадное, лишённое особенной защиты. Технологии, которые вот-вот должны были начать демонстрироваться, не являлись опасными и уж тем более не требовали отдельных полигонов.

– Чем решил нас удивить, Виктор? – не скрывая интереса, произнёс Владимир, по юности лет и повышенной энергичности рассекающий по довольно обширному помещению взад-вперёд, но не будучи на нервах, а просто так, от той самой кипучей энергии. – Оружие, что-то ещё из транспорта, нечто совсем новое и необычное?

– Новое – это вряд ли, – слегка улыбаюсь, видя энтузиазм императора. Равно как неслабый интерес что Пикенса, что Борегара. – Скорее уж то, что придумано достаточно давно, но толком не используется. Ведь то, что сейчас или некоторое время назад стало последним криком прогресса, в большей части случаев было создано десятилетия назад. В том числе и оружие.

Борегар, тут же заметно оживившись, поднялся из мягких объятий кресла, в котором пребывал, после чего подошёл поближе ко мне и императору. М-да... Надо бы канцлеру того, двигаться побольше, а то за последние пару лет стало заметно, что вес заметно прибавился. И тут не банальная лень, ибо Пьер Густав Тутан де Борегар действительно пребывал в трудах и хлопотах, не желая являться лишь номинальным канцлером. Хотя и не лез в дела, в коих не понимал вообще или понимал едва-едва. Просто малоподвижный образ жизни и обилие той самой бумажной работы. Исправлять надо. Теперь уже точно надо, раз уж изменения в глаза стали бросаться.

– Какое оружие, Виктор?

– Самое разное. Что, паровая машина на кораблях была придумана недавно? Вовсе нет, ещё в наполеоновские времена были публично продемонстрированы прототипы. А какое шло сопротивление подобному нововведению. Нарезные орудия опять же, от огульной критики которых некоторые страны с очень даже развитыми армией и флотом только сейчас начали отходить. Револьверы и многозарядные винтовки известны очень давно, ещё до создания привычного там патрона. И что, широко ли они использовались? И таких примеров масса. Косность, нежелание смотреть вперёд, какая-то воистину пещерная ненависть к прогрессу на уровне многих власть имущих персон.

– Но потому мы и стараемся всё изменить, – невозмутимо заявил дымящий сигарой Пикенс, которого и впрямь сложно было вывести из состояния душевного равновесия. – Передовое оружие в армии, новейшие броненосцы на флоте. По дорогам уже стали нестись безбожно дымящие паромобили. И другое, не такое заметное.

Правильные слова подобрал Фрэнсис. Разряжающие обстановку и одновременно позволяющие собравшимся реально гордиться уже сделанным. Однако почивать на лаврах – это несколько не моё. Вайнона опять же едва ли не лапками перебирает от того самого кошачьего любопытства, в той или иной степени любой женщине присущего.

– Вот от незаметного я и постарался оттолкнуться, джентльмены, – произнеся это, я потянулся к стоящему на столике колокольчику и позвонил в него, тем самым вызывая стоящего за дверью и ожидающего сигнала чиновника. – Филипп, будьте любезны пригласить мистера Меуччи. Если необходимо, то с ассистентом.

Фамилия Меуччи, понятное дело, была абсолютно не на слуху. Присутствующие здесь люди также ни разу не представляли, кто этот человек и чем привлёк внимание. За исключением Пикенса, конечно, но и тот покамест был осведомлён лишь в общих чертах. Остальным же... Сюрприз, однако, хотя и в самом лучшем понимании этого слова.

Антонио Меуччи был сложным человеком. Итальянец, уроженец Флоренции, закончивший Флорентийскую Академию изящных искусств, но по сути с этим самым искусствам прямого отношения не имеющий. Причина? Увлечение с юного возраста тем, что так или иначе связано с электричеством. Сперва специализирующийся на театральных декорациях и спецэффектах, он уже сумел немалого добиться. Сперва контракты с театрами на итальянских землях, затем переезд за океан, на Кубу, где более пяти лет Меуччи работал в Гаванском театре. И вот там-то он перестал быть просто специалистом по декорациям и спецэффектам, занявшись, по поручению впечатленного его способностями губернатора, гальванизацией оружия и металлических частей амуниции для гаванского гарнизона. Мелочь? Э, нет, совсем не так. Дело всё в том, что до этого, за неимением специалистов достаточно высокого уровня, всё это приходилось отправлять по ту сторону океана. Дорого, долго, хлопотно. А специалист по театральным спецэффектам и декорациям всё это изменил. Солидная такая рекомендация.

Однако в Гаване Меуччи так и не остался, предпочтя откочевать вместе с театром в Нью-Йорк. Что ж, вольному воля, но, как по мне, это не было лучшим в его жизни решением. В его жизни, поскольку мне от подобного сделанного итальянским мастером по электричеству шага в итоге вышла сплошная польза. Каким образом? Да просто на протяжении десятилетия, с пятидесятого по шестидесятый год, пребывающий вместе со своей женой в Нью-Йорке Меуччи, имея достаточную степень финансовой независимости, вплотную засел за опыты над различными приборами. Большая часть из оных не представляла из себя ничего особенного, да и заработок итальянца шёл по большей части с открытого им небольшого свечного завода, но вот одно из устройств...

Телетрофон – именно так Антонио Меуччи назвал устройство, позволяющее передавать посредством электрических импульсов звук по проводам на достаточно большое расстояние. Несколько тяжеловесно звучит, но для меня, как человека, прекрасно понимающего суть при первом же намёке, этого хватило. Белл, говорите? Ан нет, как оказалось, за полтора десятка лет до Белла именно Меуччи в 1860 году в одной из италоязычных газет Нью-Йорка опубликовал статью про свой телетрофон... оставшуюся по большей части совершенно незамеченной читающей публикой. Слишком уж всё это выглядело фантастично, да и мало кто искал в газетке не первого ряда что-то серьёзное.

Нью-Йорк после известных событий стал частью сперва Конфедерации, а затем Американской империи. Меуччи, давно и прочно стоящий на позициях не просто республиканства, а довольно радикальных – чего стоило личное знакомство с Гарибальди и чуть ли не дружеские отношения с этим клятым революционером – намеревался было свалить из империи в «цитадель демократии», то есть вновь оказаться на территории США, однако... Жизнь порой есть то, что случается с людьми, пока те строят планы. В случае с Меуччи форс-мажорным фактором стала болезнь его жены. Для её артрита довольно тяжёлой формы переезд на новое место и связанные со всей этой затеей хлопоты... В общем, изобретатель «прототелефона» решил, что игра не стоит свеч, даже с учётом того, что эти самые свечи производились на собственном заводике. Да и завод приносил заметно меньше прибыли по причине того, что свечи постепенно перестали быть действительно распространённым видом освещения, вытесняемые керосиновыми лампами. Не везде, понятное дело, причём по нескольким причинам, но факт оставался фактом.

Вот и получилось, что финансовое благосостояние семьи Меуччи медленно, но ощутимо падало, а значит, тот не мог не ухватиться за сделанное ему предложение. Оформление патента на телетрофон, причём даже не покидая Нью-Йорка – это во-первых. Во-вторых, выкуп этого самого патента от лица правительства империи. В-третьих, малый, но процент акций в создаваемой «Американской телефонной компании», насчёт которой его заверили, что она не просто будет, а станет пользоваться правительственной поддержкой с целью распространения нового вида связи сперва в Ричмонде, а потом и в других городах империи. Изобретатели, люди науки, творческие личности – для них ведь очень важно именно признание, уважение, известность. А когда к тому, что они считают детищами своей жизни, относятся с безразличием, пренебрежением, и хуже всего, когда смеются... О, именно тогда творцы охотнее всего пойдут за тем, кто словом и делом покажет, что ценит их творения. Знакомо, не раз использовалось и использоваться будет.

– Джентльмены и единственная леди. Представляю вам Антонио Меуччи и его изобретение под названием телетрофон или же просто телефон, – словами и жестом привлек я внимание к уже давно перевалившему полувековой рубеж изобретателю, который вместе с двумя ассистентами устанавливал на одном из столов то, что с большой натяжкой можно было считать телефонным аппаратом. – И ручаюсь собственной честью, вы впечатлитесь тем, что будет продемонстрировано.

– Это... вообще что такое?

– Те-ле-фон? – вторил Борегару император. – Что он должен делать?

– Похоже по звучанию на телеграф.

Вайнона, не мудрствуя лукаво, ухватила самую суть, что я и не преминул отметить.

– В какой-то степени это дальнейшее развитие телеграфа. Только вместо простых электрических импульсов-кодов, становящихся в итоге буквами, цифрами и иными символами, телефон позволит передавать звук человеческого голоса. Пока, правда, с помехами, но разобрать вполне можно. Мистер Меуччи, вы готовы?

Как оказалось, ещё не совсем. Изобретателю требовалось всё проверить, затем перепроверить, и лишь потом он готов был к собственно демонстрации. Я же, чтобы не терять зря времени, рассказывал немногочисленным, но очень заинтересованным слушателям, какие перспективы у нового вида связи. Что это не только по одному кабелю между двумя аппаратами, но и с возможностью распределительной станции, куда стекаются множество проводов и затем специальные работники устанавливают соединения между конкретными телефонами, подсоединяя провод в нужный разъём. Просто объяснял, без технических сложностей, чтобы не перегружать разум тех, кто как бы ни разу не технический специалист.

– Звучит необычно, Виктор, – отозвался Владимир, стоящий рядом с аппаратом. Впрочем, остальные тоже подошли поближе, не желая ничего упустить. – Кому другому я мог бы сразу и не поверить, сочтя, что тот просто заблуждается. Но зная вашу прошлую историю... Оружие, теперь паромобили, разная техника, тоже на паровых двигателях.

– За электричеством будущее, – ответил я императору. – Сейчас оно словно младенец, стремящийся выбраться из колыбели. Зато едва твёрдо встанет на ноги, так даст о себе знать даже в самых отдалённых местах нашего земного шара. Покамест же, как я вижу, всё настроено. Не так ли, мистер Меуччи?

– Всё готово, ваше императорское величество, ваша светлость. Осталось только поднять переговорное устройство и покрутить эту ручку.

Раз империя, то и формы обращения стали соответствующие. К императору и членам правящей семьи. К обладающим титулами. К тем, кто состоял на службе и имел чины в соответствии с «Табелем о рангах». А поскольку все это было по факту скопировано с Российской империи – как из удобства и эффективности, так и по причине того, что на трон сел представитель дома Романовых – то при наличии чина и титула одновременно использовалось то обращение, что было более высокое. При равенстве же разницы не было... в отличие от Российской империи, где титул стоял выше чина в подобных случаях. И ещё одно отличие, касаемо священнослужителей. Не относящийся к той или иной конфессии мог обращаться к ним ровно как к обычным людям, поскольку в «Табеле о рангах» они редко когда были задействованы, а вот при наличии титула его необходимо было учитывать.

Ай, ладно. В любом случае Антонио Меуччи имел представление о правилах поведения при дворе, пускай минимальные. Если бы не имел – ему бы их объяснили. Хотя и так напоминали, не без этого. С Владимиром Романовым прибыло не только немалое число военных и статских специалистов, но и придворные наличествовали в достаточном числе. Нужно же было кому-то устроить в столице новой империи двор подобающего вида с должным блеском, дабы не опозориться перед аристократией других государств.

Меж тем «трубка», а точнее слуховой рожок, пока что разделённый, не ставший единым целым с микрофоном, был поднят, после чего Меуччи несколько раз провернул ручку, тем самым активируя собственно саму возможность вызова абонента на другом конце повода. Действия сопровождались словами, после чего...

– Ваше императорское величество... Можете говорить.

Владимиру был передан слуховой рожок, из которого, пусть и искажённо, с помехами, доносилась речь находящегося в нескольких десятках метров и за несколькими стенами помощника Меуччи. Впечатлений было, что называется, полные штаны. К нового рода связи поспешили «причаститься» и Борегар с Пикенсом, и Вайнона, чуть ли не до потолка подпрыгивающая от радости. Новый звонок, теперь уже оттуда сюда, после которого раздавался именно что звуковой сигнал, пускай на основе ударов о колокольчик. Демонстрация нового технического устройства однозначно удалась – это было очевидно всем и особенно самому изобретателю телефона. Теперь Антонио Меуччи окончательно уверился в том, что его будущее будет если и не полностью безоблачным, то уж точно куда как комфортнее, нежели он мог себе вообразить каких-то пару месяцев тому назад.

– Вот как-то так, леди и джентльмены, – улыбнулся я, подводя первые итоги показанного. – Полагаю, министерство промышленности поддержит мистера Меуччи в его начинаниях, а вы, Пьер, как канцлер империи, поручите старине Меммингеру, нашему министру финансов, выделить необходимые ассигнования на создание завода по производству телефонов и специальных станций для создания городской сети телефонных аппаратов.

Пикенс лишь кивнул, а Борегар даже рот раскрыть не успел, как сам император, явно впечатлённый увиденным, произнёс:

– Я словно попал в роман того французского писателя, Верна, герои которого то к центру Земли путешествуют, то на воздушном шаре Африку пересекают, то стремятся полюс покорить. Только это не выдумки, а настоящая жизнь. Конечно, Виктор! На такое денег не жалко. А министр финансов... Казна достаточно полна, чтобы империя могла позволить и не такое.

– Меммингера тоже есть чем порадовать, – возразил я. – Те же паромобили уже стали неплохо продаваться, пусть пока и далеко не все даже богатые люди в империи могут себе такое позволить. Телефоны, они тоже не бесплатные. Сперва, понятное дело, ожидаются немалые расходы. Зато потом, когда люди увидят и почувствуют удобство от новой связи, они захотят купить себе такое. Но покупать-то придётся не только сам аппарат, оплатить не только прокладывание до дома или квартиры телефонного кабеля. Будет ещё и ежемесячная или там годовая плата за использование. Прогресс – это отнюдь не только расходы, но и большие доходы. Главное правильно выбрать и почувствовать, куда двигаться.

– Армия. Телефонные аппараты, провод и не нужно будет посылать ординарцев. Как бы нам это пригодилось при войне с янки.

– Справились же, Пьер, – сам вспоминаю минувшие сражения, равно как и те усилия, которые пришлось приложить для победы в них. – Но насчёт будущего – тут вы абсолютно правы.

И пошло-поехало. Люди сами, оседлав волну, прокачивали ситуацию насчёт использования телефонов не только в обычной жизни, но и в армии, на производствах, ухватили даже возможность в будущем проложить подобный телеграфному кабель через Атлантику. Вот действительно приятно видеть такой энтузиазм и слушать разумные мысли.

Долго ли, коротко ли, а потихоньку накал испытываемого относительно телефонной связи энтузиазма спал. Требовалось немного расслабиться, отдохнуть. Потому Антонио Меуччи ещё раз поздравили со сделанным им открытием, заверили в скорейшем начале работ по производству и внедрению телефонов. Заодно в приказном порядке – император, однако, ему возразить сложно – уведомили о скорейшем переезде сюда, в Ричмонд.

На сём знакомство присутствующих с Меуччи себя исчерпало. По крайней мере, на ближайший период времени. Изобретатель, окрылённый перспективами и озадаченный необходимостью перебираться самому и перевозить семью в Ричмонд, отправился заниматься всеми этими делами. Не один, понятное дело, а в сопровождении помощников плюс необходимой важному для империи человеку охраны. Мы же остались, причём, как мне показалось, присутствующие запамятовали, что показанное есть лишь часть запланированного на сегодня. Пришлось напомнить.

– Показана лишь первая часть представления, впереди вторая. Не уверен, что такая же эффектная, но не менее полезная в средне- и долгосрочной перспективе.

– Любите вы это делать, Виктор, – констатировал очевидный факт Пикенс. – Ещё тогда, когда Лероя Уокера поражали сразу несколькими оружейными новинками.

– Винтовка системы Спенсера, «шарпс» с оптическим прицелом и особенно «адские кофемолки», которые в итоге и помогали перемолоть вражескую пехоту, – подхватил Борегар, тоже прекрасно помнящий события того времени. – Уокер и сейчас постоянно ждёт чего-то нового от вас. И не зря!

Понимаю, намёк на магазинные винтовки нового типа, на вот-вот готовые выйти на уровень серийного производства пистолеты приемлемых габаритов, а не гигантов вроде «вулканика». Про почти полное обновление артиллерийского парка я и вовсе умолчу. Только сейчас удивляем не оружием, а продукцией более мирного типа.

– Как и говорил, наступает эпоха электричества. Полагаю, ни для кого не секрет, что существует несколько типов аппаратов, позволяющих использовать электрическую дугу для освещения?

– Видели и не раз, – согласился император, поскольку как раз в силу юношеского энтузиазма куда только не совал свой любопытный нос. В том числе и в плане разных видов освещения. Дуговые лампы, где в качестве собственно материала использовались угольные стержни, были уже довольно широко известны, хотя массово не применялись.

– Вот и получается, что многие знают, немало видели, а вот устроить массовое применение подобных устройств почему-то до сих пор никто не сподобился.

– Малый срок службы ламп. Высокая стоимость. И откуда прикажете брать такое количество электричества? – проворчал Пикенс. – Или что, вы, Виктор, и тут сумели обойти препятствия?

– И опять же не я лично. Всего лишь собрал воедино уже известное, даже искать какого-то непризнанного гения вроде Меуччи не пришлось. Да вот, извольте полюбопытствовать. Сейчас принесут несколько ламп накаливания, которые уже вполне себе пристойного качества и срок службы у них вполне себе достойный.

Я не шутил. Электрическое освещение было важно ничуть не менее внедрения в жизнь империи телефонной связи. По сути, оно стало возможным с того самого момента, как появился приемлемый источник его получения, так называемый «вольтов столб». Тот самый, который прообраз обычной батареи, позволяющей накапливать заряд. Да, это были чисто химические источники, нуждающиеся в периодической замене или перезарядке. Но ведь они были, их вполне реально использовали... Жаль только, что в очень узких секторах и в ограниченном количестве.

Для широкого использования электрического освещения требовалась возможность непрерывного производства энергии. Требовалось, вот и появилось в двадцатых годах после того, как германский учёный Сименс изобрёл динамо-машину. Ну а про передачу энергии по проводам хорошо знали и раньше.

По существу получалось, что уже к концу двадцатых годов можно было начинать внедрять массовое производство и использования систем электрического освещения. Можно – это да. А вот достаточного желания у власть и деньги имущих по разнообразным причинам опять-таки не наблюдалось, что не могло не печалить.

Тридцать с лишним лет если не полностью просранного, то используемого на малую долю эффективности времени. Свечи, керосиновые лампы, газовое освещение – всё это вместо куда как более эффективного и выгодного способа, отставленного в сторону явно не от большого ума некоторых индивидов. Ну ничего, сейчас пришло время всё изменить.

– Всё довольно просто и в то же время эффективно, – произнёс я, когда несколько техников вносили в помещение стенд с несколькими лампами накаливания, от которого провода тянулись к находящейся в подвалах министерства динамо-машины. – Лампочки, провода, а на подземном уровне источник непрерывного производства энергии, что уже давно создал герр Сименс. Динамо-машина, по-простому говоря.

– А работает от угля?

– Точно так, Вайнона, – похвалил я аж засветившуюся от гордости девушку. – Пока что уголь, как и в большинстве других случаев. Но ничего не мешает в дальнейшем использовать нефть, точнее, продукты её переработки вроде того же мазута. Потом, не сейчас.

Улыбка Борегара несколько скептического толку, задумчивость Пикенса, явственный интерес императора. У каждого своя реакция и степень согласия с только что сказанным. Другое дело, что у меня-то не предположения той или иной степени вероятности, а твёрдое понимание того, что можно и нужно реализовать. Знание истории и особенно научных открытий на много десятилетий тому вперёд – это такая козырная карта, против которой не попрёшь. Однако сейчас дело за лампочками и их использованием. Вот ими и займёмся.

– Лампы. С самых первых образцов проблем было предостаточно. Сперва использовали платиновую проволоку, что само по себе было сложным и очень дорогим удовольствием. Затем нить угольная, то есть по умолчанию дешёвая. Но слишком уж быстро нити перегорали, а менять лампу всего через несколько часов работы...

– Невыгодно.

– Точно так, – соглашаюсь с министром промышленности. – Но те учёные, кто патентовал свои изобретения – Молейн, Стар, Гебейн, Суон – они понимали перспективность, чувствовали, не хватает лишь малости, чтобы электрическое освещение стало ещё и коммерчески привлекательным.

– И эта самая малость?..

– Несколько «малостей». Вот, посмотрите на эту лампу, – беру в руки не слишком привычную, массивную стеклянную колбу, показывая не только императору, но и остальным. – Из колбы откачан воздух при помощи недавно запатентованного вакуумного насоса. В качестве раскаляемого и светящегося элемента выступает угольное волокно, причём не одна нить, а сразу несколько. Перегорает одна, значит автоматически начинает работать вторая, а затем и третья. Это, соответственно, заметно повышает срок службы. Исчисляемый уже не десятками даже, а сотней с лишним часов работы. И обратите внимание, что нижняя часть представляет из себя по сути винт, вкручивающийся в «патрон». Легко, удобно, доступно для понимания простого человека.

– А демонстрация?

– Будет тебе демонстрация, нетерпеливая ты моя.

Вкручиваю демонстрационный образец в стенд рядом с ещё четырьмя схожими лампочками. Затем щёлкаю переключателем и... Вуаля, извольте смотреть и впечатляться. Все пять лампочек загораются, причём с достаточной степенью яркости, чтобы даже днём это производило впечатление.

– Не ново, зато тоже перспективно, – резюмирую ранее сказанное и показанное. – При должных усилиях уже через несколько лет в Ричмонде и иных крупных городах можно будет организовать как достаточно распространённую телефонную связь, так и электрическое освещение улиц и немалой части домов, контор, учреждений. Полагаю, я выполнил обещание приятно вас удивить? К тому же не единожды, а сразу по двум направлениям.

– Удивили, – смотря на горящие лампочки и так и оставшийся стоять на столе телефонный аппарат, произнёс Пикенс. – Новая связь – это нужно и важно. У меня нет никаких сомнений в необходимости. А эти вот лампочки... Я и не знаю...

– Виктор уверен, – веско высказался Борегар, – а его уверенность пока себя оправдывала. Начать освещать таким образом на пробу несколько зданий. Посмотрим, как всё будет получаться.

– Обязательно будет!

Вайнона и её энтузиазм. Кто бы сомневался, но точно не я. Зато её искренние эмоции вызывали как минимум доброжелательную улыбку со стороны всех присутствующих, что уже приятно видеть и чувствовать. Касаемо императора, так он стоял аккурат у телефонного аппарата, то осторожно прикасаясь к корпусу, то снимая слуховой рожок, то пробуя провернуть ручку вызова. Короче, ушёл в себя, вернусь не скоро. Учитывая ранее упомянутые книги пока ещё не столь известного Жюля Верна, от него стоит ожидать исключительно поддержки прогресса. Ведь он, прогресс, так сильно перекликается со столь завлекательными фантазиями со страниц интересных для молодых и не очень людей книг. Выражаясь научно – процесс пошёл. Хорошо так пошёл, уверенно. Следовательно, в скором времени к выехавшим на улицы городов империи паромобилям прибавятся электрическое освещение и стремительная телефонизация внутри городов и между ними.

* * *

Прогресс прогрессом, но и о делах политических забывать не следовало. К чему это я? Да к тому, что складывалось впечатление, что и геополитические процессы рванули вперёд, словно пришпоренные. Все или почти все действительно значащие в масштабах мира государства резко активизировались. Слабо верится? А вот присмотритесь повнимательнее, сразу увидите.

Россия? Продолжение проникновения в Туркестан вкупе с восстановлением флота на Чёрном море и наращивания кораблей нового типа на Балтике. Пруссия, понятное дело, уже точила зубы на Австрию с целью перехватить у последней доминирование в германском мире. Испания опять же занималась постройкой новых кораблей, а заодно готовилась к отвоеванию ещё одного куска того, что раньше было её многочисленными колониями.

Кто ещё из значимых оставался? Правильно, Франция и Британия. Император Наполеон III спал и видел усиление своего влияния в Европе, для чего готов был вновь оказаться в тесной связке с Британией. Ну и про расширение собственных колоний в Африке и Тихоокеанском регионе также не забывал. Что до Британии, то на Туманном Альбионе тоже не сидели на попе ровно, а действовали. Начавшаяся таки возня вокруг Парагвая во многом контролировалась из Лондона. Британская дипломатия во главе с такими умными и хитрыми деятелями, как лорд Пальмерстон и Дизраэли, на расстоянии умело дирижировали происходящим и собирались делать это до того момента, когда достигнут всех или большинства желаемых целей. Плюс готовились совсем скоро проглотить то, что осталось от США. Вопрос был практически решённым, небольшая неясность оставалась лишь в сроках, что измерялись уже парой-тройкой лет, никак не больше. Президент США Ганнибал Гэмлин ну просто всеми силами напрашивался на импичмент и, соответственно, крах на последующих за сим событием новых выборах.

В общем, такое творилось, что соскучиться при всём на то желании не получится. Потому я скучать даже не думал, напротив, пытался одновременно отслеживать все мало-мальски важные направления. Получалось ли? Ну, всё в этом мире относительно. Для империи сейчас имелось сразу несколько важных направлений вне собственной территории. Каких? Во-первых, партия в Южной Африке. Пока она шла хорошо – зулусы были вдребезги разбиты и единственное, что оставалось дикарям – броситься в ноги не бурам, но англичанам, уповая на их заинтересованность. Ну а наши люди, воздействуя на президента Трансвааля Преториуса, должны были помочь ему политическими методами подмять под себя Оранжевую. Слияние двух бурских республик в единое целое являлось необходимым для дальнейшего устойчивого развития. Ну а накачка финансами и товарами через Форт-Тейлор по ведущему к Трансваалю «коридору» уже показала себя достаточно эффективной. Можно ли сделать лучше? Бесспорно, как только начнём тянуть нитку железной дороги от порта до буров. Хлопотно и проблемно, учитывая необходимость доставки буквально всего, но без этого не обойтись. Золото и особенно алмазы того стоят. Ну не британцам же подобную роскошь оставлять, в самом то деле!

Во-вторых, очередной этап европейского передела. Германские земли по сути давно заложенная мина с воспламенённым бикфордовым шнуром. И огонёк приближается всё ближе и ближе. Ещё с наполеоновских времён умным людям стало понятно, что образование единой Германии неминуемо, да только некоторые излишне осторожные умы решили притормозить процесс, заморозив образование единого государства путём создания очередного бесполезного как бы Союза, на деле пустой говорильни, выгодной лишь Австрийской империи, слабеющей год от года и не способной сыграть действительно важную роль в объединении людей одного языка и культуры. Слишком уж одряхлевшее государство, слишком уж бедное на решительных людей среди своей элиты. Да и дом Габсбургов по большей части скатился в откровенное болото. Разве что Максимилиан I, император Мексики, был приятным исключением на общем фоне. Но он уже в Мексике, и точно не наблюдается желания заниматься делами Старого Света. Своих хлопот предостаточно, уж в этом я уверен на все сто процентов по причине пристального наблюдения со стороны как посла в Мексике, так и довольно обширной агентуры в этом обновлённом государстве.

Передел, да. В знакомой мне истории он случился примерно в это же время, только на год позже, в 1866 году. Сейчас же война Пруссии и Австрии, по всем имеющимся сведениям, начнётся именно этим летом. Повод? Да какой угодно, благо венские долбоящеры в силу некоторой ограниченности и нехилой косности предоставят берлинским хитрецам хоть один, хоть сразу несколько полноценных casus belli. А если даже и не предоставят, так мы поможем взорвать такую «бомбу», что война станет неизбежной при любых раскладах.

Кстати, относительно той самой «бомбы». Именно о ней и идёт сейчас речь на высшем уровне, то есть среди той верхушки, которая реально правит Американской империей. Знают император с канцлером, часть министров, мой ближний круг и кое-кто и ведомства госсекретаря Тумбса. И всё, тут большой круг осведомлённых исключительно во вред пойдёт. Слишком важно сохранять до поры тайну. Дабы когда полыхнёт, сбивающая с ног ударная волна, оглушающий звук и ослепляющий свет долбанули по как можно большему числу находящихся в зоне поражения.

– И чего вы так нервничаете. Роберт? – ехидно улыбаясь, вопрошала у госсекретаря младшая из моих сестёр, Мария. – Визит гостей останется в тайне. Как привезут в Ричмонд, так и обратно вывезут. Немного театрального грима, отсутствие какой-либо помпезности, способность наших и ваших людей держать язык за зубами.

– Это не нервы, Мари, тут другое, – Тумбс, отвлекшись уже окончательно от партии в бильярд, которую мы с ним вели, прислонил кий к столу и пристально так посмотрел на девушку. – Мы ввязываемся в такое, чего уже давно никто не делал.

– Неужто?

– С позиций консерватизма, под знаменем которого образовалась и развивается наша империя. И вдруг чуть ли не подготовка к революции, связь с теми людьми, которые были одними из ключевых её персон. Многие не поймут, а непонимание может стать опасным.

– Спокойнее, друг мой, просто спокойнее, – мягко произнёс я, понимая, что гложет госсекретаря, равно как и необходимое противоядие. – Лучше налейте себе ещё одну порцию живительной влаги хоть из ячменных зёрен, хоть на основе сахарного тростника. Выпейте, глубоко вдохните несколько раз, а там я непременно развею тучи, которые омрачают ваши мысли. Вы же знаете, я это делать умею и при всём при том ненавижу ложь. Да и вводить в заблуждение своих друзей считаю категорически недопустимым.

Ироничный взгляд Марии, которая вовсе не намеревалась терзаться разными несущественными мелочами. Моё «дурное» влияние, что тут ещё сказать можно. А Роберт Тумбс – это ж джентльмен юга старой формации, лишь вынужденно изменившийся из-за понимания необходимости подобного для победы в войне и последующего развития государства. Почти все они до сих пор жалеют о старом времени, когда можно было жить и поступать так, как было во времена отцов и дедов. Ну да ничего, такие вот ностальгические переживания не критичны, нужно лишь мягко сводить выплески эмоций к минимуму и всё улаживается. Ли, Тумбс, Уокер, Джексон... много их. Зато иные, такие как Борегар, Уит, Би, Хэмптоны – эти принимали изменения не вынужденно, а от души, видя в новых веяниях нечто себе близкое, а оттого желанное. Но как бы то ни было, процесс и пошёл, и стал неостановимым. Слишком многое изменилось, старый образ жизни было не вернуть и в то же самое время многие черты прежнего остались, просто переплелись с новым. Не слом прежнего, а развитие – вот что оказалось ключевым, стало опорой империи, сочетающей в себе консерватизм и прогресс.

Что до конкретных объектов, беспокоящих Тумбса, так у них имелись конкретные имена. Граф Дьюла Андраши – венгр, давний борец за независимость своей страны от Австрии, заработавший после восстания конца сороковых заочный смертный приговор и бывший значимым представителем венгерского революционного правительства в изгнании. Яркая такая личность, авторитетная у себя в родных краях, что было важным для наших планов.

К концу пятидесятых, не в последнюю очередь из-за хлопот оставшейся в Австрии влиятельной при дворе родни, Андраши был амнистирован и вернулся, вовсе не отказавшись от борьбы, но желая вести её теперь политическими методами. Назвать это слабостью было сложно, потому как ситуация показала, что силовым методом вырвать Венгрию из состава Австрийской империи не получится. Маловато сил у одной стороны, достаточная решимость и поддержка у стороны другой.

Вот и стал граф Андраши политиком, в 1861 году избранным в законодательное собрание и одним из представителей партии Деака. Что за партия такая? Венгерская, понятное дело, во главе с Ференцом Деаком, выступающая за конституционную монархию, пускай монархом и оставался бы император Австрии. Предельно умеренная по существу партия, что и неудивительно, учитывая желание её лидера все вопросы решать мирным путём. Хотя даже такая умеренность привела к роспуску венгерского парламента в том же 1861 году и отсрочке новых выборов аж до 1865 года. Неплохая такая оплеуха по адресу тех, кто надеялся о чём-либо договориться. И речь не про предельно мягкого и где-то даже слабохарактерного Деака, а про иных персоналий, в число которых входил и граф Андраши. Просто именно граф среди них казался наиболее авторитетным и за ним не тянулся след не самых удачных или откровенно гнилых событий. Компромиссная во многом фигура, спору нет, но иначе нельзя. Очень уж непрочно была пристыкована к Австрийской империи Венгрия, да и с конца сороковых времени не столь много прошло. Участвовавшие тогда в восстании венгры хорошо помнили как собственно события по факту полноценной войны, так и нарушения австрийцами договора о капитуляции остатков венгерской армии. М-да, измарался тогда Франц-Иосиф как сам, так и своих генералов изрядно дерьмом и кровью забрызгал. Честь, она ведь штука такая, один раз оступишься и всё, никакого больше доверия не станет. Вот и не стало, ага, это есть факт, против которого не попрёшь. За одним предательством последовало второе, третье... Потому немалое число монархов Европы с тех пор хоть и вынуждены были иметь дело с императором Австрии, но доверять ему... не-а, шалишь.

Ну и второй венгр из числа активных участников минувших событий, Артур Гергей – генерал, военный министр, а затем и вовсе гибрид главнокомандующего с диктатором. По большому счёту без вины виноватый человек, вынужденный в абсолютно безвыходных для остатков венгерской армии условиях капитулировать перед русским экспедиционным корпусом, который император Николай I послал по личной просьбе императора Австрии для подавления венгерского восстания. Капитуляция состоялась под гарантии полной свободы для офицеров и солдат. Таковые были даны, вкупе с обещанием, что лично Николай I обратится к австрийскому императору с просьбой о помиловании либо заметном смягчении участи и остальных участвовавших в восстании венгров. Однако... Франц-Иосиф показал себя человеком, далёким от понятий честь и достоинство.

Рикошетом это ударило и по собственно Гергею. Сильно так ударило, поскольку некоторые решили именно его считать виновником последовавших казней. Хотя по факту винить следовало исключительно Франца-Иосифа, наплевавшего на условия капитуляции и личную просьбу того, кто, собственно, сохранил пребывание его задницы на престоле. И уж точно не этому, хм, революционному правительству во главе с Лайошом Кошутом, смотавшему удочки при возникшей опасности, обвинять того, кто хоть как-то пытался спасти остатки армии. И уж точно не с территории Турции, где эта шобла капитально так засела. Из Турции, мля! Той самой Османской империи, от которой тем самым венграм на протяжении не десятилетий даже, а веков доставались исключительно неисчислимые бедствия. В общем, чья бы корова мычала, но точно не этих клоунов.

– Дьюла Андраши и Артур Гергей, – медленно так вымолвила Мария, словно пробуя «на вес» каждое из имён. – Один просто считается приболевшим в родовом поместье, а вот второй, тот уже в розыске. Он ведь под присмотром австрийской полиции находился. Этот самый Гергей. А мы, нехорошие, его взяли и выкрали.

– С полного согласия самого объекта.

– Это да. Вик, но как они забегали. Как забегали!

– Угу, как тараканы из-под тапка. Суетливо, бестолково, в разные стороны. И пускай. Сомневаюсь, что в Вене поймут, кому именно понадобился бывший венгерский главнокомандующий и диктатор с подмоченной репутацией.

– Виктор, Мария... Моё беспокойство не о том, как бегают австрийские полицейские и их агенты.

Улыбаюсь, понимая, что мы и впрямь несколько увлеклись перемыванием костей австрияков. Куда важнее сейчас погасить беспокойство Тумбса, чтобы его работе не мешали разного рода смутные сомнения и опасения, что реакция иных европейских стран окажется... слабопредсказуемой. Точнее сказать, госсекретарь хотел знать ещё и планируемый вектор противодействия той самой реакции, что всё едино возникнет в той или иной степени. Извольте, у меня имеются нужные ему ответы.

– Слово «революция» звучит действительно омерзительно, напоминая первым делом о том безобразии, что случилось во Франции в конце прошлого века. Зато совсем другое дело, если идет восстание народа с целью создания собственного королевства или там великого княжества. В том, конечно, случае, когда оно нам выгодно.

– А нам выгодно?

– Вне всякого сомнения, Роберт, – радостно скалюсь я, вспоминая о положении Австрийской империи в нынешнее то время. – «Лоскутная империя» Габсбургов прогнила чуть ли не до основания. Мадьяры, чехи, словаки, иные «лоскутки» до зубовного скрежета ненавидят власть Габсбургов и совершенно не считают себя частью империи. Увы и ах, но вот уже далеко не первый император показывает себя форменным болваном, всеми силами давя на немалую часть имперского населения и не желая понимать, что именно эти части составляют немалую часть государственного потенциала. Восстание 1848–1849 годов стало чуть ли не последним предупреждением о необходимости коренных изменений. Ан нет, всё впустую. Потому Австрия просто не может объединить Германию в единое целое... в отличие от Пруссии. Вы ведь осознаёте, по каким причинам нам полезна не чересполосица германских земель, а единое и сильное государство?

– Противовес устремлениям французского императора. Новый полюс силы и возможный союзник.

– Так оно и есть. Упражняясь в различных предательствах, Франц-Иосиф и его окружение показали себя недоговороспособными. Какой смысл заключать соглашения, если нет никакой уверенности, что они окажутся выполненными?

– Никакого, – хихикнула Мария. – А стремление Венгрии стать независимым государством под управлением монарха и с наличием конституции по виду Британии или нас – это не революционность, а «восстановление исторической справедливости». Нужно лишь выставить австрийского императора в совсем неприглядном свете.

– Он сам с этим справляется, – уточнил я, но всё же кивнул в знак согласия. – Сделаем. А прибывающие вскорости в Ричмонд гости знаниями и влиянием помогут в нужный момент снова возмутить венгерские земли. При такой ситуации австрийцы будут в ещё более уязвимом положении, когда прусская армия ударит.

– Пруссии нужен casus belli.

Слова Тумбса никого из нас не удивили. Нужен, значит появится. Канцлеру Пруссии достаточно было выкатить на всеобщее обозрение проект создания Северогерманского союза с ограничениями суверенитета отдельных государств и с доминирующей позицией Пруссии, особенно в военном аспекте. Германский Союзный сейм однозначно отвергнет это предложение, с высокой вероятностью ещё и в хамской форме, желая угодить Австрии. Хамить, понятное дело, будут те, кто поглупее, но суть-то всё едино не изменится.

Зато если под разборки с австрияками подпишут Италию, а ещё и Российская империя вспомнит про ту ещё старую Галицкую Русь, на которую имеет прав куда больше каких-то там Габсбургов... Учитывая заметно изменившегося в плане решимости – отсутствие Горчакова, жёсткое подавление польского мятежа да и пуля в руке от террориста благодушия Александру II однозначно не добавляла – императора, сейчас он смотрел на саму возможность прирезать и так обширной империи кусок земель не просто, а исконных этак весьма благожелательно.

Пруссия, Россия, да и Италия, способная пускай и не полноценно воевать, но оттягивать на себя часть австрийских войск. У Вены просто не было шансов, даже заручись она поддержкой всех без исключения малых германских государств. А единогласной поддержки в Союзном Германском сейме у Австрии не существовало. В общем, куда ни кинь, а всюду жопа. Большая такая, однозначная, ни с чем не перепутаешь. Примерно так, пусть и без грубости, я обрисовал ситуацию Тумбсу. Возразить тут что-либо обоснованное было сложно, потому госсекретарь перескочил на иную грань предстоящего. Ту самую, касающуюся престола государства, долженствующего появиться на политической карте Европы после окончания «экзекуции над лоскутной империей Габсбургов».

– Венгрии потребуется монарх. И не Габсбург. Сомневаюсь, что вы, Виктор, как и наш император, захотите видеть на троне Гогенцоллерна. А ещё один из дома Романовых... Это вызовет чересчур громкий протест не только из Парижа и Лондона. Кто-то из германских князей?

– Все связаны либо с Пруссией, либо с Австрией. Неприемлемо, да и авторитета нет.

– Так не доставайся же ты никому, – высказалась Мария, схватывая мысль на лету. – Монархом должен стать венгр, из какого-то их древнего и влиятельного рода. Чем плох... сам граф Дьюла Андраши? Он будет достаточно силён, чтобы удержать образовавшуюся Венгрию, но слаб для всех, кто вовне. Образующееся королевство не должно стать сильным. И нежелательно, чтобы оно оказалось связанным кровными узами с одним из правящих домов Европы.

– Многим не понравится такой подход. И врагам. И союзникам.

Прав госсекретарь. Особой поддержки тут ожидать не стоит. Только и отторжения подобная идея не вызовет. В России так уж точно. Там и император, и его обновленный кабинет министров прекрасно осознают, что третьей короны для семьи Романовых не получить, а значит... Не стоит и излишне нервничать. Плюс Галиция, она же древняя Галицкая Русь.

Испания? Эти жадно смотрят в сторону бывших колоний, понимая, что путь к восстановлению той, прежней мощи лежит за океаном. Зато Пруссия...

– Пруссия, – процедил я сквозь зубы. – И Бисмарк, который наверняка поймёт все наши замыслы, едва они начнут воплощаться в жизнь. Остаётся надеяться и всячески способствовать тому, чтобы триумвират из кайзера Вильгельма I, главы генштаба Мольтке и военного министра Роона переломил нежелание канцлера рвать Австрию сразу на несколько кусков.

– Доминирование в германском мире.

– Надёжный путь собирания земель вокруг железного прусского ядра, – вторил моей сестре Тумбс. – Бисмарк проницателен, а тут выпадает такой шанс! Австрия после отпадения Венгрии, поглощения Россией Галиции и, возможно, проблем с юга от Италии перестанет быть империей если не формально, то по своей значимости. Мексика вот тоже империя, но кто с ней считается?

Верно рассуждает опытный дипломат, но Бисмарк, откровенно говоря, стоит нескольких Тумбсов, парочки Пальмерстонов, да и со старым сатиром Горчаковым вполне может потягаться в своих способностях понимать и действовать исходя из обстановки и одновременно просчитывая ситуацию на несколько ходов вперёд. Мне против него тем паче в честной игре не выстоять, вот и использую краплёную колоду, опираясь на пускай уже и изменившуюся историческую линию, но пока ещё способную давать существенные подсказки.

– Бисмарк смотрит дальше Роона, Мольтке и тем более кайзера. Ему нужна потерпевшая поражение, получившая пинка от Пруссии, но сохранившая большую часть имеющейся мощи Австрия. Империя, на которую «железный канцлер» нацепит украшенный бриллиантами ошейник из дамасской стали и станет выводить на прогулку по Европе, демонстрируя густоту шерсти и остроту так и не выбитых клыков. Ему нужен зверь на цепи, а не облезлая шавка с отсутствующими зубами и переломанными лапами.

– Не понимаю! – покачала головой Мари. – И не соглашаюсь. Проглотив следом за полученным от Дании большую часть поддерживающих Австрию германских малых государств, Пруссия резко усилится. Усилившись, убедит присоединиться остальных, оставив германским государям часть власти. А там и черед Австрии может прийти.

– Какой Австрии? – не могу сдержать улыбки. – Сестрёнка, ты же проницательная, умеешь собирать мозаику из фрагментов. А тут вместо них лоскутки империи Габсбургов. Сколько из лоскутов имеют германское происхождение, а сколько чешское, итальянское, румынское, хорватское и прочее? Как только Вена достаточно ослабнет, лопнут и гнилые нитки швов того, что Габсбурги пришивали к своим владениям. Плохо пришивали, не озаботившись прочностью соединения. Бисмарк просто не хочет тащить на своём горбу грехи Франца-Иосифа и его предков. Зачем ему эта головная боль? Он же видит, сколько хлопот доставила российским императорам Польша всего за какие-то пятьдесят с хвостиком лет. Как чемодан без ручки – и выбросить жалко, и тащить неудобно. И это России, а тут Пруссия, которой только предстоит преобразоваться в ещё не существующую Германию.

– Я-ясно... Но ты не переоцениваешь ли прозорливость прусского канцлера, Вик?

– Наобщался, – поневоле скривился я. – Он действительно опасен и не дай боги стать его настоящим врагом. Хватает того, что ничуть не уступающий ему политик уже меня искренне ненавидит.

– Горчаков?

– Он, противный, – кивнул я, подтверждая догадку Тумбса. – Потому нам придётся из кожи вон вылезти, но не допустить ситуации, при которой эти двое вступили бы в союз. Хвала богам, что перед Бисмарком сейчас стоит задача сделать Пруссию центром германского мира, а потом закрепить это положение потоками крови. Такими, что омоют создаваемую Германию с ног до головы и надолго останутся в памяти у всей Европы и не только.

– И потоки не австрийские. Тут нужна не немецкая кровь. Значит... Франция?

– Ну не Британия ж. Она далеко, она за водной преградой, – отвечая Мари, поневоле вспоминаю то, что теперь уже точно не случится, а именно попытку уже в середине XX века добраться до альбионцев, так и не закончившуюся успехом. – Но пока нам нужно поработать повитухами при рождении того, что, по мнению слишком многих, в принципе не должно было родиться. Венгерского королевства... Вот и хлопнем в нужный момент графа Андраши по заднице, чтоб тот издал крик, подобающий новорожденному монарху. А кричать он умеет, приобрёл подобающий опыт за минувшие годы.

Хохот Марии. Тяжелый вздох госсекретаря, так и не сумевшего до конца привыкнуть к моему, по его мнению, беспредельному цинизму. Ничего, то ли ещё будет! Впереди много новых событий, участвовать в коих, не будучи вооружённым особо насыщенным ехидством – занятие вредное для нервов.

Интерлюдия

Апрель 1865 г., Российская империя, Туркестан

Самую малость меньше года прошло с того момента, как генерал Черняев успешно взял штурмом, казалось бы, неприступный Чимкент, тем самым дав Российской империи мощный опорный пункт. Опорный для какой цели? За-ради дальнейшего расширения Туркестана – края, в котором, несмотря на омерзительную жару и преобладание безжизненных и полубезжизненных пространств, находилось и много чего ценного. Например, возможность выращивания хлопка, этого по сути стратегического сырья, которое доселе империи приходилось закупать. Да, с недавнего времени у союзного государства. Но всегда лучше иметь своё и не зависеть от других. Генерал, осыпанный наградами и ставший к тому же военным губернатором Туркестана, это хорошо понимал, да и советников при себе держал умных, а не льстивых.

Именно поэтому не собирался почивать на лаврах, рассматривая взятый им город лишь как базу, опору на пути к новым завоеваниям. Как возможность дать отдых уже имеющимся войскам, сформировать гарнизоны как в самом Чимкенте, так и в нескольких других взятых городах. Затем же, подтянув подкрепления и как следует оснастив новые и старые войска, двинуться дальше. В каком направлении? Прежде всего на Ташкент.

Ташкент, да. Город с более чем стотысячным населением, к тому моменту имевший в гарнизоне около пятнадцати тысяч хорошо вооружённых защитников, с достаточным числом крепостной артиллерии. Не каких-нибудь устаревших «грохоталок» с никчемной дальностью стрельбы, малой скоростью и низкой поражающей способностью снарядов, а вполне современные орудия. Откуда? Британцы постарались, снабжая местных ханов и баев современным оружием и даже посылая своих инструкторов. Причина? Геополитическая, разумеется. По какой-то не до конца понятной причине что нынешняя королева, что предшествующие ей монархи считали, что у России есть давний и однозначный план проникнуть через Среднюю Азию в Индию, чтобы таким образом доставить Британии огромные проблемы. Корни, понятное дело, упирались в сумасбродную затею импульсивного и склонного к не слишком разумным действиям императора Павла I. Ту самую затею, когда он решил отправить на завоевание Индии совместный с французами Наполеона экспедиционный корпус. Шансов у этого самого корпуса не то что устроить бриттам неприятности, но и просто добраться до Индии через огромные враждебные пространства, к тому же без толковой подготовки, были практически нулевыми, однако... Тогда британцы серьёзно занервничали. Чувство сие было во многом нерациональным, но слишком уж в Лондоне беспокоились относительного одной лишь возможности угрозы жемчужине короны и одного из важнейших источников дохода.

Вот теперь на колу мочало, начинай сначала. Никак не желали ни королева Виктория, ни правительство, ни британская аристократия понять, что от Средней Азии до Индии как собственно путь неблизкий, так и не имелось у России особого желания и возможностей лезть туда, где Британия закрепилась вот уже не первый век, а относительно недавно ещё и окончательно разобралась с недовольными. Сипайские восстания, они заметно проредили ряды потенциальных бунтовщиков.

Как бы то ни было, а вооружили англичане среднеазиатских дикарей, что называется, до зубов. Ташкент исключением не являлся. Но что было хорошо для планов Черняева, так это малое расстояние от Чимкента до Ташкента. И полная поддержка как со стороны Игнатьева, так и собственно императора, повелевшего всем, в том числе и военному министру, оказывать военному губернатору Туркестана всяческое содействие. Оружием, амуницией, людьми. И не абы кем, а опытными, обстрелянными солдатами. По существу, Черняеву был дан полный карт-бланш, возможность получить как подкрепления солдат, не просто умеющих воевать, но ещё и желающих это делать.

Откуда? Ветераны ещё той, Крымской войны, побывавшие на Кавказе опять же и не испытывающие никаких иллюзий насчёт того, кто такие азиаты и как именно с ними следует воевать. Разумеется, никаких вспомогательных инородческих частей по причине их весьма малой надёжности и готовности предать в любой момент. Уж в этом Черняев был твёрд, и менять своего мнения не собирался.

Три с половиной тысячи солдат при трёх десятках орудий, примерно стольких же пулемётах и десятке ракетных станков, так хорошо распугивающих азиатскую конницу – вот какими силами Черняев выступил на Ташкент в июле 1864 года. Мало? С одной стороны, да. Но это если рассматривать расстановку сил исключительно с количественной точки зрения, не качественной. В конце концов, тот же Чимкент также был взят в условиях категорического превосходства защитников в силах и вооружении. И ничего, справились, причём потери были незначительными по самым строгим меркам.

Однако аталык, то есть верховный правитель Кокандского ханства, Алимкул Хасанбий-угли, через оставшихся в Чимкенте своих соплеменников узнал и о том, когда собираются выступать русские войска, и о численности выступивших. Узнав же, сильно воодушевился, понимая, что может собрать куда как больше войск, да и в орудиях будет иметь пусть не самое великое, но превосходство. Вот и собрал с подвластных ему земель под двадцать пять тысяч войска в довесок к пятнадцатитысячному ташкентскому гарнизону. Собрав же, поспешил выдвинуться к Ташкенту, желая, помимо прочего, пощипать отряд Черняева на марше, пользуясь абсолютным преимуществом в кавалерии и знанием местности.

Что тут сказать. Алимкул успел вовремя привести войска в помощь Ташкенту. Более того, выделенная им для наскоков на русские войска конница смогла перехватить на марше сперва высланный на рекогносцировку отряд из пары сотен казаков, а потом напасть и на основную часть войска во главе с самим Черняевым. Да только одно дело найти и напасть и совсем другое – одержать победу.

Начать с того, что для поддержки казаков были выделены ещё и пять пулемётов на специально оборудованных для их установки повозках. Тех самых, которые могли стрелять и находясь неподвижными, и прямо на отходе, по преследующему неприятелю. Вот на отходе пять «адских кофемолок» и показали кокандцам, что конница супротив пусть пока механических, но пулемётов – это всего лишь почти бессильные жертвы, устилающие своими трупами и орошающие кровью землю, песок, вызывающие страх и панику у слабых духом. А уж боевой дух суеверных и пугающихся всего необычного кокандцев... Черняева и его офицеров подобное откровенно порадовало. Слухи разлетаются очень быстро, особенно если их носители, загоняя лошадей, возвращаются к своим, да рассказывают про «нечестивое оружие шайтана», стрекочущее и убивающее правоверных так, как ни ружейным залпам, ни орудийным и не снилось. В землях азиатских испокон века было – если напугал, значит уже наполовину победил.

И точно! Когда кокандская конница навалилась на основную часть войска Черняева, он был не просто готов к отражению атаки, но и правильно разместил все имеющиеся у него пулемёты. А уж из такого оружия, да по коннице, да по азиатской – любо-дорого поглядеть. Стрекотание «адских кофемолок», стригущих врагов, словно цирюльник особо заросшего клиента. Крики, замешательство, месиво на месте первых рядов, взбесившиеся от страха лошади и попытка части кокандцев развернуть коней и умчаться обратно. Последовавшая после всего этого сумятица и... продолжающаяся стрельба. К пулемётам присоединились винтовочные залпы. Залпы опять же из новых винтовок, что выпускались по предоставленной Американской империи лицензии. Пока такого оружия было немного, но в Туркестан монаршею волей отправили всё лучшее, без изъяна. Спорить с государем-императором желающих не было.

К моменту, когда остатки кокандской кавалерии стали разбегаться куда глаза глядят, генерал отдал приказ казакам пуститься вдогон. Не с целью захватить пленников – этого добра можно и нужно было найти среди раненых и придавленных лошадьми, – а просто дабы поубавить число кокандцев и внушить ещё больший ужас тем, кто всё-таки сумеет оторваться, тем самым спасаясь от кажущейся неминуемой смерти.

Потери, потери... Пусть без малого три тысячи трупов и несколько сотен пленных казались числом немалым, но при сравнении данного числа с тем, что ещё оставалось у Алимкула Хасанбий-угли, оценка заметно менялась. Хотя почти полное отсутствие потерь среди собственных подчинённых Черняева порадовало. Пяток убитых и полтора десятка раненых – с таким соотношением потерь воевать было не просто можно, но и крайне рекомендовалось.

А ещё требовалось продолжать марш на Ташкент, но не изнуряя солдат, а будучи готовыми к отражению очередного нападения. Хорошо, что боеприпасов к чрезвычайно прожорливым пулемётам – и к новым винтовкам тоже – было припасено в количестве, достаточном для пары десятков таких боёв, как недавний. Военный губернатор Туркестана учился на собственном опыте, хорошо помня, как быстро, словно снег под лучами яркого весеннего солнца, таяли патроны тогда, при штурме Чимкента. Урок был усвоен, а потому в ответ на недоумение или даже попытки иронизировать Черняев отправлял сомневающихся и шутников... аккурат к тем своим офицерам, которые не просто участвовали во взятии Чимкента, а видели, как споро и с каким огромным аппетитом пожирают патроны «адские кофемолки».

Атака кое-что узнавшего о тебе противника – это в какой-то степени сложнее. На европейских театрах военных действий. Зато тут, в Азии, очень много зависело от морали. Это было в войнах с Турцией, когда наносимый османами первый удар мог быть потрясающе силён – хоть и опирался на тотальное превосходство в числе – но стоило его выдержать, этот таранный напор резко снижался и чуть ли не становился близким к нулю. В противостоянии с Персией... похожая ситуация, только ещё более усиленная верой в судьбу и отсутствием в персидских войсках совсем уж озверелых орд, подобных янычарам и их духовным наследникам. Ну а тут, в песках Средней Азии, оказалось и того легче.

Перепуганные новым оружием «неверных» и понесшие ошеломляющие потери кокандцы быстро разнесли пугающие новости среди той части войска, которая ещё не столкнулась с войсками Черняева. Именно поэтому, когда русский корпус подошёл к Ташкенту, встречающие его на подготовленных позициях войска Алимкула Хасанбий-угли не чувствовали себя очень уж уверенно. Хотя следовало отметить, что позиции оказались подобранными грамотно, на каналах Салар и Дерхан, что протекали неподалёку от границ города и вместе с тем являлись неплохим препятствием для кавалерии. Той самой, которую тут, в Средней Азии, продолжали по инерции считать чуть ли не главным родом войск. На деле же конница стремительно утрачивала свою значимость после появления многозарядных винтовок, ручных бомб и особенно пулемётов. Однако это понимал Черняев и его офицеры, а никак не Алимкул и ему подобные. Вложить осознание стремительно меняющегося мира под толстую лобную кость кокандского аталыка не могли и английские советники, хотя и пытались.

Вместе с тем военный губернатор Туркестана не желал рисковать в прямом столкновении с на порядок превосходящим его численностью противником. Зато мог, любил и умел использовать разного рода военные хитрости. Взятие Чимкента являлось ярким тому подтверждением. Тут, понятное дело, никуда прокрадываться не требовалось, зато реально оказалось сыграть на знании азиатской психологии.

Обычное по меркам современной военной науки поведение – перед тем, как вступать в решительный бой – проведение рекогносцировки. Тем более ожидаемое, что первая попытка этого со стороны русских войск привела лишь к сражению с кокандской конницей и вытягиванию оной к находящимся на марше войскам, но не к получению нужных сведений. Вот и выходило, что новая попытка рекогносцировки со стороны русских выглядела совершенно естественной, не вызывающей особых подозрений.

Две роты солдат, сотня казаков и три орудия с парой пулемётов – вот тот отряд, который был отправлен на рекогносцировку, эту разведку боем. И приблизившись к каналу Дархан, этот самый небольшой отряд, что естественно, подвергся нападению сильно превосходящего противника. Перестрелка, предельно быстрый огонь из всех трёх орудий, стрекотание пулемётов... Однако майор Ставрогин, командующий этим отрядом, понимал, что выстоять не только нельзя, но и не требуется. Необходимо лишь изобразить упорное сопротивление, после чего отходить, избегая лишних потерь, но вместе с тем показывая упадок боевого духа и чуть ли не бегство. Каким образом? Дать противнику то, что будет соответствовать подобному развитию событий – орудия с остатками зарядных ящиков. Все три орудия. Это могло показаться трусостью, но на деле являлось лишь исполнением приказа командира.

Отступление, немалые потери, оставленные орудия... Алимкул Хасандий-угли попался в расставленную специально на него западню, принял запланированный отход за вынужденный. А брошенные орудия за то, что в сердцах гяуров поселился тот самый страх, который они совсем недавно внушили его войску. Уверившись в этом, правитель Коканда, естественно, не мог не броситься преследовать отступающих русских. Но преследовать не абы как, а полноценно, всем тридцатитысячным войском выдвинуться в направлении русского временного лагеря. И при орудиях, конечно, аж при сорока.

Этого и ждал Черняев. Сперва напугать кокандцев, затем вложить в их голову ложную мысль о том, что они тоже могут внушать страх. Выманить их на живца, дождаться подхода не отдельных отрядов, а большей части войска правителя Кокандского ханства, после чего устроить не сражение, а бойню. Такую, против которой возражали бы в совсем недавнем времени, но не теперь, после того, как усилилось влияние Игнатьева и великого князя Александра Александровича, а вес либеральствующих вроде того же Горчакова напротив, заметно упал.

Атака кокандцев состоялась не ввечеру, а на рассвете, чуть ли не с первыми лучами восходящего солнца. Туркестанский губернатор был этому скорее рад, поскольку такое развитие событий давало ему большую часть дня на преследование и начало осады Ташкента. А в том, что оно, преследование, будет, он и не думал сомневаться. Уверенность, она плоха лишь когда является ложной, основанной на раздутом самомнении. Другое дело, когда опирается на факты и опыт – свой и тех, кто тебе советует, помогает. Взятие Алие-Ата и Чимкента, они произошли совсем недавно, несколько месяцев тому назад. Ничтожный срок, если рассматривать с позиции того, что противник за сей промежуток времени точно не успел избавиться от показанных недостатков, да и новые сильные стороны приобрести ему не довелось. Откуда уверенность? Агенты в том же Ташкенте и не только там, получавшие щедрую по любым меркам оплату. Вот, кстати, одна из слабостей конкретного противника – легко покупать многих и многих, а сложности заключаются лишь в том, чтобы купить нужных людей и не слишком при этом переплатить.

Воодушевленные своей как бы победой над отрядом майора Ставрогина, кокандцы атаковали на рассвете так, словно уже успели позабыть то, чем закончилась прошлая их попытка. И ведь тогда они атаковали недавно находящиеся на марше русские войска, а теперь находящиеся пусть во временном, но лагере, то есть заранее подготовленной позиции. Впрочем, аталыку Коканда следовало отдать должное – почти все те, кто уцелел при той атаке, он оставил за стенами Ташкента. Позаботился в меру сил о боевом духе своих воинов. Но то-то и оно, что в меру сил, поскольку полностью вытравить память о жутком оружии гяуров не представлялось возможным.

Попытка окружить лагерь? Черняев в ответ на известие об этом лишь усмехнулся, приказав приготовить к стрельбе ракетные станки. Точность ракет, увы, была так себе, зато воздействие на суеверных кокандцев ожидалось как раз то, что и было необходимо. Залп, за ним ещё один, и ещё... И разбегающиеся «воины Аллаха», не способные от ужаса сохранить голову трезвой, а штаны чистыми. После такого требовалось сконцентрировать имеющиеся орудия в нескольких секторах и начать активную стрельбу, приводя противника в полное замешательство, а заодно планомерно уменьшая и его численность.

Что мог противопоставить Алимкул в разы более грамотной и эффективной стрельбе русских орудий, к тому же поддерживаемых ракетными залпами? Только собрать ещё не разбежавшихся воинов и попытаться реализовать свой главный козырь – численность. Иными словами, сближение и переход в рукопашную, в которой соотношение «десять к одному» – уже несколько меньше, но не суть – ещё способно было переломить ситуацию.

Не вышло. Ну то есть до определённого момента правителю Коканда казалось, что он может вырвать победу. Ему удалось собрать большую часть войска, погнать их вперёд, но... В дело пошли те самые пулемёты, вполне мобильные, перемещаемые с места на место без особых усилий, а ещё защищённые стальными щитками. Они вновь показали мощь прогресса, перемалывая очередные сотни кокандцев с такой небрежной деловитостью, что видевшие подобную смерть кокандцы разворачивались и бежали обратно в сторону Ташкента. Аталыку в такой ситуации ничего не оставалось, кроме как самому отступить, тем самым признавая не просто поражение, а разгром. Да, именно разгром, ведь его войска по большей части бежали со всех ног, оставляя орудия, знамёна. Порой бросая даже оружие, чтоб бежалось хоть немного, но быстрее. Надежда оставалась лишь на то, что, затворившись в Ташкенте, удастся выдержать осаду, в то время как оставшихся у стен Ташкента русских сумеют заставить или убедить уйти восвояси.

Надежды... Порой они оправданы, а порой способны ввергнуть в ещё большее отчаяние, когда рассыпаются прахом. Именно обратить надежды кокандского правителя в прах и намеревался генерал Черняев. Причём планировал сделать это быстро, не затягивая. Потому, не тратя зря времени, лишь по-быстрому инвентаризировав собранные на поле битвы богатые трофеи, двинулся к Ташкенту, до которого оставалось совсем немного. Теперь он мог не опасаться очередного классического полевого сражения. Причины? Очередные многотысячные потери кокандцев. Более тридцати орудий, оставленных теми во время бегства, усилившие собственный артиллерийский парк и ослабившие возможности защитников города. Ну и окончательно подорванный боевой дух тех самых защитников, включая и не успевшую побывать в бою часть гарнизона. Не успевшую, зато сподобившуюся увидеть, как в Ташкент вернулись вдребезги разбитые, поджавшие хвосты части во главе с самим Алимкулом Хасанбий-угли.

Некоторые более осторожные из числа офицеров штаба предлагали Черняеву взять Ташкент в жесткую блокаду, отрезать от источников воды и тем более пресечь попытки доставить в город продовольствие. Тактически вроде бы и верное решение, но требующее немалого времени для достижения главного – добровольной сдачи города. Как раз этого военный губернатор Туркестана и намеревался избежать, понимая непреходящую ценность того самого времени.

Купить часть защитников, чтобы те открыли ворота? Увы, но слишком многих пришлось бы покупать, имеющихся в распоряжении генерала средств просто не хватило бы. А соблазнять одну часть ташкентцев против другой, давая им тем самым возможности стать в Российской империи кем-то, отличным от ничтожно малой величины... Нет уж, при возможности это не делать Черняев не собирался торговаться. Да и пример взятого Чимкента показывал остальным кокандцам и прочим, что новая власть с ними церемониться не собирается. Ведь не в последнюю очередь поход в Туркестан был оправдываем на международной арене тем, что азиатские хищники-людокрады вот уже многие десятилетия не просто разоряли русские окраины, но и уводили за собой в полон, а по сути полноценное рабство верноподданных государя-императора. С учётом же не так давно случившегося уничтожения Гаити по схожим, пусть и не идентичным поводам... Грехом было бы не воспользоваться. Вот Игнатьев как глава министерства иностранных дел, вице-канцлер и, если не случится чего-то неожиданного, в скором будущем возможный канцлер империи обещал Черняеву свою полную поддержку. Рекомендовав проявлять предельно допустимую жёсткость к местным ханам и прочим баям.

Черняев и проявлял, но проявив оную в Чимкенте, тем самым показал остальным, что мягко стелить не намерен, а договариваться может лишь о покупке осведомителей и об относительно приемлемых условиях капитуляции. Да и то далеко не для всех.

Оттого, подойдя с Ташкенту, генерал отдал приказ не просто блокировать город, но и готовиться к скорому штурму. Хорошо ещё, что планы оного были подготовлены заранее, причём сразу в нескольких вариантах. И один из них показался куда более перспективным, нежели все остальные.

Камеланские ворота города, именно они являлись самым слабым местом, если отбросить в сторону некоторую склонность к типовым решениям. Вроде бы достаточно укреплённые, защищённые крепостными орудиями в пристойном числе, но вместе с тем... Очень уж удобно было стрелять как по ним самим и примыкающим участкам стены, так и по тому, что находилось за ними. Не только обычными снарядами, но и ракетами. Город, он ведь большой, промазать сложно. Опыт адмирала Нельсона, устроившего Копенгагену, датской столице, огненную побудку, Черняев помнил хорошо. Военная история – это не только упражнение для ума, но и возможность использовать «старые песни на новый лад». Вот как сейчас, в песках Средней Азии.

Разумеется, военный губернатор Туркестана не преминул позаботиться и о собственной репутации. Способ был прост – прежде начала штурма передать защитникам города предложение капитулировать, тем самым избежав многочисленных смертей, в том числе и мирного населения. Более того, Черняев соглашался выпустить за стены города то самое мирное население, хоть и с одним конкретным, но обязательным условием. Простое условие – немедленно выпустить из города всех русских пленников. Вне зависимости от того, когда, кем и при каких условиях те были захвачены. Ах да, ещё напоминание о том, что «хозяева» этих самых пребывающих в рабском положении будут непременно повешены, обязательно за шею и к тому же публично, чтобы остальным неповадно было даже думать о том, чтобы творить подобное.

Понимал ли генерал Черняев, что требование невыполнимо если и не принципиально, то в той форме, которое прозвучало особенно касаемо повешения виновников? Естественно, понимал. Именно поэтому оно так и прозвучало. Вселить страх и ужас в души находящихся в Ташкенте. Напомнить о неотвратимости возмездия. Показать многим, что спасти себя и даже часть своего имущества они могут, но лишь решительно и однозначно отмежевавшись от остальной части. Ну а несомненно разгорающиеся хаос, сумятица и взаимное подозрение – как раз то, что и нужно перед штурмом города. Осаждающим, конечно, никак не защитникам.

Двое суток на подготовку к собственно началу штурма. Вроде и совсем немного времени, но и его хватило. На что именно? Собственно подготовку, а также на получение сведений от агентов, выбравшихся из города и мечтающих обменять слова на полновесные золотые империалы. Некоторые обменяли по ожидаемому курсу, а кое-кто получил куда больше. Оно и понятно, ведь известие о том, что Алимкул Хасанбий-угли отправил гонцов к эмиру Бухары с мольбой о помощи, дорогого стоило. Дорогого, хотя и было ожидаемым. Оказавшись в ловушке, правитель Коканда более всего мечтал вырваться из неё. Однако этим криком о помощи он окончательно давал понять уже не только Черняеву и поддерживающим его офицерам, но и остальным, из числа сомневающихся, что штурм действительно единственно разумное и верное решение.

И вот утром двадцать шестого июля начался мощный артиллерийский и ракетный обстрел со стороны Камеланских ворот. Снаряды и ракеты даже не пытались экономить, делая ставку на массированную и подавляющую противника стрельбу. Пушки, понятное дело, работали прицельно, а вот ракетные станки... По мишени размером с целый город промазать затруднительно даже ракетами, а совесть и тем более честь у генерала были чисты – он предлагал как капитуляцию, так и выход за стены города мирного населения. Отказались? Получается, что вина если на кого и будет возложена, то точно не на него. А крики от всяких там разных – это легко не просто пережить, но и вообще не обращать внимания.

Шесть часов интенсивного обстрела. После такого и пожары от ракет и зажигательных снарядов начались, и потушить их защитникам было очень сложно, и... Впрочем, остальные «и» особого значения не имели. Штурмовой отряд был готов, время начала штурма известно, оставалось только вовремя броситься к стене и, при поддержке всё той же артиллерии и подтянутых пулемётов, но бьющих уже очень осторожно, преодолеть изрядно повреждённую преграду.

Как планировалось, так и произошло. Складные штурмовые лестницы было легко переносить. Компактные, удобные, не привлекающие к переносящему внимание... Да и то самое внимание, оно от немногих могло последовать – пожары, смерть, продолжающаяся прицельная стрельба – всё это делало работу штурмовиков куда менее опасной, чем она могла бы быть. Оказавшись же внутри, солдаты под началом ротмистра Вульферта большей частью заняли позиции для стрельбы по защитникам, что не собирались давать им закрепиться. Ну а часть меньшая, у них была особая задача. Заваленные землёй, камнями и разным хламом ворота следовало освободить. Но растаскивать всё это вручную... слишком много времени могло занять подобное. Другое дело использовать взрывчатку – тот самый новомодный динамит. Не бывает несокрушимых преград – бывает лишь мало взрывчатки. Неизвестно, кто изрёк эту пришедшую из-за океана фразу, зато она быстро нашла отклик в сердцах сапёров и вообще инженерных войск Российской империи. Пробить лопатками подходящие углубления, заложить туда динамит, поджечь фитили и... скрыться за пределами зоны поражения.

Взрыв! Нельзя было сказать, что от ворот вообще ничего не осталось, но мощности правильно заложенной под командованием понимающих во взрывном деле офицеров взрывчатки хватило, чтобы пробить приемлемый проход. Особенно после пары взрывов вспомогательно-дополнительных. И вот, к шоку и полнейшему непониманию защитников города, русские войска не просто хлынули внутрь городских стен, но хлынули грамотно, не спеша, не подставляясь под пули и клинки гарнизона. Сперва накопление сил на уже захваченном участке, установка пулемётов, затем втащенные в пролом орудия и установка их на прямую наводку. И обстрел мест, откуда раздавались выстрелы. Опять же, церемониться с противником никто не собирался, равно как и стремиться показывать себя гуманистами.

Оказаться внутри – уже половина дела. Русские войска, во избежание избыточного риска и лишних потерь, предпочитали тратить снаряды и патроны, которых хватало. Активно и в несколько стволов стреляют из глинобитного дома? Несколько снарядов туда, чтобы точно ликвидировать источник угрозы. Отряд защитников пробует перейти в контратаку? Развернуть туда пулемёт, да не забыть про стрельбу из винтовок. И по возможности никакого рукопашного боя к вящей печали некоторых, всё вспоминающих ни разу не верное высказывание «Пуля дура, штык молодец». Кому он нужен, этот самый штык, если в тебя стреляют из винтовки или револьвера. Штыком просто не успеешь ничего сделать. Некоторые же, не желающие этого понимать, обречены были и своих солдат погубить, да и себя вместе с ними с высокой вероятностью. Черняев к апологетам штыкового боя не относился, а потому и офицеров старался подбирать из числа разделяющих подобные убеждения. Сейчас это вновь помогало. Равно как и раньше, в Чимкенте.

Некоторые проблемы доставляли довольно многочисленные барбеты – эти укрепления, представляющие собой насыпные площадки, прикрытые земляным или дерево-земляным бруствером, за которыми таились одно или парочка орудий, да и обычной пехоты хватало. Обычно такие укрепления брались штурмом, когда пехота, теряя своих под стрельбой противника, переходила в ближний бой, доводя дело до той самой рукопашной. Раньше, но не теперь, когда не то чтобы появились, а получили «второе рождение» ручные бомбы. Не те старые и маломощные, использовавшиеся гренадерами более века тому назад, а новые, от которых и урона было много, и взрывались они с малым процентом отказов, и поджигать фитиль не требовалось из-за разработанного терочного запала.

Вот эти бомбы и летели в изрядном числе в обитателей того или иного барбета. И лишь потом, когда часть защитников была выбита, другая контужена, дело доходило до рукопашной. Потери, само собой, при такой ситуации становились заметно меньшими, приводя как самого командующего, так и его офицеров если и не в благостное, то достаточно пристойное настроение.

Очередная неожиданность, которой защитники мало что могли противопоставить. Сперва столь быстро выбитые – подорванные, но не суть – ворота. Затем концентрированный обстрел из орудий и пулемётов всех мест, откуда велась стрельба. Теперь вот штурм одного барбета за другим. Про взятие под контроль стен штурмовые отряды также не забывали, благо орудия защитников изначально были направлены совсем в другую сторону, а быстро переместить и правильно наводить... ну-ну! Не то что хороших, а даже приемлемых специалистов в Ташкенте было чрезвычайно малое количество.

Как бы то ни было, но когда на город надвинулись сумерки, Черняеву удалось захватить стены и разрушить практически все барбеты. Тем самым лишив защитников не только полноценных укреплений – за исключением, увы, цитадели – но и нейтрализовать большую часть вражеских орудий. Ну а сумерки... К счастью, в городе было чему гореть, а солдаты в достаточной мере были обучены и ночному бою. В достаточной, но всё же именно такого развития событий генералу Черняеву хотелось избежать, ограничившись с наступлением темноты исключительно обороной от тех, кто ещё считал для себя возможным оказывать сопротивление.

А оставалось ещё изрядно врагов. По большей части выбитые из-под защиты барбетов и из относительно крепких домов, они стягивались к центру города, ближе к цитадели и большой базарной... назовём это площадью, хотя территория была куда больше всего, что можно было представить связанным с этим понятием. В любом случае до десятка тысяч плюс минус сколько-то там присутствовало. Точный подсчёт никого не интересовал, да и не было ни возможности, ни собственно желания считать.

Зато уже в сумерках появились посланники. Не от правителя Коканда и не от власти собственно Ташкента, а со стороны местных торговцев и ремесленников. Эти, поняв, что дело не просто запахло жареным, а уже подгорело и источает смрад палёной плоти, в прямом смысле распростерлись ниц перед Черняевым и его офицерами, умоляя о милости и заявляя о полной своей покорности.

Доверия к подобному уничижению со стороны азиатов, конечно, не было и быть не могло. Что сам военный губернатор, что его приближённые в большинстве своём знали повадки Востока. Кто-то воевал на Кавказе, кто-то здесь ещё до Чимкента, иные и вовсе умудрились побывать как там, так и здесь. Оттого знали, что верить азиатам нельзя в принципе, особенно таким вот, готовым сегодня целовать сапоги победителя, а завтра, усыпив бдительность, вонзить в спину отравленный кинжал или подсыпать яду в стакан... особенно уповая на то, что «Аллах велик и всё делается во славу Всевышнего».

Однако подобные «депутаты», представители народа, выражающие полную покорность – как раз то, что требовалось Черняеву. И пусть носиться с ними, аки дурак с писаной торбой, он не намеревался, но вот отправить их в уже очищенную часть города до окончания активной части штурма – это было можно и нужно. Разумеется, не просто так, а под «нежный и ласковый» присмотр части своих войск. Тот присмотр, при котором в сторону наблюдаемых всегда готовы развернуть штыки или просто пристрелить при малейшей попытке взбрыкнуть.

И ещё... Та самая ситуация с русскими пленниками и теми, кто изображал из себя их хозяев. Об этом тоже спросили, напомнив, что если кто соврёт – того за недоносительство в лучшем случае выпорют кнутом и конфискуют большую часть имущества. Ну а собственно «хозяев» по-любому ждёт если не петля, то пуля в глупую голову.

Любят в краях восточных друг на друга доносить. Только вот насчёт правдивости следовало проверять и перепроверять. Поэтому Черняев и не отдавал приказ вешать сразу, понимая необходимость сперва подтвердить правдивость сказанного. Единственное исключение – это если обвинение прямиком от бывших пленников звучало, что тут на рабском положении находились. Нескольких таких несчастных уже нашли, в живом или почти живом состоянии. И их рассказы... ну, для прошедших кавказское чистилище ничего нового в этих рассказах не было, а вот кое-кого из менее опытных затронуло до глубины души. Но что одни, что другие были единодушны в том, что спускать такое не следует. А христианское милосердие и прощение... Не здесь, не сейчас и уж точно не этим. Вот и повисли на верёвках пара десятков тех, чья вина была доказана сразу и без возможностей обжалования тем либо иным манером. Слова русских людей военный губернатор Туркестана ценил куда выше, нежели льстивые заверения местных. Потому и задергали ногами в петлях разные и всякие, считающие, кто могут держать у себя как говорящую скотину подданных государя-императора. Новая политика империи, тесно связанная союзом с империей другой, заокеанской, уже работала, принося свои плоды. И многим она нравилась куда больше той, прежней, излишне мягкой.

Страх перед завоевателем. Ужас от неотвратимости наказания тех, кого эти завоеватели считали своими врагами. Осознание того, что если не вообще, то уж в ближайшее время с пришедшими сюда «неверными» не договориться, не подкупить и не убедить. В общем, изъявившие свою покорность притихли по-настоящему, опасаясь даже излишне громкими словами разозлить новых хозяев Ташкента. Именно хозяев, поскольку мало у кого имелись сомнения, что совсем скоро весь город, включая и цитадель, станет подвластен пришельцам из далёкой России.

Ночь, она прошла совсем не спокойно. Сконцентрировавшиеся на базарной площади и в цитадели войска бурлили, то и дело пытались то атаковать русских, то прорваться за пределы города, но все без толку. Все ворота уже контролировались войсками Черняева, орудия и пулемёты держали под обстрелом возможные сектора прорывов. Ну а освещение... Местами подожженные дома, большие костры, горящие баррикады, ранее возведённые защитниками, – всё это давало достаточно света, чтобы отражать попытки прорыва и невразумительные атаки разрозненного, деморализованного, потерявшего общее командование противника. Ах да, ещё по базарной площади ударили остатками ракет. Ну так, чтобы добавить огоньку и паники.

Утро двадцать седьмого июля оказалось траурным для одних и значимым для других. Запертые в центре города остатки войск противника окончательно осознали своё печальное положение. Осознав, стали сдаваться. Не все, не сразу, но бросающих оружие было достаточно для понимания – Ташкент захвачен, ну а пока не подконтрольная Черняеву цитадель – это так, вражеская агония и не более того.

Агония и страх. Оказалось, что более прочего остававшихся на базаре и даже в цитадели испугали именно виселицы, на которых так и остались висеть те, кто владел русскими рабами. Очень не желая оказаться рядом, представители ташкентской знати при поддержке немалой части гарнизона цитадели схватили как самого Алимкула Хасанбий-угли, так и наиболее важных персон вроде Сиддык-Тура, Арслан-Тура, Мохаммеда Салих-бека и ещё нескольких столь же значимых.

Чего они просили? Всего лишь дать возможность убраться из Ташкента целыми и невредимыми, с семьями и имуществом.

Помня о том послании бухарскому эмиру, Черняев, пусть и скрипя зубами, решил согласиться, получив пускай не всё, но большую часть. Особенно столь важную птицу, как самого правителя Коканда, который был нужен не столько ему, сколько самому императору. Точнее сказать, императорам, Российскому и Американскому, отцу и сыну Романовым. Зачем? Уж точно не по образу и подобию того, что случилось с имамом Шамилем. Тот-то жил в полном комфорте, пусть и под хорошей охраной, что вызывало у немалой части воевавшего на Кавказе офицерства в лучшем случае глубокое непонимание, а в худшем абсолютное неприятие случившегося. Но то было тогда, теперь же... Был такой город под названием Нью-Йорк, а в нем не так давно случилось действо под названием заседание Международного трибунала по Гаити. Ну а в депешах от графа Игнатьева недвусмысленно звучало, что если удастся захватить действительно важных пленников, то обращаться с ними с предельным тщанием, дабы отвезти по ту сторону Атлантики. Причина? Показать, что не одна Американская империя заботится о том, чтобы разного рода дикари даже помыслить не смели о том, чтобы поднимать руку на тех, кто им ни в каком месте не ровня.

Как бы то ни было, а Ташкент был взят. Со взятием этого города Кокандское ханство становилось гораздо слабее и несомненно стало бы искать защиты у Бухары, а то и Хивы. Нужно ли это было Российской империи? Разумеется, нет. Ей требовался покорный Туркестан и ничто иное. Поэтому конец июля 1864 года являлся для военного губернатора Туркестана генерала Черняева не концом этой миссии, даже не серединой, а всего лишь завершением первых, пускай и чрезвычайно важных, шагов. Да и вообще, у него было намерение стать не просто губернатором края, а полноценным наместником тех земель, которые он завоевал для империи. И теперь, когда удалось доказать, что Алие-Ата и Чимкент не были случайными улыбками фортуны, его положение становилось необычайно прочным. А коли так, то следовало ожидать и новых пополнений, и увеличившегося влияния и, разумеется, новых наград. Как для себя, так и для своих людей, которые после случившегося готовы были идти за своим генералом что в огонь, что в воду, что в самое сердце здешних песков. Причём последнее от них потребуется уже в самом скором времени. Ведь останавливаться на таком пути, значило стрелять себе в ногу.

* * *

Вспоминая произошедшее в году минувшем, находящийся сейчас именно в Ташкенте военный губернатор Туркестана аж прищурился от удовольствия. 1864 год стал для него ступенькой, что вознесла на иную, доселе не ожидаемую даже высоту. Стать военным губернатором нового края, к тому же с перспективой скорого становления наместником... не будучи при этом по крови связанным не то что с домом Романовых, но и просто с высшей аристократией империи – это сильно. Исключительно собственные достижения, отрицать которые не получалось даже у большинства завистников и откровенных врагов. Всего-то и понадобилось, что свобода действий, полностью развязанные руки и отсутствие помех при получении подкреплений из метрополии.

Да, именно метрополии. Черняев не был наивен, потому понимал, что у Российской империи колоний по факту немногим меньше, нежели у той же Британии, Нидерландов, Франции и иных стран. Просто у тех они отделены от метрополии морями, а у России словно прилепились к изначальным землям. Та же Сибирь, Камчатка, Кавказ, теперь вот и Туркестан. Похожие дикари-аборигены, периодически возникающие проблемы с ними, которые приходилось решать мерами разной жесткости. И сам термин инородец, применяемый к местным жителям, он о многом говорил. Ведь не являлись инородцами жители Польши, Лифляндии, Финляндии. Никому и в голову бы не пришло так отзываться о финнах с поляками и прочими латышами с эстонцами и прочими. Не-ет, каждому своё наименование, отражающее суть.

Взглянув на висевшую на одной из стен его кабинета подробнейшую карту Туркестана и прилегающих земель, Черняев поневоле улыбнулся, расслабившись в своем кресле. Карта была не просто так, а особенная, показывающая пошаговое расширение Туркестана за последнее время. Вот первый бросок, во время которого были захвачены Алие-Ата и Чимкент. Рывок уже летний, когда пал Ташкент, в котором он сейчас находится, равно как и немалое число мелких и относительно мелких поселений, тогда ещё принадлежащих Кокандскому ханству.

И рывок третий, уже осенний, во время которого он даже рискнул разделить силы, устроив походы на Джизак и Ходжент, пользуясь сумятицей в Коканде и особенно тем, что номинальный правитель, Сеид-хан, с попаданием в русский плен правителя настоящего, аталыка Алимкула Хасанбий-угли, не смог удержаться на троне, уступив его одному из прежних владельцев, Худояр-хану. Любой переворот, особенно тут, в азиатских землях, сопровождается сумятицей и снижением готовности воевать. Есть куда более важные дела, а именно необходимость закрепиться на только что взятом троне. Потому Джизак и Ходжент и не могли рассчитывать на поддержку из столицы. Быструю так уж точно. Да и не ожидал никто, что Черняев совершит ещё один бросок, не успел даже в полной мере укрепиться в спешно восстанавливаемом Ташкенте.

Просчитались! Они, а вовсе не военный губернатор Туркестана. Черняев как раз всё верно сделал, пользуясь удобным случаем, не давая противнику опомниться. И про фактор деморализации помнил. Только фактор фактором, а во главе высылаемых на взятие Ходжента и Джизака отрядов должны были стоять люди определённых талантов. Хорошо, что они с недавних пор имелись.

Присланный в августе в помощь генерал-майор Дмитрий Ильич Романовский – не сам по себе, а с ещё двумя тысячами солдат, дополнительными орудиями, пулемётами и боеприпасами в большом числе – был опытным офицером. Кавказ, затем противостояние туркам во время Крымской войны. Теперь вот прислали сюда, понимая востребованность именно таких людей с особенным опытом. Где-то с полгода и тем более с год тому назад Черняев мог бы воспринять прибытие Романовского как угрозу собственному положению и отнестись соответственно. Но к концу лета 1864 года ситуация настолько изменилась, что сковырнуть его с места военного губернатора Туркестана могли, пожалуй, лишь фигуры уровня графа Игнатьева и сыновей императора. Уж точно не давний соперник и недоброжелатель вроде оренбургского губернатора, генерала Крыжановского. Тот и рад был бы ограничить, прервать взлёт соперника, но уже не имел к тому возможностей.

Романовский был присланным, а вот Александр Абрамов находился среди офицеров Черняева с самого начала проникновения в Туркестан. Показавший себя при взятии Алие-Ата и произведённый за это в штабс-капитаны и награждённый. Затем Чимкент, принесший тому очередной орден и капитанский чин. Ташкент и очередное повышение, теперь до майора. Жёсткость, решительность, готовность к продуманному риску и в то же время осторожность там, где она была необходима. Черняев обоснованно видел в этом талантливом офицере большое будущее. Более того, ценил личную преданность, благо Абрамов видел, что его командир прикладывает немалые усилия для продвижения подчинённого.

Именно поэтому отряд под командованием Романовского отправился брать Ходжент, а майор Абрамов двинулся в направлении Джизака. И уж точно не мог забыть о словах, что: «Возьмёшь город – погоны подполковника на плечи упадут, да и новое представление на орден образуется. Пост коменданта Джизака тоже лишним для карьеры не окажется».

Здоровый карьеризм и жажда славы – вот то, что всегда подгоняет честолюбивых офицеров, готовых оказаться даже в песках Туркестана, лишь бы заявить о себе во весь голос. Вот и заявили, что Романовский, что Абрамов, своими действиями принося пользу ещё и генералу Черняеву как военному губернатору всего это края.

Казавшийся неприступным Ходжент пал во второй половине сентября. Полная деморализованность защитников, опасения, что начнутся казни тех, кто имел русских рабов. Понимание превосходства русских войск как в силе оружия, так и в умении им пользоваться. В общем, из Ходжента многие удрали, лишь услышав весть, что по направлению к городу движутся войска Российской империи. При таких изначальных преимуществах задача штурма города для Романовского стала не слишком сложной. Хоть сам он и не мог похвастаться подобным опытом, но среди офицеров выделенного ему отряда имелись участвовавшие во взятии Чимкента и Ташкента. Отсюда и результат. Обстрел, ракеты, использование штурмовых лестниц и... И даже полноценных боев внутри крепостной стены не случилось. Оставшиеся в Ходженте защитники словно сами ждали повода сдаться на милость победителей. Генералу, несколько обескураженному незначительностью сопротивления, только и оставалось, что принять ключи от города, разоружить местных, да начать составлять депешу в Ташкент.

Касаемо же Джизака, так он пал в начале октября, после непродолжительной, но очень интенсивной осады. Майор Абрамов, помня, как хорошо подействовало сочетание ракет и артиллерии, да и имея сведения о сильных и слабых местах городских укреплений, выбрал пару уязвимых мест, в которые и начал бить. Пролом, прорыв, концентрация огня на кажущихся опасными направлениях. Вкупе со схожим предъявленному в Ташкенте ультиматумом это не добавило защитникам уверенности в собственном будущем. Зато вновь подтвердило, что местные ханы с баями, получив прямые доказательства силы пришедшего на их земли войска, вовсе не склонны стоять до последнего. А уж если оставить им тропинку для бегства, непременно ей воспользуются. Не все, но наиболее осторожная их часть, а заодно те, кто в силу хоть какого-то разума понимали, что выбор у них с приходом русской армии окажется лишь между пулей и верёвкой.

Как бы там ни было, а с падением Ходжента и Джизака Кокандское ханство критически ослабело, став совсем уж лакомой добычей для всех своих соседей. Каких именно? Первым делом Бухарского эмирата, конечно, поскольку Хивинское ханство находилось не в очень удобном положении для атаки на то, что осталось от Коканда. Другое дело, что у эмира Бухары с хивинским ханом хватило сообразительности, чтобы понять очевидное – если они сейчас кинутся разрывать на части оставшееся от соседа – в будущем году им непременно скажет большое спасибо генерал Черняев, после чего... Ну, дальнейшее являлось очевидным.

Что они вообще могли сделать? Напрашивалась попытка решения проблемы дипломатическими средствами с опорой, понятное дело, на Британию, поскольку именно британские советники давно и прочно сидели в этих государствах. Однако... Протесты владык Бухары. Хивы и изрядно урезанного Коканда, направленные «куда-то в Европу», могли дать результат лишь при иной обстановке, если бы в Санкт-Петербурге прислушивались к тому, в адрес чего ворчат их геополитические противники и не столь давние враги. Кто? Британия с Францией, понятное дело. И будь на месте канцлера и главы внешней политики империи Горчаков – подобное могло бы получиться. Партия же графа Игнатьева, ориентированная на идеологию панславизма в частности и доминирования Европы во всём остальном мире расценивала взвизгивания из азиатской глубинки как ничего не значащий шум. Вроде вьющихся вокруг комаров. Более того, все права на дипломатические переговоры в Средней Азии были поручены... военному губернатору Туркестана, как человеку, наиболее остальных разбирающемуся в ситуации, а к тому же показавшему себя как верный слуга государев.

Получалось, что в итоге все эти жалобы из Коканда, Хивы и Бухары, сделав круг, возвращались аккурат сюда, в Ташкент, на стол к Черняеву, которого ситуация откровенно забавляла. Только не забавами едиными, поскольку в текстах жалоб можно было найти среди словесного мусора и нечто более ценное.

Правитель Коканда Худояр-хан. Бухарский эмир Сеид Музаффаруддин Бахадур. Хан Хивы Мухаммад Рахим-хан. Вот та троица правителей, само существование которых было для Черняева одной из главных проблем в его нелёгкой деятельности главы Туркестанского края. Иными словами, земли этих трёх правителей он рассматривал как будущие части своего Туркестана, наместником которого его недвусмысленно обещали сделать, если за ближайшие несколько лет он сумеет привести хотя бы половину этих земель под власть Российской империи.

Предпосылки для успешного развития событий имелись. Начать следовало с того, что взятие Джизака и Ходжента по сути отрезало остатки Кокандского ханства от их естественных союзников, Хивы и Бухары. Не полностью, конечно, но наиболее удобные для перемещения войск пути перекрывались. А не очень удобные и совсем не удобные... Черняев знал, что такое двигать армию или даже относительно большие отряды по слабо пригодным для таких перемещений путям. В общем, Коканд до поры можно было оставить «вариться в собственном соку», поскольку свара за трон могла закончиться быстро, но новый-старый хан Худояр мог и не усидеть на вновь занятом троне. И тогда... А ещё можно было тихо и незаметно помочь его соперникам. Небольшой толикой золота поддерживая в тех желание и возможности мутить и без того не кристально чистую кокандскую воду.

И всё равно, связь Худояр-хана и эмира Сеида Музаффаруддина Бахадура была довольно прочной. Правитель Бухары понимал, что Худояр-хану нужна поддержка, потому слал понемногу воинов, советников, оружие. Сам же начал получать поддержку не только от британцев, но и со стороны Османской империи. Единоверцы были бухарцам куда ближе каких-то там совершенно чужих и непонятных англичан.

Что до Хивы, так Мухаммад Рахим-хан продолжал пребывать в полной, практически абсолютной уверенности в неприступности своего ханства. Не из-за какой-либо особой защиты крепостей. Не вследствие высокой боеспособности войска и многочисленной новейшей артиллерии. Вовсе нет! Исключительно географическое положение Хивы, подступы к которой для действительно мощного войска были предельно затруднены. Вот и смотрел свысока на остальных, считая, что до него точно не доберутся.

Черняев понимал, что, со взятием после Ташкента, Джизака и Ходжента, требуется в очередной раз остановиться. Укрепление недавно захваченного, очередные просьбы прислать не только солдат и боеприпасы, но и специалистов, и гражданскую администрацию. Давать хоть тень власти местным – на такое он идти не собирался. Видел, как это происходило. Пусти наряду с завоевателями местных, пусть даже на вторичные, вспомогательные должности – они совсем скоро будут пытаться пролезть и на другие места, для них совершенно не предназначенные. Навидался там ещё, на Кавказе. Только в том месте и в то время от него мало что зависело. Но здесь, сейчас...

Остаток осени и зиму – хотя тут, в Туркестане, она была совсем иной, нежели в родных краях – заняли дела мирные. И подготовка к новой военной кампании, теперь нацеленной на остатки Коканда и Бухару. В том, что она, кампания, неминуема, никто не сомневался, особенно сами властелины Коканда с Бухарой. Поняв ещё осенью, что на их возмущённые крики в Санкт-Петербурге плевать хотели, попробовали было иной подход – мирный. Отправили в Ташкент к губернатору Туркестана посольство, с целью договориться о мире на вроде как выгодных для России условиях. Торговые договора, признание уже изменившихся границ, обещание прекратить набеги на русские земли. Однако...

То самое слово «однако», без него никак нельзя было обойтись. Черняев, пользуясь своей предельной самостоятельностью в туркестанских делах, выставил властелинам Коканда и Бухары такие встречные условия, что те от них откровенно ошалели. Полный возврат всех захваченных пленников – не только русских, но и возможных случайно оказавшихся иных европейцев. Выплата каждому из них компенсаций в зависимости от времени, проведённого в плену. Да таких, что они стали бы откровенно разорительными для державших их на положении рабов. Контрибуция – с Коканда большая, с Бухары тоже совсем не маленькая – сильно ударяющая по финансовой стабильности обоих государств. Допуск русских делегаций с целью доскональной проверки ханства и эмирата на предмет, не скрывают ли они оставшихся пленников и не прирезали ли их по-тихому, чтобы не платить те самые откупные. Ну и относительно торговли – на неё также планировалось наложить существенные ограничения, поставить под почти полный контроль из столицы Туркестанского края.

Принять подобное было для Худояр-хана и Сеида Музаффаруддин Бахадура равносильно тому, чтобы самим спровоцировать полноценный бунт. Особенно хану Коканда, едва-едва удерживающему свою власть. Потому что один, что другой виляли, слали велеречивые послания, просили предоставить достаточное количество времени для обдумывания предложений... и получали – теперь больше со стороны Османской империи – советников, золото, обещания скорой поддержки оружием и войсками.

Тянули время они, дожидался подходящего момента для нового наступления и Черняев. И почти дождался. Не зря именно сегодня вызвал к себе генерала Романовского и полковника Абрамова. Да, теперь уже полковника, поскольку в этот чин его личным указом произвёл сам император, впечатлённый докладной запиской Черняева. Александр II счёл, что такое показательное усердие и боевой пыл стоит поощрить должным образом. Впрочем, генералу Романовскому тоже было грех обижаться. Ордена, значительная сумма денег, слава... и намёк, что как только Туркестанские дела закончатся, для него, как показавшего себя талантливым военачальником, найдётся новое высокое назначение. Император не то сам понял, не то ему умные советники подсказали, что держать долгое время рядом двух столь честолюбивых людей, как Черняев и Романовский, вряд ли стоит. Пока хватает наград и славы – конфликта не случится. Зато едва придёт время заканчивать действия военные и сосредотачиваться на обустройстве края – вот тут могут начаться неприятности.

Но это всё равно дело будущего. В настоящем же в кабинет губернатора зашёл сперва Романовский, а за ним, спустя несколько минут, и полковник Абрамов пожаловал в своей неизменной кожаной шапочке, прикрывающей голову вояки после полученной несколько лет назад тяжелейшей контузии. Все трое успели и как следует познакомиться, и сработаться, и к обсуждениям планов на будущее было не привыкать. Так что крепкий кофе с местными сладостями, расстеленная на столе карта, набор разноцветных карандашей для необходимых отметок и бурлящие в головах мысли, которые вот-вот должны облечься в слова.

– Что будем делать сегодня, Михаил Григорьевич? – поинтересовался у Черняева Абрамов, как младший по званию из собравшихся. – Вроде бы вчера успели обсудить, что через месяц или полтора опять двумя ударами супостатов «радовать» станем, основным и отвлекающим.

– Только кого отвлекать, а кого действительно громить, так и не решили, – проворчал покусывающий карандаш Романовский. – Напрашивается нанести основной удар по Коканду. Но бухарский эмир хитёр, и людишки его по Ташкенту шастают, как тараканы за печкой. В важные места им доступа нет, но вот кабаки, базар... дома публичные опять же. Узнают от тех солдат и может даже разговорчивых сверх меры офицеров, чего знать не надобно.

– И встретит того, кто будет наносить отвлекающий удар, огромное войско бухарцев. Не хочется такого, вы правы, Дмитрий Ильич. Но и планировать атаковать только в одном направлении – замедлять темп продвижения. Хотелось бы избежать. Потому подумаем как следует, господа!

Думать собравшееся трио умело. Хорошо думать, правильно, находя варианты из числа не лежащих на поверхности. Было очевидно, что ожидать от Бухары с Кокандом попыток отбить завоёванное не стоило – они и защитить свои города не сумели. Что уж говорить о том, чтобы попробовать штурмовать укреплённые места с многочисленной артиллерией, сильными и умеющими воевать гарнизонами и без возможности поднять внутри Ташкента и иных городов восстание. Восстание, оно реально, лишь когда есть кому его поднимать и поднимать не толпу с дрекольем, а вооружённых и умеющих обращаться с этим самым оружием. А как раз нормального оружия и возможности его получить у находящихся в Ташкенте, Ходженте и иных городах инородцев не имелось. Коменданты внимательно следили, не допуская и призрачной возможности местных вооружиться и тем самым стать потенциальной угрозой новой власти.

– Мы успели прикормить тех, кто хочет занять троны Коканда и Бухары, но не имеет для этого достаточно сил, – напомнил Абрамов. – Пусть начнут. Когда рядом опасность, посылать войска в другое место не хочется. Своя рубашка ближе к телу.

– И тогда даже отвлекающий удар может показаться другим. Поддержкой, достаточной для того, чтобы трон захватил наш как бы ставленник, – расплылся в улыбке Черняев. – Порадовали меня, Александр Константинович!

– Отвлекающий удар может действительно стать смертельным, – добавил Романовский. – На это не стоит рассчитывать, но нельзя и исключать.

Губернатор лишь кивнул, смотря на карту, после чего, взяв карандаш в руки, набросал направления ударов на собственно Коканд, столицу одноименного ханства. А также на Самарканд. Последний принадлежал уже бухарскому эмиру, но не взяв этот город, говорить о походе на саму Бухару не имело и тени смысла.

Здравая оценка ситуации – вот от чего Черняев старался не отходить. Сейчас было очевидным, что с учётом поступающих подкреплений, войск достаточно для продолжения завоеваний. А уж два направления либо одно – это как получится. Коканд и Бухара. При всех намечающихся проблемах в их завоевании, нельзя было назвать действительно труднодоступными целями. Сокрушить к исходу этого, 1865 года Кокандское ханство, стереть его с политической карты представлялось возможным и не слишком трудным. Бухарский эмират? Самарканд, может ещё какие-то из городов-крепостей. С самой столицей эмирата стоило обождать. Шаг за шагом, проявляя разумную осторожность – именно так следовало продвигаться в туркестанских песках.

И тогда останется самое сложное и опасное – Хива. Затаившийся в самом сердце пустыни падальщик. Привыкший исподтишка бросаться на жертву, а потом утаскивать добычу в своё песчаное логово, действительно почти неприступное. Почти. Военный губернатор Туркестана, опираясь на опыт предшественников, знал точно, чего делать нельзя. Догадывался о том, что делать необходимо. Главное же обладал терпением и возможностью накопить нужные силы, средства, да вдобавок организовать поход на Хиву именно тогда, когда придёт его время. А оно должно наступить лишь после того, как падут Коканд и Бухара... тем или иным образом. Это Черняев и собирался донести до своих помощников в сём нелегком, но достойном и сулящим большие выгоды деле.

Глава 4

Апрель 1865 г., Портсмут, Американская империя

Даже скучно немного стало после того, как Мари отправилась туда, за океан, в Санкт-Петербург. Знаю, сам был чуть ли не инициатором, но долгое время без пикировок, деловых разговоров и просто общения с этой экстравагантной особой реально печалят. Приходится спасаться всеми возможными средствами, благо моё положение в империи это позволяло. И я сейчас вовсе не про кутежи и прочие развраты с оргиями. Люблю, конечно, как комфорт, так и чисто телесные радости, только культа из них делать в принципе не собираюсь. Предпочитаю полную гармонию, то есть сочетать пищу телесную и духовную, причём разнообразить по полной... в пределах того, что считаю правильным и соответствующим собственному «я».

Визит в Портсмут – порт и место концентрации новейших кораблей империи – был как раз совмещением сразу пары важных действий. Во-первых, понаблюдать за испытаниями корабля совершенно нового типа, равного которому покамест в принципе не имелось. Хотя опытные образцы, пускай и несколько уступающие – эти да, присутствовали.

Во-вторых, требовалось встретить действительно важных гостей, которые впервые в жизни должны были появиться тут, в империи, родственной их родной. Ведь на престоле в Ричмонде также сидел представитель Дома Романовых.

Ну да сперва одно, потом второе. Хорошо, что никакой спешки, а значит не приходилось опасаться, что оба события наложатся одно на другое. Сперва испытания нового корабля, а уже потом встреча важных персон, прибывших в гости.

Портсмут. Он и во время войны Севера и Юга являлся значимым промышленным центром. Пускай ориентированным почти полностью на нужды флота, но это уже так, мелочи жизни. С того момента ситуация лишь усилилась, а портсмутские верфи стали, пожалуй, крупнейшими в империи. Более того, именно тут спускались на воду головные корабли той или иной серии. Сперва это были броненосцы – да и сейчас основная мощность верфей затачивалась под эти корабли, – но в настоящий момент речь шла отнюдь не о них. На повестке дня стоял корабль совершенно иного вида – практически беззащитный на воде, он становился смертельно опасным под ней, на небольшой, но глубине. Ага, речь шла о той самой подводной лодке, мысли о создании которой посещали немалое число кораблестроителей. Некоторые даже создавали опытные образцы. Однако... Если нет достоверно показанной мощи, угрозы для кораблей обычных – чисто теоретические рассуждения мало у кого могли найти действительно живой отклик. Зато теперь ситуация изменилась, аккурат с появлением одного важного изобретения, уже воплощенного в жизнь, вдобавок не в одном, а сразу в двух местах.

В родной мне истории первое боевое применение подводной лодки произошло как раз во время войны Севера и Юга. Так себе применение, откровенно говоря, поскольку и атака была произведена так называемой шестовой миной, и применение оной закончилось печально – погиб как шлюп северян, так и сама лодка, вроде как от полученных во время атаки повреждений корпуса.

Тогда применение столь не проверенного оружия, как субмарина, была во многом вызвана отчаянным положением Конфедерации и желанием найти хоть какое-то средство противодействия многочисленному флоту янки. Зато в этой ветке обстановка была совсем-совсем другая, а потому не имелось необходимости бежать впереди паровоза. Зато попавший на стол к военно-морскому министру Стивену Мэллори проект создания подводных лодок был им принят весьма благосклонно. И не просто принят, а инициатор оного, Хорас Лоусон Ханли вместе с его помощниками, был плотно взят министерством под своё крыло. Никаких воплощений идеи в металле за свой счёт! Исключительно государственное и весьма щедрое финансирование. Тут, понятное дело, не обошлось и без моих слов, сказанных Мэллори относительно крайней перспективности развития подводного флота. И абсолютно матерное высказывание относительно передвижения субмарины на чисто механической установке с мускульным приводом, то бишь аналоге обычных вёсел. Благо Хорас Ханли имел аж три варианта – тот самый вёсельный, паровой и электромагнитный двигатели. Пар, понятное дело, являлся проблематичным, учитывая необходимость перемещения в подводном положении и соответственно пожирание в топке кислорода. Другое дело электричество, тут совсем иной расклад. Да, ожидались немалые сложности. Бесспорно, ни о каких дальних и далее мало-мальски средних переходах и речи пока идти не могло. Но при всех недостатках достоинства использования электродвигателя были значительно привлекательнее.

И началось. С начала 1863 года стартовали уже не теоретические, а практические работы. Сразу была заложена сигарообразная, обтекаемая форма, заполняющиеся через клапаны балластные цистерны, закреплённый на днище балласт для экстренного всплытия. Про запас компонентов для регенерации воздуха также забывать не стоило. Что же до оружия, то шестовые и буксируемые мины – несколько не то, что действительно требовалось. Я-то знал, что важнейшим оружием субмарины являются выпускаемые из аппаратов торпеды. Однако сперва требовалось довести до ума саму субмарину, а уж потом основным её оружием озаботиться.

Вот и доводили... До ума субмарину. До предела нервы тех, кто с этим всем возился. Прототип аж три раза тонул – хорошо хоть на минимальной глубине, чтобы не рисковать жизнями испытателей до поры, пока не будет налажена хоть какая-то безопасность – постоянно отказывал двигатель, пропускал воду корпус, прочие болезни прототипа давали о себе знать во весь голос. Однако к концу 1864 года ситуация мало-мальски нормализовалась, да и с учётом всех поломок вторую субмарину клепали уже с пониманием, как это всё надо делать. Теперь оба объекта медленно, но уверенно перемещались как на поверхности, так и под водой, отрабатывали погружение на глубину в десяток-полтора метров и всплытие, обычное и экстренное. Опять же наблюдение через перископ, незаметное приближение к потенциальной цели и... А вот собственно атаку отрабатывать пока не получалось по причине того, что субмаринам требовалось настоящее оружие, а не то позорище, которое рвался изначально использовать Хорас Ханли.

Хвала богам и демонам, что теперь оно появилось. Торпеды, ага. Точнее сказать, пока это называлось самодвижущимися минами и качество имело... Самое начало пути, больше и сказать нечего. Хорошо ещё, что как только начались работы по постройке и последующем доведении до ума прототипов субмарин, сразу же пошёл поиск тех, кто работал над хотя бы подобием торпед.

Ищущий да обрящет! Именно так и случилось в нашем конкретном случае, причём аж дважды. Первый раз поиски увенчались успехом в довольно неожиданном месте – Австрийской империи. Не шибко прославленная в плане развития флота страна. Тем не менее породили такого интересного и нестандартно мыслящего человека, как Джованни Луппис. Не столь давно вышедший в отставку фрегаттен-капитан, то есть полноценный военно-морской офицер, да к тому же его семья вот уже не первое поколение имела самое прямое отношение к морю, являясь довольно известными судовладельцами. Так что наследственность, ага.

Собственно, изобретённый им аппарат предназначался отнюдь не для вооружения подводных лодок или даже надводных кораблей. Луппис планировал использовать своё детище на батареях береговой обороны, что и пытался доказать в теории и на практических испытаниях. Естественно, те самые практические испытания показывали полную несостоятельность сей прототорпеды. Причины? Дальность хода не более сотни метров – это просто несерьёзно. В действие же зародыш торпеды приводился... пружинным механизмом, построенным по принципу часового и лишь немного модернизированным исходя из поставленной задачи.

Предлагать пусть и находящемуся в отставке, но кадровому флотскому офицеру перебраться по ту сторону океана? В теории было можно, но хватило минимального изучения объекта, чтобы понять – Джованни Луппис вполне себе патриот Австрийской империи и на предложение сменить место жительства разве что чихнуть соизволит. Поэтому использовался иной подход. К фрегаттен-капитану подвели нескольких людей, которые не просто, а из научных кругов. Не липовых, настоящих. А уж в беседе реально интересующихся тематикой и понимающих в ней людей как-то без особых проблем всплыли несколько имен тех коллег по научно-исследовательской деятельности, с которыми Луппис вёл переписку. Большая часть так, пустышки, но два имени и соответствующие уточнения заставили наших агентов сделать охотничью стойку.

Британский инженер Роберт Уайтхед и инженер же, но уже русский, Иван Федорович Александровский. Первый покамест ещё возился с собственными идеями и собирался усовершенствовать тот самый аппарат, созданный Лупписом. Я помнил, благо хоть немного, но увлекался историей военного флота, что именно торпеды Уайтхеда стали знаком мощи и качества торпедного оружия вплоть до начала следующего века. Но сейчас... сейчас он находился в самом начале пути, да и опять же был крепко так связан с интересами своей страны.

Зато Иван Александровский – это совсем другое дело, куда более перспективный расклад. Воодушевлённый начавшейся военной реформой, сей инженер и энтузиаст начал работать над тем, что показалось ему перспективным – над аппаратом, способным выпускать «подводные снаряды для поражения вражеских кораблей». Благо не с пустого места велась работа. Александровский начал проектировать субмарину собственной конструкции ещё за десяток лет до того, как вплотную занялся созданием торпеды для неё. Только вот без сложностей обойтись ну никак не получалось! Сперва проект был отклонён как недостаточно совершенный. Затем в теории та самая поддержка образовалась, но поступил ряд серьёзных замечаний, лишь с частью которых сам изобретатель готов был согласиться.

Однако, учитывая то, что сама идея подводного корабля пришлась до душе адмиралу Краббе, управляющему морским министерством, проект был окончательно одобрен. Специфически одобрен, то есть без выделения казённых средств. Дескать, ищи меценатов, дорогой ты наш человек, а мы, может, что и подскажем, и порекомендуем, и пути-дорожки к специалистам, готовым работать над проектом, проложим. Но не более того.

И начались, хм, хождения по мукам. Правда, не столь долго они и продолжались, поскольку союз Российской империи с тогда ещё Конфедерацией заставил что Милютина, что Краббе, что других членов правительства империи по-иному посмотреть на новаторства, подобные подлодке Александрова. Пулемёты, многозарядные винтовки, оптические прицелы... и башенные, выполненные исключительно из металла броненосцы во флоте Конфедерации. Сразу переобулись, буквально на ходу, после чего Александров получил казённое и весьма щедрое финансирование, решившее часть проблем.

Часть, но не все, поскольку разгильдяйство и волокита в Российской империи, увы, прочно пустили корни. Вот и боролся изобретатель-новатор, воплощая в жизнь свои придумки. Вместе с тем представителям уже крепко союзного государства, к тому же предоставившего право производства по лицензии своих оружейных новинок, странно было бы отказать в ответной услуге. Документация по разрабатываемой самодвижущейся мине конструкции Александровского, которая уже была не тем жалким подобием оружия, что у Лупписа, а куда как более совершенной. Пневматический двигатель, гидростат – всё это присутствовало, хотя стрелять создатель торпеды предполагал по неподвижным или слабо движущимся целям, потому о вычислениях, необходимых для стрельб по целям, движущимся на достаточно высоких скоростях, серьёзно не задумывался. Ничего, тут мы и сами поразмыслить в состоянии были!

Ну а имея подсказки по общей концепции развития подлодок с моей стороны и обладая возможностью опереться не только на собственный опыт, но и на элементы конструкции Александрова, Хорас Хэнли развернулся по полной, в итоге получив вполне себе пристойный результат. Первый прототип, понятное дело, прототипом и остался. Опытным образцом, участь которого служить исключительно для тестов. Зато второй, точнее вторая подлодка, получила уже и собственное имя. Не «Наутилус», понятное дело, это было бы лично для меня унылым таким плагиатом и признаком скудости фантазии. А вот «Осьминог» – это уже несколько иное. Как ни крути, подводный хищник, но вместе с тем хищник так себе, не бог весть какого уровня опасности. Самое оно для только-только созданного корабля нового типа. Того самого, который сейчас отчаливал от пирса, будучи покамест, ясен пень, в надводном положении. Вот отойдёт на достаточное расстояние, после этого и погрузится на метров этак десять с лишним. Затем подвсплывёт, выставит перископ, в таком положении подберётся к кораблю-мишени – древнему полуразваливающемуся шлюпу – да и долбанёт торпедами. Сразу двумя, из обоих установленных аппаратов, чтоб уж наверняка, учитывая проблематичность как собственно торпедного движка, как и имеющийся процент отказов взрывателя ударного типа. Мы же, остающиеся на берегу, посмотрим в подзорные трубы на происходящее.

Кто такие «мы»? Я, морской министр Стивен Мэллори, император собственной персоной. Ну и другие, числом немалым, но на общем фоне уже не столь существенные. Что, я забыл про самого конструктора подлодки, Хораса Ханли? Забудешь про него, право слово! Он в категорической форме отказался находиться на берегу в то время, как его детище будет демонстрировать всю свою потенциальную мощь и перспективность дальнейшего развития. Счёл необходимым самолично полезть под воду, а вдобавок контролировать стрельбы. Дескать, я это творение разработал, мне и доказывать эффективность не только словом, но и делом... на всех этапах. И вот что с ним поделаешь? Запрещать посредством министра или аж самого императора? В теории можно, но на деле творцы народ сложный, зело обидчивый.

– Ещё совсем недавно, Стивен, нам казались верхом прогресса первые башенные броненосцы. «Акула», Чарльстон, затем более совершенные... Вспоминаются и проблемы с нахождением нужных орудий, как приходилось комбинировать гладкоствольные и нарезные орудия, чтобы каждый броненосец мог хоть как-то проявить заложенный в него потенциал. А что теперь?

– Что теперь? – эхом отозвался Мэллори.

– Новый тип корабля, который в перспективе способен угрожать тем самым броненосцам. Пускай сейчас должно состояться первое испытание торпед по настоящей цели, но первое оно на то и первое, все это понимают.

– Потому и публики лишней нет.

Правильно министр отвечает, чего скрывать. Публики по факту нет, исключительно мало-мальски посвящённые в работу над подводными лодками люди: конструкторы, инженеры, представители флота и кое-кто просто из верхушки империи. Ага, а как вишенка на торте сам император пожаловать соизволил, будучи уверен, что все или почти все новаторские затеи в итоге обернутся чем-то весьма и весьма важным для империи.

И охрана. Много-много охраны, которая оцепила солидный такой периметр, на ходу заворачивая потенциальных любопытствующих. Эх, по-хорошему надо было б испытания проводить в каком-нибудь медвежьем углу, однако... Вот этот факт покамест так и не удаётся донести до военно-морской и вообще элиты империи. И так считают, что у нас воистину драконовские меры безопасности. А ведь всё относительно в нашем и не только мире. То, что им кажется пределами разумной безопасности, для меня так, детский крик на лужайке и возня малышей в песочнице.

– Я понимаю скепсис, с которым многие относятся к подводным лодкам, – задумчиво так произнёс Владимир, опирающийся руками об ограждение пирса и смотрящий не на нас, а вдаль. – Они кажутся просто несуразными консервными банками.

– Лучше быть, чем казаться. Вот как раз бытие подводной лодки и будет продемонстрировано. Наглядное и, надеюсь, результативное.

От юного, но вполне себе разумного императора, понятно, тайн не водилось. Большого количества тайн, разумеется, поскольку посвящать его в самые глубокие слои собственных замыслов и действительно закрытые знания я не собирался. А подлодки и большая часть с ними связанного – это без проблем. «Предполагаемые» плюсы, уязвимые места, желательная тактика и стратегия применения в составе флота – всё, как и полагается.

– Значит, подлодка – это и сильное оружие и одновременно не неуязвимый под поверхностью воды корабль?

Вопрос Владимира не был адресован по конкретному адресу, потому я не собирался мешать военно-морскому министру ответить. Тот и вымолвил:

– Под водой только кажется, что безопасно, что там не добраться. Мы уже проверяли. Достаточно сбросить взрывчатку достаточной мощности, и чтобы от влаги не зависела. Взрыв и ударная волна, под водой особенно сильная, если не разрушит, то сильно повредит как самой подводной лодке, так и находящимся внутри неё.

– Уже проверили?

– Да. Поместили внутрь опущенной тросами на дно подлодки несколько баранов да свиней, а потом взорвали в воде заряд. Подняли лодку, проверили, затем снова опустили, чтобы изменить мощность, расстояние. Так и выяснили, что будет опасно, что смертельно.

– Но пока про это никто не знает?

– Разумеется, – теперь уже и я подключаюсь к обсуждению поднятой темы. – В подобных делах секретность лишней не бывает. У нас в империи она, слава богам, на приемлемом уровне, а вот в других местах... Это я сейчас, уж приношу извинения, об империи иной, Российской. Ваш отец пока не может или не считает нужным донести сию важную мысль до ответственных за разработку и внедрение новых видов вооружения и не только. А как говорят немцы: «Знают трое – знает свинья». Хрюкающей же фауны, увы и ах, нынче слишком большое количество развелось. И хрюкают, паршивцы этакие, аккурат в нежелательные стороны. Иные по глупости, иные за деньги, а то и того хуже, из идейных соображений.

Тут моим собеседникам растолковывать не приходилось. Под идейными имелись в виду в том числе и разного рода бомбисты-террористы, которым очень уж понравился тот же динамит. Куда удобнее иных вариантов взрывчатки, которые они пытались использовать раньше. Он и безопаснее оказался, и мощность взрыва на уровне. Про поражающие элементы эти подрывники хреновы также не позабыли. А всё почему? Секретом рецептуры кое-кто поделился. Не на официальном уровне – тут всё было жёстко защищено патентами – а так, во внеправовом поле. Ну да террористам законность как бы и ни к чему. Отсюда и результат, причём даже не в Американской империи, тут тайная полиция работала на должном уровне, а в других странах. То один «ба-альшой бум» случится, то другой. Вот уж и впрямь порой передовыми веяниями прогресса первей всего пользуются те, кому это позволять категорически не стоит.

– Скоро начнётся, – отвлёк меня от невесёлых мыслей Мэллори. – «Осьминог» добрался до позиции и выбросил буй, что показывает местоположение лодки. Значит, скоро и атака самодвижущимися минами последует.

Буй действительно присутствовал. На кой? Как раз для наглядности, показать, где именно под водой находится лодка. Тут ведь именно что тестовая атака, демонстрация эффективности плюс способность там, на атакуемом корабле наблюдать за водной гладью в стремлении обнаружить перископ – по сути единственный сейчас шанс увидеть атаку подлодки до того, как она произойдёт. Ну не торпеду же выглядывать, право слово! Её если и увидишь, то уклониться проблематично, даже если корабль на ходу. Это если на встречном курсе – шансы хорошие, а если торпеда в борт идёт? То-то и оно! В случае же неподвижной цели – полный кирдык. Стальная сигара со взрывчаткой почти гарантированно дойдёт до цели, а находящимся на борту останется уповать лишь на неполадки во внутренностях торпеды либо на то, что каким-то чудом удастся поразить малогабаритную цель выстрелами из бортовых орудий. Шансы... мизерные, откровенно говоря.

Наполненный водородом шар рвётся к небесам, освободившись от привязи, а значит – атака начинается. Смотрю в подзорную трубу, стремясь уловить каждую мелочь и... Звук взрыва и визуальный эффект в виде фонтана из воды с добавлением обломков. Несколько секунд... второй взрыв. Хм, сработали обе торпеды. Да к тому же попали в цель пусть по неподвижной, но всё же мишени. Той самой, которая, хлебая воду, начинает погружаться, кренясь на борт. Две пускай и маломощных, но торпеды, пробившие корпус по сути деревянной лоханки – эффективность чуть ли не запредельная. По-хорошему следовало бы провести опытные стрельбы и по кораблю нового типа, но банально жаба удавит. Мало их, и жертвовать столь ценным ресурсом нет никакого резона. Потом, лет так через несколько – это уже другое дело. Сейчас же...

– Грандиозно!

– Да, зрелище впечатляет, ваше величество, – соглашается с Владимиром военно-морской министр. – Теперь нужно дождаться всплытия подводной лодки, убедиться, что во время стрельб не произошло ничего непредвиденного и опасного.

– Стрельбы и последующее всплытие уже отрабатывались и неоднократно, – напоминаю Стивену о том, что он и сам должен был помнить. Или даже не напоминаю, а просто успокаиваю, прежде всего несколько нервничающего императора. – Сейчас по сути генеральная репетиция, наглядная демонстрация атаки самодвижущимися минами. Но в целом... Мистеру Ханли пора прекращать лезть под воду пускай на важных, но всего лишь испытаниях. Его голова стоит куда дороже, а замену найти... Нет уж, империи такого не нужно. Ведь верно, Владимир?

– Орден и производство в следующий чин. Других конструкторов, помогавших Ханли, тоже требуется поощрить. Не забудьте об этом, – и взгляд на министра. – И Александровского нужно наградить. Орден, чек на подобающую сумму. Отцу тоже напишу, такого человека грех в небрежении держать. Много пользы принести может.

Верно юный монарх говорит, осознавший чуть ли не с самого начала своего правления, что деятели, двигающие прогресс, жизненно важны для любого государства. Их нужно беречь, помещать в предельно комфортные для жизни и работы условия, после чего до-олго так снимать дивиденды. И уж точно не пытаться давить тем или иным образом, если у того или иного творца случается перерыв в озарениях либо задумки оказываются не совсем удачными, либо совсем не удачными. Риск по-любому себя оправдывает. Если даже одно из десяти озарений окажется дельным – результат с лихвой отобьёт все вложения. Это и в естественных условиях происходит, а уж при тайном «оружии» под названием «знаю развитие мировой науки и могу подсказать про дельность или тупиковость того или иного пути»... Думаю, комментарии излишни.

Выражаю на словах своё полнейшее и искреннее согласие со словами императора, сам же поневоле вспоминаю то безумие, которое частенько творилось с изобретателями того или иного важного явления, предмета, концепции. Нередки были случаи, когда прославленный в прошлом человек науки или инженер-практик оказывался на склоне лет в препохабной бедности или пусть не в нищете, но в довольно скудном бытии. Подобное следовало пресекать ещё на подходах. Тут не только патентные отчисления, которые рано или поздно, но заканчиваются, а ещё и персональные пенсии, и иные пожизненные блага тем, кто принёс империи немалую пользу. Непременно следует избегать всего того неприятного, что случилось в знакомой мне истории. Работа над ошибками, так сказать, пускай и в глобальном масштабе.

Меж тем, отрывая меня от не столь приятных раздумий, на поверхности показался «Осьминог». В полном порядке, что и подтвердилось открытием люка и появлением оттуда сперва одного испытателя, а за ним и пары других. И вот в таком надводном положении, субмарина, запустив движки, двинулась, не спеша разворачиваясь, в ту сторону, откуда изначально стартовала. Испытания, как ни крути, закончились успешно, а значит... Всё верно, предстояло продолжение работы, коей было воз и маленькая тележка. Именно это я и попытался донести до Владимира, как по мне, излишне воодушевлённого увиденным.

– Впереди ещё очень много работы. Предстоит сделать из по сути прототипа, способного еле-еле двигаться и атаковать лишь стоящие на месте либо слабоподвижные цели, настоящий боевой корабль.

– Это уже достижение. Виктор! – пылал энтузиазмом юный монарх. – Раньше подлодки считались странными игрушками, а сегодня я увидел и убедился, что они могут быть настоящим и грозным оружием. Нырнуть, подойти, запустить мины... И взрыв, и противник тонет!

– Тонет, да. Но если только удастся подобраться. Только как это сделать, позвольте полюбопытствовать? Сейчас на «Осьминоге» не двигатель, а так, нечто отдалённо на оный похожее. Пару-тройку миль пройти, а потом что?

– Ну... Можно буксировать, ты сам говорил.

Поневоле улыбаюсь, но продолжаю «урезать осетра» излишне воодушевлённому императору.

– Можно-то можно, да только кто подобное позволит, едва поймёт опасность, исходящую от подводных лодок. А находящаяся на буксире, она просто напрашивается на показательный расстрел. Одна пробоина, даже не способная отправить подлодку ко дну, не позволит ей погрузиться. И что тогда, какой с неё, позволю себе полюбопытствовать, прок? Нет уж, подводная лодка – опасное, мощное, но очень специфическое, нуждающееся в выработке особенной тактики оружие. В отличие от самодвижущихся мин, мощь которых мы сегодня узрели во всей красе.

– Это значит...

– Построенные по принципу броненосцев, но более лёгкие корабли. Башни, казематные орудия более мелкого калибра. Броня, но не столь массивная. И минные аппараты, способные угостить противника таким вот неприятным блюдом при подходе на ближнюю дистанцию. Совсем безбронные, но со стальным же корпусом суда, делающие основную ставку на скорость и с вооружением из малокалиберных пушек и минных аппаратов. Как думаете, Владимир, Стивен?

Мэллори, понятное дело, не спешил высказываться вперёд императора. Тот же, усиленно вспоминая всё ему известное и программе развития имперского флота, произнёс:

– Звучит это интересно. Но это снова новые корабли, каких раньше не строили. А значит, нужно время для испытаний, деньги. Всё это есть, будет предоставлено и торопить никто не станет. Но... Виктор, вы говорите с такой уверенностью.

– Башенные стальные броненосцы себя показали. Теперь вот и «Осьминог» продемонстрировал, что и из-под воды можно нанести смертельный для вражеского корабля удар. Полагаю, мне удалось не раз и не два доказать, что я умею видеть перспективные и тупиковые варианты развития. Видно, такой уж талант не то достался, не то со временем выработался.

– Империи повезло с этим. И не только. Стивен, вы, как военно-морской министр, что скажете?

– Недавно начали разрабатываться проекты этих новых судов, ваше величество. Крейсера с башенно-казематным вооружением, с броней вообще и лишь с частичной. Безбронные, но быстрые корабли, которые могут быть как малыми крейсерами, так и... решили назвать их миноносцами, раз уж самодвижущиеся мины станут их главным оружием. Сроки, пока очень приблизительные...

Мэллори говорил, император же увлечённо слушал, лишь иногда уточняя и напоминая, что сейчас так, начальный разговор, а в ближайшее время он непременно хочет увидеть те самые пусть черновые, но проекты новых судов. Пока на бумаге, но с пониманием, что из неё в относительно скором времени новые задумки и в сталь воплощаются. Вон он, наглядный пример, «Осьминогом» именуемый.

Удалась демонстрация, чего тут скрывать! Мэллори, тот лишь подтвердил для себя то, о чём и раньше догадывался. Зато император – тут совсем иной расклад. Его новинка шокировала, словно дубиной по голове. В хорошем смысле слова, разумеется, но сильно шокировала. Следовательно, юный монарх неслабо так воспылал энтузиазмом... в очередной раз. Отсюда и полное отсутствие даже попыток возражать против выделения солидных сумм на разработку и создание новых кораблей. Другие затеи под сурдинку тоже реально протащить. Да так, что если и поинтересуется, куда очередные суммы улетают, то далеко не сразу. А когда поинтересуется, к тому времени будут готовы новые образчики прогресса, причём сразу в нескольких направлениях.

Почему столь быстрый темп, откуда желание изо всех сил подгонять научно-технический прогресс? Стремление подогнать мир вокруг под собственные представления о сколь-либо соответствующем уровне комфорта. Человеческая психология, удобства жизни, включающие в себя относительно привычный транспорт, освещение, развлечения и тому подобное. Вот и старался приблизить время, когда окружающая, по моим представлениям, архаичность станет постепенно замещаться иным, куда более радующим взгляд и не царапающим душу. Эстетико-культурные пристрастия человека – это ж по сути краеугольный камень бытия и основа движения вперёд.

Кстати, о душе. Совсем скоро, уже вот-вот и почти сейчас должна будет состояться встреча с будущей невестой. Той самой Ольгой Романовой, дочерью великого князя Константина Николаевича, сейчас всего лишь подростка неполных четырнадцати лет. Разумеется, до шестнадцати лет даже о чисто формальном браке и речи идти не могло. Просто Ольга, в сопровождении отца – или отец в компании любимой и любознательной дочери – решили по-родственному посетить коронованного племянника. Совершенно естественное и не вызывающее пересудов явление... с одной стороны. С другой же – возможность для Ольги познакомиться со страной, где ей предстояло жить и, как ни крути, строить семейную жизнь. Что ж, пришла пора знакомства, значит пришла. Хотя чувствую себя необычно. Дожил, млин, до необходимости знакомиться по сути с девчонкой, которая через года этак два с хвостиком станет супругой де-юре, а ещё через некоторое время и де-факто. Эх, жизнь ты моя, жизнь затейливая!

* * *

Производить впечатление на человека – занятие сложное. Вдвойне сложное, когда этот самый человек изначально настроен весьма скептически, пускай и делает хорошую мину при плохой игре. Это я сейчас, если что, о великом князе Константине Николаевиче. Бывший наместник в Царстве Польском, своей либеральной политикой только способствовавший мятежу, после чего, понятное дело, ни о каком продолжении пребывания на данном посту и речи идти не могло. Вместе с тем и заслуги его отрицать было нельзя – крестьянская реформа, судебная, некоторые аспекты армейской. Тут он был вполне уместен, если, конечно, находился под контролем и не мог применять единоличные решения, которые при таком раскладе отдавали бы явственным либеральствующим душком.

Только доверия со стороны Александра II после польского мятежа больше не было, а уж после покушения Каракозова и его своры и тем паче. Российский император, на собственном теле почувствовавший боль от попавшей пули, как-то совсем и без вариантов вылечился от склонности к либерализму и желал того же излечения всему своему окружению. Следовательно... Ну да, не желающие лечиться не особо пользовались монаршей благосклонностью и уж тем паче доверием.

Неудивительно, что Александр II без тени сомнений сплавил братца по эту сторону Атлантики. Дескать, пусть хоть так пользу принесёт, укрепляя мост между двумя ветвями коронованных Романовых. Вот и прибыл Константин Николаевич вместе с дочерью в Портсмут. Визитёров же надобно не просто встречать, но ещё и увеселять, показывая им всякое-разное, но неизменно интересное. Разумеется, с упором на любопытное не отцу, а дочери.

Портсмут от Ричмонда не столь и далеко находился. Но прибывшие именно в Портсмут гости первым делом познакомились с достопримечательностями именно этого города. Какими именно? Памятники не столь давно отгремевшей войны с янки, разумеется. Битва на Хэмптонском рейде, первое в мире сражение броненосных кораблей, да к тому же не абы каких, а совершенно нового типа. «Монитор», «Пассаик» и «Роанок» от США при поддержке немалого числа паровых деревянных фрегатов и канонерок. «Акула» с «Чарльстоном» и «Фолсом» с «Булл-Раном» со стороны Конфедерации, с нашей стороны. Потопление двух из трёх броненосцев янки и третий, тонущий, выбросившийся на берег и взорванный остатками команды. Плавучие памятные знаки на месте затонувших «Монитора» с «Пассаиком», а также нашего «Булл-Рана». Установленная уже на берегу гранитная плита рядом с тем, что осталось от «Роанока».

Зачем всё это? Память, понятное дело, всего лишь память. Была бы возможность, подняли бы все три затонувших на не столь уж большой глубине броненосца. Почти так и ответил на вопрос великого князя Константина Николаевича:

– Память о чём и о ком? О жертвах гражданской войны?

– Может, и о них тоже, но всё же такого рода памятью о врагах если кто и должен заниматься, так сидящие там, в Вашингтоне, – слегка усмехнулся я. – Тут скорее напоминание о том, что всегда нужно быть наготове, постоянно ждать нападения врагов, как тайных, так и явных. Ведь не будь у нас тогда собственных броненосцев, Портсмутским верфям пришёл бы конец. Не погибни «Булл-Ран» вместе с находящимся на его борту адмиралом, командиром всей эскадры, может противник и сумел бы прорваться, – тут я несколько слукавил, но собеседник малость того, не являлся специалистом в морских сражениях. А вот на присутствующую тут девочку-подростка слова впечатление могли и должны были произвести. – Вот вы, Константин Николаевич, про гражданскую войну упомянуть изволили. Про память о жертвах. С обеих сторон ведь, так?

– Да, конечно.

– Вот то-то и оно, что не все так просто. Сколько-нибудь достойная память о противнике может сохраняться лишь до тех пор, пока ни одна из противостоящих сторон не начинает творить нечто мерзкое и абсолютно неприемлемое для имеющих понятие о чести людей. Уж простите, но после «свободных полков» и устроенного ими «Винчестерского кошмара» сложно говорить о подобном. Это как взбунтовавшиеся поляки, немалая часть которых отбросила в стороны ту самую шляхетскую честь и творившая... Ольга, искренне прошу прощения за то, что невольно мог вызвать у вас неприятные воспоминания.

Девочка-подросток, она же была рядом. Смотрела. Слушала. Воспринимала. А любая ссылка на события в Польше, она не просто так, а не могла не вызвать отклика. Дочь помнила, что в её отца там стреляли. Понимала, что лишь чудом рана оказалась лёгкой. Осознавала, что и семья наместника могла подвернуться под горячую руку или и вовсе по трезвому, холодному расчёту тех бунтовщиков, которые хотели сделать так, чтоб обратного пути у всех мало-мальски причастных попросту не осталось. Да, так не случилось, но случиться такое вполне могло. Посему... Нет, не просто так я поднял тему, а потом свернул, удостоверившись, что юное создание всё услышало и восприняло именно так, как мне было выгодно.

Более того, оказалось, что Ольга не только слушала-запоминала, но ещё и на большее оказалась способна, вымолвив:

– Тогда это не память о погибших, а... Напоминание? Но о чём?

– Что у памяти, что у напоминания бывает много граней, пока что юная, но обещающая стать прекрасной и, что столь же важно, умной леди. Давайте я сейчас перечислю лишь парочку, а уж сами вы потом как следует поразмыслите. Ведь видимся мы всего лишь первый, но далеко не последний раз. Опять же просто письма никто не отменял, не так ли?

Кивает и смотрит с заметным таким любопытством. Дескать, что ж ты мне такое скажешь, человек, о котором я много слышала и от разных людей? Любопытство из смеси детского, подросткового и... Нет, пока не скажу, слишком мало времени имелось на изучение и понимание. Но ведь именно ради лучшего узнавания создания впечатления я сейчас и стараюсь.

– Память о пусть не первой по сути, но первой знаковой победе над флотом тех, кто считал, что в войне будет превосходить нас практически во всём. Это раз, – загибаю на руке первый палец. – Напоминание самому... самим себе о том, что даже в кажущееся безопасным место могут прорваться враги, готовые разрушить всё, что тебе дорого. Хэмптонский рейд – это близко. Очень близко. Утрать мы портсмутские верфи, не факт, что смогли бы несколько позже противостоять высадке полноценных десантов. Это два. И теперь насчёт «три». Подумайте, Ольга, какие мысли эти вот памятные знаки на воде и на суше должны вызывать у визитёров. Разных, дружественных и не очень, нейтральных и откровенно враждебных. Учитывая все те события, которые произошли во время войны, после неё, но до образования из Конфедерации Американской империи, да и после этого. Затем вновь вернёмся к этой теме. При непосредственном общении или же посредством листа бумаги и чернил.

Намёки, подсказки, провоцируемый интерес у юной представительницы Дома Романовых. И уже с ходу можно понять – остаться равнодушной у Ольги вот совсем не получилось.

У её отца, кстати, тоже. Только вот типы интереса были, скажем так, разные. Если Ольга смотрела примерно как на этакого тёмного, местами зловещего, но однозначно притягивающего своеобразным шармом человека – подросток же, а эта публика частенько на такое ловится, – то Константин Николаевич смотрел как на очевидную угрозу. Чему или кому? Хм, вот тут стоило однозначно и хорошо так подумать. Либеральствующий великий князь – это не просто так, это попахивает «партией цесаревича». А где у нас пока ещё цесаревич, там у нас кто в тени притаился? Верно, светлейший князь Горчаков, чтоб ему собственной накрахмаленной манишкой подавиться. Ну или такими же манжетами, мне оно пофиг.

Вместе с тем внешне всё было более чем прилично. Аристократия, да причём не абы какая, а значит, умение держать лицо, скрывать эмоции и вообще вести себя согласно обстановке с детства воспитывается. У большей части, осмелюсь уточнить. Некоторые время от времени срываются... и нарываются. Как цесаревич Николай, будь он неладен! Но это от зашкалившего за все разумные рамки чувства собственного величия, самоуверенности и искренней неприязни к таким, как я, нарисовавшейся зависти к брату и ещё целого ряда факторов, в итоге приведших к явному и не способному погаситься конфликту между ним и Владимиром. Тому, который уже оказался для нас полезен, а в перспективе... Стоп, пока не об этом, тут больше Мария должна будет проработать, но там, в Российской империи. Здесь же и сейчас...

Поскольку от Портсмута до Ричмонда расстояние было всего в полторы сотни километров и, разумеется, к столь важному объекту была проложена ветка железной дороги, гости могли ожидать, что по ней и отправимся в столицу. Ан нет, случился определённого рода сюрприз на паровом ходу, но двигающийся не по рельсам, а по обычной дороге. Ага, я про очередной вариант паромобиля. Только совсем уж «премиум класса» и достаточно просторный для размещения внутри примерно десятка пассажиров с подобающим статусу комфортом.

Слышали, но пока не пробовали прокатиться. Это про гостей и паромобили. Зато реакция... Воистину родственники. Здесь я про нашего императора и его юную кузину. Что первый при своём знакомстве с новым видом транспорта выражал живейший интерес, что Ольга оказалась в восторге. Улыбка, едва-едва сдерживаемое желание забросать множеством вопросов... На самом деле ей и не потребовалось, поскольку я сам начал рассказывать и о том, как оно всё тут образовалось, и какие перспективы у нового вида транспорта. И о моих надеждах, что в Санкт-Петербурге и иных русских городах это чудо техники скоро тоже появится в достаточных количествах. В довесок обещание погрузить на борт корабля парочку подобных в качестве подарка.

Одно за другое, потом другое цепляется за третье и так далее. В итоге путь от Портсмута до Ричмонда оказался полон впечатлений для моей собеседницы и несколько утомительным для меня по причине необходимости постоянно говорить. Хвала богам, что хоть темы, поднимаемые в процессе беседы, были хорошо знакомы – сам на них наводил, оно и неудивительно – и с красноречием проблем ещё с позднешкольных времён не случалось. Однако всё заканчивается, в том числе и дорога. Заметно набравшаяся впечатлений Ольга, доставленная аккурат к императорскому дворцу, вместе со своим отцом отправилась встретиться с давно не виденным коронованным кузеном, ну а я... Мне следовало немного отдохнуть, а затем кое-что уточнить относительно великого князя Константина Николаевича. Не понравились мне некоторые его реакции. Сильно так не понравились, вызвав подозрение касаемо полного спектра целей его тут пребывания. Сопровождение дочери – это понятно. Встреча с племянником-императором? Тоже логично. А вот с какой именно целью, в каком направлении пойдут беседы двух Романовых? Это лишь предстояло понять. Сперва просто подумать, потом побеседовать с Владимиром. Он то, в отличие от Ольги, уже далеко не мальчик, к тому же всеми силами стремится не только сидеть на престоле, но и подгрести под себя немалую часть власти в империи. Естественное желание, спору нет, но именно на этом желании могут сыграть те, кому лезть в американские дела в принципе не стоит. Ведь особо загребущие грабли порой и отрывают. С корнем!

Поговорить с Владимиром удалось совсем ближе к вечеру. И выглядел он, к слову сказать, заметно измотанным, хотя и довольным. Неудивительно, что неспешно прогуливаясь в императорской компании по небольшому дворцовому парку, я поинтересовался:

– Юная кузина хоть и радует после разлуки, но вместе с тем несколько утомляет энтузиазмом?

– Винить в этом стоит и тебя. Виктор, – успешно «отбил подачу» Владимир. – Растревожил девочку рассказами, напоминая о её недавнем пребывании в охваченной смутой Польше. Рассказал о уже американских недавних событиях. Потом задал... странную загадку и начал показывать уже то, что ей понравилось. А ещё про этот телетрофон и новые виды электрического освещения сказал. Вот она и начала теперь ко мне приставать. Расскажи ей, покажи.

– Показали?

– Обещали, что завтра, но обязательно. Она хочет не только демонстрации, но и рассказа. А теперь, Вик, сам подумай, кто будет лучше как рассказчик – уже знакомый ей будущий жених и супруг или какой-то обычный инженер, который может ещё и не оказаться умеющим ладить с...

– Детьми? Она уже не совсем ребенок.

– Знаю, – кривовато усмехнулся император. – Оля повзрослела. Но не совсем. Плохо!

– Что события, которые она видела почти что своими глазами, а кое-что и видела, хоть и не самое жуткое, украли у твоей кузины часть безоблачного детства?

Кивает, после чего лезет за папиросницей, откуда извлекает набитую смесью табаков папиросу. Что ж, я также не возражаю табачком угоститься. Не его, собственным, ну да не суть.

– Я могу обещать, что постараюсь устроить ей яркую, полную приятных впечатлений юность. И уж точно не обижу прелестное создание. Просто не смогу... милая она и немного даже забавная.

– Она может и влюбиться в тебя, Виктор, – призадумавшись и в очередной раз пыхнув папиросой, произнёс император. – Ты ей уже интересен, а интерес у юных барышень способен перерасти в настоящее чувство. Будь с Олей очень осторожен.

– Обещаю.

Одного этого слова было вполне достаточно. Владимир Романов, император и сын императора, знал цену даваемым обещаниям. Равно как и то, что для каждого человека эта цена была своя, в зависимости от его личных качеств. Иллюзии... их император уже успел по большей части отбросить в сторону. Насчёт природы человеческой так уж точно.

– Но давай от дочери перейдём к её отцу.

– Дядя Константин? – заметно так и совершенно искренне удивился мой собеседник. – Он просто сопровождает дочь. Могла бы и тётя Александра, но решила, что будет правильнее, если отправится отец Оли.

– Она решила или он убедил либо мягко подтолкнул?

– А-а... Ты сейчас о чём? Зачем ему это?

– До конца не уверен, равно как не собираюсь лезть в чисто родственные взаимоотношения, однако в правящих Домах дела личные слишком тесно переплетены с государственными.

– Знаю. Дальше!

И голос резко изменился, глаза смотрят иначе. Не неприязнь, даже не подозрительность, тут иное. Что именно? Скажем так, включился режим императора, а не просто Владимира Романова, беседующего о делах семейных. Это хорошо и, более того, уместно.

– В России при дворе сейчас по сути две основных партии, ориентированных, соответственно, на цесаревича Николая и на великого князя Александра. Очень разные, порой придерживающиеся диаметрально противоположных воззрений на то, каким именно путём Российская империя должна будет двигаться дальше. И противостояние этих партий утихать отнюдь не собирается. Скорее напротив, ожидается лишь нарастание противоречий.

– Никки остаётся наследником отца, – слова-то звучат, но не так истина в последней инстанции. – Папа пытается его вразумить, и это вроде бы получается. Особенно после того покушения. У меня с братом отношения... не самые хорошие, но отца мы любим оба.

– Все меняется в окружающем нас мире. И изменения происходят не сами собой, а в зависимости от тех либо иных обстоятельств. Однако! До моих людей в России дошли даже не слухи, а заслуживающая внимания информация, что Константин Николаевич сблизился не столько даже с цесаревичем, сколько со стоящим за его спиной Горчаковым. Либерал либерала не обидит, это сразу понятно, но вот до каких пределов дошло общение сих двух более чем значимых в политике Российской империи людей?

– Я не слышал о сближении дяди с Горчаковым.

Действительно не слышал. Признаться, мне об их контактах также не докладывали, помимо вроде как обычных, в рамках общесветской жизни, но вместе с тем я не врал. «Заслуживающая внимания информация» – это прежде всего мои собственные знания о той ещё, базовой ветви истории вкупе с умением анализировать и экстраполировать текущую ситуацию на несколько шагов вперёд в том или ином направлении. Реально ведь брат нынешнего императора является, помимо цесаревича, чуть ли не самым ярким и известным представителем либерального течения. Причём ничего его не берёт, даже будучи чуть было не пристреленным одним из польских бунтовщиков. Ничему-то великий князь Константин не научился. Воистину некоторым хоть кол на голове теши, хоть под хохлому расписывай – не поймут-с и всё тут.

– Если оно состоялось, Владимир, то ваш дядя не мог пусть косвенно, но не затронуть в сегодняшней беседе некие... либеральные мотивы, причём с конкретным прицелом на будущее. Или, если пока проявил особую осторожность, затронет в один из следующих дней. И сомневаюсь, что мои подозрения избыточны. Особенно если... – небольшая пауза, оценка выражения лица императора. – Хм, а он действительно что-то такое уже поднимал как тему для разговора. Более того, это самое «что-то» вам не слишком понравилось.

– Дядя жаловался на то, что мы скоро сделаем из Нью-Йорка не только важный порт и финансовый центр, но и живодёрню, на которую вместо старых кляч таскают бывших правителей пусть не самых лучших, но государств. И он сомневается, что Дому Романовых нужна такая слава. Всему Дому, так как если Гаити – это дело Американской империи, то бывший правитель Кокандского ханства Алимкул Хасанбий-угли связан с Россией, а значит, с моим отцом и...

– И его наследником Николаем. Так?

– Так! – стиснув зубы, процедил Владимир, скушавший очередную дозу подозрительности в отношении кой-кого из своих родственников. – Ты иногда бываешь чересчур проницательным, Виктор.

– Только иногда? Эх, значит, придётся вновь приналечь на самосовершенствование. Министр тайной полиции должен быть предельно проницательным всегда.

– А ещё не всегда понимаю, когда ты серьёзен, когда иронизируешь.

– Зачастую совмещаю одно с другим, Владимир. Так и жить интереснее, и для дела полезнее, и впечатление создаётся подобающее. Проверено годами.

Отброшенный в сторону очередной окурок. Уже третью папиросу подряд сжигает. Многовато, как по мне, но я императору не отсутствующий «минздрав». Упс, а ведь надо озаботиться расширением министерств и в этом направлении. Однозначно надо!

Что до этих так называемых претензий – лично меня они только забавляли. Ну да, в скором времени Алимкула Хасанбий-угли должны были переправить в Нью-Йорк, где и состоится очередной международный трибунал. Показательный такой, с подобающим освещением в прессе. Только на сей раз основой обвинений будет не тотальная резня белого населения на своей и прилегающих территориях, а нечто иное. Что именно? Многолетние, а точнее сказать многодесятилетние и даже многовековые массовые похищения людей на сопредельных территориях с целью обращения их в рабство. Нужно было создать лишь один прецедент, чтобы в дальнейшем по схожим поводам наводить страх иудейский на прочих, подобных этому кокандцу, коих хватало в разных уголках земного шара.

Только это? Разумеется, нет. Уже успевший многократно обгадиться со страха Алимкул раскололся от головы до жопы, охотно сдавая всех тех, кто помогал ему держаться у власти. А это были советники и субсидии откуда? Верно, в том числе и от британцев. Более того, он называл имена, много имён. Не только он один, но и ещё с десяток пленников менее значимых, но коих можно и нужно было использовать в качестве «массовки», подтверждающей показания основного обвиняемого в стремлении хоть частично облегчить собственную участь.

Зачем планировалось впутать в это британских эмиссаров? Да чтобы запросить у Лондона подтверждение или опровержение. Самое забавное, что нашу сторону устроят оба варианта. Подтвердят и сделают рожу кирпичом, что это всё нормально – изрядно изгадят свою репутацию на международной арене, особенно в ситуации, когда сравнивать будут с проводимой нами политикой. Опровергнут, обвинив Алимкула в клевете, или и вовсе попытаются представить эмиссаров проявившими частную инициативу? Так я в последнем случае не побрезгую отдать приказ тщательно и вдумчиво уничтожить репутацию всех тех британцев, кто замарался в пособничестве «азиату-дикарю – торговцу цивилизованными европейцами». Данный факт, в свою очередь, вызовет возмущение конкретных личностей, а также всех их родных, друзей и прочих приятелей. Дескать, они во славу империи, а от них прямо взяли и отказались. Организовать интервью с праведно возмущенными британцами – это дело техники. Куда ни кинь – для наших планов одна сплошная выгодна.

Меж тем Владимир, продолжающий дымить не хуже паровоза, начал чуть ли не пересказывать то, о чём говорил с ним «дядя Константин». Видимо, его таки да зацепила возможная связь великого князя с Горчаковым, да и с братом-цесаревичем восстанавливать отношения при текущем раскладе император не шибко хотел. Более того, «брат Саша» на русском троне ему казался куда как более симпатичным... в далёком будущем, разумеется. Ай как хорошо ситуация складывается! Мне только и оставалось, что слушать, не мешать, да время от времени вставлять несколько то уточняющих, то одобряющих слов. А ещё надеяться на успешные действия сестрёнки в Санкт-Петербурге. Хм, может, и в иных российских городах, тут уж по ситуации видно будет. Мария меня точно не разочарует, готов чем угодно поклясться.

Интерлюдия

Май 1865 г., Африка, Наталь

Опасность, высокий риск, но в случае успеха – то самое, ради чего стоило рисковать. Расширение Наталя, молчание губернатора Капской колонии Палмера и, разумеется, никакого триумфального возвращения Джорджа Грея. Сэр Генри Эрнест Гаскойн Бульвер, лейтенант-губернатор Наталя, убеждал сам себя, но никак не мог решиться сделать последний шаг – отдать приказ Лайонелу Палмеру, тем самым запустив цепь событий, что должна была привести к столь желаемому результату.

Сам же Палмер, сидючи в кресле со стаканом виски и смотрящий на прохаживающегося взад-вперёд главного человека во всём Натале, лишь едва заметно улыбался. Не снисходительно, не весело... скорее слегка загадочно. Генри Бульвер уже успел привыкнуть к особенностям своего помощника по самым разным, но непременно важным делам. Вот и сейчас воспринимал его как неотъемлемую часть кабинета. Хотя нет, если он сейчас отдаст приказ, то Лайонел на некоторое время исчезнет. Такие дела мало кому можно доверить, и уж точно не стоит оставлять без тщательного присмотра.

Что за дела? Одним махом разрубить местный «гордиев узел», в котором сплелись интересы Британии и Американской империи, бурских республик и зулусов, лично его и президента Трансвааля Преториуса, иных важных и не очень персон. Иными словами, поставить жирную точку в окончании войны между Трансваалем и Зулулендом. Такую точку, которая будет устраивать всех... кроме зулусов, но кому есть дело до дикарей? Правильно, ни-ко-му.

Зулусы не просто проиграли всё возможное, они ещё сделали это и быстро, и совершенно позорно, несмотря на то что было в них вложено. Устроенная бурами очередная «Кровавая река», пусть и без реки поблизости, затем их движение на так называемую столицу зулусов, Булавайо. Успешное, как и предшествующая большая бойня, оно сопровождалось множеством мелких уколов по остаткам того, что эти дикари считали государством. Основное ядро, а из него словно выстреливались малые отряды, быстро перемещающиеся, уничтожающие любое мало-мальски большое скопление зулусов из многозарядных винтовок и пулемётов. И грамотно выстроенное снабжение, не дающее войскам Трансвааля испытать нехватку любого из припасов, необходимого для ведения войны. И крепкая связь между Трансваалем и Форт-Тейлором, этим морским портом близ португальского Лоренцу-Маркиша. По устроенному американцами коридору и шли грузы, да и так называемые «добровольцы», а на деле лишь формально вышедшие в отставку головорезы, прошедшие очень серьёзную войну и много чего умевшие.

Лейтенант-губернатор поневоле поморщился, вспоминая, сколько подобных «добровольцев» прибыло в Трансвааль за последние месяцы. Счёт уже давно шёл не на сотни, а на тысячи. Обстрелянные, вооружённые до зубов, готовые драться даже с серьёзным противником. Не говоря о том, чтобы гонять негров по саваннам.

Стоило ли удивляться, что за прошедшие несколько месяцев от Зулуленда как сколько-нибудь организованной даже по здешним меркам силы ничего не осталось? Всё верно, удивляться не стоило. Равно как и тому, что его правители, Мпанде и Кечвайо, завывали во весь голос, всеми силами желая получить хоть какое-то покровительство, позволившее бы им сохранить за собой власть. Не прежнюю, но хоть какую-то. К кому были обращены тоскливые завывания? Понятно, что не в сторону буров и стоящих за их спинами американцам. Единственная сила, что могла спасти зулусов, находилась тут, на землях британской короны. Капская колония и его Наталь, а больше и никто. Вот потому Генри Бульверу и нужно было предварительно договориться с капским губернатором Баркли о согласованных действиях. Он и озаботился. Договорился, воздействуя на страх последнего перед возвращением «на коне» губернатора прежнего, Джорджа Грея с его идеями преобразования большей части южноафриканских земель в единое федеральное государство, полноценный доминион с вице-королём во главе.

Сэр Генри Баркли обещал главное – не мешать. Не просто так, а в обмен на часть того, что удастся получить по итогам задуманной Бульвером интриги. Интриги тайной, даже общее представление о которой имели немногие. А уж всю картину, помимо самого лейтенант-губернатора, представлял только верный порученец Лайонел Палмер и ещё несколько человек. Не британцев, а совсем даже наоборот, их недавних, но ставших чуть ли не основными противников.

Да, Генри Бульвер, получивший дельные уроки политического искусства от своего дядюшки, сэра Бульвер-Литтона, посланника в Американской империи ещё с момента бытия той всего лишь Конфедеративными Штатами Америки, рискнул. Он нарушил все писаные и неписаные правила, связавшись в обход Лондона пускай не с Ричмондом прямо, но с представителями американцев тут, в Южной Африке.

Что за представители? Официальный посол Американской империи в Трансваале Уэйд Хэмптон Четвёртый и посол же, но ни разу не официальный, больше отвечающий за дела иные, зачастую весьма неоднозначные – бывший наёмник, а потом человек для особых поручений при Викторе Станиче – Стэнли О’Галлахан. Генри Бульвер хорошо изучал предоставленные из дядюшкиного архива документы, а потому знал, какую роль О’Галлахан и ему подобные сыграли в нью-йоркском восстании, да и в иных местах и событиях их участие было почти что очевидным, хотя и не доказанным.

Предательство интересов Британии? Подобное обвинение могло прозвучать. Могло бы, будь лейтенант-губернатор Наталя в достаточной мере наивным, чтобы делиться своими планами с кем-либо, помимо полностью доверенных и зависящих от него людей, таковых же было... Мало их было и, разумеется, губернатор Капской колонии в это число не входил. И знал самую малость. Но малость такую, которая, удайся замыслы Генри Бульвера, просто не смог бы уже отойти в сторону. Правителю Наталя повезло, что Генри Баркли был так себе фигурой, отнюдь не масштаба Джорджа Грея и ему подобных. Более проницательный человек сумел бы если и не раскусить проворачиваемую интригу, то хотя бы заподозрить что-то неправильное. Другой, но не Баркли.

– Инкоси зулусов должны умереть, – процедил Бульвер, зная, что слышит его сейчас только Палмер. – Оба, непременно.

– Они уже едут сюда, в Дурбан, сэр Генри, – хмыкнул Лайонел Палмер, зная, что все слова сейчас уже так, пустое сотрясение воздуха. Решения приняты и нарушать свои планы хозяин пока что всего лишь маленького Наталя не намеревается. А приказ, который должен был прозвучать... он обязательно прозвучит. – Скоро встретятся с нашим отрядом, который должен будет сопроводить таких важных сейчас гостей к вам. А от вас, как они думают, и к губернатору Капской колонии. Только Баркли их точно не дождётся, и вы не желаете видеть их. Кроме как уже мёртвыми.

– Трагически погибшими в результате случайного нападения буров, Лайонел! Это важно.

– Весь мир – театр, – отплюнулся очередной порцией яда порученец. – О’Галлахан сумеет устроить правильное представление. Ему нужно знать лишь место и приблизительное время. Отдайте приказ, и всё начнётся.

– Начнётся?

– И продолжится так, как вы того хотите.

– Да, я так хочу. Вот время, вот место, – лейтенант-губернатор подвинул в сторону порученца небольшой клочок бумаги. – И предупреди этого американского головореза, чтобы не было никаких подозрительных моментов. Или не осталось вообще никого, кто мог бы сказать что-либо подозрительное. Париж стоит мессы, а Зулуленд небольшой жертвы.

– Часть Зулуленда, сэр Генри.

– Помню, – отмахнулся тот. – Начинай, Лайонел. Не буду говорить тебе, как нужно делать то, что ты делать умеешь.

Короткий кивок в знак согласия, и вот уже Палмер встаёт и идёт к выходу из кабинета, не утруждая себя лишними словами. Человек, владеющий словом, но не нуждающийся в их излишнем количестве тогда, когда необходимо действовать.

Звук закрывшейся двери как бы окончательно разделил время на «до» и «после». Генри Бульвер понимал, что эта граница может вознести его вверх, а может и обрушить если не на самое дно, то очень близко. Ведь он, что ни говори, решился на проведение собственной политики, которая вполне могла войти в противоречие с пожеланиями не только Лондона, но и лично Её Величества королевы Виктории. Только и упустить шанс он не мог, просто не простил бы себе такого.

Что давала смерть Мпанде и Кечвайо? Окончательную утрату управления Зулулендом, раскол этого вроде как цельного, пусть и дикарского, государства, на множество малых территорий, управляемых мелкими племенными царьками. Если в другое время кого-то из сыновей Кечвайо или иного родственника и могли посадить на трон как малозависимую или там номинальную фигуру, то сейчас вряд ли. Буры Трансвааля и особенно их заокеанские советники хорошо знали своё дело, нанося удары не только по военной силе, но и по духу своих врагов. Точнее сказать, они выжигали этот самый дух до состояния невесомого пепла, вбивали в сами души бесконечный страх перед «белыми демонами», уничтожали саму мысль о сопротивлении, неплохо зная особенности не то зулусов, не то всех дикарей в целом. Ну да, конечно. Американцы с их давним опытом держания в узде негров. Они ведь и от держания тех в рабстве отказались не из-за какого-то там просвещённого гуманизма, не под давлением извне. Просто сочли, что от негров на территории тогда ещё Конфедерации проблем гораздо больше, чем пользы. Вот и избавились от них, но с выгодой, банально продав их побежденным своим противникам, да за хорошую цену. И отказы со стороны Вашингтона тогда просто не принимались. Верно говорили древние: «Горе побеждённым!»

Получалось, что буры действительно могли использовать смерть инкоси в собственных целях, не дав Зулуленду вновь собраться в единое целое. И сам президент Трансвааля, получивший поддержку деньгами, товарами, «добровольцами» в большом количестве, мог с достаточной уверенностью смотреть в будущее, а ещё привлекать в страну не просто переселенцев, но тех, кто отвечал представлениям буров о близких им по духу людям. Это в довольно бедную, лишённую промышленности, выхода к морю и без просматриваемых перспектив республику мало кто был готов перебраться. Иное дело в обновляемый Трансвааль, поддерживаемый молодой, но богатой и хищной Американской империей. Люди умеют видеть выгоду для себя самих. Может, часто не понимают, что именно приводит их к тому или иному решению, но вот принять его...

А что взамен? На самом деле, не так уж и много потребовали не то буры, не то – что гораздо вероятнее – стоящие за их спиной американцы. Часть того самого Зулуленда, ещё несколько небольших кусков от бывших земель гриква и иных дикарских и полудикарских племён. Это не представляло сложности, потому как ну какая ценность в этих участках земли? Сам Генри Бульвер её не мог рассмотреть, хотя допускал, что у американцев есть на неё какие-то планы. Можно было бы тянуть время, чтобы успеть как следует исследовать столь интересные второй договаривающейся стороне участки, однако... Время играло отнюдь не на стороне лейтенант-губернатора Наталя. Причина? Если буры и их союзники ещё пару-тройку месяцев продолжат добивать зулусов – тогда весь Зулуленд окажется под их властью и без каких-то там договоров с представителями Британии. И вот тогда в Лондоне начнут действовать, отправив сюда, в Южную Африку, полномочного представителя, имеющего право приказывать и ему, и губернатору Капской колонии. Подобное Бульвер допустить не мог, не хотел и не собирался.

Выгодная позиция для переговоров. К огромному сожалению, она была не у него. Оставалось улыбаться, идти на некоторые уступки, но вместе с тем не допускать слишком уж выгодных для буров условий. К примеру, отказа от влияния на Оранжевую республику, президент которой, Йоханнес Бранд, являлся договороспособным человеком и не имел желания становиться радикальным противником Британии. Чего уж говорить, если вспомнить, что он и родился в Кейптауне, и учился в Великобритании, да и потом вернулся в родной город, где работал адвокатом в Верховном суде вплоть до позапрошлого года. С такой историей жизни, многочисленными связями и стойкими республиканскими идеалами к нему можно и нужно было найти подход. Собственно, подход этот уже нашёлся – через масонские ложи, членом одной из которых, довольно влиятельной, Бранд с давних пор состоял – и велись пускай тайные, осторожные, находящиеся на начальном этапе, но переговоры. Имея такие возможности, Генри Бульвер ни за что не собирался отказываться от возможности влиять на Оранжевую. Вот и не отказался, хотя взамен пришлось немного уступить по зулусским территориям. Особо сильно лейтенант-губернатор не огорчался, считая сделку не самой выгодной из возможных, но и не столь плохой, с которой всё равно готов был бы согласиться.

Несколько дней и... Вера в таланты Лайонела Палмера, воинские умения буров и их американских друзей, а также в собственную способность планировать поддерживала Генри Бульвера. Ждать оставалось совсем немного. Ждать такого выигрыша, о котором он ещё пару лет назад и думать бы не осмелился. Сперва захватить большую часть Зулуленда, придавив мелких зулусских царьков, оставшихся без железной руки инкоси. Затем год-два на начальное переваривание, а уж затем придет время и тому проекту, о котором так пёкся сэр Джордж Грей. Проект-то хороший и в его изначальном варианте Бульвера не устраивало единственное – личность того, кто может стать вице-королём Южной Африки. Грей мог стать опасным конкурентом. А вот Генри Баркли... Это даже не смешно. Зато сам Генри Бульвер осторожно, но улыбался, рассчитывая на будущее в ярких и несомненно мажорных тонах.

* * *

Стэнли О’Галлахан знал свои как сильные, так и слабые стороны. Оттого и не пытался лезть туда, в чём понимал плохо либо не понимал вообще. Это ещё в старые времена бытия ганфайтером позволяло ему оставаться в живых, да и потом, после своего неожиданного взлёта не исчезло. Нью-Йорк, граница с Мексикой, Гаити, теперь вот Трансвааль. Опытный наёмник и головорез слишком привык выживать в самых опасных ситуациях, находя среди множества возможных путей тот или те немногие, которые не вели к смерти. Вот и теперь он не собирался изменять своей давней привычке.

Хочет лейтенант-губернатор Наталя договориться со своими вроде как противниками об уничтожении зулусских правителей, отца и сына? Хорошо. Желает сделать это чужими, то есть как бы бурскими, руками? Тоже невелика сложность. По существу же это не более, чем обычная засада на дороге. Только людей больше как со стороны нападающих, так и со стороны тех, кого нужно уничтожить. Опыт ганфайтера и налётчика в этом только в помощь.

Сами переговоры доверенного человека Генри Бульвера велись не с ним, а с Уэйдом Хэмптоном Четвёртым. О’Галлахан даже не собирался лезть в дела именно дипломатические, где первым делом требовалось умение не давить на переговорщика, а уступать в одном, чтобы выиграть в другом. Не лез, но присутствовал. Смотрел, слушал, иногда тихим голосом кое-что рекомендовал. Его пока ещё молодой и местами излишне азартный товарищ, с которым они успели и под огнём побывать, вновь показал себя умеющим слушать. Не всегда соглашаться с услышанным, но и не отметать в сторону опыт человека, повидавшего не в пример больше.

Хэмптон как посол Американской империи. О’Галлахан как советник по не самым приглядным делам. Неудивительно, что оба они знали всю суть той игры, которую вёл в Трансваале Виктор Станич. Золото и алмазы, алмазы и золото! А также удобный путь для их вывоза отсюда. Именно ставка на эти два драгоценных ресурса оправдала бы любые, даже самые большие вложения в буров. Концессии на разработку недр, многочисленные выдаваемые Трансваалю кредиты на довольно выгодных условиях. Начавшиеся поставки уже не только и не столько оружия, сколько станков, иного оборудования, в том числе для золотодобычи. И знание, где именно искать драгоценный металл и ещё более драгоценные кристаллы. Откуда знание? Все уже привыкли к тому, что семейство Станичей очень скрытное, но их знания редко когда оказываются обманом. Почти никогда не оказываются. Золото Аляски, нефть Техаса и иных мест, другие вроде как неожиданные, зато оправдывающие себя сведения.

Сейчас случилось то же самое. Только не выкуп земель у Компании Гудзонова залива, а торг с доверенным лицом лейтенант-губернатора Наталя, желающего подмять под себя большую и лучшую – как он думал – часть зулусских земель, тем самым став более важным и значимым лицом. Стэнли не завидовал тому, что начнётся с момента, когда сэр Генри Бульвер поймёт, какие именно сокровища он уступил в неофициальном, но договоре с геополитическими противниками Великобритании. А ведь подсказка-то была, виднелась в не столь и далёком прошлом. Требовалось всего лишь внимательно изучать историю дипломатии Конфедерации и затем Американской империи. И тщательно изучать, с пониманием. Если же не смог изучить и сделать должные выводы – тогда, как говорил Станич: «Сам себе северный олень, с раскидистыми рогами и заместившимся утолщённой лобной костью мозгом». Нынешний министр тайной полиции вообще любил так вот выражаться, одновременно мудрёно и в то же время ярко.

Договорённости были достигнуты. Уэйд Хэмптон оказался ими доволен. Оставалось немногое – уничтожить обоих зулусских инкоси и отряд сопровождения. Разумеется, время и место хозяин Наталя должен был сообщить через доверенных людей, но ждать что Хэмптон, что О’Галлахан умели. Не любили, разумеется, но умели сдерживать порывы души.

Дождались. Сперва предварительного согласия, после которого отряд О’Галлахана – буров поменьше, головорезов из числа «диких» побольше – из Претории двинулся ближе к Наталю, дабы не требовалось изматывать людей и лошадей длинными переходами, когда станут известны место и время перехвата. Новые известия, теперь уже однозначно и чётко дающие сведения о пути и численности противника.

Мпанде и Кечвайо в окружении двух сотен воинов-зулусов из числа тех, кому инкоси ещё могли верить и кого не настигли бурские или американские пули. Полсотни британцев из числа войск колонии Наталь, исполняющие приказ своего лейтенант-губернатора и не знающие, даже не подозревающие о том, что их по существу списали как сопутствующие убытки. Ох и не зря порученец Генри Бульвера, капитан в отставке Лайонел Палмер намекнул, что пославший его совсем не будет расстроен, если из числа попавших в засаду не уйдёт вообще никто.

Что думал об этом сам О’Галлахан? Ему было всё равно, он готов был прикончить хоть только негров, хоть всех сразу, вместе с англичанами. Первые вызывали у ганфайтера исключительно брезгливость, вторых ему, как ирландцу, тоже любить было не за что. Однако проводимая империей политика требовала иного подхода, что в очередной раз подтвердил Уэйд Хэмптон. Не просто собственным мнением, а мнением старшего не по возрасту, но по положению посланника в Трансваале.

– Особенно беспокоиться за здоровье британцев не стоит, – заявил он тогда, обращаясь к Стэнли. – Но и стремиться их убить будет неправильным. Лучше всего окажется, если сперва перестреляете обе главные цели и часть их охраны, а затем предложите британским солдатам уйти. Вряд ли они захотят умереть, но дать этим ниггерам шанс на жизнь. Но если найдутся упрямцы... Это уже не наши проблемы, Стэнли.

– Политика!

– Она, – согласился сын калифорнийского губернатора. – Живые англичане и мёртвые негры. Это покажет, что мы готовы говорить с одними и не собираемся иметь ничего общего с теми, кто этого не достоин. И выставим политику королевы Виктории в дурном свете. Она не захочет или уже не сможет отказаться от заигрывания с дикарями. Ничему их прошлое не учит!

– Прошлое?

– Индийские сипаи с их восстанием и другие, не такие известные. А они продолжают носиться с «воспитанием» и вооружением дикарей и не совсем дикарей. Как дурак, нашедший страз и пытающийся продать как настоящий драгоценный камень. И очень обижающийся, когда покупать не хотят.

О’Галлашан глупцом не был, потому понимал суть сказанного. Соглашался далеко не со всем, но осознавал, что не его это уровень – политика государственного масштаба. Он привык исполнять заказы... то есть теперь уже поручения, да. Зато исполнять умел хорошо, порой даже с фантазией. Вот как сейчас.

Сейчас, да. Зная даже не примерный, а точный маршрут. Имея сведения о времени, когда зулусско-британский отряд выдвинется из одного места и где примерно остановится на ночлег. Сложно было бы не суметь устроить засаду. Хотя даже не столько засаду, сколько ночное нападение на разбитый лагерь. Почти утреннее нападение, когда караульные с трудом сохраняют внимание, а предрассветная серость не препятствует нормальному прицеливанию.

– Ваши люди очень незаметно передвигаются, – отметил Питер Хофмайер, командир над входящими в отряд бурами. – Им словно сам сатана помогает. И сами они, некоторые точно, как черти из ада.

– Индейцы, – пожал плечами О’Галлахан. – Да и другие уже мало чем им уступают. Не все, а только у кого талант обнаружился.

Бур только перекрестился, пробормотал молитву да сплюнул на землю, явно не будучи в восторге от таких вот союзников. Обращать на это внимание бывший ганфайтер не собирался. Знакомо, привычно, но по большому счёту безвредно. Любить тех же чероки, чикасо и прочих семинолов буров никто заставлять не собрался. Ну а привычка некоторых индейцев сохранять у себя на лицах боевую и довольно пугающую порой раскраску... У всех свои особенности. У них вот такие.

Что нужно для того, чтобы посеять панику и предоставить окружающим лагерь стрелкам возможность отстреливать нужные цели, как на птичьей охоте? Существовали разные способы, но О’Галлахан предпочитал использовать те, которые тут точно не ожидали. Магниевые бомбы, что при взрыве не должны были никого убивать, зато давали ярчайшую вспышку, способную ослепить на некоторое время. Воздействие ожидалось сильное даже на более чем цивилизованных британцев, чего уж говорить про тёмных и суеверных зулусов.

Часовые? А не было уже немалого числа часовых. Часть была прирезана «дикими», другая часть получила свою порцию эфира из прижатой к лицу тряпки. И никакого шума, ничего незапланированного. Видимо, не ожидал никто подобного, таких умелых и столь неощущаемых до последнего мгновения «теней».

Стэнли быстро взглянул на часы. Меньше минуты осталось до того мгновения, когда должны были быть брошены магниевые бомбы в немалом количестве. Считаные секунды и... Яркие вспышки, на которые он и смотреть не собирался, понимая, что в глазах после такого долго ещё солнечные зайчики мельтешить станут. Было дело, попал раза два на учениях под подобное – до сих пор иначе как словами непристойными не вспоминалось.

Суета, начавшаяся стрельба куда-то не пойми куда, многоголосые вопли и бегущие во все стороны негры в священном ужасе. И редкие, зато меткие выстрелы из винтовок, часть из которых были ещё и с оптическим прицелом. Можно было не сомневаться – в этот день смерть соберёт свою жатву, но жатву выборочную, ведь пули щадили британцев. Впрочем... Некоторые получали по пуле в руку или там ногу. Раненые в большом числе заставляют отвлекаться на себя, окончательно подрывают боевой дух и заставляют как следует задуматься при поступающем предложении договориться по-хорошему.

– Два особо разукрашенных негра. Похоже, что наши цели, – произнёс оказавшийся радом Фрэнк Холтон, один из офицеров «диких», тут всего лишь один из «добровольцев де-юре, но такой же офицер де-факто. – Обоим головы прострелили, точно не воскреснут.

– Много осталось? Было сотни две, информаторы не соврали. Теперь меньше одной сотни и всё уменьшаются. Мечутся, как перепуганные куры.

– Стреляют.

– Стреляют британцы, – возразил Холтон бывшему ганфайтеру. – У них-то первое замешательство прошло, хотя целиться после наших бомб нормально ещё долго не смогут.

– Пора поговорить. Рупор пусть передадут.

Рупор. По сути жестяной конус, позволяющий хоть немного усилить собственный голос, тут же обнаружился. Ну а сам ганфайтер в отставке приготовился как следует понадрывать глотку, в попытках донести до без малого полусотни британских солдат простую истину о том, что лучше остаться живыми и относительно здоровыми, нежели помирать в попытках защитить каких-то голозадых дикарей.

Переговоры, если их вообще можно было так назвать, продолжались не минуту и не две, а гораздо дольше. Выстрелы опять же порой звучали, только поражали они отнюдь не британцев, а оставшихся зулусов, что, как вспугнутые тараканы, пытались разбежаться в разные стороны. Только вот никак у них это не получалось, трупы бегать не могут, а их воскрешение из мёртвых разве что в сказках и некоторых священных книгах описано.

О’Галлахан не удивился, когда спустя минут этак десять – что стоило ему чуть ли не сорванного голоса – командующий британцами офицер, капитан Гарольд Лэнгли, всё же решился... Нет, не сразу выдать на расправу остатки зулусов, но хотя бы провести нормальные переговоры. То есть не на расстоянии, а подойдя к своим противникам в сопровождении одного из своих солдат.

Вид у капитана Лэнгли бы довольно потрёпанным. Лицо периодически дергалось, он слишком часто моргал... Сомнительно, что офицер раньше страдал всем этим. А вот последствия случившегося поблизости взрыва магниевой бомбы – это да, это вероятно. С другой стороны, бритт мог сказать «спасибо» уже за то, что для них выделили не смертельные бомбы, а вот такие, выводящие из строя, но лишь временно.

– Вы должны понимать, капитан. Мы можем перестрелять ваших солдат и при этом не понесём особых потерь, – в очередной раз, пускай иными словами, доносил О’Галлахан простую истину до британца. – Но зачем нам убивать вас и терять своих, если всё необходимое – это убедиться, что Мпанде с Кечвайо мертвы, да их сопровождающие из числа сколь-либо важных также больше не доставят неприятностей Трансваалю.

– Я получил приказ, мистер О’Галлахан, мистер Хофмайер, – цедил сквозь зубы Лэнгли, хотя во взгляде и явственно читалось понимание безнадёжности ситуации.

Хотя... Наверняка то, на что он рассчитывал – тянуть время. Вдруг случится чудо и поблизости окажется достаточно большой отряд колониальных войск. Пустые надежды! Лейтенант-губернатор Наталя ни за что не позволил бы рухнуть собственным замыслам из-за подобного рода накладки.

– Приказ, который невозможно исполнить, капитан, – давил на больную мозоль американец. – Вы способны лишь умереть, пытаясь его исполнить. В других случаях это было бы даже правильно. Честь мундира и доброе имя рода бывают гораздо дороже. Но здесь... Но сейчас! Ради кого умирать собрались? Ради зулусов? И если вы на это готовы, то как насчёт ваших солдат, сержантов, лейтенанта?

– Мы можем постараться задержать вашу...

– Банду? – саркастически хмыкнул тот, кто раньше действительно промышлял, помимо прочего, грабежами на большой дороге. – Нет, бандой нас назвать вы не сможете. Трансвааль официально воюет с Зулулендом, тут отнюдь не земли британской колонии Наталь, хотя они и рядом. Вы же, капитан, оказались сопровождающим врагов Трансвааля, а значит, мы по всем правилам можем... Да всё можем и никто из умных людей нас ни в чём не обвинит.

– Ваш отряд!

– Так звучит лучше и верно. Наш отряд справится с остатками сопротивления совсем скоро. Вам просто не успеют прийти на помощь. Вот, посмотрите на готовые открыть огонь пулемёты. Четыре пулемёта способны изрешетить тут всех. Мы просто не хотим, чтобы рядом лежали тела местных дикарей и европейцев, если этого можно избежать. Жест доброй воли, гуманизм, милосердие... Да называйте как хотите! Мы не требуем даже благодарности.

– Тогда зачем?

– Мы воюем по своим правилам, капитан Лэнгли. А для джентльмена если есть возможность не замарать душу чем-то неприятным, то это стоит некоторых усилий. Их мы сейчас и прикладываем, пытаясь втолковать вам, что ваша смерть будет бессмысленной, а вот жизнь окажется... правильным выбором.

Стэнли упорно, с полной уверенностью в своих словах додавливал капитана Лэнгли. Очень уж удачная позиция для переговоров была у него и чересчур зыбкая у британца. Умирать ради не пойми кого и чего, с одной стороны, и возможность вырваться из смертельной ловушки – с другой. Понятно, что капитан уже и сам начинал искать тот путь, который не просто позволял бы выжить, но и мог смягчить те неприятности, которые наверняка обрушатся на него в ближайшем будущем.

– Если мы уйдём, сдав оружие...

– Оружие при вас. Да всё при вас! Можете даже тела этих зулусских царьков с собой взять, если не боитесь, что они по дороге вонять начнут. Нам достаточно того, что их не стало, что мы убедились в смерти тех, кто доставлял Трансваалю слишком много неприятностей. Решайтесь же, капитан, а то пулемётные расчёты могут начать нервничать.

Всё. По тяжёлому вздоху и опустившемуся вниз взгляду Лэнгли стало понятно – британец сдался, готов был принять выдвинутые ему условия, к слову, очень выгодные по любым представлениям. Что же до оставшихся зулусов... Их и так осталось совсем немного, потому как особо меткие стрелки так и продолжали при появлении особо черномазой цели упражняться в высокохудожественной стрельбе.

Итог впечатлял. Оказалось, как Мпанде, так и Кечвайо, уже были застрелены. Первый чуть ли не в самом начала обстрела – один из особо изукрашенных негров – второй совсем недавно, как раз во время переговоров, попытался было улизнуть под прикрытием десятка воинов-охранников, что не просто из одного племени, но ещё и какими-никакими родственными узами связанными. Только далеко не убежал и, по выражению того же Станича, «так и умер на бегу, сильно уставшим».

Добив остатки зулусов, британцам оказать помощь раненым и убраться восвояси не мешали. К слову сказать, те вовсе не собирались тащить с собой зулусские трупы. О’Галлахан, что логично, тоже этого делать не намеревался, а вот содрать разного рода регалии правителей и вообще все, могущее оказаться полезным – это совсем другое дело. Ценность-то не финансовая, а символическая. Далеко не всякая война оканчивается даже не пленением, а уничтожением правителей противника. Однако война Трансвааля с Зулулендом, судя по всему, закончилась по факту именно в этот день. Все последующее – это уже установление контроля над территориями, которые Трансвааль должен будет занять. Что до тех, которые хочет подобрать под себя лейтенант-губернатор Наталя – тут уже его личные проблемы. Буров они если и будут волновать, то лишь косвенным образом. Очень-очень косвенным!

Глава 5

Июнь 1865 г., Российская империя, Санкт-Петербург

Санкт-Петербург, он же Северная Пальмира, действительно был величественным, прекрасным и уникальным городом. Достойная столица великой империи, а ещё место, раз побывав в котором, неизменно захочешь туда вернуться. Дворцы и мосты, набережные и статуи, театры и музеи. В граде на Неве хватало всего, тут даже искать особенно не требовалось. Особенно если ты пускай и не родилась в России, но в достаточной мере владеешь русским языком и понимаешь тот самый великоросский дух.

Мария Станич понимала, да и брат много чего порассказал. Порой такого, от чего она до сих пор пребывала в неслабом изумлении. Как... ну вот как Вик смог узнать столь многое, никогда в жизни не побывав тут и вообще в России? Загадка, которую многие списывали на врождённые и развитые таланты, но вот сама Мария не была готова удовольствоваться столь простым, напрашивающимся и не факт что верным ответом. Спрашивать брата напрямую? Утопит в словах, которые никоим образом не будут ложными, но вместе с тем и нужной ей правдой не окажутся. О, теперешний министр тайной полиции и по факту серый кардинал империи знал толк в софистике, иезуитских приёмах и в прочих полезных в жизни политика вещах. Да и она сама знала, от него во многом и переняла.

Как бы то ни было, а в русской столице ей понравилось. Работа, конечно, работой, но и досуг здесь был. Ричмонду до такого ещё многое предстоит даже не столько перенять, сколько научиться должному размаху и умению устраивать балы, приёмы, театральные... Э, нет! С театральными представлениями как раз тут было не то что хуже, скорее не столь раскованно и смело. Марии Станич было с чем сравнить.

Только не отдыхом единым и не очаровательной атмосферой Петербурга. Дел не то что хватало, девушка в них просто тонула. Помощь со стороны посольства? О, она, разумеется, была, в том числе и особенно от посла Фридриха фон Шоллена. Будучи назначенным спустя несколько месяцев после установления дипломатических отношений между странами, он за довольно короткое время сумел и грамотно представить как себя, как и государство, им представляемое. Обзавёлся связями, упирая когда на симпатии, когда на взаимную выгоду, а когда и на иные мотивирующие средства.

Однако всего нескольких лет всё равно недостаточно для того, чтобы заручиться достаточным числом агентов влияния, создать при дворе полноценную «американскую партию» и даже сидящий на троне Американской империи Владимир Романов не был волшебным ключом, открывающим все нужные двери. Другое дело его брат, Александр Романов. Тот самый брат, который испытывал к ней, Марии, весьма яркие чувства. Пусть и смешанные с некоторым... опасением.

Опасения опасениями, но «её милый Саша» был действительно рад прибытию в Санкт-Петербург девушки, которая много чего ему показала, многому научила, да и помогла понять кое-что важное. Например, что жизненные радости не нужно откладывать «на потом», если можно наслаждаться ими здесь, сейчас, во всей полноте. Учеником тот оказался не столько талантливым, сколько старательным. Станич поневоле улыбнулась, вспоминая и те, первые встречи, и совсем недавние, когда она появилась тут, на берегах Невы.

Саша был и приятен в общении – разном, обычном и интимном – и полезен в том, чтобы без лишних промедлений как узнать о нужных людях, так и получить возможность встретиться с теми, до кого сложно было добраться. Естественно, Мария не собиралась раскрывать своему неожиданному, но полезному и просто симпатичному любовнику истинную цель. Другое дело прикрыть истину не ложью, но слегка искажёнными мотивами, вместе с тем не произнеся ни единого слова неправды.

Ей нужно было получить информацию о «декабристах», как умерших, так и до сих пор оставшихся по эту сторону мира? Лучше всего было высказаться в разговоре, что ей требуется как следует изучить ситуацию, когда в среде аристократии могут зародиться, а затем вызреть подобные общества. А кто знает об этом лучше, чем их вдохновители, далеко не все из которых были казнены. Император Николай I в своей милости повесил лишь пятерых, в то время как ещё с десяток идеологов и пара десятков действительно опасных исполнителей отделались ссылкой на Кавказ, Сибирью или заключением в крепость.

Убедительно? Вполне. Учитывая то, что в Американской империи тайная полиция с самого начала своего создания живо и настойчиво интересовалась всем подобным. Мария же, как не просто сестра министра, но и видный деятель министерства, хорошо разбиралась в теме революций, связанных с ними тайных обществ и всем тому подобным. Потому и получила всё нужное, равно как и обещание вызвать в Санкт-Петербург интересных ей живых «декабристов». Однако же...

Кто именно интересовал Марию первым делом? Правильно, не ограниченно осведомлённые о замыслах заговорщиков исполнители, а те, кто действительно стоял во главе этого революционного движения. Пятеро из этих самых главных были повешены, ещё с десяток умерли во время ссылки или в крепости. Однако до помилования, объявленного Александром II, кое-кто дожил. Сергей Волконский, Евгений Оболенский и Сергей Трубецкой. О, эта троица играла очень важную роль. Точнее нет, не так, они были в числе тех, кто играл остальными.

Волконский. Единственный среди заговорщиков действительный генерал, по сути управляющий Южным обществом, опирающимся первым делом на Чернигов. Организатор восстания Черниговского полка опять же. И излишне упоминать, что он знал ВСЁ! Потому и был лишён чинов и дворянства, приговорён к обезглавливанию и лишь по внезапному приступу милосердия императора отделался двадцатилетней каторгой с последующей ссылкой.

Оболенский. Глава штаба, по факту командовал восставшими войсками на Сенатской площади по причине того, что решивший проявить осторожность Трубецкой туда просто не явился. Ах да, ещё один из убийц генерала Милорадовича. Опять же Марию удивляло лишь то, что князь избежал петли, отделался вечными каторжными работами, да и то срок вскорости был снижен до двадцати лет.

Ну и третий, Трубецкой. Избранный заговорщиками на пост диктатора, хотя всем было понятно – он будет фигурой больше номинальной по причине легкой управляемости. И всё равно, номинальный или нет, но лидер восстания. Этого, пожалуй, спасло от казни лишь то, что в последний момент скрылся, не явившись руководить восставшими войсками. Его и нашли на квартире австрийского посла, где он затаился, не то просто решив переждать, не то готовясь к бегству за пределы России. Пожизненная каторга, опять же сокращение оной до двадцати лет, но не это главное. Несмотря на свою нерешительность, этот «декабрист» знал не просто всё, но и в мельчайших подробностях. Умен был, этого у него не отнять. Вот с кем Мария очень хотела бы побеседовать, однако... Князь умер ещё пять лет тому назад. Более того, после амнистии был чрезвычайно замкнут, ограничивая круг своего общения родственниками и немногочисленными старыми знакомыми. Всячески избегал разговоров о «декабристском» прошлом, но сомнительно, что из-за раскаяния. Скорее он... опасался. Чего и кого? Это становилось более понятным, когда Станич смотрела на документы, касающиеся Волконского и Оболенского.

Сергей Волконский умер... три месяца тому назад. Сама смерть надзирающих за ним особо и не удивила – тут и возраст далеко за семьдесят, и паралич ног, и смерти жены, и потеря из-за этого интереса к жизни. Однако не всё было так просто. Причина? Так ведь и Евгений Оболенский умер, да к тому же спустя месяц после смерти Волконского. Опять же почтенный возраст, хотя и не переваливший за семидесятилетний рубеж; и подорванное боевым прошлым плюс пребыванием в Сибири здоровье. Разве что потери интереса к жизни отнюдь не наблюдалось.

Один случай – это случай. Два – повод насторожиться. Вот третьего подобного не наблюдалось, а значит, подозрения Марии Станич покамест не могли трансформироваться в уверенность. Хотя... Подозрительность несостоявшегося диктатора по фамилии Трубецкой, она тоже могла быть не просто так, не растревоженными нервами много перенёсшего человека, а иметь под собой реальную основу.

Вот Мария и начала копать с усиленным энтузиазмом, запросив сведения о последних годах жизни Оболенского с Волконским. Да и Трубецкого не сказать, что обошла своим вниманием. Первым делом удалось зацепиться за то, что вскоре после амнистии князь Волконский отправился... за границу, в том числе в Лондон, где давно и прочно окопались Герцен, Огарёв и прочие. Не просто так, не парой слов перемолвиться, понятное дело.

Евгений Оболенский опять же оказался связан с Герценом и его либеральствующе-революционной сворой. Сам он за границу не выбирался, видимо, из опасений, что подобное может оказаться чрезмерно подозрительным. Особенно после вояжа туда Волконского. Однако переслал Герцену воспоминания, которые тот и опубликовал в 1861 году. А уж что было кроме явно переданных воспоминаний, это жандармерии узнать, увы, так и не удалось.

Зато что сомнений не вызывало, так это преемственность революционных поколений. Сперва «декабристы», ведущие свой исток от Французской революции, взявшие оттуда немалую часть своей идеологии. Затем от их провалившегося мятежа ниточка потянулась к новому поколению, яркими и наиболее известными представителями которого являлись Герцен, Огарев, а с недавних пор и «Земля и Воля». Пусть ослабленная, с немалым числом повешенных и отправленных в крепость участников, но ещё опасная. Особенно учитывая, что часть членов организации успела бежать за границу.

Закономерность. Двое из трёх действительно значительных фигур среди оставшихся в живых до недавнего времени декабристов оказались тесно так связаны с Герценом. Третий... Трубецкой как бы был и под особым надзором, да и предельно замкнулся, явно чего-то либо кого-то опасаясь. Это раз.

Два заключалось в датах. Каких? В конце апреля 1856 года Александр Михайлович Горчаков становится министром иностранных дел. А уже в августе того же года Александр II подписывает манифест об амнистии «декабристов». Совпадение? Это вряд ли, особенно учитывая то, что Горчакову понадобилось некоторое время для того, чтобы убедить монарха в целесообразности подобного шага. Убеждения, бюрократические проволочки и в итоге получалось, что данная амнистия была одним из первых серьёзных действий нового министра на своём посту. Причём она как бы по ведомству иностранных дел и не проходила, касаясь чисто внутренней политики империи. Тогда, казалось бы, при чём тут Горчаков? По его словам и официальной великосветской версии – стремление упрочить облик России среди европейских стран. На самом же деле... Да-да, та самая близость Горчакова к декабристам, которую он вроде и не скрывал, но умело переводил в область обычной и ни разу не подозрительной симпатии к конкретным людям и некоторым – именно некоторым, а отнюдь не всем – их стремлениям. Этим он обманул очень многих, за исключением разве что императора Николая I, графа Бенкендорфа и ещё некоторых людей, не склонных доверять, перед этим как следует не проверив.

Третье же и отнюдь не самое малозначимое – отслеживание любых контактов с остатками «декабристов» пусть со стороны не самого министра иностранных дел, но хотя бы его доверенными лицами. Особенно теми из них, которые не были на виду, предпочитая укрываться «в тенях». Это устанавливалось особенно сложно, поскольку надзор за теми же Волконским и Оболенским в последние годы их жизни был так себе, без особого внимания. И посылали туда далеко не лучших представителей жандармерии, что, по мнению самой Станич, было большой ошибкой. Особенно в свете визитов князя Волконского к Герцену и прочим. Это должно было не просто насторожить, а заставить «бить в колокола». Ан нет... не поняли, не прочувствовали.

– Гнать бы их поганой метлой со службы! – проворчала Мария, отбрасывая в сторону очередную бумагу, только что изученную. – Могли бы понять ещё несколько лет назад, что это не просто так, не скучающий вояж одного и не желание где-то напечатать свои мемуары другого. И страх неудавшегося диктатора нужно было брать на заметку, а не списывать на старческую слабость ума и тяжелые последствия пребывания в Сибири.

Дзин-нь! Звук колокольчика, в который позвонила Станич, разнёсся далеко, призывая в выделенный ей рабочий кабинет одного из слуг.

– Чего угодно, госпожа? – склонился тот, ожидая приказаний.

– Скажи фон Шоллену, что я прошу его, как у него появится возможность, прийти сюда. Есть несколько вопросов.

– Слушаюсь. Не извольте беспокоиться. Всё сделаем-с.

Мария только отмахнулась. Дескать, иди уже и не тревожь воздух пустыми словами. В целом же ей нравилось не только в Санкт-Петербурге, но и в особняке фон Штоллена, являющегося посольской резиденцией. Снимать собственный дом? Не было желания возиться, находить на свою голову лишние хлопоты с наймом прислуги и прочим. Куда удобнее оказалось остановиться в доме того, кто уже успел всё это сделать. А к тому же был в достаточной мере гостеприимным человеком, неплохо знакомым по Ричмонду. Да, Фридрих бывал в столице Американской империи редко, больше наездами по понятной причине, пересекая океан лишь при необходимости срочных консультаций, неосуществимых посредством писем. Только и этого хватило для установления неплохих приятельских отношений.

Возраст же? Нет, ну а что возраст? Фон Штоллену ещё и сорока не исполнилось. Практически во всех министерствах Конфедерации, а потом и империи вверх взлетело много не просто молодых, а порой и вовсе юных дарований. Становление государства, серьёзная, жесткая война, ценой которой являлось само существование новообразованного государства – всё это весьма способствовало отсеву не только бездарей, но и сероватых посредственностей. Никакие «заслуги семьи» или «выслуга лет» не помогали, да и помочь не могли. Только собственные таланты, знания, удача, наконец. Примеров тому была масса. Из таких оказался и фон Шоллен, проявивший себя в государственном секретариате, оно же министерство иностранных дел на американский манер. Сначала просто работа в госсекретариате, затем в области установления связей в Российской империи, потом... Потом пост аж целого посла, на которой он сумел себя показать должным образом.

Зачем Марии понадобился Фридрих? Хотелось посоветоваться относительно дальнейших шагов касаемо проблемы «декабристов», их связей с Горчаковым и того, что из этого получалось. Именно это никак нельзя было обсуждать с Сашей. Ведь пока не собраны действительно весомые доказательства, обвинять канцлера, бывшего министра иностранных дел и нынешнего приближённого цесаревича... Не то что опасно, просто могло поставить под удар прочность отношений между ней и одним конкретным великим князем. Тем самым, которому лучше было бы малость возвыситься, став не просто сыном императора, а ещё и его наследником.

– Мария, – раздался голос входящего в кабинет посла. – Выглядите прекрасно, но вместе с тем немного утомлённой. Предлагаю прекратить корпеть над скучными бумагами и пройтись по берегу столь полюбившейся вам Невы. Нечастая для этого города солнечная погода, тепло. Можно и в экипаже, но тут как вам будет угодно.

Эмоции, искренность, напор. И ничего ощутимо лицемерного, хотя фон Штоллен был горазд и на это, если требовала обстановка. Дипломатия, она ведь такая, требует от достигших на этой ниве определённых высот уметь прятаться под масками, облекать ложь в убедительные слова, а также использовать язык для скрытия истинных мыслей. Ну а ещё следовать максиме, изречённой великим Талейраном, что ошибка зачастую хуже преступления.

Фридрих фон Штоллен со всем этим хорошо справлялся, но вместе с тем умел разделять дом и работу. Коварный и хитрый дипломат вовне, любящий супруг, отец и радушный хозяин в частной жизни. Настоящей частной, а не той, которая пересекалась с необходимостью.

– Сегодня если и будет прогулка, то вечерняя. Но пешком, а то ноги размять надо, – не выдержав, Станич потянулась аж до хруста в суставах, не особенно в данные секунды беспокоясь об этикете. – Я нащупала слабое место Горчакова, теперь нужно не упустить. И сохранить тех, кто может хоть что-то сказать.

– Это значит... – заметно так удивлённый Фридрих едва не присел мимо кресла. – Неужели он действительно отдал приказ избавиться от своих прежних друзей?

– Между дружбой и достижением цели склонный к фанатизму идеалист выберет цель. Ту самую, которая «звезда пленительного счастья». А как компенсация, те имена, которые возникнут «на осколках самовластья», – покривилась Мария. – Горчаков даже не умён, а гениален, но он тоже ошибается.

– Показывайте, Мария. Но я до сих пор не могу поверить! В то, что он оставил след, тоже.

– Не он и даже не его ближнее окружение. Тут всё сложнее, хитрее, коварнее. Самое начало клубка, который нам только предстоит размотать. Очень повезло, что нам не чинят препятствий, дали все нужные бумаги и даже готовы помогать. Во многом помогать! Вот, смотрите...

На самом деле в бумагах пока не было ничего такого уж серьёзного. По отдельности не было. Зато если собирать из отдельных частей, словно кусочков мозаики, единую картину, да ещё примерно зная, что в итоге должно получиться – тогда ситуация становилась совсем иной. У Марии имелся ключ... к двери, которой пока не существовало, которую лишь предстояло собрать. Тогда и только тогда удастся показать и доказать сперва Саше, а потом и его отцу-императору, кто такой Горчаков и какие беды он может принести империи, которой вроде как присягал служить.

– Все идеологи и военные лидеры заговорщиков мертвы, Мария, – попробовал напомнить девушке фон Штоллен. – Всё, что от них осталось – это бумаги. Если что и было, могущее доказать ваши мысли, это наверняка успели сжечь.

– Бумага хорошо горит и этим пользуются долгие века, – согласилась Станич, словно в демонстрацию сказанного поджигая какой-то ненужный листок от пламени свечи. – Зато остаются люди. Я даже не про тех «декабристов», которые остались живы, но ничего серьёзного не знают. Сами по себе они никто. А если мы сделаем вот так...

На большом и пока что почти чистом листе бумаги стали появляться проведённые карандашом линии, связывающие между собой разные квадраты, прямоугольники и кружки. Внутри каждой геометрической фигуры было чьё-либо имя или, на крайний случай, название объекта. Линии-стрелы также обзаводились подписями, поясняющими, что именно связывает тех или иных людей, учреждения, случившиеся в прошлом события. Мария Станич на глазах у Фридриха фон Штоллена создавала сложнейшую схему, почти что паутину, нити которой вели из настоящего в далёкое прошлое, а оттуда вновь в сегодняшние дни, при этом мало-помалу, но оплетая канцлера Российской империи, князя Александра Михайловича Горчакова. Паутина, которую плёл Горчаков: старая, липкая, успевшая опутать многое и многих. И новая сеть, создаваемая уже молодыми хищниками, Марией и Виктором Станичами, с целью добраться до паука старого, но от своего возраста вовсе не ставшего менее опасным. Разве что чуть более небрежным из-за уверенности в своей незаменимости и неприкосновенности, да и то за последние пару лет вновь перешедшего в состояние готовности отразить любую угрозу.

Горчаков как центр паутины. Его лицейская юность и первые прочные связи, что в дальнейшем должны были стать основой для восхождения наверх. Самый цвет российской аристократии, почти непременное светлое будущее. Окончание Лицея, затем придворный чин камер-юнкера, назначение в свиту тогдашнего вершителя политики графа Нессельроде. Это был значительный шаг вперёд по любым меркам. Позже последовало назначение секретарём посольства в Лондоне.

Казалось бы, что такое секретарь посольства? Не так мало, но и не ошеломляюще много для представителя одной из родовитейших семей империи. Ан нет, подобная ступенька – секретарь при посольстве одной из ведущих держав – для юных талантов была этакой огранкой перед возможным взлётом либо же переоценкой и признанием недостаточно годным для блистательной карьеры по дипломатической линии. С Горчаковым же случилось нечто третье. Понимая его несомненные таланты, оставлять прозябать или же и вовсе снять с дипломатического ведомства рука не поднималась. Но и делать послом человека, тесным образом связанного с «декабристами», находящегося под подозрением... Тоже категорически нельзя. Вот и получилось нечто среднее. Советник посольства в Риме, Берлине, Вене, поверенный в делах во Флоренции. Затем кое-какие придворные поручения, но связанные исключительно с дипломатией светской, а не «большой». Ну и Вюртемберг, куда князя словно бы задвинули «про запас», попутно сделав представителем-наблюдателем при германском союзном сейме. Вроде и польза есть от того, что талантливый дипломат изучает хитросплетения политики вокруг покамест не существующей Германии, а одновременно и вред по большому счёту отсутствует. По сути, клетка с опасным зверем в ней, вот и все дела.

Ну а затем Крымская война. Использование Горчакова в Вене, затем смерть императора Николая I и случившийся взлёт князя, ведь воцарившийся Александр II, увы, не обладал проницательностью своего отца. Вот и обманулся исходящей от Горчакова аурой уверенности, силы, готовности верой и правдой служить императору. Сила и уверенность действительно были, а вот готовность служить императору... Горчаков всегда служил одному человеку – самому себе, равно как и сохранял те идеалы, которые раз и навсегда признал для себя истинными и единственно верными.

– Хитёр князь, – аж промурлыкала Мария, дорисовывая очередную линию, соединяющую Горчакова уже не с «декабристами», а с последователями французских революционеров и прочих республиканцев. – Понимал, что связь с «декабристами» нужно маскировать. Вот и прикинулся франкофилом. Нет, Францию он любит... как любят вкусный десерт после сытного обеда.

– Это как?

– Использует он её, Фридрих. Умело, изощрённо. Вот они, связи. Смотрите, тут как роялисты, так и сторонники республики, явные и тайные.

– Это не из тех бумаг, которые вам доставили жандармы.

– Верно! – лучилась довольством Станич. – Во Франции у нас тоже есть не только посол, но и резиденты, которые ищут, находят, покупают либо убеждают поделиться знаниями и бумагами, их подтверждающими. И там Горчаков был немного, но менее осторожен. Как и намного раньше, в странах, где состоял секретарём при посольствах. Особенно в Британии. Молодой был ещё, не такой осторожный.

Фон Штоллен оказался впечатлён. И это ещё довольно мягкий эпитет, не полностью характеризующий его отношение как к проделанной работе, так и к самой Марии Станич. Нет, он знал, что эта леди очень непростая, истинная сестра своего брата, но чтобы так, чтобы до такой степени. Вскрыть многие тайны русского канцлера, словно мясник коровью тушу – это надо было очень постараться. И одного старания мало – требовались знания, чутьё и то, что обычно вообще не было свойственно прекрасным дамам. Да-да, та самая мужская жёсткость и целеустремлённость вместе с непреходящей уверенностью в себе. Действительно, новые времена не наступали, а уже наступили. Те самые, в которых женщины всё активнее рвались в те области жизни, от которых раньше их старались и стремились держать подальше. Куда уж там европейским и североамериканским суфражисткам!

Однако, возвращаясь мыслью к дню сегодняшнему и конкретной задаче, фон Штоллен спросил:

– Эта схема и сама по себе способна убедить многих и во многом. Но вы не ограничились ей одной, не правда ли, Мария?

– Правда, – тут собеседница посла неожиданно хихикнула, после чего продолжила: – Для великого князя Александра я продемонстрирую несколько иную схему, в которой не будет Горчакова, зато окажутся слегка искажённые, но связи «декабристов» с Герценом и даже представителями «Земли и Воли».

– И это позволит?..

– Выемка архивов Волконского, Трубецкого, Оболенского и прочих. Разговоры с членами их семей. Вежливые, но с настойчивыми рекомендациями не запираться и говорить только правду. Вызов сюда, в Санкт-Петербург, ещё живых заговорщиков. Они хоть и из простых исполнителей, но если знать, что спрашивать, можно кое-что найти. И только потом, когда мозаика сложится в достаточной мере – я покажу Александру настоящую схему. Вот эту! – палец Марии постучал по центральному кругу с надписью «Горчаков» внутри. – А рухнет канцлер, падёт и теперешний цесаревич. Отец никогда не сможет доверить престол сыну, который долгое время якшался с врагом трона и самодержавия.

– Но ведь и сам император... – замявшись, Фридрих наконец полностью осознал ситуацию. – Да, собственные ошибки никто не любит признавать.

– Верно, друг мой, – коварно улыбнулась Станич. – А пока что цесаревич Николай будет живым и раздражающим напоминанием о собственной ошибке императора, которой уже чуть ли не десяток лет исполнилось. О, если... нет, когда всё это получится, я буду счастлива. И брат тоже будет. И Александр. Все достойные этого люди получат свою порцию счастья!

Глядя на эту улыбку, слушая голос представительницы окутанного мрачной славой семейства, Фридрих фон Штоллен поймал себя на мысли, что если станешь врагом Станичей... Вешаться, конечно, не нужно, но вот удрать на другой конец света – в Австралию, например, или в Бразилию – точно стоит. Гарантий не даст, но шансы остаться живым и здоровым точно повысит. Заодно облегчённо выдохнул, понимая, что уж он к этим несчастным точно не относится. Везение, оно порой неожиданно приходит.

* * *

Если убеждения выбраны правильно и предоставлены верному человеку в подходящее время – об успешности данного действа можно почти не беспокоиться. Вот Мария и не беспокоилась. Составленная ей частично ложная схема, подчеркивающая связи «декабристов» с компанией Герцена и «Землёй и Волей», нашла своих адресатов. Сперва плод её трудов был продемонстрирован Саше, затем начальнику Третьего Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии Мезенцеву Николаю Владимировичу. Что интересно, Саша там тоже присутствовал и одним своим видом служил дополнительным средством убеждения. Мезенцев, он ведь, не чета иным, являлся человеком не просто умным, но и хитрым, умеющим отделять зёрна от плевел, отбрасывать несущественное и выискивать рациональное зерно.

Однако увиденная схема, да к тому же при поддержке великого князя... Тщательно собранную Марией конструкцию приняли благожелательно и кое-что пообещали. Конечно, не луну с неба, но нечто более реальное и желаемое – возможность присутствовать на разговорах с оставшимися в живых «декабристами», членами семей уже умерших. А также возможность ознакомиться с документами из архивов и, при необходимости, снять просто или фотокопии. Собственно, именно этого Станич и добивалась. Оставалось ждать, однако... Не в её привычках было пребывать в пошлом ничегонеделании, поэтому она занялась другой интригой, способной вскорости превратиться в очень интересный итог. Не в последнюю очередь поэтому она и прогуливалась по Невскому проспекту с Александром.

Впечатляющая была прогулка. В свете не столь и давних событий – того самого покушения на императора боевиками «Земли и Воли» – меры охраны были повышены. Ещё как повышены, откровенно говоря! Не сказать, что был перекрыт весь проспект или разгонялись мирные горожане – это была бы настоящая и вредная паранойя, – но число охранников просто и в статском, что умело фильтровали людей, было внушающим. Равно как и их профессионализм, поскольку после покушения группы Каракозова немалое число по итогам проверок либо перевели в другие ведомства и отделы, либо и вовсе выперли в отставку за вопиющие халатность и бездарность. Вот тут уж никакие знакомства, связи и хорошее происхождение не спасали. Александр II, поймавший всё же пулю, не то чтобы лютовал, просто стал относиться к собственной безопасности без былого налёта прекраснодушия и излишней уверенности в «неприкосновенности помазанника божия» от верноподданных. Понял наконец, что есть не только верно-, но и скверноподданные. Очень скверно-, да к тому же готовые сами сдохнуть, но добраться до «сатрапа» и «давителя чаемых народом свобод». Давитель, как же! Лично Марии это было совсем смешно, поскольку именно Александр II уже провёл много значимых, необходимых для империи реформ и вовсе не планировал сворачивать выбранный курс. Просто до покушения он ещё мог сталь излишне либеральным, зато после – не-а, шалишь! Реформы – это да. Идущие на пользу всем сословиям в империи? Несомненно. Но заигрывающие с не видящими границ и берегов либералами? Вот тут уже ни в коем случае.

Однако разговаривала Мария со своим принадлежащим к императорскому дому и вторым по очереди наследником трона любовником вовсе не о реформах. Опираясь на предоставленную руку и умело так время от времени прижимаясь к великокняжескому телу, выгодно подчеркивая свою красоту довольно открытым нарядом, Мария Станич вела разговор совсем об ином. О чём? Возможности для Российской империи окончательно ликвидировать проблемы в так до конца и не успокоившейся окраине. Той, хлопоты с которой длились вот уже не один век, а сейчас не исчезли, а лишь скрылись до поры, ушли под землю, как горящий торфяник. Но от того не стали менее опасными. Ведь скрытая и притаившаяся до поры угроза тем и опаснее, что про неё могут начать забывать, утратить бдительность. Вот тогда, в самый неподходящий момент, она о себе и напомнит. Сильно, громко, болезненно.

– Саша, ты же слышал о тех криках, которые подняла европейская и североамериканская пресса, когда те узнали, что бывший правитель Коканда, Алимкул Хасанбий-угли, уже в Нью-Йорке, ожидает начала суда?

– Свежие и нужные газеты мне каждое утро приносят, – кивнул тот, меж тем больше будучи поглощённым внимательным рассмотрением нового наряда девушки. Интересного такого наряда, с глубоким декольте, обилием кружев, как раз по американской моде. – Пусть кричат. Я эти крики не слушаю, отец отмахивается, Игнатьев каждый раз новые ядовитые слова находит. Про Краббе не при тебе будет сказано.

– Адмирал усовершенствовал «загиб Петра Великого» или создал свой, ввергнувший в тоску даже боцманов Балтийского флота?

Лёгкое смущение, вот что на пару мгновений отразилось на лице Александра Романова. Позапамятовал в очередной раз, что идущая рядом с ним и периодически кажущаяся такой воздушной и похожей на фею красавица, если что, ещё и видный чин министерства тайной полиции, то ли вторая, то ли третья по влиятельности в негласном списке. И если не употребляет матерную лексику подобно ему самому и Краббе, то лишь потому, что не видит в этом нужды. Не употребляет, но наверняка наслышана. Хорошо так, многократно и во всех тонкостях.

– Шучу я так, мой милый и застенчивый рыцарь, – использовав свободную от кавалера руку, Станич обмахнулась извлеченным и раскрытым веером, инкрустированным слоновой костью. – Но те газеты пусть кричат, да и ваши некоторые тоже могут изойти печальными стонами. Важно другое, то есть другие. Те люди, которым это не нравится. То, чью волю, чьи интересы и чаяния они хотят донести до министров и особенно до твоего отца.

– Либералы, что хотят видеть опорой моего брата, цесаревича. И Горчаков, он сдерживает некоторых, но тоже... не одобряет проявляемую Черняевым в Туркестане решительность.

– И называет её жестокостью и даже недостойным просвещённого европейца варварством?

– Про варварство он прямо не говорил. Александр Михайлович умный человек и знает, какие слова применять и когда.

Мария лишь кивнула, признавая... Многое, от ума князя Горчакова до умения своего спутника видеть и подмечать нужное, отбрасывая в сторону разную шелуху.

– А теперь выведем за скобки нашего уравнения либералов. Кто останется?

– Желающие воспользоваться либеральными устремлениями. Но это не то, о чём ты намекаешь, да?

– Не то, – хитро улыбнулась девушка, вот уже не первый год успешно трудящаяся на ниве политического и не только сыска. – Я про тех, кто видит в грядущем повешении Алимкула Хасанбий-угли личную угрозу. Собственным шеям и шеям своих близких. Вот ответишь сейчас – я тебя не просто поцелую, а ещё и вечером кое-что новое покажу. Такое, чего ты ещё не видел и не испытывал.

– Люди вокруг, Мари!

– Охрана. Они приучены пропускать мимо ушей всё лишнее. И я говорю очень тихо. Это ты, мой дорогой, забываешь про громкость своих слов. О нет, я ничуть не возражаю, это даже... интересно.

Станич по лицу Александра могла считывать чувства, овладевающие кавалером в тот или иной момент. Иногда даже хотелось подсказать пока неопытному в подобных делах парню, что это следует скрывать, может даже дать несколько начальных уроков. Однако... Нет, точно не сейчас. Пока ей важнее определять не просто основные чувства великого князя, но и мельчайшие в них изменения. Вот потом она, может, и сделает мальчику подарок. Обучит его ещё и этому. В жизни ему сие умение точно пригодится, особенно если... нет, когда тот станет цесаревичем. Другое дело, что стань он им, тогда, вполне возможно, его к ней тяга станет подкреплённой ещё и другими желаниями, не только плотскими и эмоциональными, но и политическими. Или он сам себя убедит, что политически это будет верно, нужно и полезно. А уж отца... Нет, об этом Мария сейчас даже задумываться не хотела. Со всем своим желанием к свободной и независимой ни от кого жизни. Разве что уже имеющаяся семья, но это совсем-совсем иное.

– Те, кто похожи на кокандца, – начал меж тем вслух рассуждать великий князь. – Боящиеся петли. Это не другие ханы Средней Азии, ты не могла иметь в виду их. Твой брат и мой брат никогда бы не потащили на суд в Нью-Йорк никого из европейцев. Но иных... Иных! Инородцы, да? А самые опасные – это те, которые только недавно, при моём отце, были приведены к покорности. Кавказ, да?

– Тебя сейчас начать целовать или до вечера потерпеть?

– Веером хоть прикройся от любопытных, – тяжело вздохнул Александр, которому и хотелось сейчас вот получить горячий поцелуй от раскованной и страстной девушки, и в то же время остатки природной стеснительности никак не унимались.

Веером-то Мария прикрылась, но последовавший поцелуй вкупе с тесным-тесным объятием не оставляли ну никаких сомнений никому в округе, что именно происходило и насчёт пренебрежения дамы любыми видами приличий тоже сомнений не оставалось. Хотя леди Станич и приличия, они в одной фразе могли быть только через связку слов вроде «плевать она на них хотела, если те ей мешают».

– Скажи спасибо, Саша, что я помадой обычно пренебрегаю, – слегка проведя подпиленными коготками по руке кавалера, вымолвила Станич. – А то красоваться бы тебе алой или бордовой меткой или озаботиться её стиранием опять же у людей на виду. Хи-хикс!

– Мари... Ну почему с тобой всегда так?

– Интересно? Не скучно? Радостно и интригующе?

– Сложно и иногда от смущения сквозь мостовую провалиться хочется. Обычно это кавалеры смущают дам, а тут...

– А я ни разу не обычная девушка, – мигом сменила тон на серьёзный заокеанская гостья со славянскими корнями и идеальным владением русским языком. – Обычная... почти обычная – это Лена, моя сестра. Ты её видел, вот и можешь сравнить её и меня. И свой интерес к обеим женщинам семьи Станич.

Мария беспроигрышно вела свою игру. Знала, что её сестра если и вызывала интерес у Александра Романова, то незначительный, больше связанный с собственно фамилией и её родственниками, не более того. Зато она сама – тут совсем другое дело. В очередной раз напомнив о своей значимости и незаменимости, девушка вернулась к тому, что сейчас было важно.

– Ты угадал про Кавказ. Как только Алимкул Хасанбий-угли станцует на верёвке, суча ножками и вывалив язык, едва газеты об этом напишут, по Кавказу и не только разойдётся слух о случившемся... Тут возможны два варианта. Или три, но два из них по сути есть разновидности одного и того же, – прервав течение мысли и облечение её в слова, Станич посмотрела назад, на ме-едленно двигающийся позади них паромобиль. – Что-то сильно он дымит. Сильнее обычного. Водитель, что ли, не до конца разбирается, как двигаться на самой малой скорости?

– Ты про свой подарок? – Александр помнил, как в столицу империи доставили пяток произведённых в Америке паромобилей с целью показать их преимущество и подвигнуть столичную публику сперва покупать, а потом и содействовать разрешению постройки в окрестностях Санкт-Петербурга уже цеха по производству этих «паровозов», в рельсах не нуждающихся. – Новый транспорт, управляться с ним научились, но ещё бывает. Но что о вариантах на Кавказе? Почему три, и два из них похожи?

– Любопытный ты, Саша. Это хорошо, я очень этому рада. Слушай.

– Я слушаю.

– Первый, на который горцы надеются, и который будут продавливать с помощью либералов всех мастей и вообще склонных к уступкам. Создадут показательную угрозу нового восстания, устроят несколько существенных провокаций с готовностью пожертвовать теми, кто в них будет участвовать. Про опору на Турцию и говорить нечего, но возможна и даже весьма попытка напомнить о том, что их прежний лидер жив, здоров и по-прежнему опасен, пускай и находится аж в Калуге. Понимаешь, про кого я?

– Шамиль! – скривился Александр, скептически относящийся к тому, что отец-император позволил настоящему и неизменному врагу империи жить в роскоши и довольстве чуть ли не в центре русских земель. – Но его охраняют. Так, что ни к нему не подобраться, ни сам он не выберется.

– Поддержка либералов и даже остатков революционеров из «Земли и Воли». Тут у них появится общий интерес. Ты же помнишь ту схему, Саша. Ты умный, растолковывать заново не требуется.

Не требовалось. Та самая схема до сих пор стояла перед глазами второго сына императора. Более того, каждый раз, вспоминая изображённое на ней, он ощущал... Нет, страха тут не было, скорее ощущение находящейся поблизости угрозы и необходимости реагировать на неё быстро и правильно. Вдобавок понимание того, что неправильная реакция способна привести весь Дом Романовых к большим бедам. Попытка покушения в Нью-Йорке польских инсургентов хоть на кого-то из их семьи. Ранее случившаяся попытка убить его дядю, Константина Николаевича. Там, в Польше. И это при том, что дядюшка был чуть ли не самым либерально настроенным в семье. Не помогло, не спасло. Спасло лишь чудо. Зато в Нью-Йорке и уже тут, в столице, при покушении на отца, о чуде и речи не шло. Тут была исключительно работа тайной полиции, которую как собак на двуногую дичь, натаскивали на разного рода революционеров.

– Я этого не хочу. Отец тоже, но... Какие другие варианты?

– Сразу показать жёсткость и готовность ломать хребты о колено, – сверкнула глазищами Мария. – Никаких заигрываний, которыми, прости, твой отец, да и более далёкие предки, занимались, создавая войска из числа туземцев, обучая их в военных училищах и иных местах империи. Англичане тоже шли этим путём, а к чему пришли? Помнится, они чуть было не потеряли Индию, да и в других местах хлопот у них хватало. Прости, Саш, но заигрывания с побеждёнными могут закончиться чем-то хорошим лишь в случае Европы, но никак не в Азии. Восток, он понимает только две вещи: силу и страх. Вот их можно смешивать в любых пропорциях, проверяя большую или меньшую пригодность.

– Первый и... второй. А где третий путь?

– На втором есть развилка. Выдавливание всех опасных за пределы империи или же придавливание, чтоб и пискнуть боялись. Мы предпочли выдавливание и не жалеем.

– Это очень радикально. Подобный поворот мало кто поймёт. Черняев и такие, как он. Может быть, Игнатьев... а может и нет.

Улыбка, взмах веером и тихий голос, чуть ли не шёпот:

– Не стоит делать второй шаг раньше первого. Можно упасть. А это больно, стыдно, иногда нелепо.

– И какой шаг первый?

– Шаг в Калугу, мой милый юноша. Там дверь с замком. Нужен лишь ключ, а его я могу дать. Хочешь?

Мощный эротизм, который буквально окутывал Марию Станич. Двусмысленные на первый взгляд, но на самом деле ведущие лишь к заранее намеченной цели слова. Несмотря на не столь уже и короткое знакомство с этой дамой, Александр пока так и не смог привыкнуть. И вообще не мог понять, стоит ли привыкать? Вообще стоит ли всё... А чего, собственно, говоря? Одни вопросы и не из числа тех, на которые Мари готова давать ответы. У отца и особенно матери тоже не спросишь. Дела сердечные, дела особенные. Отец же ещё и политик, оценивающий все с точки зрения блага для государства. Потому... Великий князь встряхнулся, прогоняя те мысли, которым сейчас не было места. Очень важный разговор, а посему требовалось собраться.

– Зависит от того, что это за ключ.

– Умница. Сначала нужно спросить о сути подарка, а только затем принимать. Я не из данайского народа. Да и не гречанка у стен Трои, рядом с большой деревянной лошадью. Потому скажу, не тая... почти ничего.

– Почти?

– То, что касается рода Станичей, остаётся внутри этого рода, мой любопытный и милый друг. А остальное я скажу. Как не сказать, когда это пойдёт на пользу и нам, и тебе, и твоему коронованному отцу, и даже всей Российской империи.

– А кому во вред?

– Тем, кого совсем-совсем не жалко, – улыбка на лица Марии появилась, но глаза смотрели оценивающе. Хищно, словно готовясь увидеть кого-то в прицеле. – Пусть до Шамиля дойдёт слух, что на Кавказе оставшиеся живыми и на свободе его мюриды готовят мятеж. Тот, для которого им нужно знамя. Старое, в лице собственно Шамиля, или новое, но единой с ним крови. И что тут, в столице империи, находятся в раздумьях. Просто усилить охрану? Перевезти его со всей семьёй в куда более охраняемое, но менее комфортное место? А может последовать уже возникшему прецеденту и отправить имама вместе ещё кое с кем туда, за океан, составить компанию бывшему правителю Коканда?

Александр аж с шага сбился, едва успел осмыслить предложенное. Цинизм, провокация на грани сколько-нибудь приемлемого даже для широко мыслящих чинов Третьего Отделения, вместе с тем логичная и обещающая быть предельно эффективной. Вне зависимости от реакции Шамиля на доведённые сведения, провоцирующие на... На любые решительные действия, поскольку сохранять спокойствие и ничего не делать тот явно не сможет.

Возопит, обращаясь к самому императору Александру II, жалуясь на коварные замыслы не пойми кого? Так тот лишь пожмёт плечами, поскольку никакого отношения к затее иметь не будет. И уж точно не станет переворачивать каждый камень с целью узнать, кто так напугал «калужского пленника». Не по императорскому чину беспокойство.

Начнёт сноситься с кавказскими своими соплеменниками-сторонниками, надеясь каким-то чудесным образом бежать? Так Станич явно на подобное и рассчитывает. Это с пленником под охраной в самом центре империи мало что сделать получится, зато с беглецом... с бегущими что угодно по дороге приключиться может. Или и вовсе до этого доводить не станет, просто сделав спровоцированное истинным. Только сперва даст Шамилю увязнуть в подготовке побега, а тем, что на Кавказе, действительно немного поможет, чтобы начались первые шаги подготовки к мятежу. После подобного император действительно в лучшем для Шамиля случае заменит его местопребывание с дома в Калуге на камеру в том же Шлиссельбурге. В худшем же и впрямь отправит прямиком за океан, где ему будут только рады – недолго, но искренне.

Всё это, время от времени замолкая, чтобы собраться с мыслями, он и поведал своей прекрасной и опасной спутнице, получая взамен улыбки и подбадривающие слова. Было видно, что Мария довольна ходом его рассуждений, даже поправляла всего пару раз и то не по ключевым, а по вторичным вопросам. В итоге же вымолвила:

– Слова не просто члена Дома Романовых, но юного политика, у которого впереди большое будущее. Императору Александру II нужна такая твёрдая и надёжная опора. И всё же... Слова ты сказал. Как насчёт дела? Избавишь свою родную страну от притаившейся внутри моровой язвы, не дашь ей прорасти в очередной раз, выплеснуться за пределы заткнутой пробкой склянки, куда до поры удалось убрать эту заразу?

– Это очень... неожиданно.

– Да. А ещё опасно. В меру... если тайное станет явным. Но что будет тайным, какая доля, если к Шамилю действительно постучатся самые настоящие посланники его мюридов? Всего то и нужно, чтобы приоткрылась узкая щелка. Она уже есть. Помнится мне, один из его сыновей, Мухаммад-Шали, оказался в Собственном Его Императорского Величества Конвое. Вот это действительно опасно... для твоего отца.

– Письмо или письма от мюридов передаст он?

– Именно, – улыбка на лице девушки стала откровенно предвкушающей. – Что может быть естественнее визита сына к отцу? И реакции другого сына Шамиля, Гази-Мухаммада, который больше всего мечтает выбраться сперва в Турцию, чтобы потом, получив помощь султана, вернуться на Кавказ. Он, я полагаю, сумеет убедить отца в опасности и необходимости бегства. Пусть наши враги делают всё за нас. Решайся, Саша.

Александр Александрович Романов, сын императора, его второй наследник де-юре, но приближавшийся к первой позиции де-факто, действительно всерьёз задумался. Девушка, к которой он испытывал яркие, но неоднозначные и многогранные чувства, действительно предлагала многое. Причём предлагала так, что становилось очевидным – она и своей выгоды не упустит, но и его использовать как разменную монету не собирается. Хотя бы потому, что ей и её брату, серому кардиналу за троном Американской империи, он, Александр Романов, куда более выгоден как цесаревич, нежели его старший брат Николай. А Станичи привыкли добиваться желаемого, не стесняясь в средствах, если считали, что цель того стоит. Ссориться же с такими важными для России союзниками... Какой-то едва избавившийся от вшей горец-имам того явно не стоил.

– Мне нравится широта твоих мыслей, Мари, – произнёс Александр. – Их нужно обсудить в более приватной обстановке. У меня во дворце. Окажете ли мне честь разделить со мной ужин?

– Окажу, – в глазах Станич плясала целая орава бесенят. – И ужин, и остальное. Скучать, Саша, никому из нас не придётся.

Интерлюдия

Июнь 1865 г., Австрия

Война! Война никогда не меняется в существе своём, отличаясь лишь внешними и не слишком значимыми «одеяниями». Новое оружие, иные тактические и стратегические схемы, а также совсем уж мелочи вроде мундиров и знамён. Вот и сейчас, когда Пруссия объявила войну Австрии, цель войны была одной из тех, что были известны ещё со времён античности.

Доминирование! Не всеобъемлющее, понятное дело, не общеевропейское, но над германским миром. Большая ставка, к которой Пруссия оказалась готова, а вот Австрия, убаюканная десятками лет своей вроде как силы, перестала быть таковой. Чего стоила Вторая Шлезвигская война, когда от Дании коалиция Австрии с Пруссией оторвала собственно Шлезвиг, Голштейн, а ещё и герцогство Лауэнбургское – по сути все земли с преимущественно немецким населением, реально имеющие тягу к германскому миру, а вовсе не к датской короне. Оторвать-то оторвали, но удобно с полученными приобретениями могла управляться лишь Пруссия. Что до Австрии, то доставшийся ей Голштейн был отделён от австрийских земель прусскими, а значит существовал на положении анклава. Так-то оно в принципе ничего, но только что завоёванная территория, да при демонстративном отсутствии поддержки со стороны Пруссии – это знаменовало собой большие сложности, которые не заставили себя долго ждать.

Осознав это, австрийский император Франц-Иосиф попробовал было договориться, поменять Голштейн на кусок более пригодной для своего государства земли, но получил формально вежливый, но на деле издевательский отказ со стороны Бисмарка, по сути управляющего внешней политикой Пруссии почти без оглядки на короля. Естественно, разобиделся и... сделал уже неизвестно какую по счёту в своей жизни ошибку – не стал пресекать антипрусскую агитацию в Голштейне, которую вели по факту чуть не с самого начала присоединения к Австрии, – несмотря на настоятельное требование со стороны Пруссии. Вот и получил подарочек от «железного канцлера» – обвинение, высказанное представителем Пруссии на союзном германском сейме. Сделанное внаглую, с расчётом на то, что большая часть поддержит именно Австрию, стремясь как следует выслужиться, а ещё из опасений своих правителей лишиться самостоятельности.

Лишаться было чего! Не зря же, наряду с обвинениями Австрии, прусский представитель, не мудрствуя лукаво, озадачил сейм ещё одним предложением – преобразовать Германский союз на принципах ограничения суверенитета малых государств, созданием общего парламента, а также... единой армии под руководством, что логично, именно Пруссии. Австрии же предлагалось лишь согласиться с этим по факту ультиматумом, либо покинуть союз к чёртовой бабушке и прикрыть за собой дверь.

Естественно, предложения были отвергнуты большинством, куда входили наиболее крупные и влиятельные германские государства. Помимо Австрии, против предлагаемого Пруссией преобразования выступили Бавария, Саксония, Гессен, Вюртемберг, Баден. Нассау и ещё несколько мелких княжеств вкупе с вольным городом Франкфуртом. Многие, в общем, но отнюдь не все.

Имелись и сторонники, причём практически все вовсе не из великой любви к Берлину и проводимой оттуда политики. Тут исключительно осторожность и здравый расчёт. Кое-кто из мелкотравчатых германских властителей понимал, что Пруссия при нынешнем своем уровне развития армии и наличии сильных союзников почти наверняка раздавит Австрию. А раз так, то неразумно вставать на сторону слабого, если сильный участник противостояния отнюдь тебе не чужд, пусть и потребует взамен кое-чем поступиться. Но ведь меньшим, нежели те, кого потом всё равно заставят. Брауншвейг, Мекленбург в обеих своих частях, Ольденбург и ещё с десяток, включая три оставшихся вольных города, то бишь Бремен и Гамбург с Любеком.

И нейтралы. Куда без них! Ни нашим, ни вашим, но именно тем и надеющиеся не остаться в проигрыше – или остаться, но не проигравшись до последних штанов – при любом исходе противостояния. Люксембург, Лихтенштейн, ещё несколько. По сути они вот уже далеко не первое десятилетие качественно и умело дистанцировались от любых свар внутри германских земель, потому и на сей раз надеялись проскочить мимо острий напомнившей о себе высокой политики и более чем приземлённых военных действий.

Отвергнутые предложения послужили для Бисмарка поводом объявить о том, что «Германский союз показал себя не только несостоятельным в делах разделённого германского народа, но и стал откровенно вредным. Мешая углублению связей между частями, что должны стать единым целым». Также очень хорошо и качественно лягнул как Австрию в целом, так и её императора Франца-Иосифа. Словом «железный канцлер» владел хорошо, да и знал, для чего именно существует пресса – как своя, как и зарубежная. А учитывая неплохие и даже приближающиеся к союзным отношения с Россией, Америкой и Испанией – места, где речи канцлера готовы были не просто напечатать, но и с благожелательными комментариями «от редакции», хватало с избытком.

Душ из отборных помоев обрушился на Австрию, которую слова Бисмарка представили в образе этакого цербера, но не на страже германских интересов, а оберегающего раздробленность германских земель. Дескать, не желает австрийский император единства германских государств и даже более того, всеми силами препятствует тем, что пытается с этим что-либо сделать.

Цель всего этого? Окончательно озлобить австрийского императора и его ближайшее окружение, заставить совершить какую-то глупость и в идеале – выставить именно себя агрессором в уже всем понятно, что надвигающейся войне. Австрия, от эмоций забывшая про трезвый разум, сунулась в заблаговременно расставленные ловушки. Даже в несколько сразу. Для начала экстренно был создан уже новый союз, прямо направленный против Пруссии. Уже недружественный жест, опираясь на который в Берлине могли начать войну, ставя на превентивный удар. Неоднозначно, с проблемами на дипломатической арене, но с учётом имеющейся мощной поддержки – вполне выполнимо. Однако Франц-Иосиф пошёл дальше и приказал объявить мобилизацию, всерьёз опасаясь плана прусского вторжения, который получила австрийская разведка.

Получила или «получила»? Многие могли гадать на сей счёт, но только не руководитель одновременно тайной полиции и зарубежной разведки. Доктор Вильгельм Иоганн Штибер. Именно его люди грамотно и очень осторожно подвели австрийских агентов к «продажным» офицерам Генштаба, которые за действительно большие деньги предоставили фотокопии планов с пометками самого Хельмута фон Мольтке. Сам Мольтке охотно принял участие в корректировке плана истинного, сделав его вроде как и ложным, но в то же время таким, что даже по первым этапам его исполнения сложно было понять, что есть истина, а что искусная дезинформация противника.

Однако, как бы то ни было, сколоченный Австрией на скорую руку противопрусский союз и объявленная мобилизация позволили Пруссии объявить Австрии и её союзникам войну. И сразу же последовали удары. Тому сильно способствовало скрытое сосредоточение поблизости от границ Австрии и её союзницы Саксонии немалого числа войск, а также во всех подробностях проведённая разведка. Кроме того, важная роль оказалась отведённой пронизавшей Саксонию паутине агентов Штибера, особенно ценные из которых работали не просто за деньги либо из страха, но и за исполнение их самых сокровенных желаний. Особенно выделялась Анна Фредерика Гофштеттер, «королева борделей» и бастард графа Кройвеца, мечтавшая получить признание именно как аристократка.

Кстати, именно её усилиями удалось поставить в зависимое положение кое-кого из саксонского офицерства, тем самым задержав мобилизацию саксонской армии. Это было важно! Причина? Два направления ударов – Богемия и Саксония. Одиннадцатого июня война была объявлена и в тот же самый день прусские дивизии вломились в упомянутые Богемию и Саксонию. В первую – от Гёрлица и Брига, по сходящимся направлениям, имея в качестве промежуточных целей Наход, Гичин, Садовую и, наконец. Кенигсгрец. Во вторую – из Торгау на Дрезден, а уж потом, взяв под контроль столицу Саксонии, в Мюнхенгрец, тем самым прикрывая вторгнувшиеся в Богемию войска с пражского направления, откуда австрийцы могли в теории нанести удар.

Получилось ли? Вполне, ведь сумятица в рядах саксонской армии – не естественная, а вызванная действиями агентов – не позволила саксонцам даже нормально отступить, соединиться с союзниками. В идеале Саксония могла привести в поддержку Австрии тысяч так сорок, но спровоцированная сумятица сперва сократила это число вдвое. А потом ещё прусской кавалерии удалось перехватить саксонские войска на марше.

Кавалерия – постепенно отмирающий вид войск в эпоху многозарядных винтовок и современной артиллерии? Бесспорно, но если использовать с умом, как средство доставки солдат, а ещё усилить расположенными на специальных повозках пулемётами, поставленными из-за океана – это уже совсем другое дело. Вот и попали саксонцы под обстрел. Хорошо попали, неся потери, нарушая порядки и заметно теряя боеспособность. Продолжать движение в сторону австрийских союзников они уже не могли, оставалось лишь занять оборону. А оборона в их случае – потеря времени. Где потеря времени, там появление у пруссаков, помимо мобильной кавалерии, ещё и подтягивающейся пехоты, и артиллерии. Как только подтянулись все виды войск, положение саксонского корпуса, и без того потрёпанного, стало совсем безнадёжным.

Умирать или стоять до последнего? Генерал Хервард фон Биттельфельд не собирался терять времени на возню с саксонцами, потому и предъявил ультиматум. Мягкий по любым меркам, особенно учитывая то, что саксонцами командовал сын короля, принц Альберт. Сын короля и его наследник – это не простой генерал. В том смысле, что полномочий у него гораздо больше, насчёт дипломатических решений особенно.

Сам фон Биттельфельд тоже полномочиями обделён не был, поэтому имел право предложить саксонскому главнокомандующему сохранение независимости королевства, но при условии разрыва союза с Австрией и вступления в уже новый союз, с Пруссией во главе. Средства убеждения? Хотя бы то, что Саксонии нужна будет не просто её армия, но и с грамотными, опытными, успевшими повоевать офицерами. А погибни тут воинская элита королевства... Кому от этого будет лучше? Вене? Разве что так.

Ультиматум. Хоть и со скрежетом зубов и площадной бранью, он был саксонцами принят. Тому поспособствовало ещё и то, что генерал фон Биттельфельд не стал скрывать от принца истинное положение дел на фронтах. В отличие от австрийских союзников, которые кое-что не знали, а кое-чем просто не захотели делиться. Видимо, опасаясь отбить у германских государей остатки желания сражаться с Пруссией. Австрия ведь вела войну не только с Пруссией и её германскими союзниками, но ещё и с Италией. Потомки древних римлян, уже получившие в предыдущей войне кусок австрийских земель, хотели ещё больше, а именно Венецию. Триест с Триентом, да и от Тироля не отказались бы. Понятно, что глаза итальянцев были куда больше желудка и тем более собственных невеликих сил, но это уже вторично.

Второй фронт, открывшийся почти одновременно с «прусским», вот что было важно. А итальянская армия, несмотря на невысокую боеспособность, всё же достигала тысяч этак полутораста или несколько больше. Это значило одно – Южная армия Австрии была скована и не могла помочь здесь, против прусских дивизий.

Мало того, на вступлении в войну Италии беды для находящегося в Вене императора Франца-Иосифа отнюдь не заканчивались. Вскрылась давняя язва, про которую все уже давно и думать забыли. Венгрия! Подавленное почти два десятка лет тому назад восстание, как оказалось, вновь о себе напомнило, только теперь куда тоньше, хитрее, разумнее. Граф Дьюла Андраши, один из видных его участников, заочно приговорённый к смерти, затем помилованный, вернувшийся в родные края и вроде как занявшийся исключительно политической борьбой. Он вспомнил былую молодость, подняв знамя мятежа. Теперь отнюдь не республиканского, а желая независимости не Венгрии как республики, а королевства Венгерского... с собой во главе как монархом. Конституционным, но всё равно монархом. И воззвание о независимости было оглашено не просто так, в никуда, а в сторону Санкт-Петербурга, Берлина, Мадрида. Ричмонда и... Рима. Последний, понятно, так, для числа и с пониманием, что итальянцам в нынешней ситуации просто не отвертеться от признания правомерности подобного, но вот остальные адресаты – это иное.

По сути этими посланиями граф – пока граф – Андраши показывал, на кого хочет опереться в своих претензиях на ранее существовавший престол. И география... внушала. Вот и принц Альберт Саксонский впечатлился, подумал как следует и капитулировал, приказав войскам сдать большую часть оружия, всю артиллерию, после чего отправиться обратно в Саксонию... под присмотром некоторого числа пруссаков. Не военнопленные, а нечто вроде интернированных и отпущенных под честное слово.

Казалось бы, что такое саксонские войска? Неполная полусотня тысяч в сравнении с почти полумиллионной австрийской армией. На самом же деле ситуация была не так проста, как казалось. Почти мгновенный разгром и капитуляция самого сильного по факту из австрийских сателлитов в германских землях. Да, сильнейшего, поскольку Бавария с большей де-юре армией просто не успела толком провести мобилизацию, ну а Гессен, Ганновер и прочие были куда слабее Саксонии. Ан нет, случившееся должно было показать тем самым Баварии, Гессену и прочим, что против Пруссии идти не стоит. Зато и кара за это будет не слишком жёсткой, если вовремя успеете одуматься, что война не против них, а против господства Австрии в делах германских. Политика! А в ней берлинские мудрецы во главе с Бисмарком знали толк, который и доносили до своего не самого одарённого разумом короля.

Деморализующее действие – вот чем была капитуляция саксонцев и восстание в Венгрии, столь же неожиданное, сколь и болезненное. В Вене буквально стремились разорваться на части, пытаясь найти резервы как для противостояния прусской армии, так и для усмирения венгров. Про Итальянский фронт и говорить не приходилось!

Как бы то ни было, а Северная армия австрийцев под командованием генерала Людвига фон Бенедека двинулась из Ольмюца в направлении Кенигсгреца. С опозданием двинулась, поскольку долго не могли решить, какую часть от и так уже не самых больших сил следует оторвать, чтобы бросить в сторону Будапешта и других пылающих восстанием венгерских городов. Обстановка накалялась сверх любой меры, и многие в австрийской армии и особенно при дворе Франца-Иосифа начинали осознавать – война если даже и не проиграна, то победить в ней уже практически невозможно. Лучший вариант – остаться при своих, да и то... Сумерки империи надвигались, быстро и неотвратимо.

* * *

– Заходите, «король ищеек», – таким вот не самым обычным образом поприветствовал генерал Хельмут фон Мольтке Вильгельма Штибера. – Если ваши люди преподнесли нам на блюде Саксонию и помогли без проблем дойти досюда, до Кенигсгреца... Может, и армию Бенедека удастся поставить в заведомо невыгодное положение?

– Простите, генерал, нового «чуда Бранденбургского дома» у меня в рукаве нет. У нас и без этого оказались сразу несколько козырей, вынутых на зависть умелым шулерам Гамбурга.

– Понимаю, Вильгельм. Проходите и не стойте уже. Я вас вызвал для важного разговора, а не просто так.

Доктор Штибер это прекрасно понимал, равно как и то, что фон Мольтке, так скажем, недолюбливает главу тайной полиции. Только чувства не мешают генералу и главному стратегу Пруссии использовать столь ценного и полезного человека. Прошедшие годы, они явственно продемонстрировали монархам и тем, кто находится в их ближнем окружении, что тайная полиция есть одна из основных опор их не только власти, но и самой жизни. А ещё важнейший инструмент для того, чтобы вызнавать замыслы противника и сохранять в неприкосновенности собственные. Те же, кто этим пренебрегает или относится недостаточно серьёзно... Что далеко ходить, пример Австрии нагляден и умные люди не хотят такого для себя и своих интересов.

Вот потому он, Штибер, сейчас и при армии, в Кенигсгреце, выступает в не совсем свойственном ему амплуа советника не у канцлера, а у командующего армией. Именно Мольтке тот дирижёр, управляющий всем «военным оркестром» королевства. И успешно управляющий, судя по событиям последних дней. Присев, «король ищеек» привычным взглядом прошёлся по обстановке, бумагам на столе у Мольтке, да и самого генерала не преминул изучить. И что тут можно было сказать? Измотан, явно долгое время либо не спал совсем, либо делал это урывками. Зато воодушевлён, готов продолжать работу и к тому же в хорошем настроении. Следовательно...

– Как я знаю, скоро состоится генеральное сражение. Вы уверены, что мы победим, и я разделяю вашу уверенность, генерал. Командующий Северной армией фон Бенедек не самостоятелен, его одёргивают из Вены, требуя то, чего не стоило бы совершать. И ещё этот венгерский мятеж, который совсем скоро, может даже завтра, станет уже совсем иным.

– Русские тоже хотят поражения Австрии. Франц-Иосиф оскорбил их покойного императора тогда, в Восточной войне, предав того, кто его спас, – кивая в подтверждение собственных слов, произнёс Мольтке. – Император Александр помнит и не хочет забывать. Ни австрийскому императору, ни французскому. Только Бисмарк... Я его иногда не могу понять.

– Канцлер не хотел ослаблять Австрию слишком сильно. И пытался довести своё мнение до вас, военного министра и самого короля. Увы...

– Вы тоже считаете его идеи более вредными, чем то, что мы делаем сейчас?

– Я лишь верный слуга Пруссии и короны, генерал.

– Не пытайтесь казаться скромным, Штибер, – слегка рыкнул Хельмут фон Мольтке. – Я не люблю эти ваши полицейские игрища, но признаю их необходимость для Пруссии. И кому как не вам, знать, что думают русские. Я знаю всю вашу биографию.

«Король ищеек», связанный вот уже много лет тесными узами ещё и с русским Третьим отделением, лишь усмехнулся. Об этой части его биографии мало кто знал, но Мольтке к незнающим точно не относился. Вот уже несколько лет он по существу являлся не просто платным агентом Третьего отделения – подобное его интересовало лишь до момента, когда Бисмарк приблизил его к себе и дал возможность организовывать тайную полицию и разведку королевства по собственным представлениям – а кем-то гораздо большим. Полный контроль политических эмигрантов из России. Участие в обеспечении безопасности членов Дома Романовых во время зарубежных поездок последних. И всё это не по словесной договорённости, а с подписанием соответствующих документов.

В высшей степени необычное положение. Необычное, но вместе с тем приемлемое до тех пор, пока отношения Берлина и Санкт-Петербурга, короля Вильгельма и императора Александра, дяди и племянника, оставались на пристойном уровне. А вот что случится, если эти самые отношения испортятся... Тут доктору Штиберу оставалось лишь печально вздыхать и надеяться, что подобное не произойдёт. В противном случае... Может, и удастся убедить хотя бы одну из сторон, что он нужный и полезный именно в живом виде. Иначе останется лишь бежать в какой-нибудь захолустный угол за пределами Европы и надеяться, что приложенных усилий хватит, а вот усилий русской жандармерии или же прусской разведки окажется недостаточно для его выслеживания.

Впрочем, всё это могло случиться, а могло и нет, к тому же в достаточно отдалённом будущем. Сейчас же ничего подобного даже не наклёвывалось, а посему... Его осведомленность одновременно о прусских и русских делах была большим преимуществом, а вовсе не недостатком.

– Уже ничего не изменить, Хельмут. Не сегодня так завтра русский посол в Вене передаст императору Францу-Иосифу или его родственнику, председателю совета министров Райнеру Фердинанду, ноту о недопустимости подавления венгерских повстанцев и предупреждение о готовности России ввести войска в их поддержку. Заодно и оторвать кусок Галиции или вообще всю её от Австрийской империи. Тогда у Франца-Иосифа почти не останется выбора.

– Почти? – усмехнулся Мольтке. – Выбор между топором палача и расстрельным взводом и выбором не назвать. Три фронта, один другого опаснее – против такого Австрии не выстоять даже в собственных мечтаниях. А отдать Венгрию, пусть сохранив Галицию... Чехи, словаки и другие тоже вспомнят о том, что у них могут быть собственные независимые государства. И тогда... Останется лишь искать тех, кто поможет их «лоскутной империи» не лишиться всех этих «лоскутов». И это будет...

– Канцлер правильно говорит, что брать на себя многовековые грехи Габсбургов мало кто захочет. Опасно это. Их империя больна, её нужно лечить. Только лекарство это очень горькое. Францу-Иосифу по вкусу не придётся.

– Федерализм.

Штибер лишь кивнул, соглашаясь с командующим. Действительно, федерализм. Лишь предоставив чехам, словакам и прочим народам империи часть самостоятельности, признав их аристократию равной немецкой, Вена смогла бы оздоровиться, перестать жить на пороховой бочке с вечными опасениями того, что чьи-то шаловливые ручки поднесут спичку и, цинично усмехнувшись, скажут: «Да будет взрыв!». Более того, «король ищеек» даже догадывался, кто может подобное сделать. Его заокеанский коллега, очень любящий чужими руками доставать каштаны из огня. Только понимая возможную причастность и сам факт интереса Виктора Станича, не мог разгадать причины, побуждающие того лезть именно в австрийские дела. Причины же обязаны были присутствовать, просто так подобные усилия не прикладывают. Но увы, увы. Даже Бисмарк, его покровитель, не мог найти решение этой загадки. Не мог, а потому оказался вынужденным до поры подстраиваться под чужие интересы, что не полностью отвечали желательному политическому курсу. Но уж если подстраиваться, то делать это правильно. С Австрией и её будущим в том числе.

Не выходит сохранить будущего союзника и сателлита сильным в желаемой мере? Тогда остаётся найти другой путь. Показать силу, разбив австрийскую армию? Это несомненно и буквально на днях. Что Штибер, что Мольтке, что большинство прусских генералов понимали свою силу и австрийскую слабость. Но затем... Ни в коем случае не добивать и тем более не пытаться унизить австрийцев! Именно поэтому Бисмарк, при полной поддержке Мольтке, Роона и особенно Штибера убедил короля остаться в Берлине, не появляться даже близко к линии фронта. Причина? Сейчас многое можно было списать на разного рода революционеров. В том числе и тех, которые могли до поры притаиться в рядах собственно прусской армии. Череда покушения на европейских монархов и членов их семей очень даже способствовала осторожности. А Штиберу в Берлине верили... в касающемся безопасности особенно. Он, что ни говори, но сумел предотвратить уже два покушения на Бисмарка и одно на короля Вильгельма. Настоящих покушений, неплохо подготовленных, а не каких-то там фанатиков-одиночек.

Вот и остался Вильгельм в Берлине. Убеждённый в том, что вероятное покушение может и увенчаться успехом, что, в свою очередь, вызовет падение духа войск, а значит и увеличит риск поражения в войне. Не нужен был король здесь, близко к фронту, совсем не нужен. А вот кронпринц – это другое дело. Неглупый, но осторожный: понимающий в политике, но охотно следующий в русле проводимой «железным канцлером» политики; желающий триумфальной победы над основным и по сути единственным конкурентом в германских делах, но готовый кое-чем поступиться, дабы не вызвать печальных последствий в будущем.

Триумф! Вот чего желали почти все генералы и офицеры прусской армии. В том числе и особенно победного марша на венских улицах. После того, разумеется, как австрийская армия будет сокрушена. Однако... Бисмарк был категорически против. Из Петербурга русский министр иностранных дел Игнатьев недвусмысленно намекал о нежелательности чрезмерного унижения Австрии, дабы та не бросилась за помощью туда, куда бросаться не стоило. А именно к Франции и, возможно, Турции. Да и из-за океана, из Ричмонда, неслась та же песня по схожим нотам. Романовы, отец и сын, они между собой всегда договорятся, особенно при полном содействии тому американского министра тайной полиции, любящего скрываться за коронованной спиной монарха, заодно скрывая и множество нитей, посредством которых управлялись многочисленные вольные и невольные марионетки.

– Подписание мира, Хельмут. Кронпринц готов взять это на себя?

– Мы его уговорили. Фридрих Вильгельм умеет слушать и даже слушаться. Я, Бисмарк, Роон – против такого триумвирата он и не пытался спорить.

– Ничего не брать от Австрии, но поглотить часть сателлитов?

– Внутри не Пруссии, а нового Северогерманского союза, – довольно так протянул Мольтке. – Оставить им лишь символическую независимость. И экономику... пока. Войска же и политический голос – это уже нам. В будущем рейхе эти коронованные карлики высоко не подпрыгнут. Особенно в нашем, прусском ошейнике. Позолоченном, чтобы выводить на прогулку было не стыдно.

– Выпьем за это, Хельмут? – зная, что возражений не последует, предложил Штибер, разливая по стаканчикам выдержанный французский коньяк.

– За позолоченные ошейники?

– И за грядущий рейх.

– Прозит!

Два человека, знающих свою силу в настоящем и желающим укрепить её ещё больше в скором будущем. Им нечего было делить – слишком разные области. Вот сотрудничать – это другое, в этом оба видели смысл. А нынешняя война должна была лишь как следует укрепить их взаимовыгодную связь. Как раз до следующей войны, которая уже планировалась, но вместе с тем обещалась стать куда более опасной.

Глава 6

Июнь 1865 г., Нью-Йорк, Американская империя

Всего хорошо в меру, в том числе и путешествий. Ан нет, пришлось снова тащиться в Нью-Йорк. Причём обставляться по полной программе, чтобы визит этот никому не показался подозрительным. Хорошо ещё, что в сей город-остров доставили из-за океана, аккурат из Санкт-Петербурга, ценную дичину, самого в прошлом правителя Коканда, Алимкула Хасанбий-угли. Не просто доставили, а уже успели всё подготовить к прибытию столь важной персоны. Ни разу не уважаемой, но важной! Этот самый Алимкул должен был стать звездой уже второго по счёту международного трибунала, равно как и пара десятков иных кокандцев. Нет, ну а что? Сперва гаитянцы, теперь вот падальщики иной, среднеазиатской породы. И очередная шумиха в европейской и американской прессе, хотя общая тональность тех или иных изданий была известна заранее.

Казалось бы, что там делать мне, особенно если учитывать факт слабого интереса к уже доставленному в Нью-Йорк кокандцу? Да, он должен был сыграть свою роль, став пусть не первым вообще главным обвиняемым на международном Нью-Йорском трибунале, но первым из среднеазиатских и вообще азиатских клиентов. Только моё присутствие в разыгрываемой постановке точно не являлось необходимым и даже важным. Другие есть, более приспособленные и как раз на подобные дела заточенные. Однако я тут, и тому была вполне весомая причина.

Какая? О, Нью-Йорк как-то незаметно для всех и даже для меня становился местом, где можно было решать те международные проблемы, что не требовали огласки. Особенно имеющие отношение к происходящему по эту сторону Атлантического океана. Вот и сейчас именно со мной возжелали пообщаться представители аж целых двух государств – Великобритании и Соединённых Штатов Америки. Неожиданно? Да. Являлась ли тайной тема предстоящей беседы? Отнюдь, ведь иначе я мог и лесом послать, не имея желания плыть морем за не пойми какой масти котом в мешке. И добро бы настоящим котом, мохнатым. Так ведь нет, исключительно в иносказательном смысле.

Бенджамин Дизраэли и Уильям Текумсе Шерман – вот кто возжелал встретиться под благовидным предлогом. Оба они являлись представителями – не единственными, но крайне весомыми – соответственно Британии и США на уже втором по счёту международном трибунале. Положение обоих как бы не слишком соответствовало, но именно сей факт намекал умным людям о важности их сюда прибытия. Министр иностранных дел Великобритании. Заместитель главы Юнионистского союза – второй по величине и уже первой по популярности и авторитету партии в США. Понятно, что им не было особого дела до какого-то кокандца. Вот в течение первых двух дней они и показывали это, присутствуя, но не проявляя себя в полной мере. Надрывались совсем другие люди, куда больше подходящие на роль полных или частичных защитников азиатского царька. Этим двум было совсем не по чину.

Зато договориться со мной о вполне конкретной встрече – это совсем другое дело. Где именно она должна была состояться? В относительно нейтральном месте – на устраиваемом мэром Нью-Йорка Фернандо Вудом званом вечере. Туда по традиции приглашались все мало-мальски значимые персоны. Резиденция же мэра столь важного для империи города, она была... впечатляющей. В смысле большой, красивой, пригодной как для сугубо официальных, так и совсем иного рода приёмов.

Сейчас был именно неофициальный. Но не просто так, не по капризу нью-йоркского мэра или кого-то из значимых персон города, имеющих на него влияние. О нет, тут совсем иное. Просто лично канцлер империи Пьер Тутан де Борегар ненавязчиво попросил в своём письме устроить приём по любому поводу или без оного, но во вполне конкретное время. А Вуд что? Он ещё с момента того самого восстания посреди войны Конфедерации и США привык слушаться, прекрасно понимая, что будет находиться на своём посту до тех пор, пока эффективен как управленец и не создаёт политических проблем. Потому и сидел до сих пор и сидеть мог ещё далеко не один год. Нью-Йорк хоть и не штат империи с губернатором во главе, но по уровню значимости и особенно финансовых потоков ой как важен.

Гостей в лице меня, Вилли Степлтона в положении заместителя военного министра и Вайноны в качестве... Вайноны Вуд встретил с предельным вниманием, но вместе с тем не теряя достоинства. Попутно, пользуясь случаем, поспешил озадачить проблемами местного значения, но разумно, в меру, чтоб не вызвать раздражения и тем паче отторжения. Вот как тут отмахнёшься, если и впрямь требовалось улучшить процедуру приёмки и дальнейшего распределения прибывающих через столь известные «морские ворота» страны мигрантов? В самом Нью-Йорке вследствие его ограниченной площади новые люди требовались в куда меньшем числе, нежели раньше, когда он был частью ещё тех, прежних США. Или необходимость в рамках разрешённых воинских частей провести ротацию, сделав упор не на обычных вояк, а на части, основной целью которых будут являться патрульная служба, охрана границ, а также, случись необходимость, нанести короткий, но жестокий удар по противнику по ту сторону воды.

Разумно, что тут сказать. Я, признаться, несколько выпустил из сферы первоочередных интересов этот город, ограничившись доведением до чрезвычайно высокого уровня работы тут агентов тайной и просто полиции. Ан вот как, ошибся. Зато Вилли, тот с ходу уцепился за эту возможность себя показать.

Перед кем? Ну не передо мной же, право слово, учитывая крепкую дружбу. Впечатление хотел произвести на непосредственного начальника, военного министра Лероя Уокера. Не подольститься – не в характере Степлтона, да и смысла ноль, – а именно вновь показать свои способности, сделав ещё шаг к искомому, то есть получению должности после отставки, о которой Уокер порой поговаривал.

Только всё это побочное. Основа же – высокая политика. Та самая, порой отдающая неподражаемым ароматом выгребной ямы, но отступиться от которой было никак нельзя. В том числе и от конкретно этой ситуации, заранее просчитанной в принципе, но вот по времени оказавшейся несколько неожиданной. Я давал ситуации до полного перегрева ещё этак год, может даже два с хвостиком. Ан нет, так уж карты легли, что обстановка к северу от имперской границы не просто перегрелась, а начала дымиться. Потому мы и ехали от дома, в котором остановились по прибытии в город, к резиденции главы города. Со всем подобающим положению шиком, то есть на паромобиле и в сопровождении конного эскорта. Хотя тут не столько эскорт, сколько охрана. Постоянная бдительность! Эти слова, вложенные одной специфической писательницей в уста ещё более экстравагантного героя поневоле стали одной из заповедей, нарушать которые было можно, но крайне опасно для здоровья. Уж мне-то, пережившему далеко не единственное покушение, сие было известно поболее многих. Даже тех двоих, которые сейчас находились рядом.

– Хороший всё же город, – высказался смотрящий в застеклённое окно Степлтон. – И стал гораздо лучше после того, как перешёл от США к нам.

– Да, теперь тут не просто деньги и окно для мигрантов, но ещё и высокая политика. Та самая, которая уже точно отсюда не уйдёт.

– И главное место – здание Международного трибунала, – хихикнула в ответ на мои слова Вайнона. – Вик, ты же сюда не один десяток таких как «император» Гаити и кокандский хан везти собираешься, я знаю. Только нельзя вешать или стрелять всех главных фигурантов. Кого-то придётся просто бросить в тюрьму.

– Знаю. Но только того или тех, кто не окажется уж особенно мерзким и замаранным в навозе с головы до пят.

– А такие среди сюда доставляемых вообще будут?

Пожимаю плечами. Дескать, жизнь покажет. Хотя... Было бы крайне интересно доставить сюда князиньку Горчакова, Александра свет Михайловича. Однако понимаю, что это так, мечты и не более того. Даже если всё пройдёт по наиболее желательному для нас пути, канцлера Российской империи просто «уберут с доски». Проклятье, да я сам посоветую и через Владимира I Романова постараюсь донести до Александра II ту же самую мысль. Слишком значительная персона. Слишком тесно связана с международным авторитетом, чтобы вскрывать на всеобщее обозрение весь тот душевный гной и ментальное дерьмо, что таится внутри его титулованной персоны. Нет уж, таких не судят, такие просто тихо и внезапно умирают. К примеру, от того же апоплексического удара, он же инсульт. Уж способы сделать так, чтобы всё выглядело именно подобным образом, у сильных мира сего имеются. Правда, раньше делали это грубо, без должной утончённости. Ну да ничего, прогресс ведь не стоит на месте. В последние годы его и вовсе изволят пинать под зад подкованным сапогом. Уверен на все сто процентов, потому как сапог-то этот мой.

Однако сейчас речь не о Горчакове, а о других важных персонах. Говорить они однозначно будут не о Российской империи, а о творящемся сейчас в США. Там... началось. Что именно? Большие проблемы, до которых Ганнибал Гэмлин, вице-президент при Аврааме Линкольне и приверженец радикального аболиционизма, ухитрился довести страну менее чем за два года своего правления.

Проблемы, м-да. Много и разные. Начать с того, что в потерпевшей сокрушительное поражение стране требовалось что-то менять. Но «что-то» не в плане абы что, а менять правильно, убирать явные слабые места, в том числе те, которые привели к этому самому поражению. Да только где разум и где радикальный аболиционист с немалой долей фанатизма, со святой уверенностью в собственной непогрешимости. Правильно, никак эти два понятия вместе не стыкуются.

Гэмлин, признаться честно, и победил лишь потому, что его поддержали подавший в отставку Линкольн, те самые аболиционистские круги и, естественно, гарантия получения в свою пользу голосов всех негров в стране. Как исконно живших среди янки, так и тех, кого мы быстро так высыпали им за шиворот, словно пригоршню блох с клопами. А что бывает, когда вши, клопы и прочая нелицеприятная фауна оказывается близко к телу? Правильно, укусы и си-ильная такая почесуха!

Вот янкесы и зачесались! Особенно это касалось не имеющих власть и деньги, а простых людей. С «Д» начинается демпинг. Хорошо начинается, бодро и затейливо. Старо-новые граждане всех оттенков черноты готовы были работать буквально за еду, тем самым легко и непринуждённо вытесняя с не требующих высокой квалификации рабочих мест белое население. Естественно, последним это никак не могло понравиться, в результате чего быстренько начались столкновения. Сперва негров просто били, потом и выстрелы кое-где раздаваться начали. Более того, появилась забавная организация под названием Ку-клукс-клан. Ага, та самая, созвучная со взводимым курком. Единственное отличие – теперь её создали не проигравшие в войне дикси, а потерпевшие поражение янки. Ирония судьбы... а заодно доказательство, что упругость истории и стремление оной хоть как-то восстановиться до того, что она сама считает естественным, воистину поражают.

Ещё любопытнее то, что мы эту структуру не поддерживали ни оружием, ни финансами... в отличие от англичан, которые там таки да проявились. Нет, ну а что? Канада вот она, совсем рядом, граница откровенно дырявая, если не вообще прозрачная по всей своей протяжённости. Риска опять же самый минимум – даже при всём своём предельном аболиционизме Гэмлин не настолько обезумел, чтобы из-за подобных нюансов, пускай и крайне для него болезненных, рвать отношения с по сути единственным серьёзным союзником – как он сам и многие другие думали – Соединённых Штатов Америки. Тем союзником, который продолжал вливать деньги в бьющуюся в судорогах экономику и даже не требовал скорого возврата выделяемых кредитов.

– Конец Гэмлину придёт. Совсем скоро. И хорошо ещё, если вежливо уйти попросят, – прикрыв глаза и чувствуя себя весьма комфортно на покачивающемся во время движения паромобиля диванчике, произнёс я. – Тут интересно иное. Предложат ли нам что-нибудь за невмешательство или у дуэта Дизраэли-Шерман хватит наглости попытаться что-либо содрать с нас.

– С нас-то за что? – малость опешил Вилли, в ответ на что получил комментарий от моей индеаночки.

– А за просто так. Это же англичане. Скажут, например, что для нашей империи удобнее иметь соседями не ненавидящих нас янки, проигравших в войне и стремительно нищающих, а более спокойный доминион Великобритании.

Киваю, соглашаясь с возможностью такого вот подхода. Впрочем, время покажет. Вот что реально бесит, так это переговорщик, то бишь Уильям Текумсе Шерман. Одиозная личность, как ни крути. Уже довольно давно вскрылась его роль в создании «свободных полков». Понятное дело, что сам он ими не руководил и тем более не участвовал в «Винчестерском кошмаре». Зато есть подозрения, переходящие в уверенность, что подобное он предвидел и более того, рассчитывал тем самым покрепче привязать к армии негров, сделать так, чтобы те боялись возмездия с нашей стороны, а потому сражались, пускай и как крысы, загнанные в угол.

Эх, вот очень хотелось устроить ему «несчастный случай», но политическая необходимость заставляла не то промедлить, не то и вовсе отложить в долгий ящик сей душевный порыв. Он и Грант, эти два самых влиятельных и авторитетных военачальника США, заодно являлись первым и вторым лицами в Юнионистском союзе. Более того, на минувших выборах президента были в общей связке. Грант планировал стать президентом, ну а Шерман, соответственно, вице-президентом. Не срослось тогда. Зато теперь...

Слегка обеспокоенный вздох Вилли. Догадываюсь, по какой именно причине. Переживает по поводу оставленной в Ричмонде семьи, то есть жены и ребёнка. Аккурат в прошлом месяце у него и Елены, моей сестры, родился сын, Алексей Станич-Степлтон. Сами роды прошли нормально, здоровье как матери, так и ребёнка никаких опасений не вызывало. Почему тогда Вильям тут, а не с женой и сыном? Чужая душа если и не потёмки, так точно туман. Тут можно было лишь догадываться... или спросить Елену. Она, ясное дело, от меня скрывать ничего не собиралась, заявив: «Мне просто отдохнуть надо. От всех. Тишина, покой и никаких хлопот. И чтобы какое-то время, пока тело не станет прежним, в постель не приглашали. Не могу пока. Пусть лучше Вилли с тобой в Нью-Йорк съездит».

Вот так оно и получилось. Дело по большому счёту житейское, беспокойства серьёзного у меня не вызывающее. У друга тоже, но всё равно, о полном спокойствии и думать не приходилось. Потому...

– Не беспокойся, Вилли, всё с Еленой и ребёнком нормально будет.

– Знаю, Вик. Просто... У тебя пока детей нет, вот ты и не понимаешь. Я и сам раньше не понимал.

– Может, и так, – соглашаюсь со Степлтоном. – А ведь мы уже почти на месте. Во-он уже мэрская резиденция во всей красе. Освещена, экипажи, даже несколько паромобилей. Мы, конечно, не опоздавшие, но большая часть приглашённых уже собралась.

– Праздник – это хорошо! – констатировала Вайнона, за минувшие годы заметно освоившаяся и даже научившаяся танцевать. В отличие от меня, так толком и не состоявшемуся в плане скольжения по паркету под разную музыку. – И ты, Вик, тоже танцевать будешь. Другие мне не интересны. Совсем.

– Верю. И приятно это слышать, сама знаешь, – подмигиваю ни разу не смущающейся девушке. – Ладно, совсем скоро будет и встреча, и вообще много чего любопытного.

– Это чего именно?

– Ну как же, Вилли! Наверняка немалое число из оказавшихся на приёме сочтёт своим долгом сказать нам по несколько слов. Кто-то поддерживающих, кто-то льстивых. Наверняка будут и такие слова, в которых яда и желчи окажется на зависть даже представителям кинической философской школы.

Усмехается Степлтон, поняв, о чём именно я говорю. В Нью-Йорке разные люди обитают. В том числе подданные либо граждане иных государств, далеко не во всех из которых одобряется затея с Международным трибуналом. Да и проводимая Американской империей политика тоже ни разу не поддерживается.

Плевать ли нам на это? Не совсем. Наплевательски относиться вообще вредно, потому как можно возгордиться, пропустить нечто важное. Особенно если вспомнить, что среди противников столь серьёзные и сильные страны, как Великобритания и Франция. Хорошо ещё, что сейчас в Европе пылает Австро-прусская война, к которой подключились и почти все германские малые государства, и Италия. Да и российский ультиматум Австрии касаемо восставшей Венгрии должен был встряхнуть Вену так, что у самого Франца-Иосифа могли зубы повысыпаться... от избытка эмоций.

По последним сведениям, поступившим из Европы, прусская армия уже разбила австрийскую под Кенигсгтецем. Что тут сказать – закономерный исход при столкновении новых и стремительно устаревающих вооружений, тактики, да и насчёт боевого духа у немалой части австрийской армии были проблемы. Венгры, чехи, словаки и прочие и так-то не горели желанием воевать, а уж когда до них донеслись слухи о венгерском восстании, к тому же не абы каком, а поддерживаемом с севера, так тут и вовсе ситуация изменилась. Слишком многие помнили события конца сороковых, равно как семьи многих это также задело. Прямо или косвенно. Да и пруссаки, не будь дураками, ухитрились прямо перед боем распространить сведения, что дезертировавших или перешедших на их сторону венгров и прочих будут считать не пленниками, а союзными Пруссии венгерскими солдатами. А уж венгр это, чех или кто иной – не играло важной роли.

Умный ход, правильный ход. Вот был сюрприз для командующего австрийской армией, генерала Бенедека, когда целые роты, частенько с офицерами, бодренько переходили на сторону пруссаков. Не под белыми флагами сдающихся, но под наскоро сварганенными венгерскими знамёнами.

Вместе с тем, поняв всю серьёзность положения, тот же Бенедек уже и не пытался навязать пруссакам полноценное сражение. Все его усилия были сосредоточены на отходе и арьергардных боях. Ну и на том, чтобы сохранить армию как силу, способную сражаться дальше, на подступах к Вене. Австрийцы были уверены, что пруссаки, почувствовав свою силу, двинутся именно к их столице. Ну-ну, посмотрим, как оно будет дальше. Есть у меня подозрения, что австрийцев ждёт ещё как минимум один сюрприз.

Ну а мы прибыли. Осталось выйти из паромобиля, помочь выйти Вайноне – ей это, понятное дело, не требуется, но по правилам этикета положено, так что пусть терпит, чудо воинственное и порой сверхэнергичное – а там и направиться ко входу в здание. Внутри ждут танцы, изысканные вина, компания из большого числа интересных, не очень и совсем не любопытных людей, а также прочие обязательные составляющие приёма в одном из важнейших городов юной империи. И лишь повращавшись там не то час, не то два, можно будет переходить к «основному блюду», к той самой встрече с парой политиков, преследующих вроде и разные интересы, но на деле льющих воду на одну и ту же мельницу. Ту самую, что располагается в самом сердце Туманного Альбиона.

* * *

На приёме, среди гостей мэра и вообще заметно изменившейся с момента отрыва города от США городской элиты было неплохо. Новую имперскую аристократию любопытным образом оттеняли гости из других стран, создавая специфический, но радующий коктейль. Смешать, но не взбалтывать или нечто вроде того? Ага, в точку. Тут, в этом особняке, люди и впрямь перемешивались на какое-то время, «приклеивались» друг к другу для разговора, а затем вновь расходились. Иногда найдя общий язык, порой оставшись при своих, зато вялым и скучным времяпрепровождение назвать не получилось бы даже у злостного недоброжелателя.

Гостей не только угощали, но и «угощали». В том плане, что редкие вина соседствовали с приглашёнными дипломатами из Европы, а блюда кухонь Старого и Нового Света особенно хорошо шли под язвительные комментарии полковников и генералов различных армий относительно уже прошедших, сейчас ведущихся и только запланированных на среднесрочную перспективу войн.

Войн, к слову сказать, хватало. Австро-прусская в Европе. Бразильско-парагвайская в Южной Америке, которая и тут, в этой реальности, обещалась быть зело продолжительной и разорительной для всех участвующих в ней государств, то есть Бразилии, Парагвая, Уругвая и Аргентины. Выгодоприобретатель? Пока что лишь Великобритания, щедро раздающая кредиты всем, помимо собственно Парагвая. Хотя и с Уругвая взять было особо нечего, да и сверхнестабильность, её также следовало учитывать.

К северу, в Центральной Америке, Испания начала свою игру, воспользовавшись сложной ситуацией в Никарагуа. Там ещё помнили власть удачливого авантюриста, полковника Уокера, и далеко не все помнящие относились к тому времени с неприязнью. Плюс чисто испанская партия, желающая восстановления власти метрополии. Одно плюс другое, вторжение испанских войск с дипломатической и финансовой поддержкой Американской империи – всё это гарантировало в самом скором времени установление войсками королевы Изабеллы полного контроля над ещё одним куском бывших колониальных владений. А дальше, когда военная и первичная поствоенная стадии закончатся, можно было приступать и к работам по прокладке канала. Теперь уж точно не Панамского, но столь же выгодного с коммерческой, военно-стратегической и геополитической точек зрения. Могли ли рыпнуться соседи? Вполне. Но лишь в том случае, если бы получили поддержку Великобритании. Это была ещё одна немаловажная тема, которая могла всплыть. Но пока... Пока мы, то есть Испания и Американская империя, не лезли в бразильско-парагвайскую заварушку, англичане делали вид, что ничего не происходит в Никарагуа. Этакое взаимное изображение из себя слепоглухонемых в особо избирательной форме.

И Африка, куда ж без неё! Окончившаяся Бурско-зулусская война, по результатам которой от Зулуленда ровным счётом ничего не осталось. Считалось, что Трансвааль урвал от зулусов меньшую часть земель, в то время как большая досталась британцам. Удачно досталась, поскольку после смерти обоих правителей зулусов, Мпанде и Кечвайо, лейтенант-губернатору Наталя Генри Бульверу удалось заключить с мелкими зулусскими царьками очень выгодные договора. В основном из-за страха дикарей перед бурами, но это уже так, детали. Мы с этого получили то, что хотели получить – золотоносные и алмазоносные участки, которые лишь предстояло начать разрабатывать. Зато когда эта самая разработка начнётся... Вой будет слышен аж из самого Лондона!

М-да, вот об этих войнах и шли основные разговоры среди офицеров и «примкнувших к ним» любопытствующих штатских, плюс о возне в Средней Азии, где русские войска медленно, но верно продвигались, обещая в скором времени, вслед за Кокандом, сожрать и Бухару, а там и до Хивы очередь дойдёт. В успехе генерал-губернатора Туркестана Черняева я даже не думал сомневаться. Не после того, как тот стал получать из Санкт-Петербурга полное одобрение императора, сопряжённое с присылкой подкреплений, оружия, амуниции и всего необходимого как для войны, так и для обустройства на уже завоёванных землях.

Кружащиеся в ритме вальса и не только дамы с кавалерами, наряды по последним пискам американской моды, уже довольно серьёзно отошедшей в сторону от консерватизма. Музыка... разная и тоже с новыми нотками и мотивами. Теперь уже Новый Свет постепенно начинал диктовать старушке Европе стиль жизни, развлечений и даже передовые политико-прогрессивные веяния. Своеобразная шла диктовка, но это только в плюс и никак не в минус. По моим представлениям так уж точно.

Меня таки да вытащила танцевать сперва Вайнона, потом, правда, дав малость отдохнуть и прийти в себя от не самого любимого занятия в этом мире, «передала» иной персоне, как раз из числа прибывших из другой страны. Не сразу, а через «прокладку» в виде ещё троицы дам, ну да не в этом суть. Мэри Энн по фамилии Дизраэли. Ага, ни разу не совпадение, а самая что ни на есть законная супруга британского министра иностранных дел. Что может быть естественнее танца на организованном мэром Нью-Йорка приёме двух не самых незначительных персон? То-то и оно, что это воспринималось как совершенно нормальное явление. Дальше уже дело техники.

– Мистер Станич, – уже ближе ко второй половине танца вымолвила Мэри Энн, перейдя от общих слов к делу. – До моего супруга дошли слухи, что вы хороший игрок в карты.

– Всё относительно, леди Мэри. Кто-то действительно может так считать. Опять же игра игре рознь. В тот же покер, сильно популярный по эту сторону океана, играть умею не так чтобы хорошо, да и любви к данной игре маловато.

– А бридж?

– Куда как более интересная игра. Зависящая отнюдь не от одной удачи, требующая ещё и умственных усилий. Но вы ведь не просто так об этом спросили.

– Конечно, – улыбка, немного наигранная, но именно что немного. – Мой супруг предлагает вам и вашему другу сыграть.

– Против него и генерала Шермана, не так ли?

– Вы проницательны.

– Положение обязывает, миледи. Иные спутники, помимо участвующих в игре, допустимы?

– Я хотела бы сопровождать своего мужа и не откажусь посмотреть на войну за зелёным сукном.

– Она хоть и бывает яростной, но кровь льётся гораздо реже, чем на войне настоящей. И только в случае наличия шулеров или когда ставки столь велики, что дух захватывает, а вот платить долг чести уже нечем.

В очередной раз чуть ли не спотыкаюсь, едва-едва сумев избежать ситуации, когда наступил бы на ногу партнёрше. Хорошо ещё, что графиня Биконсфильд – а этот титул был пожалован Дизраэли хоть и недавно, но куда раньше того, прежнего варианта – сумела и меня малость поддержать, и сама уклониться от конфуза при танце со столь неумелым партнёром. И никаких следов досады или там недовольства на лице и в движениях.

– Прошу прощения. Скользить по паркету – совсем не моё. В том числе и касаемо танцев. И это несмотря на не самые малые старания освоить танцевальное искусство.

– Зато по полям сражений вы «скользили» гораздо умелее, Виктор.

– Не такое и далёкое, но уже прошлое. Теперь другая ситуация. Да и оказавшийся на поле боя министр не просто, а тайной полиции – это или нонсенс, или ситуация, когда всё потеряно и остаётся только умереть с оружием в руках.

О, вот и танец закончился. Остаётся вернуть графиню законному супругу, согласно этикету. А ещё уведомить Дизраэли, что я и мои спутники будем просто счастливы встретиться в самом скором времени за карточным столом. Кто-то будет играть, кто-то смотреть, но всем очевидно – это лишь фиговый листок, как бы прикрывающий истинную цель встречи и разговоров.

– Ну что, Вик? Ну как? – подобно ястребу, набросилась на меня терзаемая любопытством Вайнона, едва я вернулся от четы Дизраэли к ней и Вильяму.

– Нас приглашают на партию в бридж. Вот прямо здесь, в одном из небольших кабинетов. Четыре игрока и две дамы, ты и Мэри Энн, графиня Биконсфильд. Джентльмены играют, леди смотрят и порой комментируют. Ну и просто своим присутствием добавляют атмосфере хотя бы толику тепла и уюта.

– Тепла я бы добавила, – проворчала индеаночка. – Полила бы Шермана керосином и спичку поднесла, чтобы не позорил старое индейское имя Текумсе.

Злобненькая прелесть. Смотрю и сердце радуется. Я это знаю, она это знает... Проклятье, да почти всё ближнее и не только окружение в курсе.

– Ладно, шутки в сторону. Придется вежливо улыбаться и вести осмысленный разговор. Мечтать о расчленении и торжественном аутодафе не возбраняется. Улыбкам это вообще придаёт дополнительную искренность.

– Это как? – малость опешил Степлтон, хотя уже давно мог привыкнуть к извилистости путей, по которым бродят мысли в моей голове.

– Улыбаешься искренне, потому как представляешь этого человека на эшафоте, у расстрельной стенки или просто закопанным в уютном деревянном гробу.

– Вик... ты как всегда. Сколько лет тебя знаю, а всё равно продолжаю изумляться.

– А так жить интереснее. Пойдём, однако. Думаю, нас уже ждут.

Ждали, факт. И даже с нетерпением, хотя и замаскированным. Дизраэли держал лицо идеально, а вот Уильям Текумсе Шерман, будучи куда менее искушённым в искусстве лицедейства и некоторых аспектах политики, читался куда легче. Обеспокоенность, толика страха, но вместе с тем решимость добиться желаемого.

Абсолютно искренне ему улыбаюсь. Про себя, понятное дело, желаю бросить тушку в кислоту, а уже потом, полурастворившегося, перебросить на ростки бамбука. Вслух звучит абсолютно другое:

– Мистер Шерман. Искренне рад нашей с вами встрече. И не могу не оценить то, что она происходит не на поле боя, а вот в такой милой, комфортабельной обстановке. Граф Биконсфилд, счастлив вашему очередному прибытию на землю империи. И поздравляю с титулом, который вами абсолютно заслужен. Рад, что королева Виктория по достоинству оценила того, кто может стать достойным продолжателем дела Питтов, старшего и младшего, а также Пальмерстона, дай боги ему крепкого здоровья.

– Лестно это слышать, – раскланивается Дизраэли, изображая предельную приветливость. – Но нас ждёт сражение за карточным столом. И разговор тоже.

Действительно, сперва были карты. Не сказать, что я был действительно хорошим игроком в бридж, но и ударять в грязь лицом не собирался. Ай, чего там, действительно больших специалистов среди нас четверых не водилось, но целью показать умение игрока именно в карты ни у кого и не имелось. Сейчас должна была пойти совсем иная партия, связанная с большой политикой. И первым перевёл разговор на эти рельсы именно Дизраэли, ибо являлся представителем самой заинтересованной стороны, Великобритании.

– Добрососедство важно для любой империи, Виктор.

– Сложно спорить, Бенджамин, – ну да, за игорным столом более чем допустим такого рода переход, обращение непосредственно по именам. – Что ваша империя знает необходимость подобного, что наша. Как Великобритания, так и Америка предпринимают для этого необходимые усилия. Далеко ходить не стоит – взять хотя бы Мексику, с недавних пор ставшую нашим добрым соседом, надежным торговым партнёром, а дальше может и в нечто большее перерастёт.

– Большее?

И подозрительность вверх скакнула, аж до степени, что едва заметно, но и на жестах отразилось. Руки напряглись, чуть дёрнулись.

– Династические связи уже давно опутали правящие дома.

– Понимаю, – и опять расслабился. Немного, до прежнего состояния. Зато Шерман напрягся, словно электричество. – Нашим империям не следует враждовать. Мы уже сумели договориться о мирном сотрудничестве, совместными усилиями смягчили ирландскую проблему, нашли компромисс по аннексии Гаити.

– И Американская империя всячески приветствует инициативы Великобритании. Добрососедство на северной границе нас также интересует. Видят боги, мы за время, прошедшее с окончания войны, не давали и тени повода обвинить нашу страну в агрессии. Зато индейский вопрос, который со столь звериной жестокостью и нарушением собственных же законов взялся решать Ганнибал Гэмлин... Мы можем только выразить ему своё возмущение и попытаться урезонить. Словами, разумеется, ибо чтим заключённые договорённости.

– Индейские дела лишь частность. И внутреннее дело США.

– Как ирландские фении были и в некоторой мере даже сейчас есть внутреннее дело Великобритании, – процедил Степлтон, переводя взгляд с Шермана на Дизраэли и обратно. – А президент Соединённых Штатов создал проблему, которую не в состоянии решить.

– Лакота, шайенов и арапахо почти не осталось на землях нашего не очень дружелюбного северного соседа, – яд буквально сочился из уст Вайноны, но на лице была та самая искренняя улыбка, более прочих адресованная именно Уильяму Текумсе Шерману. – Они в Дезерете или у нас. Большей частью у нас. Их тут хорошо принимают, они нашли приют, им есть чем заняться. Но! Они не забыли. И оставшиеся в вашей стране, Уильям Текумсе, племена уже уходят сюда, к нам, не желая ввязываться в войну с превосходящим противником, но... Вы понимаете смысл этого «но», Бенджамин?

Это уже она к Дизраэли обратилась. Правильно сделала, к слову сказать. Показала, что считает его куда более понимающим и способным оценить ситуацию в целом. Только вот огрызнуться в её адрес попробовал Шерман.

– В вашей... империи любят возиться с племенами. И с мормонами, и с теми, кто иногда доставляет слишком много проблем.

– Уж не тем, кто уравнял в гражданских правах янки и негров, об этом говорить, мистер Ше-ерман, – чуть ли не пропела индеанка. – Только у нас никто не создает тайные общества, направленные против мормонов и индейцев. Зато Ку-клукс-клан возник не из наших сторонников, они большей частью перебрались в империю. Остались те, кто не любит нас, но не принимает и политику ВАШЕГО всенародно, равным и тайным голосованием, избранного президента.

– Я...

Шерман привстал было, явно готовясь сказать нечто не то грубое, не то издевательское, но достаточно было прозвучавшего голоса графа Биконсфилда, чтобы всё прекратилось.

– Довольно, Уильям! Вы сами начали это, а теперь ещё и поддались на провокацию ученицы министра тайной полиции. Вы умный человек. Давайте вернёмся к делу, оставив в стороне неприязнь.

– Простите, мисс Вайнона, – выдавил из себя генерал.

– Принимаю, – хитро сверкнула глазами та. – Война оставляет следы. Иногда шрамы на теле, иногда на душе. Особенно если...

И замолчала, не договорив. Зато можно было догадываться, что осталось так и не произнесённым. Особенно если воевал на стороне проигравших. Очередной укол, причём достигший цели. Шерман аж дёрнулся, скривился, но вместе с тем ни слова не произнёс. Тем самым показав, что он тут ведомый, главный же Бенджамин Дизраэли. В очередной раз. Однако пора было хватать нить разговора в свои руки. Временно, не на постоянку, поскольку частенько стоит отдавать видимую инициативу другой стороне, самому работая на контратаках.

– Ганнибал Гэмлин ухитрился за короткий срок, получив поддержку народных масс, предыдущего президента и деловых кругов по эту и особенно по ту сторону океана спустить это всё в канализацию. Соответствующая мерзейшая вонь прилагалась.

– Виктор, это прозвучало... неприлично.

– Прошу прощения, графиня, – повинился я. – Просто иногда даже мне сложно описать приличными словами всю необъятную глубину глупости человеческой. Но сейчас речь не об эпитетах, а о сути происходящего.

– Гэмлин не состоялся как президент послевоенной страны, – поддержал мои слова Степлтон. – Не зря же здесь собрались именно мы.

– Мы?

Иронизирует Дизраэли, но это нормально. А посему...

– Именно мы, Бенджамин. Пора бы уже отбросить или хотя бы малость отодвинуть в сторону дипломатические кружева. Выложить, так сказать, карты на стол. Или постепенно их открывать, в зависимости от того, понравятся ли начальные расклады. Отсюда всплывает первый вопрос. Юнионистский союз хочет досрочных выборов или готов действовать более решительно, дабы взять власть в свои руки и откатить избирательное законодательство на прежнюю позицию?

Говоря это, я знал, что бью в чувствительную для Шермана и отсутствующего здесь Гранта точку. Проведённая ещё Линкольном избирательная реформа добавила в расклады очень такую серьёзную долю негров, которые, ясное дело, поддерживают и поддерживать будут понятно какую сторону. Однако у них же демократия и прочие ереси. Сильные такие, чуть ли не в подсознании прописанные уже далеко не первое поколение. Отсюда и реакция.

– У нас хватит поддержки, чтобы победить и без изменения законодательства!

– Значит, менять Гэмлина собрались скоро, – констатировал я, услышав не только слова, но и сопровождающие их эмоции генерала. – Американская империя не возражает против этого и даже готова помочь. Великобритания, я так понимаю, тоже в стороне не останется. Детали?

– Спокойствие на границах США с вами и Дезеретом. Никаких внезапных вторжений индейцев, вами контролируемых, когда будет происходить смена власти. И тишина близ наших колоний, – излагал важные для Британии условия Дизраэли. – Южная Африка показала вашу... неутомимость.

– Ну мы же не лезем в бразильско-парагвайские дела, – улыбаюсь в ответ. – Более того, приветствуем продвижение колонизации дикарей во всех уголках земного шара.

– Как в Никарагуа.

– Э, нет! Там не колонизация дикарей, а вразумление метрополией неразумных вассалов, что без подобающего присмотра погрязли в хаосе, анархии и прочих нелицеприятных делах.

– Разные формулировки одного и того же, – произнёс так и не понявший истинную суть Дизраэли. А вот Пальмерстон на его месте понял бы. – Мы придём к соглашению?

– Уже пришли, – пожал я плечами, замечая кивающего в знак полной поддержки Степлтона и радостно скалящуюся Вайнону. – Если хотите, можем оформить это как договор. Я поставлю предварительную подпись, а дальше там появятся автографы хоть госсекретаря, хоть канцлера, хоть самого императора.

Юркого Дизи цинизмом не удивить, ибо он и сам знал в нём толк. Зато Шерман... этот потомок одного из «отцов-основателей» США так забавно реагировал на многое, что доставляло немалое удовольствие троллить этого человека. Пока что только троллить, а вот прикончить – это однозначно не сейчас. Ситуация, хм, не благоприятствовала.

От предложения оформить договор Бенджамин Дизраэли, граф Биконсфилд, отказываться не собирался. Вместе с тем формулировки оного договора наверняка доставят немало головной боли людям, которые станут его составлять. Нет, ну не будет же там чёрным по белому написано, что Великобритания и Американская империя сговариваются за-ради смены президента США... и всего того, что должно за этим последовать! Ладно, это не моя головная боль.

Тогда какую можно считать моей? Пожалуй, как раз то, что случится после свержения Гэмлина. И сам процесс оного также в состоянии доставить хлопот.

– У вас с Грантом уже есть большинство в Конгрессе и Сенате?

– Есть поддержка армии, – процедил сквозь зубы генерал, окончательно отбрасывая в сторону карты, которые до этого нет-нет да и брал в руки, чтобы просто успокоиться, тасуя колоду.

– Повторение 18-го брюммера – это так увлекательно!

Вайнона, ну конечно. И ведь верно говорит – увлекательно, полезно и очень перспективно для тех государств, которые погрязли в проблемах до такой степени, что образовавшийся «гордиев узел» нужно не пытаться развязывать, а просто разрубить.

– Армия поможет убедить некоторых конгрессменов. И голос народа, выведенного на улицы Вашингтона.

– Флаг им в руки. А уж какой именно – пусть решают сами.

– Они возьмут правильный флаг, Виктор, – веско так произнёс Дизраэли. – И у вашей империи будет гораздо более спокойная граница на севере. Никому не нужны костры рядом с метрополией.

С намёком слова. Дескать, нам не нужна бунтующая Ирландия, потому мы всех бузотёров согласны были отдать вам, да ещё с «приданым» в виде денег за имущество, выкупленное по относительно пристойной цене. Вам не нужны под боком озлобленные янки вкупе со сворой негров, способных творить любую, самую безумную дичь? Лондон и королева Виктория готовы взять это на себя, попутно прибрав к рукам бывшую колонию, превратив её в доминион по типу Канады или Австралии.

– Согласен, – говорю это и смотрю, как корёжит Шермана. Морщится, но молчит, что характерно. – Война теней не терпит суеты рядом с домами игроков.

– Её Величество Виктория готова принять эту жизненную мудрость.

Упс! В хорошем смысле этого слова. Сейчас по факту министр иностранных дел Великобритании заявил, что королева «даёт добро» на то, чтобы основное противостояние сместить туда, в колонии, на земли вассалов ну и тем паче в дикарские или близкие к ним страны. Это будет... любопытно. Весьма любопытно. А ещё любопытнее, из кого альбионцы станут выращивать себе союзников? Собственные доминионы не в счёт – это по сути есть Великобритания, просто части обладают некоторой автономией, только и всего.

Франция? Не удивлюсь, если Виктория скоро окончательно подомнёт под себя Наполеона III. Экономические проблемы – уже возникшие в полный рост – и только назревающие проблемы политические изрядно подточили мощь наполеонида. Не исключено, да-с, совсем не исключено.

Австрия? Смешно. Бисмарк и его весёлая компания костьми лягут, но не допустят и тени влияния англичан у себя на «заднем дворе». А вот Италия... Тут за потомками древних римлян, сейчас снедаемыми мечтами о былом величии, но не способными покамест на что-то действительно серьёзное, нужен глаз да глаз.

Остальные, так называемые игроки второго плана? Вроде как на них не было принято обращать особого внимания, но, как по мне, это большая ошибка. Голландия, Бельгия, Дания и прочие скандинавские страны. Постоянная бдительность, а заодно и осторожные попытки перенаправить основные интересы в те части земного шара, которые пока ещё не поделены между колониальными державами. Но и об этом стоит подумать самую малость попозже. Тогда, когда в Европе закончится война полноценная, а у нас под боком совершится падение оплота радикальных аболиционистов. А оно случится, достаточно посмотреть на Шермана. Генерал с неоднозначной, но солидной в глазах янки репутацией чуть ли не подпрыгивал, желая как можно скорее пинком под зад выкинуть из Белого дома Ганнибала Гэмлина, чтобы потом... Интересно, кто станет последним президентом США, Грант или всё-таки Шерман? Поживем – увидим.

Интерлюдия

Июль 1865 г., Австрийская империя, Прессбург

Прессбург, он же Братислава – бывшая столица венгерских королей в тот период, когда Буда была захвачена турками. Город важный, город нужный. Этакие ворота в Венгрию, преграждающие туда путь. Ворота, которые австрийские войска утратили, откатившись к югу, даже не пытаясь принять там бой. Трусость? О нет, всего лишь разумные опасения оказаться меж двух огней. Очень уж жёстким был поступивший из Санкт-Петербурга ультиматум в защиту венгерских бунтовщиков. А игнорировать его, тем самым вызывая вторжение ещё и в Галицию русской армии... Нет, к такому император Франц-Иосиф и его военачальники вкупе с дипломатами не были готовы. Потому и были отведены войска. Оттого и располагались сейчас в Прессбурге как ставка прусского командования, так и представители венгерских повстанцев.

Пушки по сути уже своё сказали, пришла пора «гусиных перьев». Естественно, собственно гусиное оперение для письма уже давно не использовалось, но выражение-то осталось. Ну а какая дипломатия в Пруссии да без Отто фон Бисмарка, этого воистину железного канцлера. Воистину, потому как помимо переносного значения данных слов, он зачастую и впрямь носил на себе немало железа. Тонкий, но достаточно прочный железный панцирь оберегал канцлера от возможных покушений. Проверялось на практике. Не в том смысле, что в Бисмарка ухитрились попасть, а панцирь выдержал. О нет, исключительно проверки на прочность. И револьверные пули этот самый панцирь и впрямь останавливал. А уж тут, пусть не совсем на линии фронта, но в околовоенной обстановке, канцлеру было чего опасаться. Врагов у него хватало как из числа разного рода социалистов и анархистов, так и тех, кто вроде как и был сторонником монархии, но в то же время оказался крайне недовольным разрывом с Австрией.

Бисмарк приехал в Прессбург полностью довольным тем, как прошла военная фаза противостояния с Австрией и её союзниками. Собранные военной разведкой доктора Штибера сведения позволили не только знать практически всё об армиях Австрии, но и разорвали связь австрийских войск с их союзниками. Саксония и вовсе оказалась в наипечальнейшем положении, ведь капитуляция отнюдь не малой армии королевства оказала деморализующее воздействие на баварские, баденские и иные части. Лишившихся немалой части боевого духа и разгромить легче. Или не разгромить, а просто заблокировать, не дать соединиться друг с другом и особенно с австрийцами. А уж разгром под Кенигсгрецем и последующий отход армии Бенедека ближе к Вене под влиянием случившегося в Венгрии и вовсе подвёл черту на прусско-австрийском театре военных действий.

Правда был ещё и Южный, итальянский, на котором дела у союзника Пруссии обстояли совсем печально. Итальянцев били, а потом, малость передохнув, колотили снова. С выдумкой или без особых затей, на суше или на море, целой армией или отдельными полками. Сразу становилось ясно, что бледные тени древних римлян зря позапамятовали о том, что было совсем недавно, в той Австро-итало-французской войне, в которой они как бы победили. Только их вклад в ту самую победу... Достаточно сказать, что итальянских – точнее, тогда ещё сардинских – представителей даже на подписание Виллафранкского договора пригласить не удосужились. Там всё решилось келейно между императорами Франции и Австрии, Наполеоном III и Францем-Иосифом. Показательная такая оплеуха сардинскому королю, мнящему о себе слишком много, а на деле мало что из себя представлявшему как на дипломатической, так и на военной аренах.

Отто фон Бисмарк знал, на каких именно струнах итальянской души играть. Вроде как раньше они были всего лишь Сардинским королевством, а свергнув под предлогом объединения Италии властелинов Пармы, Модены. Римини и прочих малых итальянских государств, уничтожив власть Папы над Папской областью, оставив ему лишь маленький Ватикан... Что сардинский, а ныне итальянский король, что его приближённые – они почувствовали вкус лёгких побед. Позабыли ту, настоящую войну, в которой показали себя... очень плохо показали. А за забывчивость принято платить. Много, дорого, иногда ещё и долго. Вот сейчас и шла та самая расплата.

Попытки осадить австрийские крепости у берегов По и несколько вглубь имперских земель войсками генерала Чалдини? Неудачный штурм одной из крепостей. Вялое топтание близ других и периодически получаемые удары со стороны австрийских войск, к слову, немногочисленных.

Удар в направлении Мантуи? Ещё хуже, поскольку генерала Ла Мармора поймали в неудачный момент, заставив принять бой на невыгодной позиции плюс пользуясь превосходством в артиллерии. Большие потери, отступление и преследующая отступающих армия под командованием эрцгерцога Альбрехта Габсбурга. Хорошо преследующая, стремящаяся по направлению к Милану, потеря которого была бы для Италии огромным позором.

Морские операции? У прусского канцлера – да и не у него одного – создалось впечатление, что итальянский флот и особенно командующий оным адмирал Карло ди Персано поставили перед собой целью превзойти сухопутные войска. Только вот не в лучшую сторону, а в плане ещё более громкого и сокрушительного поражения. Обладая едва ли не двукратным преимуществом в броненосных кораблях и числе нарезных орудий, он ухитрился проиграть в сражении у Лиссы. Да, стоило отметить, что австрийские адмиралы извлекли куда более правильные уроки из войны между Конфедерацией и США, а именно из единственного пока сражения броненосных кораблей в битве на Хэмптонском рейде. Отсюда и результат. Три потопленных и два сильно повреждённых броненосца с итальянской стороны против одного едва держащегося на воде и чудом сумевшего добраться до порта австрийского. Плюс два винтовых фрегата и канонерка против единственного затонувшего австрийского фрегата.

Разгром как он есть! И если бы не поражение под Кенигсгрецем и восстание в Венгрии – быть бы итальянской армии битой ещё не раз и не два. Однако... Понимая, что «лоскутная империя» рассыпается, Франц-Иосиф чуть ли не взмолился о перемирии, причём готов был на многое, чтобы только не довести ситуацию до того, что вслед за Венгрией восстанет и Чехия, и Хорватия.

Перемирие было заключено, настало время говорить и о мире. С кем? Со спешащим в Прессбург родственником императора Австрии, эрцгерцогом Альбрехтом Габсбургом – лучшим и доказавшим это звание полководцем Австрии. Может, он на месте Бенедека и не смог бы выиграть сражение при Кенигсгреце, но... Репутацию-то сохранил и даже преумножил, особенно на фоне императора, который показал себя – далеко не в первый раз – дурным политиком и неумелым стратегом.

Именно это, хотя и не только, обсуждали неспешно прогуливающиеся в расположении одного из прусских полков кронпринц Пруссии Фридрих-Вильгельм и сам железный канцлер.

– Бойтесь данайцев, дары приносящих! – угрюмо процедил Бисмарк, чьё настроение резко переменилось, стоило вспомнить о делах венгерских. – Нам подарили большую проблему, которую и нужно решать, и решать не хочется. Две такие проблемы.

– Вена? – предположил кронпринц. – Но я не мой отец, я не считаю нужным унижать побеждённого. И вы сами, Отто, хотите в будущем видеть Австрию не союзником, но младшим партнёром в европейских и может даже колониальных делах. А если вы про Италию... Битый союзник не может получить многое, это тоже унизит Австрию. Но что-то им дать нужно. Может, Триент? Или обойтись Вероной?

Бисмарк подавил усмешку, благо обильная растительность на лице помогала это делать. К тому же кронпринц говорил отнюдь не глупые вещи, просто пока не охватывал весь горизонт, необходимый для будущего правителя. Но может, так было и лучше. Таким удобнее управлять... Особенно если вспомнить, что склонность кронпринца к некоторым либеральным веяниям тоже можно и нужно использовать. Только не внутри Пруссии, а снаружи.

– Вы прибавили к двум проблемам, о которых упомянул я, ещё две. О первой мы уже пришли к согласию даже с Рооном и поддерживающей его частью генералитета. Вместо парада в Вене обойдутся торжествами по возвращении. Такими, каких Пруссия не видела с начала века, а то и со времени Фридриха Великого. Италии действительно хватит и Вероны. Венеция... Русские говорят в таких случаях, что «слишком жирно будет».

– Но тогда...

Канцлер остановился, поскольку травмированная на охоте нога начинала слишком сильно о себе напоминать. Знающий об этом Фридрих Вильгельм тоже замер. Тут было и уважение к собственно канцлеру и обычная вежливость. Сама обстановка вокруг тоже настраивала командующего армией на мажорный лад. Победа в войне, состоявшаяся де-факто и нуждающаяся лишь в оформлении де-юре. Подъём боевого духа в кадровой армии, солдаты и особенно офицеры которой успели не только почувствовать вкус побед, но и привыкнуть к тому, что они даются не столь сложно, как пытались их стращать сторонники политики умиротворения. А проблемы... Он готов был про них послушать, равно как и считал, что все они решаемы. Прусский гений, воплощающийся в лучших представителях народа, никогда не оставлял династию Гогенцоллернов, даже в самые смутные времена, когда день сложно было отличить от ночи.

– Венгрия! Этот «данайский дар», рождённый в головах Игнатьева и Станича, помог выиграть войну очень быстро и с малыми потерями, но вместе с тем... Что с ней делать-то?

– Признавать как независимое королевство?

– Конечно, признавать, – желчно произнёс канцлер. – И королевство, и его, прости Господь, короля, этого Дьюлу Андраши. Он будет улыбаться, льстить, обещать и очень много и долго торговаться, уподобляясь цыгану, продающему старую клячу как арабского скакуна-трёхлетку.

– С одной стороны мы, а с другой Россия?

– Да, Фридрих. И мы вынуждены будем его перекупить. Не деньгами, а поддержкой его на троне. Венгры не забыли, что именно русские стали главной причиной их поражения тогда, в прошлый раз. Они их не любят.

– Но австрийцев они не любят сильнее!

– Потому и приняли помощь из Санкт-Петербурга, – покивал Бисмарк, ощущая, что собеседник осознал вставшую перед Пруссией во весь рост проблему с новообразующимся королевством. – Только иметь в союзниках Россию, такого могут не понять многие венгры. Этим и надо воспользоваться, чтобы ограничить Андраши в его желаниях. А ещё расположение Венгрии не самое лучшее для этой страны.

Канцлер знал, о чём говорил. По большей части возрождающееся королевство будет окружено австрийскими землями. Ну и часть границ с Османской империей – это ничуть для венгров не лучше, а то и хуже. При таких «добрых соседях» потребуется немалую часть сил использовать для того, чтобы хоть как-то противостоять возможному вторжению что с одной, что и с другой стороны. А кто может венграм в этом помочь? Точно не австрийцы, которые при первом же удобном случае захотят вернуть отложившиеся земли. Обращаться к русским? Андраши, как хитрый и умелый политик, разумеется, может вести с Петербургом переговоры, упирая на общего если не прямого врага, то уж точно недоброжелателя, Османскую империю. Вместе с тем ставить исключительно на один «номер» он не станет. Особенно когда убедится, что Пруссия может и начинает навязывать политическую волю побеждённой Австрии.

Закурив, Отто фон Бисмарк довольно улыбнулся, чувствуя, как план на будущее Венгрии начинает собираться в единое целое. Да и насчёт Австрии замыслы являлись отчётливо просматриваемыми. Это он и хотел донести сейчас до кронпринца. Того самого, который рано или поздно, но сменит на троне своего отца, кайзера Вильгельма. А к подобному стоило начинать готовиться за долгие годы. И постараться за всё это время не оттолкнуть от себя кронпринца с его несколько либеральными веяниями, а плавно изменить их. Раньше бы канцлер не задумался о таком варианте, но теперь, глядя не просто на стремительно меняющийся мир, но ещё и на возможность сочетания консерватизма, столь милого его сердцу, и иного, очень передового даже по меркам либералов... Другой путь, точнее пути, по которым способен пойти тот, кто умеет смотреть вперёд и забирать с собой всё важное из прошлого.

– Поражение в войне и отложение Венгрии ставит Австрию на грань распада. Фридрих. Это понимают у нас в Берлине, но и в Вене не все из министров Франца-Иосифа полные дураки.

– Дураки обычно не становятся ими.

– Вспомните Буоля.

– Гм... да, Буоль, – закашлялся кронпринц. – Понимаю вас, Отто. Но распавшаяся на куски Австрия нежелательна.

– Говорите прямо – этот исход вреден для Пруссии, – посуровел Бисмарк. – Венским «мудрецам» нужно внушить, что федерализация и уступки аристократии чешской, хорватской и иным есть необходимое зло, чтобы сохранить разрывающуюся по швам, собранную из лоскутов империю. И делать это должен буду не я, не ваш отец. Мы известные консерваторы, нам просто не поверят. Зато вы, Фридрих, – наследник прусского трона, но ещё и не раз и не два заявляли о своих стремлениях к развитию политической системы Пруссии, про необходимость не просто конституции, но отражающей интересы прусского народа. Вы же не утратили свои идеалы за последние несколько месяцев?

– Идеалы – не перчатки, их не меняют каждые несколько дней. И даже не сапоги.

Железный канцлер лишь покивал в ответ на слова кронпринца. Идеалы действительно не должны меняться. Зато развиваться, становиться более сложными, идти вперёд вместе со столь стремительно несущимся временем – это другое. Раньше он понимал это не до конца, но учиться никогда не поздно. А учителя у него были хорошие. Особенно князь Горчаков, столь мягко и ненавязчиво подталкивающий его к тем действиям, против которых и сам подталкиваемый ничего не имел. В этом и заключалась сила старого русского дипломата – его ведомые сами хотели добиться того, к чему он их готовил, к чему подталкивал и чего помогал достигнуть. Вот только... Верно говорят, что дьявол таится в мелочах. Бисмарк оказался слишком хорошим учеником, поняв ход мыслей своего учителя. А ещё обнаружив обходные пути, способные привести почти к тому же.

Идти по пути Горчакова или тому, который использовали там, за океаном? Не самый лучший выбор, потому как оба они были бы выгодны прежде всего их создателям. Зато если совместить, взяв от каждого часть, дополнив своим и в результате... Результат должен оказаться полезный прежде всего для его страны, для Пруссии. Не для России, стремящейся отомстить виновникам проигранной Восточной войны и утвердиться на Балканах. Не для Америки, не имеющей интересов как таковых в Европе, но желающей пробраться в европейские головы, насадить в них то, что кто-то метко назвал «силой белой кожи и алой крови». Не-ет, он будет использовать как Петербург, так и Ричмонд, как ныне главного русского дипломата Игнатьева – Горчаков пал, это очевидно, пускай ещё и пытается барахтаться – так и Станича, использующего госсекретаря Тумбса лишь как проводника своей воли.

Кому и что предложить? О, это он найдёт! Способные видеть и делать верные выводы всегда находят искомое. Позор Франции от рук Пруссии и невмешательство, когда Россия, а может, и союзники её будут втаптывать в грязь Османскую империю, должны удовлетворить Александра II и всю партию панславизма, олицетворяемую сейчас графом Игнатьевым и великим князем Александром. Американцев обрадовать придётся иным. Например, участием в их иногда странных, но, пожалуй, способных принести выгоду проектах. А ещё как следует присмотреться к Великобритании. К тому, что собираются делать в Лондоне и как эти дела станут входить в конфликт с намерениями, пестуемыми в Санкт-Петербурге и Ричмонде. В неизбежности конфликта у железного канцлера не возникало и тени сомнений. Оставалось лишь подумать, как и сколько оттуда получится выжать масла, чтобы потом на нём жарить охотничьи колбаски для Пруссии.

Глава 7

Август 1865 г., Российская империя, Калуга

Филиппу Мак-Гортасу не особо нравилась Россия. Нет, тут скорее иное. «Дикому» из полка Гробовщиков понравился Санкт-Петербург, оставила сложное, но приятное впечатление Москва, а вот то, что находилось за пределами крупных городов, вызывало смесь лёгкой тоски и едва заметного неприятия. Слишком велика была разница между городами, в которых большая – ну или весьма заметная – часть людей оставляла по себе приятное впечатление и, как это тут называлось, деревней. Какие-то странные общины, где все связаны со всеми и сложно вырваться. Понимание того, что русские крестьяне недавно были если и не рабами в полной мере, то сильно зависимыми от дворянства. Какая-то откровенная дремучесть и огромная пропасть между городом и деревней, причём, что логично, отнюдь не в пользу последней.

А всё это ему приходилось изучать. Всё, начиная от собственно русского языка и заканчивая бытом всех сословий. Так было нужно, так ему приказали. Приказы же сперва лейтенант Дикой стаи, а теперь капитан привык исполнять досконально. Какой именно он получил приказ? Врасти в атмосферу Российской империи, научиться представать если и не полностью своим, так хотя бы подданным русского императора во втором поколении. Задача исполнимая, потому как в России хватало выходцев из самых разных европейских стран, в том числе и с шотландскими корнями.

Тайный резидент американской разведки в пускай и союзной державе? Вовсе нет. Мак-Гортас въехал в Россию на абсолютно законных основаниях, в качестве одного из достаточно многочисленных советников и консультантов по использованию нового оружия. Часть из таких советников и впрямь советовали. Ну а часть оставшаяся... чем только не занималась, совмещая официальное прикрытие с настоящими своими делами. Филипп, равно как и подобранная им малая группа, специализировались на решении проблем в стиле ганфайтеров. В том смысле, что убирали проблему вместе с людьми, её представляющими. Только готовили их для подобного не абы как, а тщательно, приберегая для действительно подходящего случая. Для такого, который представился сейчас, ради которого были приложены немалые усилия самой сестрой создателя Дикой стаи, Марией Станич. Потому и Калуга. Даже не сам город, а пребывание поблизости. Вместе с тем и в городской черте имелись люди, внимательно смотрящие за происходящим там, готовые подать сигнал в нужное время.

Имам Шамиль, вот кто являлся целью. Он сам, а также те, кто должны были вывести его из Калуги и попробовать проскользнуть через все исконно русские земли на мусульманские территории на Кавказе. Сложная для них всех задача? Вне всякого сомнения. Однако слишком оказались напуганными что сам Шамиль, что оставшиеся в живых и верными имаму наибы с мюридами. Повешенный в Нью-Йорке по приговору Международного трибунала правитель Коканда Алимкул Хасанбий-угли, выданный туда Россией без тени сомнений и с полным пониманием исхода данного суда. Обещание из Американской империи всяческим образом помогать и содействовать ловле, а затем преданию суду всех тех, кто совершал преступления против европейской цивилизации. И дошедшие – точнее сказать, специально доведённые – до приближённых Шамиля и его сына Мухаммад-Шали, некоторое время тому назад служившего в Конвое Его Императорского Величества. Служившего, потому как Александр II с не столь и давних пор, склоняясь к панславистской партии Игнатьева, Черняева и особенно своего сына Александра Александровича, показывал резкое уменьшение веры всем неевропейцам, а кавказцам так и особенно. Держать же сына давнего и неизменного врага России в собственном конвое – это уже попахивало если не безумием, то первыми признаками скудости ума. Так, по крайней мере, считал как сам Филипп Мак-Гортас, так и все члены его группы.

Как бы то ни было, а перепуганный Мухаммад-Шали попытался было сперва метнуться к императору, однако... Получить аудиенцию у Александра II было не так и просто. Прямого доступа ко двору и тем более придворного чина сын имама не имел, в Конвое уже не состоял, а завязанные было знакомства теперь мало чем могли помочь. Одни сторонники мягкого умиротворения уже покорённого Кавказа были удалены от императора заодно с партией Горчакова, другие опасались поддержкой явно впавшего в немилость повредить собственным интересам. Третьи... О, те и хотели бы что-то сделать, но были лишены подобной возможности. Вот и вынужден оказался Мухаммад-Шали, не добившийся встречи ни с самим императором, ни с кем-либо из его приближённых писать тревожные письма тем, на кого точно мог рассчитывать – мюридам отца. Сам же, сказавшись больным, несколько дней изображая ту самую болезнь, затем поспешил в Калугу.

Шамиль, понятное дело, обеспокоился. Дикарь-то дикарь, но то самое звериное чутьё на опасность у него имелось. Сильно развитое, учитывая то, как долго он ухитрялся ускользать от русских войск, что раз за разом уничтожали его войска, приближённых, но до самого имама добрались лишь после долгих попыток. Обеспокоившись же, стал готовиться к бегству, но вместе с тем издал тревожный вопль, переложенный пером и чернилами на бумагу.

Вроде бы естественная попытка, разумная попытка, но вместе с тем обречённая на неудачу. Сложно передать послание императору, когда изначальный состав приставленных к Шамилю и его семейству офицеров сменился на иной, куда как менее расположенный к пониманию и сочувствию. Не просто так сменившихся, разумеется, а по приказу военного министра, который, в свою очередь, ну никак не мог отказать Александру Александровичу в такой невеликой просьбе. Да и не пустая она была, а вызванная опасениями насчёт того, что глава приставов, генерал Богуславский... слишком уж глубоко увлекся не просто арабским языком, но ещё и собственно исламом. Перевод на русский Корана, иных религиозных текстов. Постоянное общение с турками, допуск с Шамилю его наибов и мюридов. В общем, при желании можно было выставить всё это в дурном свете, тем самым показав прошлый состав приставов недостаточно надёжным, симпатизирующим охраняемому и нуждающимся в скорейшей замене.

Она и произошла. На месте генерала Богуславского оказался генерал-майор Ростислав Фадеев – личность довольно неоднозначная, но вместе с тем абсолютно верная идеям панславизма. И он уж точно не собирался создавать Шамилю удобных и комфортных условий для связи с единомышленниками. Что до письма императору... Фадееву хватило намёка от великого князя Александра, чтобы письмо сперва подвергнуть перлюстрации, а затем, обнаружив жалобы и опасения за собственную безопасность... утерять. Более десятка лет отвоевавший на Кавказе Фадеев не считал необходимым руководствоваться правилами по отношению к тем, кого искренне презирал и уж точно не считал себе равными. Именно такой человек и нужен был как глава приставов при бывшем имаме.

Смена приставов. Показательно недоброжелательное и презрительное отношение Фадеева и состоящих при нём остальных приставов, замена переводчика из местных татар на поручика Маевского, потерявшего на Кавказе брата, дважды раненного и успевшего побывать в земляной яме в плену. О, этот переводчик готов был лично пристрелить Шамиля и сдерживался лишь по причине того, что ему нравилось видеть, как бывший имам начинает чувствовать себя... неуютно. Суета, постепенно разгорающаяся паника – именно это и требовалось. Ну откуда было знать что сынку Шамиля, что самому имаму, что прочим о уже свершившейся договорённости Марии Станич и великого князя Александра касаемо того, что Шамилю действительно лучше всего будет умереть при попытке к бегству. А уж способы для провокации имелись в избытке. Первыми шагами, помимо собственно создания соответствующего фона в американской и европейской прессе было отсечение Шамиля и его родственников от самой возможности подобраться к императору. Придворные, понимающие, с какого направления и в чьи паруса начинал дуть свежий ветер, предпочитали понравиться великому князю Александру и панславистской партии, а вовсе не какому-то там сыну бывшего имама. Другое дело, что особо осторожные поспешили довести сведения о происходящем и до Москвы, где сейчас находился цесаревич Николай и почти постоянно пребывающий при нём в последнее время Горчаков. А уж после этого...

Мак-Гортас, вздохнув, ещё раз обвёл взглядом окружающий его мир. Увиденное не то что вызывало тревогу, скорее просто цепляло своей непривычностью. В чём именно она заключалась? Уж точно не в русской природе, не в расположившихся поблизости трёх «диких». Не в знании того, что чуть поодаль находятся ещё двое верных людей с лошадьми просто и заводными, готовыми, в случае чего, и расстрелять всё и всех из пулемёта, также приготовленного на всякий случай. Тем более не вызывало печали оружие – винтовки особого образца с оптическими прицелами, специально приготовленные для этой вот двуногой дичи, которая совсем скоро должна была появиться на неплохо просматриваемой в прицел дороге.

Главным поводом для плохого настроения служил только один человек. Одна... Мария Станич, исключительно по собственному желанию тут оказавшаяся. Решившая лично присутствовать во время уничтожения имама. Зачем? Почему? Офицер «диких» знал, что мог задать этот вопрос и даже получить ответ, однако не хотел этого делать и всё тут. Иногда во многих знаниях действительно крылись и многие печали. Таких знаниях уж точно!

– Беспокоитесь, Филипп?

А вот и она сама о себе напомнила. Тихо приблизилась, показывая тем самым, что тоже проходила определённое обучение. И одежда... почти мужская – это понятно, поскольку юбки для таких дел крайне неудобны – и, как у них всех, помогающая оставаться малозаметной среди леса. Непривычная одежда для многих, но в то же время полезная. Мак-Гортас знал, что военным министерством уже рассматривается использование такой вот полевой формы, точнее нескольких её вариантов: лесной, зимней, пустынной. Разные цвета окраски, но общая цель одна – предельная незаметность. Здесь же был лес. А поэтому...

– Не беспокоюсь, мисс Станич. Просто я осторожен.

– Осторожность нужна, – улыбнулась в ответ та, которую среди Дикой стаи чуть ли не с самого начала считали если не за одну из своих, то уж точно не чужой. Затем же, когда Стая стала ещё и важной частью тайной полиции, сестра создателя «диких» и вовсе оказалась одной из тех, кто отдавал приказы, пускай и не относящиеся напрямую к войне. Хотя война войне рознь. Есть явная, а есть и скрытая, не прекращающаяся даже во время официального мира. – Но сейчас всё должно пройти так, как запланировано. Слишком много усилий приложено. Слишком многие люди из верхушки империи... империй заинтересованы в том, чтобы один горец прекратил быть. Он полезен только мёртвым. Всегда был бы полезен именно таким, но... Гуманизм русского императора нужно исправить. Хотя бы так.

Вот в чём Мак-Гортас не мог упрекнуть Станич, так это в недостатке доводимой до него информации. Сестра министра тайной полиции, равно как и её брат, считала, что знающий суть исполнитель высокого ранга будет и лучше стараться, и не наделает ошибок. Честно сказать, правильно считала, тут у «дикого» не было и тени сомнений. Просто это был первый раз, когда он оказался в центре событий такого масштаба. Вот и становилось несколько не по себе.

Карканье вороны. Троекратное, а значит это не просто так, а знак, что цель приближается. Мак-Гортас постарался выбросить из головы всё лишнее, сосредоточившись на главном – на винтовке, а также на том, чтобы поймать в прицел нужную цель и ни в коем случае не промахнуться. И плевать на то, что есть ещё трое стрелков, что все они тоже долго, усердно и успешно учились поражать цель на различных дистанциях, в сложных погодных условиях. Был лишь он сам, оружие и ожидание цели.

* * *

Планировать важное событие, после чего узнавать о его результатах – это одно. Зато участвовать в операции и самой чувствовать всё происходящее – совсем иное. Однако здесь и сейчас присутствие Марии Станич среди матёрых головорезов, готовых совершить знаковое политическое убийство, было вызвано далеко не одним желанием пощекотать нервы и ощутить эту особую атмосферу. Совмещение приятного и полезного, вот что это было.

Про приятное и так понятно, а вот полезное... Сестра главного интригана Американской империи стремилась одним выстрелом убить даже не двух, а сразу нескольких зайцев. Каким образом? Не сказать что легко и просто, но и без чрезмерных сложностей. Первый заяц – сам Шамиль, об этом и упоминать не стоило.

Второй, не менее важный, но также очевидный – возможность для панславистской партии, и без того оказавшейся в свете изменившейся политики и особенно туркестанских успехов Черняева «на коне», оттеснить от императора не только представителей инородцев, особенно кавказских, но ещё и дискредитировать саму идею умиротворения, когда представителям покорённых народов, помимо кнута, предлагали ещё и пряник. Далеко за примером и ходить не стоило. Сам Шамиль, получающий весьма большое содержание и живущий, словно король в изгнании. Его сын, до недавнего времени по сути служивший в русской гвардии и более того, аж в Конвое. Кое-кто из наибов Шамиля, сдавшихся и получавших от императора... ежегодную пенсию в тысячи рублей. Тот же наиб Черкесии Мухаммад-Амин и прочие, которых хватало, известные и не слишком. Более того, мотающиеся то в Османскую империю, то в другие совсем не дружественные России страны и возвращающиеся обратно. А с какими целями? Вот то-то же! Подобное следовало пресечь и шансы на это имелись немалые... после спровоцированного на бегство и убитого при оной попытке самого Шамиля.

Третий зайчик, на сей раз куда более незаметный на первый взгляд – очередной удар по пока ещё цесаревичу Николаю. При разработке и затем воплощении многоходовой провокации предусматривалась возможность того, что сын Шамиля или он сам – не лично, но посредством писем или доверенных лиц – попробует, не добравшись до самого императора, броситься на поклон к цесаревичу. Это и случилось. Хотя тут всё было куда как сложнее. Да, сложнее. Сам цесаревич, чувствуя неладное, не хотел и близко подходить к столь дурнопахнущей теме, как возня вокруг давнего врага Российской империи, проживающего на положении почётного пленника. Горчаков... Тут Мария Станич не могла утверждать с уверенностью – слишком уж хитёр и многоопытен был канцлер, а о предсказании его реакций и говорить не приходилось. Однако явных действий он так и не предпринял, будучи более прочего сосредоточен на том, что происходило вокруг оставшихся в живых декабристов и семейств тех, которые уже успели отправиться в мир иной. Шкурка самого канцлера начинала если и не пригорать, то дымиться, а потому не стоило удивляться, если его это занимало куда больше, чем второстепенные сейчас вопросы.

Как бы то ни было, но вразумительного ответа Шамиль и из Москвы не получил. Цесаревич отделался лишь общими словами и тем, что пообещал поговорить с отцом... как-нибудь, когда окажется в столице. Ну и добавил пожеланий здоровья, а также не беспокоиться по поводу того, о чём беспокоиться не стоит. Дескать, в Калуге все спокойно.

Мария аж улыбнулась, вспомнив о том, что ей сказали относительно реакции Шамиля на подобное, хм, утешающее послание. Имам окончательно уверился в том, что его скоро выдадут Американской империи по требованию императора Владимира I и единственный шанс избежать смерти – бежать. А как бежать, если рядом приставы? Вот тут ему пришлось помочь, естественно, через третьи руки, чтобы никаких подозрений не возникло. В восточных странах подкуп был совершенно естественным и почти всегда приносящим результаты способом добиться желаемого. Вот и Шамиль попробовал применить сей способ на кое-ком из приставов, казавшихся ему наиболее для этого подходящими. Например, подпоручик Истомин не так давно жаловался на крупный проигрыш в карты, в результате которого пришлось думать о закладе родового имения, дабы выплатить долги по векселям. Штабс-капитан Рихтцангер, тот периодически впадал не в запои, но в загулы, спуская деньги на красоток и ресторации. Вроде бы подходящие кандидатуры на то, чтобы получить немалое число золотых монет, но...

Провокация – наука тонкая. Когда объект, на которого направлена провокация, является особо важным, а средства на подготовительную работу мало чем ограничены, можно выстраивать действительно внушающие почтение конструкции. Вот и в случае Шамиля подводимые под подкуп офицеры на деле в деньгах и не нуждались. Хотя делали вид. И проигрыш в карты состоялся при свидетелях, и дамы полусвета брали у штабс-капитана деньги, и многие были уверены, что эти два офицера находятся в крайне стеснённых обстоятельствах. Обмани врага своего, заставь его действовать, исходя из неверных предпосылок. Тогда и победа окажется куда ближе и гораздо более вероятной. Мария Станич всегда быстро училась и умела применять выученное уже на собственной практике.

«Подкупленные» офицеры уверили, что закроют глаза в нужное время и более того, дадут беглецам фору. Опять же постараются перевести внимание других приставов, не дать им заметить, что близ Калуги появились кавказцы из числа тех, которые раньше воевали с русской армией. Не сразу и много появились, а медленно, осторожно. И опять же лишь в том числе, чтобы при необходимости прикрыть бегство имама.

Как должно было состояться само бегство? На самом деле, достаточно просто. Летом для Шамиля снималась дача за городом, а поездки в Калугу и обратно были делом хоть и не очень частым, но случающимся, естественным. И сопровождали имама не всегда одни и те же офицеры.

Вот и «договорились» Истомин с Рихтцангером с сослуживцами, что в определённый день именно они будут сопровождать Шамиля и двух его сыновей, Мухаммада-Шали и Гази-Мухаммада. Сам имам предполагал, что, будучи подкупленными, те не просто помогут ему ускользнуть, но и по возможности сопроводят, воспользовавшись своими знакомствами, помогут добраться до родного Кавказа. Именно то, к чему его старательно подводили. И вот он, результат, уже просматривается в прицелах «диких».

Мария хищно улыбнулась, видя то же самое, что и капитан Мак-Гортас, что и рядовые три «диких» – небольшой конный отряд, состоящий из полутора десятков всадников. Кем они были? Сам Шамиль, двое его отпрысков, Истомин с Рихтцангером, а также десяток шамилевских мюридов. Причём из числа тех, которые не выглядели тут, близ Калуги совсем уж инородным явлением. В том смысле, что были в нормальной, не кавказского типа, одежде, и выбритыми, и владеющими русским языком... относительно неплохо владеющими, без жуткого акцента и корявых до изумления фраз вместо осмысленных предложений. Понятно, что именно такой группой, при помощи немалого количества золота и выправленных документов – игра велась серьёзная, а потому поручик и штабс-капитан имели при себе и документы для Шамиля и прочих – можно было добраться до нужных мест. Не непременно, однако шансы имелись. Достаточные шансы, чтобы подвигнуть имама рискнуть из опасений за собственную жизнь.

– Огонь, – тихо произнёс Мак-Гортас и, подавая пример, сам нажал на спуск.

Четыре выстрела в залпе, да не простом, а особенном. Первый залп шёл по Шамилю и двум его сыновьям, ну а Мария, если что, должна была выпустить страхующую пулю. Пулю, как и остальные, скользнувшую тихо, почти незаметно. Как так? А вот оказалось, что и тихий выстрел имел право на существование. Правда, только после того, как на стволе винтовки оказывалась навинчена трубка устройства, названного глушителем. Устройство было абсолютно секретным, о нём не знал почти никто и это разумно. Подобное оружие и должно было оставаться одной из тайн империи, поскольку область его применения являлась очень... двусмысленной. Можно глушить звук на поле боя, когда снайперы тихо, а то ещё и ночной порой отстреливают вражеских офицеров. А можно и вот так, при уничтожении отдельных людей, чьё существование было признано лишним, а то и откровенно вредным. Как здесь. Как сейчас.

Чш-чак! Довольно тихо, а на достаточном расстоянии и вовсе неслышно кашлянула винтовка самой Мари, отправляя револьверную «кольтовскую» пулю в одного из сыновей Шамиля. Того, который до этого уже получил пулю, но, схватившись за поводья, направил своего коня в сторону и явно был ранен не смертельно, а то и не тяжело. Но новая пуля вошла хорошо, прямо в голову, тем самым поставив точку в жизненном пути горца, последовавшего за отцом и братом, уже получившими свои смертельные свинцовые пилюли. Мак-Гортас и его люди стрелять умели. Причём умели хорошо.

Почему пули были револьверными и «кольтовскими»? Так ведь винтовки то специальные, как раз под подобные случаи созданные, стреляющие револьверными пулями, причём стволы у разных винтовок тоже варьировались. Смысл подобного? Создать впечатление, что Шамиля и остальных постреляли не неведомо откуда взявшиеся стрелки с дальнобойным оружием, а вот эти двое офицеров, Истомин и Рихтцангер. Из собственных револьверов системы Кольта, ага. Как говорится, преследовали беглецов, догнали, убили, героическим образом подтвердив выучку офицеров русской императорской армии. Глава приставов при Шамиле, генерал-майор Фадеев, он точно не станет слишком усердно изучать случившееся. Более того, постарается подтвердить то, что скажут ему поручик и штабс-капитан, может и вовсе сделает так, чтобы полностью исключить возможный нагоняй из столицы за неудачную, но всё же попытку побега.

Мысли летели, словно вспугнутые с дерева птицы, быстро и замысловато, в то время как руки сами перезаряжали и продолжали стрельбу. В кого? Да в мюридов Шамиля, которые, видя смерть как своего имама, так и обоих его сыновей, решили, прежде чем бежать самим или с телами хозяев, убить тех, в ком почуяли врагов. Да и сложно было не почуять, когда оба офицера поспешили и револьверы достать, и, соскочив на землю, прикрываясь лошадьми, самим начать вести стрельбу по горцам. Успешную, но...

Игры в одни ворота не получилось. Вот падает Истомин, получивший сразу две пули в грудь. И то, что метко выстреливший дважды горец получил своё, раскинув мозгами и кусочками кости черепа, было хоть и важным, но этаким прощальным подарком поручику. Вот получившая случайную пулю лошадь становится на дыбы, сбрасывая своего всадника под ноги другому четвероногому. Ржание, крики боли, проклятия на гортанном горском наречии. И выстрелы, выстрелы, выстрелы. Те, после которых живые становятся то сразу мёртвыми, то сперва ранеными, а потом... Да, тут пленники не нужны, потому раненые получали по пуле, а то и две прямо в голову.

И... и всё. Точно всё? Внимательно осматривающая через прицел место схватки Мария не видела никого живого, помимо штабс-капитана Рихтцангера, который, переходя от тела к телу, внимательно всматривался в каждое. Осмотрев все, повернулся в сторону так и оставшихся невидимыми стрелков, после чего взмахнул рукой.

– Только трупы, – констатировала Станич, обращаясь к капитану полка Гробовщиков. – Нам тут больше нечего делать, Филипп. Пора уходить.

– Направление? – деловито поинтересовался тот. – Ведь не в сторону Калуги?

– Проедемся до Тулы. Там оружейные заводы, заглянуть куда будет естественным и для тебя, как консультанта по оружию, и для меня. Сто километров... А у нас заводные лошади.

– До ночи не добраться.

– Заночуем где-нибудь. Лучше даже на природе. Не нужно показывать своё присутствие сверх минимального. Я не сахарная, не растаю и не раскрошусь.

Вот уж в этом Филипп Мак-Гортас не сомневался. Что один Станич, что другая – кровь всё равно одна, а значит и дух схожий. Что же до случившегося здесь, так капитан твёрдо знал одно – империя всегда щедро вознаграждает тех, кто умеет выполнять порученное. Они выполнили, да ещё не просто, а в присутствии человека, занимающего место лишь самую малость ниже высочайшего. Значит... жалеть точно ни о чём не стоит.

Интерлюдия

Август 1865 г., США, Вашингтон

Театр Форда, не так давно построенный, но в кратчайшие сроки ставший местом, куда съезжалась посмотреть на спектакли вся вашингтонская элита, был полон. Впрочем, как и всегда, вне зависимости от того, было ли это время до войны Севера и Юга, период собственно войны или послевоенный. Желающие прикоснуться к высокому искусству находились всегда. А те, кому искусство было не столь важно, стремились достать билеты уже потому, что присутствие в этом театре давало возможность быть поблизости от первых лиц Соединённых Штатов. Порой действительно самых что ни на есть первых, ведь что президенты, что вице-президенты – о министрах и генералах говорить тем более не приходилось – частенько захаживали сюда, даже если не были театралами. Авраам Линкольн и Ганнибал Гэмлин, теперь и нынешний вице-президент Уильям Сьюард, ранее госсекретарь.

Однако в этот вечер, 23 августа 1865 года, был только президент, но не его вице. Ганнибал Гэмлин старался демонстрировать уверенность, твёрдость духа и готовность решить любые появляющиеся проблемы, но... немногие уже в это верили. И всё равно президент ещё надеялся переломить, наконец, ситуацию, опираясь на тех, в чьей поддержке не сомневался – аболиционистов и чернокожих, – и как-то сдержать Юнионистский союз, насчёт прихода которого к власти на следующих выборах сомневались уже немногие. Только Уильям Сьюард, стоявший на антианглийских позициях и не собирающийся менять точку зрения несмотря ни на что, прилагал все силы, чтобы использовать Великобританию в экономике, но в то же время не дать Лондону слишком сильно влиять на политику США.

Жаль, что возможности Сьюарда были не так велики, как желания. Искать поддержку против засилья английского капитала в Европе? А у кого? Франция, несмотря на все свои противоречия с британцами, занята своими проблемами, и даже император Наполеон III склонялся к углублению союза с королевой Викторией. Ситуационного, но США сейчас от этого ничуть не легче. Германский мир сейчас едва закончил войну за доминирование, в которой победила Пруссия, а Австрия едва сумела остаться цельным государством, потеряв лишь отколовшуюся Венгрию и... власть над малыми германскими государствами. Россия и Испания даже не в торговом, а в военном союзе с Ричмондом и уже потому не помогут Соединённым Штатам, даже учитывая, что русский император тоже не любит Англию и проводимую ей политику. Нет, ведущие европейские державы не были помощниками президенту США. Зато по эту сторону Атлантики... тут следовало призадуматься.

Гэмлин тяжело вздохнул, вспомнив, как было удачно для тогда ещё единых США иметь южным соседом Мексику под правлением Хуареса. Коротышка был полезен и хотя многим казался слишком вспыльчивым и чересчур жестоким, но... С мексиканцами и иными латиносами по-иному и не получалось, они особенный народ, индейско-испанская кровь даёт о себе знать.

Только теперь Хуареса нет, а сидящий на троне Максимилиан Габсбург обязан престолом отнюдь не США, которые поддерживали как раз Хуареса. Нет, о делах в Мексике если и стоило думать, то не сейчас, лишь на далёкую перспективу. Зато страны южнее, многие правители которых – правители именно республиканских государств, а не Бразилии – забеспокоились, видя, что в Мексику вернулась монархия, а Никарагуа уже захвачено испанскими войсками. И неважно, что в Мадриде это назвали «восстановлением законной власти испанской короны над землёй, народ которой призвал законную власть после долгого и печального периода анархии и безвластья».

Именно этим можно и нужно было воспользоваться, заключая с республиканскими правителями союзы. С Аргентиной и Чили, Перу и Парагваем, Колумбией и прочими. Даже в нынешнем своём ослабленном состоянии Соединённые Штаты многое могли и предложить этим государствам, и получить от них взамен. Особенно если прекратить вести себя в делах политики по образу хозяина, разговаривающего со слугой. Эти времена прошли. Да и освобождение чернокожих с предоставлением им всех гражданских прав, уравнивание с белым населением – всё это должно было при правильной подаче установить мосты не столько с президентами, сколько с народами американских республик.

Если бы ещё это понимала большая часть конгрессменов и сенаторов, губернаторов и мэров крупных городов! Именно они вот уже не первый месяц если и не саботировали большую часть начинаний президента, то уж точно вели свою политику. Может, вообще не свою, а юнионистскую, связанную с лидерами того самого Юнионистского союза с Грантом и Шерманом во главе. Хорошо ещё, что хотя бы почти все сочувствующие идеям южан туда, в эти ставшие империей КША и отправились. Остались только те, кто не желал перебираться в ставшее монархией государство. Но как раз из этих не желающих образовалась ещё одна угроза – тот самый проклятый богом Ку-клукс-клан, занимающийся террором среди чернокожих, а также тех, кто, по их мнению, руководствовался интересами негров в ущерб белому населению.

Неудивительно, что у находящегося в президентской ложе Гэмлина совершенно не было желания смотреть на разворачивающееся на сцене действо «Собаки на сене» авторства Лопе де Вега. Исключительно необходимость показывать своё присутствие, а также встретиться с мэрами Филадельфии и Трентона. К счастью, в «старых штатах» у него ещё был достаточный уровень поддержки, в отличие от тех же, например, Мэриленда с Делавэром. Да, оттуда эмигрировала немалая часть населения, но и оставшиеся не слишком-то любили нынешнюю власть. Не зря ку-клукс-клановцы черпали именно оттуда немалую часть своих новых членов.

– Мартин, докладная записка от Брэдфорда получена? – поинтересовался он у своего секретаря, находившегося сейчас рядом заодно с охранником, Джоном Стоуном.

– Да, господин президент. Я приложил к ней и общие сведения, которые полиции удалось собрать о Ку-клукс-клане в Мэриленде с Делавэром, а также округе Колубмия.

– Спасибо, Мартин, ты как всегда делаешь всё правильно.

Тот лишь склонил голову, подавая президенту несколько листов бумаги в кожаной папке. Состоя при Ганнибале Гэмлине секретарём ещё в бытность того вице-президентом, Мартин Дженкинс научился со временем понимать начальство с полуслова, а то и предугадывать его желания. Вот и сегодняшний день не стал исключением.

Гэмлин взял папку с документами, открыл её и погрузился в изучение. Что записка от губернатора Мэриленда, что общие сводки по всё усиливающейся организации, враждебной не только проводимой им политике, но и самой стабильности США совсем не радовали. Поражение в войне, невыгодный мир... Но главное, что стало дрожжами, что стремительно возносили вверх совсем недавно появившуюся организацию – ущемление прав белых в сравнении с цветными. Это как они сами считали, хотя было всего лишь уравнивание в правах. А то, что промышленники нанимали новых работников на место старых – так это свобода коммерции. Что негры, служившие в «свободных полках», могли и дальше продолжить службу – это тоже являлось правильным и разумным решением. Страхи некоторой части белого населения... Они должны были привыкнуть, не раздувая пламя ненависти из искр страха из-за нескольких эксцессов. Ведь тех солдат, бывших рабов и не только, судили и даже некоторых признали виновными. Не всех, а тех, кто действительно перешёл все границы. Оправданные же... Нельзя было осудить всех виновных, это бы деморализующе подействовало как на круги аболиционистов, так и на самих негров, которые могли и утратить своё желание участвовать в политике государства, пока что как простые избиратели.

Поморщившись, президент перевернул страницу записки мэрилендского губернатора. Брэдфорд предупреждал его, что ситуация в штате выходит из-под контроля, что ему пришлось в очередной раз уводить около четверти полицейских, которые саботировали ведение расследований против подозреваемых в пособничестве Ку-клукс-клану или даже его явным членам. И то, что ночные улицы городов штата стали небезопасны из-за то и дело звучащих выстрелов. Более того, каждую неделю случался как минимум один серьёзный поджог. Горели разные дома, от сторонников аболиционизма до поместий тех, кто ранее владел рабами, но по тем или иным причинам пока не перебрался за земли южного соседа.

– Ввести войска, – вздохнул Гэмлин. – Это легко сказать, несложно сделать, но что будет потом? Если там окажутся части, в которых есть чернокожие, то могут начать стрелять и в них. Тоже ночью, в спины. А если ввести те части, которые не вызовут гнева сочувствующих ку-клукс-клановцам...

– Тогда они будут смотреть в сторону и стрельба продолжится, господин президент, – отозвался секретарь, чувствующий, что сейчас не нужно было сохранять молчание.

– Плохой выбор и нет хорошего, – обреченно вымолвил Гэмлин, но тут с мысли его сбила открывающаяся дверь.

* * *

Немногим ранее

Нельзя стать успешным актёром, не научившись как следует обманывать людей. Ведь без обмана не получится перевоплотиться в другого человека так, чтобы поверили, чтобы глаза видели, уши слышали, а разум принимал, когда на сцене один и тот же человек, пускай в гриме, предстает полководцем и нищим, слугой и английским лордом, солдатом и ростовщиком. Джон Уилкс Бут был действительно хорошим лицедеем. Более того, из актёрской династии, причём довольно известной по обе стороны океана.

Действительно известной, без каких-либо преувеличений! Прославившийся изначально в Лондоне отец, выступавший в известнейших театрах, включая «Ковент-Гарден», отнюдь не на эпизодических ролях, но потом перебравшийся в США. Старший брат, большой специалист по шекспировскому репертуару, но и иными ролями не брезговавший, будучи способным перевоплощаться и быстро, и убедительно для зрителей. Ну и сам Джон Уилкс Бут, продолжая семейные традиции, в неполных семнадцать лет дебютировал на сцене, с каждым годом оттачивая своё мастерство, получая признание публики и не брезгуя завязывать полезные знакомства вкупе с преумножением семейного и личного капитала. Собственно, семейство Бутов уже почти подошло к своей давней мечте – созданию собственного театра, когда... Да-да, именно тогда и началась война Севера и Юга, США и КША. Война, в которой Джон Уилкс явно, однозначно и бесповоротно поддерживал Конфедерацию. Оно и неудивительно, поскольку, будучи в армии, был одним из солдат, охранявших место казни ярого аболициониста Джона Брауна, кою воспринял с чувством глубокого удовлетворения.

Начавшаяся война заставила Бута-младшего разрываться между актёрским ремеслом, семейными чаяниями и желанием с оружием в руках защищать те идеалы, которые он считал верными и неотделимыми от своего «я». И чтобы не разорваться окончательно, Бут решил совместить, через имеющихся в Ричмонде знакомцев предложив свои услуги Конфедерации по сбору в Мэриленде и особенно в Вашингтоне нужной информации, которую, как популярный актёр, мог получать порой из совсем неожиданных источников, от поклонников и особенно поклонниц.

Победа Конфедерации, причём победа явная, яркая, сопровождающаяся демонстративным унижением аболиционистов и сочувствующих не могла не найти в душе Бута отклика. Тем более что и сам он хоть немного, но участвовал в случившемся, вложив в достижение оной силы и саму душу. Казалось бы, можно было перебираться в новую страну, которая отвечает большей части его чаяний, однако... Отец уже умер, а старший брат, Эдвин, по какой-то непонятной Джону причине упёрся, как упрямый мул, не желая перебираться на новое место, несмотря на то что в послевоенном Вашингтоне театральная жизнь несколько увяла и подсократилась.

Впрочем, Джон Уилкс Бут мог и подождать. Он вообще за годы войны научился не только особо изощрённому лицедейству, но и терпению, которое для тайного агента другого государства просто необходимо, если нет желания оказаться в тюрьме или хуже, на виселице. Вот он и ждал. Ожидая же, смотрел на то, как меняется жизнь в новых, послевоенных Соединённых Штатах Америки. Сказать, что она менялась к лучшему, никак не получалось. Обнищание немалого числа людей, общая подавленность после проигранной войны, а тут ещё и настоящий вал из бывших рабов с Юга, которые не естественно, а насильно встраивались в американское общество.

Ожидаемо для Бута? Да. Хотел ли он что-то изменить в своих действиях? Ни в коем случае. Но вот простых людей, живущих в Мэриленде и даже в округе Колумбия, ему было жалко. Не всех, конечно, а тех, которые остались в США, не перебрались в Конфедерацию, затем ставшую Американской империей, но всё равно не заслуживших всю лавину из помоев, которую на них выплеснули из Белого дома, да и Конгресс с Сенатом также постарались.

Образование Ку-клукс-клана было естественным. Равно как и то, что зародился он именно в Мэриленде, Делавэре и Западной Виргинии – тех штатах, которые хоть и остались в составе США по итогам мирного договора, хоть и уехало оттуда немалое число сторонников южан и ненавистников аболиционизма, однако некоторые остались. По разным причинам, но тем не менее. Вот оставшиеся и стали основой, питательной средой для организации, которая постепенно распространялась и на другие штаты.

Деятельная натура Джона Уилкса требовала каких-либо активных действий, однако... Из Ричмонда посоветовали просто смотреть, разговаривать, собирать сведения, но ничего не предпринимать. Американская империя готова была принять разочаровавшихся политикой США у себя, предоставить им шанс продолжить жизнь на новом месте, но не собиралась нарушать условия мирного договора.

Уважение к данным обещаниям можно и нужно было ценить. Бут ни в чём не мог упрекнуть своих кураторов. Про находящегося в округе Колумбия резидента и говорить не стоило. Просто вот не получалось у него сидеть и спокойно наблюдать и всё тут. Наблюдение за ку-клукс-клановцами переросло сперва в осторожные контакты, а затем и в полноценное вовлечение Бута-младшего в деятельность организации. Актёр и ценный агент Американской империи нашёл ещё и третий вектор для приложения своей кипучей энергии, причём сделав это так, что ни одна из трёх граней его деятельности не затрагивала две остальные. Было сложно, но он справлялся. Однако...

Привычка к риску частенько требует всё новых и новых порций этого самого риска. А ещё Джордж Уилкс Бут хотел яркой, запоминающейся на весь мир, вспышки славы. Потому и начал, наряду с радикальным крылом организации, продвигать идею относительно того, что лишь смерти наиболее видных аболиционистов помогут, с одной стороны, сбить ведущую США в глубокую яму политику расового равенства, а с другой – поспособствуют тому, что Ку-клукс-клан станут по настоящему опасаться, а не так, как сейчас, выборочно и иногда.

Признаться, Бут не рассчитывал на скорый успех подобного. В смысле слова-то он говорил, причём зажигательные, ничуть не стесняясь того, что на собраниях все были в закрывающих лицо масках или колпаках с прорезями для глаз. Уж актеру подобное точно не помеха! Ошибся. Нашлись люди, которые несколько позже, не на собрании, подошли, завели разговор, предложили план, способный увенчаться успехом.

Отказаться? О нет, на такое Джон Уилкс пойти не мог, слишком хорошо и качественно примерил на себя героическо-трагическую маску ещё во время речи. Только и способности здраво мыслить не потерял, понимая, что смерти Ганнибала Гэмлина хотят не только ку-клукс-клановцы, но и иные люди, с куда более серьёзными силами, средствами, связями. Теми, которые вели даже не в соседние страны, а прямиком за океан, на один интересный остров, так хорошо знакомый его ныне покойному отцу.

Оставлять резидента и далёкое ричмондское начальство без этой важной информации? Разумеется, нет. Бут сделал всё правильно, уведомив их не только об интересе англичан к Ку-клукс-клану – это и без того было известно, – но и насчёт возможных политических убийств в скором времени с целью, которая ему, Буту, пока остаётся неизвестной. Смешать правду, но не с ложью, а с умолчанием – вот какая тактика была им выбрана. И пользуясь ею, Джон Уилкс, актёр, агент, а теперь и погрязший в делах Ку-клукс-клана авантюрист готовился к самому важному, пускай и не публичному, выступлению в своей жизни.

Театр Форда был для Бута если и не домом родным, то хорошо знакомым местом. Более того, дружба семьи Бутов и самого Джона с хозяином театра и импресарио Джоном Фордом тоже обязана была помочь в реализации планов. Зайти в театр – это одно дело. А вот зайти ещё до спектакля, с самого утра, на совершенно законных основаниях, после чего успеть примелькаться не как случайный человек или один из рядовых актёров, а в качестве важной в театральных кругах персоны и друга владельца – это уже совсем другое. Перед кем? Охраной президента, конечно. Самое главное, что Джону Уилксу тут не приходилось кем-либо притворяться, достаточно оказалось предстать самим собой. Ну и скрыть лишь самую малость, а именно оружие. Не револьвер, конечно, и тем более не громоздкий пистолет «вулканик», который, несмотря на уменьшившиеся габариты и эффективность использования, никак не получалось носить скрытно.

Зато два двуствольных «дерринджера» – совсем другое дело. Маленькие, но с патронами солидного калибра. Компактные, которые легко прятать от посторонних взглядов и даже при небрежном обыске сложно найти такое оружие, спрятанное в рукавах или за голенищами сапог. Бут предпочёл спрятать именно в рукавах – так было проще и быстрее. И эффектнее, что для него, как актера, также было важно. Пускай те, кто увидит сей эффектный жест, должны будут умереть в ближайшие секунды, но ведь увидят! Ради такого стоило подготовиться, то есть научиться и скрывать пистолеты, и «вытряхивать их из рукавов. Видя, как готовят различный театральный реквизит, пользуясь результатами трудов персонала, хороший актёр и сам способен многому научиться.

Как он планировал, так всё и шло. «Проникнуть» в театр удалось без проблем, как и оставаться там, то беседуя с Джоном Фордом, то со свободными от спектакля актёрами. Примелькаться, показать себя то тут, то там... И лишь выждав нужное время, убедившись, что в президентской ложе находится лишь сам Ганнибал Гэмлин с секретарём и охранником, проникнуть туда.

– Господин президент, – и улыбка на лице. – Примите скромное подношение от владельца театра, мистера Форда, а также от всей актёрской труппы. Пока вот это, – и красивую, украшенную золотом и серебром папку протянуть, но не Гэмлину, а секретарю, как бы понимая требования протокола. – Основное поздравление после окончания спектакля, но пока...

Сделать правильное лицо, подпустить в голос нужные интонации, добавить нужную позу, жесты. Вот они, уроки актёрского мастерства как от отца с его друзьями, так и лично выработанные увёртки после наблюдений за самыми разными служителями муз. Пара секунд, чтобы секретарь принял папку, чтобы открыл, стремясь убедиться в том, что внутри находится...

Время! Потому как ещё несколько мгновений и недоумение сменится не то гневом, не то пониманием. У секретаря, не у президента. Но и этого окажется достаточно, чтобы охранник схватился за один из двух своих открыто висящих на поясе револьверов. Подобного Буту точно не хотелось бы. Значит, пора.

Встряхнуть руками, напрягая нужные мускулы, ощутить, как выпадают из креплений помещённые туда «дерринджеры». Падающие вниз, но в нужный момент перехватываемые.

Выстрел из левого, как раз в сердце охраннику. И, чтобы не оставить тому ни единого шанса помешать, второй раз нажать на спуск. Теперь пистолет в правой руке должен показать свой огненно-свинцовый нрав. Заглушаемый аплодисментами играющим привычные роди актёрам, очередной выстрел пробивает через Гэмлина. Секретарь, только-только начинающий осознавать, закрывается было рукой, но что толку пытаться мягкой плотью преградить путь горячему свинцу? Да и не в голову он ему стрелял, в грудь.

Мертв охранник, тем более мёртв президент, получивший на лоб несмываемую и кровавую «каинову печать». Бьётся на полу секретарь, пытающийся зажать рану. И лежит на полу открытая папка, внутри которой нет бумаги, есть лишь пять дубовых листьев. Надежно прикреплённых, чтобы не разлетелись, не потерялись. Визитная карточка, дабы никто не сомневался, кто решил пресечь преступления всенародно избранного, но забывшего о лучшей части своего народа выскочки-аболициониста. А чтобы совсем всё было понятно, ещё и сверкают серебром буквы, складывающиеся в слова: «Чёрную душу с чёрными помыслами и в жизни тянуло к чёрным».

Теперь уходить. Быстро, но в то же самое время не показывая спешки. И отнюдь не так, как он договорился с теми, кто должен был помочь покинуть город. Джордж Уилкс Бут мог поверить им, будучи простым актёром, обычным ненавистником аболиционистов, но... Но только не после того, как щедро зачерпнул из колодца ядовитой премудрости, что был открыт для работающих на тайную полицию Американской империи. Там агентов учили, что не нужно доверять свыше необходимого. Особенно тем, кто не доказал свою верность и честность. Эти не доказали, лишь показали свою заинтересованность в убийстве Гэмлина. Посему... путь Бута изменился.

Уборная. Место, куда и президенты своими ногами ходят, и императоры, и обычные актёры. Оказаться там, закрыть дверь за щеколду и... Время, немного времени. Перезарядка пистолетов. Возврат их туда, в нарукавные держатели. Теперь извлечь парик, щегольские усики. Баночки с театральным гримом открыты, а уж уверенной рукой изобразить мешки под глазами и шрам на левой щеке – это легко, привычно, с уверенностью. Теперь лёгкая хромота, вывернутый наизнанку сюртук, изнутри такой же, но не чёрный, а серый. Глотнуть виски из фляжки, прополоскать рот, чуток пролить на одежду, создавая впечатление не совсем пьяного, но изрядно набравшегося зрителя.

Пора. Джон Уилкс чувствовал, что в отведенное себе самому время он уложился, однако задерживаться никак нельзя. И никакого выхода через служебный вход, только через главный. Нормальное событие, когда подвыпивший джентльмен решает прекратить просмотр спектакля, отправившись в ресторан, бар, а может и хороший, дорогой бордель. Выходить придётся не одному, а подгадав под момент, когда будут и ещё люди.

Уже направляясь к выходу, держась рядом с какой-то супружеской парой и даже попросив у джентльмена спички для раскуривание сигарки, Бут отметил, что всё спокойно. Значит, пока смерть президента так и не обнаружили. Плохо, очень плохо беспокоились о здоровье Гэмлина. Или же?.. Нет, не или! Суета, шум. Тренированный слух быстро уловил начинающуюся суматоху, только это было уже не важно. Он успел. Он уже садился в экипаж, протягивая кучеру пару серебряных долларов и небрежным жестом приказывая трогать. Куда? Сначала просто прокатиться по вечернему городу, а уж там будет видно. Нормальное, естественное поведение для маски того, кого он сейчас играл. И пусть они ищут индейца в прериях! Перебраться через Потомак, затем ещё немного и, воспользовавшись связями агента империи и подложными, но очень хорошими документами, перебраться через границу. А вот по ту сторону ему придётся непросто. Сложно будет объяснить, почему, по какой причине он натворил такое, что теперь США вновь ощутят себя очень-очень неуютно.

Эпилог

Август 1865 г., Российская империя, Санкт-Петербург

Плохое настроение – вот чего было в избытке у Александра Николаевича Романова вот уже далеко не первый день. И источником этого самого плохого настроения являлись собственные дети. Трое старших детей. Младшие же... Создавалось впечатление, что они пока ещё недостаточно взрослые для того, чтобы научиться портить отцу настроение так, чтобы сравняться с теми своими братьями, которые уже достигли определённого возраста.

В чём вообще было дело? Начать, пожалуй, стоило со старшего, с Николая. Того, который хоть и носил ещё титул цесаревича, но долго это уже точно не продлится. Императором Николаю не бывать! Нет уж, точно не ему, так и не научившемуся и уже вряд ли способному научиться правильно выбирать себе друзей и ставить на правильную лошадь... ну или карту, если использовать другое сравнение.

Либерализм, гуманизм, права человека. Всё это отнюдь не бессмысленно, разумеется, но потребно для сильного государства лишь в аптекарских дозах, под строгим контролем врача, то есть монарха. Иначе... Пример Французской революции говорил о многом, да и те же декабристы, будь они неладны! Удайся им их бунт – тогда и в России покатились бы головы аристократии, а торжествующие мятежники залили бы всю страну кровью, в сравнении с чем и восстание Емельки Пугачёва могло показаться невинными забавами. Опять же французы показали всему миру яркий и явный пример, к чему приводят игры в «свободу, равенство и братство».

Николай же так и не смог этого понять. В этом была и его отцовская вина. Не доглядел, упустил, сам одно время слишком сильно повернулся в сторону либеральных реформ. Вот и получил мятеж в Польше, «Землю и Волю», покушения на себя и членов семьи. Хватило для осознания, что ещё несколько лет подобного и подвластная ему, Александру Романову, империя может начать жалобно скрипеть, а там, не дай бог, и развалиться, провалиться в пучину революционных безумств. Такого наследства он детям оставить не хотел. А раз не хотел, то... Отсюда и поворот к куда более консервативной политике, но не такой, которая была при отце. Требовалась более тонкая, гибкая, благо образец подобной гибкости теперь имелся, и результаты, показанные там, за океаном, позволяли смотреть в будущее с умеренным, но оптимизмом.

Смотреть, принимать решения, наблюдать, как они выполняются... а иногда и не выполняются. Например, вторым сыном, Александром. Он, неожиданно для самого императора, стал не просто великим князем, а политиком, пускай пока и нащупывающим свой путь. Тот ещё путь, пахнущий порохом и кровью, интригами и провокациями, идеологией панславизма и силой европейской крови, а также полным отрицанием всего восточного, азиатского. И не было сомнений, откуда подул ветер, чей шёпот он услышал и принял пусть не как прямое руководство, но как дельные, оправдывающие себя советы. Зато любовь тех самых панславистов, популярность в армии, особенно среди офицеров, прошедших Кавказскую войну и воюющих в Туркестане... И среди тех, кто желал реванша за пусть не позорное – ну какой позор проиграть мощнейшей коалиции европейских держав и Турции в качестве «хвоста» и пушечного мяса – но всё же поражение в Крымской войне. Про флот и говорить не стоило – господа, прошедшие через Морской корпус, нашли в Саше верного проводника своих интересов и пламенного сторонника даже не восстановления, а усиления в разы нового, современного флота, способного побороться с английским, французским, да с каким угодно другим.

Почему тогда Сашка был источником не только гордости, но и плохого настроения? Слишком резво сын стал не просто собирать вокруг себя сторонников, но и принимать решения, даже не подумав посоветоваться с отцом. Мезенцев, начальник Третьего Отделения, лопухом сроду не был и дело своё крепко знал. Потому быстро распутал не такой и сложный клубок касаемо бегства имама Шамиля и обоих его сыновей. Неудачной попытки бегства. Спровоцированной попытки бегства, к которой приложил руки в том числе и его сын. Другое дело, что сделано всё было красиво, эффективно и так, что никаких прямых доказательств, даже косвенных и то мизер. Одни только подозрения и то лишь у тех, кто был полностью посвящён в секреты империи, имел возможность спрашивать и получать ответы на любые запросы и вопросы.

Провокация с последующим бегством и хорошо замаскированным, но убийством Шамиля, которое непременно должно было вызвать пусть уже не слишком опасное, но возмущение на Кавказе. Прибавить к этому Туркестанскую кампанию Черняева. В итоге получался полный триумф панславистов, делающих ставку на подавление любых инородческих выступлений силой оружия. И самое забавное было то, что вскройся участие Саши в причастности к бегству Шамиля и тому, что из этого получилось – он и толики своей популярности не потеряет среди тех, кто его и без того поддерживал. Либеральные же круги... Им вот-вот станет совсем нехорошо. Очень плохо станет, даже хуже, чем после покушения Каракозова и последующего почти полного разгрома «Земли и Воли» с переходом осколков оной на полностью нелегальное положение.

Почему так? Просто наряду с устранением мешавшего ему – а точнее политике жёсткого панславизма и полной ориентации на Европу – Шамиля сын вскрыл ещё один гнойник. Неожиданный такой, но от этого ещё более болезненный. «Декабристы», а точнее их эхо, как оказалось, донесшееся и до сегодняшних дней. Понятно, что в этом Саше сильно помогли – как и с Шамилем, – и даже известно, кто именно выступил в амплуа помощника, точнее помощницы.

Мария Станич и явственно стоящая за спиной этой женщины тень её брата, по сути правящего Американской империей. Не единолично, опираясь на своих друзей, союзников и даже императора – выбранного в узком кругу и приглашённого, – но ведь правящего и вовсе не собирающегося уходить в сторону. Как бы то ни было, эта женщина, действующая не только по собственному желанию, а в интересах и своего брата, сумела свести воедино разрозненные нити, после чего сплести из них цельную картинку. Казавшиеся естественными смерти уже старых, часто больных «декабристов». Их связи с «молодой порослью» вроде «герценского кружка» в Лондоне, удравших за границу видных членов «Земли и Воли» в том же Лондоне, Париже и иных городах. Связь как тех, так и других с польским мятежом. И пускай пока не доказанное, но подозрительное нахождение поблизости от всего этого... его доверенного лица, советника, бывшего министра иностранных дел Российской империи и её же канцлера – князя Горчакова Александра Михайловича.

Удар! Сильный, болезненный, прямо в спину, да ещё и отравленным кинжалом. Александр Романов не хотел верить в возможность подобного, но не в его привычках было отмахиваться от фактов, что действительно вызывали сильные подозрения. Подача всех этих фактов также была сделана мастерски, так, что начальник Третьего Отделения аж прицокивал языком от восхищения проделанной работой. Никаких передёргиваний, полное отсутствие попыток опираться на пустые слухи и сплетни. Разные источники, в одних из которых упоминалось, что «возможна провокация против верной трону особы», а вот из других эти самые «возможные провокации» находили подтверждение или, по меньшей мере, становились ещё более подозрительными.

И всего этого не было бы, не окажись его сын достаточно решителен. Именно решительность и готовность рискнуть, использовать постороннюю помощь дала возможность императору серьёзно призадуматься относительно возможной змеи, пригретой у себя на груди.

Самоуправство относительно Шамиля, приводящее в скором времени к проблемам на Кавказе, хотя цементирующее панславистскую и консервативно-европейскую партию. Это с одной стороны. С другой же – возможное раскрытие многолетнего, многоступенчатого и очень опасного заговора, пробравшегося к самому сердцу империи Романовых. После всего вот этого он, император, не мог не признать, что наследника необходимо менять. Как бы в итоге ни сложилось с Горчаковым, со степенью его вины и итоговой участи князя, но Николаю на троне не сидеть. Ну а если не ему, то кому ж ещё, как не Александру! Только вот следовало как следует поговорить с отпрыском, устроить одновременно и выволочку, и похвалить. А ещё предостеречь относительно разных... помощниц. Хотя что уж тут предостерегать? Разговоры, касаемые Марии Станич, велись не раз и не два. Неоднозначная фигура в политическом пасьянсе, одновременно и привлекающая, и опасная. Только вот под её хищное обаяние так легко попасть... Чего уж тут говорить, если и другой его сын, Владимир, испытывал к девушке явную слабость. Не в смысле желания оказаться с ней в одной постели, а просто как к яркой и необычной личности, с которой можно интересно проводить время, а заодно узнавать нечто для себя важное и полезное.

Ох уж эти дела сердечные! Александру Николаевичу Романову они были хорошо известны, очень близки, но вот что касалось всех трёх его детей, оказавшихся на престоле или близ оных... Старшего, уже почти не цесаревича, следовало женить на ком-нибудь из аристократок, не имеющих никаких, даже самых косвенных прав на престол. Любой престол! Николай может вообще выбрать невесту сам. Любую... почти любую. Морганатический брак вкупе с совершёнными ранее промахами и низкой популярностью окончательно отодвинет его от трона. Хотя найти для старшего сына область приложения сил придётся, чтобы тот не почувствовал себя совсем уж обделённым.

Император тяжко вздохнул, глядя на убранство кабинета, книжные полки, качающийся маятник напольных часов, стрелки которых подходили к отметке пять часов пополудни. Обделённым Николя себя всё равно почувствует, слишком уж привык к своему положению цесаревича, стал считать его незыблемым. Почувствовав же угрозу этой самой незыблемости... тоже не проявил себя должным образом, даже не удосужившись исправить совершённые ошибки. Впрочем, тут и присутствие рядом Горчакова могло сыграть свою пагубную роль. Того самого Горчакова, которого он сам направил к сыну, надеясь на исправление ситуации. А оно вот как всё обернулось.

Или же... Забрезжившая идея, способная пусть запоздало, пусть частично, но исправить ситуацию, начала оформляться. Империя велика, окраин у неё много. В том числе и таких, где требуется наличие даже не генерал-губернаторов, а полноценных наместников, в том числе несущих в себе кровь правящего Дома. Вот пусть Николя и попробует в таких условиях показать себя. Уже не как цесаревич, не как наследник, но в то же время и не терзая себя бессмысленностью бытия. Если есть у него в душе должная твёрдость – тогда справится. Нет? Жаль, но сейчас такое время, когда слабые должны отойти в сторону. В этом случае в светскую жизнь и в, например, попечительство разного рода культурных делах. А чтобы сын всё же сумел справиться – дать ему правильных помощников. Не либералов, не стремящихся к двусмысленным компромиссам, а людей стали и крови. Их, к счастью, в России хватает, нужно лишь дать им возможность проявить себя в должной мере. Он, по крайней мере, сделает то, что должно. И пусть случится то, чему суждено.

Приложение 1. Хронология цикла «Конфедерат»

1854, май – принятие закона Канзаса-Небраски, предоставляющий населению новообразованных территорий самостоятельно решить вопрос с узакониванием или запретом рабовладения.

1855, сентябрь – на территории Канзаса начинаются столкновения со смертельным исходом на идеологической почве между аболиционистами и сторонниками рабства.

1856, январь – президент США Франклин Пирс признает, что ситуация в Канзасе близка к революционной и представляет серьёзную опасность для целостности страны.

1856, 21 мая – отряд южан под командованием шерифа Сэмюэля Джонса нападает на оплот аболиционистов в округе, город Лоуренс.

1856, 24 мая – резня в Потаватоми, штат Канзас, осуществлённая отрядом под командованием фанатика-аболициониста Джона Брауна.

1856, июнь – события в Канзасе перерастают по сути в настоящую гражданскую войну, пусть пока ограниченную территорией Канзаса.

1856, август – отряды южан-добровольцев выбивают возглавляемые Джоном Брауном силы аболиционистов из их главного опорного пункта на территории Канзаса, города Осаватоми.

1856, октябрь – последние серьёзные отряды аболиционистов выдавлены южанами с территории Канзаса. Отдельные вспышки насилия после этого носят неорганизованный, спорадический характер.

1857, 4 марта – 15-м президентом США становится Джеймс Бьюкенен, формально принадлежащий к поддерживаемой южанами Демократической партии, но на деле придерживающийся компромиссной, примирительной политики, которая не устраивала ни одну из сторон. Период временного затишья.

1859, весна – под давлением Конгресса, контролируемого северянами, продавливается конституция, запрещающая рабство на территории Канзаса. Подрыв доверия южных штатов к президенту Бьюкенену, который не предпринял активных действий против этого.

1859, 16–18 октября – попытка захвата группой Дона Брауна арсенала в Харперс-Ферри. Разгром аболиционистов войсками под командованием полковника Роберта Ли.

1859, 2 декабря – казнь Джона Брауна, которого аболиционисты Севера провозгласили своим символом и своего рода «иконой». Раскол между северными и южными штатами становится практически непреодолимым.

1860, май – в тело молодого плантатора-южанина Виктора Станича, родом из Бэйнбриджа, штат Джорджия, попадает личность человека XXI века.

1860, 14 июня – ограбление Виктором Станичем и Джоном Смитом «Национального Городского Банка Нью-Йорка», в результате которого был получен начальный капитал для реализации планов подготовки к войне между Севером и Югом.

1860, июль – прибытие в Бэйнбридж создателя первой магазинной винтовки Кристофера Майнера Спенсера, продавшего патент на своё творение Станичу и согласившегося занять пост главного инженера оружейной фабрики, которую начинали возводить близ города.

1860, сентябрь – из Нью-Йорка приезжают первые наёмники, которые, по планам Станича, должны образовать костяк формируемого им к началу войны подразделения.

1860, октябрь – на оружейной фабрике близ Бэйнбриджа начинается работа над созданием прототипа механического пулемёта (подобие системы «гатлинг»).

1860, 6 ноября – официально состоялись выборы пятнадцатого президента США. Им, как и прогнозировали все понимающие в политике люди, становится Авраам Линкольн, заручившийся поддержкой как Республиканской партии, так и не входящих в оную радикальных аболиционистов. Однако из почти тысячи избирательных округов южных штатов Линкольн побеждает... в двух. Начало массовых выступлений южан, отказывающих в доверии выбранному северянами президенту.

1860, 17 декабря – выход штата Южная Каролина из состава США.

1860, 20 декабря – официальное объявление о сецессии Южной Каролины.

1860, 24 декабря – попытка отряда майора армии США Андерсона перебазироваться в наиболее защищённый из фортов Чарльстонской гавани, расположенный на острове форт Самтер. И последующее уничтожение этого отряда наёмным подразделением под командованием Станича.

1861, 19 января – конституционное собрание в Монтгомери, столице штата Алабама, провозгласившее создание Конфедеративных Штатов Америки в составе Миссисипи, Флориды. Алабамы, Джорджии, Южной Каролины, Луизианы и Техаса. Монтгомери объявляется временной столицей Конфедерации.

1861, 29 января – представители вошедших в Конфедерацию штатов выбирают президентом Джефферсона Дэвиса.

1861, 5 февраля. – Джефферсон Дэвис объявляет набор ста тысяч добровольцев в формирующуюся армию Конфедерации.

1861, февраль – получивший звание капитана Станич придаёт отряду наёмников официальный статус, преобразовав его в роту «Дикая стая». Создание на оружейной фабрике прототипа механического пулемёта.

1861, 4 марта – инаугурация Авраама Линкольна, пятнадцатого президента США.

1861, 10 марта – прокламации Авраама Линкольна о наборе ста пятидесяти тысяч добровольцев в армию США.

1861, 12–17 марта – Виргиния, а затем Северная Каролина, Теннеси и Арканзас объявляют о выходе из состава США и присоединении к Конфедерации. От Виргинии откалывается примерно треть территории, объявляющая о верности США и создании штата Западная Виргиния.

1861, вторая половина марта – на средства Станича и губернатора Южной Каролины Пикенса при содействии генерала Борегара закупаются корабли Британской Ост-Индской компании, которые должны составить основу флота Конфедерации.

1861, 21 апреля – попытка атаки Александрии, городска на южном берегу реки Потомак, 11-м Нью-Йоркским полком «Огненные зуавы». Попавший в организованную «Дикой стаей» засаду полк разгромлен «в ноль», его командир и личный друг президента Линкольна полковник Элмер Эллсворт попадает в плен.

1861, 7 мая – Ричмонд официально становится столицей Конфедерации.

1861, июнь – начало работы «Дикой стаи» против «Подземной железной дороги» – разветвлённой сети аболиционистов на территории Конфедерации. Зарождается будущая тайная полиция КША, пока лишь в качестве части Потомакской армии генерала Борегара.

1861, июль – военным министерством Конфедерации приняты на вооружение магазинные винтовки системы «спенсер» и механические пулемёты.

1861, 15–16 июля – сражения при Булл-Ране между армией США под командованием Ирвина Мак-Дауэлла и армий Потомакской и Шенандоа под формальным командованием генерала Джонстона и фактическим генерала Борегара. После разгрома армии Мак-Дауэлла генерал Джонстон отказывается двинуть войска Конфедерации на столицу США.

1861, конец июля – присвоение Станичу звания полковника, преобразование «Дикой стаи» в отдельную бригаду.

1861, 3 августа – принятие Конгрессом США резолюции Криттендена.

1861, 6–11 августа – выход из состава США и присоединение к Конфедерации штатов Миссури и Кентукки. Отделение поддерживающего федеральную власть Восточного Кентукки.

1861, 16 августа – присоединение к Конфедерации Индейской Территории на правах одного из штатов с уравниванием в правах индейского населения.

1861, конец августа – раскол среди индейских племён. Верховный вождь чероки Джон Росс, которого поддержала малая часть чероки и криков, а также большая половина семинолов, пытается увести своих сторонников в контролируемый США Канзас. Большая часть беглецов уничтожена индейцами, лояльными Конфедерации при поддержке техасских частей. Меньшая во главе с уцелевшим Джоном Россом укрывается на территории Канзаса.

1861, 17 сентября – сражение у границы Миссури и Иллинойса. Генерал Конфедерации Мак-Каллох вытесняет с территории Миссури войска генерала Натаниэля Лайонса, но эта победа признаётся «пирровой». Потери войск Лайонса, отступившего в полном порядке, меньше, чем у двукратно превосходящих его в численности конфедератов.

1861, октябрь – захват одного из резидентов «Подземной железной дороги», выдавшего информацию о подготовке бунта рабов и одного из главных спонсоров – финансиста и политика Джеррита Смита, ранее, наряду с прочими, финансировавшего печально известного Джона Брауна.

1861, 9 ноября – отставка военного министра Лероя Уокера. На его пост президент Дэвис назначает своего давнего знакомого Джуду Бенджамина – личность, не пользующуюся в армии ни малейшим авторитетом.

1861, 21 ноября – Конфедерация получает признание себя в качестве состоявшегося государства от Испании. Франции и Британии в обмен на содействие последним в их интервенции в Мексику. Содействие заключалось в обязательстве обеспечить сухопутную блокаду Мексики со стороны Калифорнии, входящей в состав США.

1861, 8 декабря – высадка пятитысячной группы испано-франко-британских войск в Мексике, в порту Веракрус под общим командованием испанского маршала Хуана Прима.

1861, 13 декабря – для осуществления блокады Мексики со стороны Калифорнии выделена бригада из состава Потомакской армии под командованием Нейтана Смита, «Дикая стая» Станича и «Легион» Уэйда Хэмптона Третьего.

1861, 20–24 декабря – в Ричмонде проходит процесс по делу членов «Подземной железной дороги» и иных аболиционистов, готовивших бунт с привлечением рабов. Помимо прочих, заочно осуждён финансировавший эту затею Джеррит Смит, которому вынесен смертный приговор и объявлено, что любой патриот Конфедерации обязан привести его в исполнение при первой возможности.

1862, 5 января – попытка вторжения в Виргинию корпусов генералов Хейцельмана и Шермана, их столкновение с усиленной бригадой генерала Джексона и последующий откат обратно на территорию США. Запрет от президента Дэвиса выдвинувшемуся было на помощь Борегару развить одержанную победу в полномасштабное наступление.

1862, 11 января – попытка Южной эскадры флота США высадить десант у Порт-Ройала, Южная Каролина, предварительно подавив систему фортов. Сражение с флотом Конфедерации под командованием адмирала Джосайи Тэтнелла, закончившееся «вничью». Значительные потери в кораблях с обеих сторон, вынуждающие Конфедерацию временно – до прибытия закупленных в Европе кораблей – сосредоточиться исключительно на защите собственных портов.

1862, 27 января – переговоры с лидером «Церкви Иисуса Христа Святых последних дней» (мормонов) Бригамом Янгом, проведённые Станичем от имени командующего Потомакской армией Борегара. Предварительная договорённость о выходе мормонов из состава США и провозглашение ими независимого государства Дезерет, союзного Конфедерации.

1862, 9–10 февраля – сражение при Фолсом-Лэйк, Калифорния. Капитуляция генерала Ричардсона с условием, что его и других сдавшихся отпускают по домам «под подписку» о неучастии в дальнейших военных действиях, с сохранением личного оружия офицеров.

1862, 12 февраля – в Сакраменто, столице Калифорнии, происходит попытка поднять населении против занывших город войск Конфедерации. При разгоне толпы задержан Томас Старр Кинг – проповедник и одновременно наиболее авторитетный и важны символ федеральной власти в Калифорнии, доверенное лицо Линкольна начиная с его предвыборной кампании, а главное поверенный многих тайн президента.

1862, 14–19 февраля – захват Сан-Франциско, начало изъятия в пользу Конфедерации имущества поддерживающей федеральные власти элиты «золотого штата». Назначение Уэйда Хэмптона Третьего военным губернатором Калифорнии.

1862, 22 февраля – разгром армии Конфедерации при Падьюке, штат Кентукки. Джон Флойд и Гидеон Пиллоу – два генерала-назначенца – после проигранного сражения, сохраняя возможности для сопротивления, сдают в плен генералу США Улиссу Гранту более десяти тысяч солдат своей армии.

1862, 27 февраля – попытка взятия армией Улисса Гранта Форт-Донельсона. Части Конфедерации под командованием генерала Джексона останавливают продвижение Гранта на территорию Теннеси.

1862, 4 марта – убийство на территории США, в собственном доме Джеррита Смита, видного политика и спонсора аболиционистов. Намеренно оставлены доказательства причастности Конфедерации к этой смерти.

1862, март – взятие частями Конфедерации под контроль ключевых городов Калифорнии и границы штата с Мексикой. Перенос столицы Калифорнии в Сан-Франциско. Комбинация по переводу большей части золотодобычи Калифорнии под контроль Станича, Хэмптона и других высших офицеров. Договорённость о сотрудничестве оружейной компании Станича с военным министерством Российской империи о передаче патентов на производство «спенсеров» и механических пулемётов. Передача информации о золотых месторождениях Клондайка и Аляски за долю в акциях образующейся компании.

1862, 18 марта – Выход населённых мормонами территорий из состава США и провозглашение Бригамом Янгом государства под названием Дезерет.

1862, 23 марта – в Мексике войска маршала Хуана Прима начинают осаду Пуэбло, второго по значимости после столицы мексиканского города.

1862, апрель – на оружейных фабриках Станича начинается производство динамита, полученного из уже известного в это время нитроглицерина. Создаются первые «гранаты», обладающие достаточной убойной мощью.

1862, 28 апреля – падение Пуэбло в Мексике.

1862, 12–14 мая – Сражение при Геттисберге. Движущаяся к Гаррисбергу, одному из ключевых железнодорожных узлов, Потомакская армия под командованием Борегара вынуждена остановиться и принять бой, получив сведения о идущей на перехват армии Мак-Клеллана. В результате остатки разгромленной армии Мак-Клеллана откатываются к Вашингтону, на защиту столицы.

1862, 17 мая – четыре бригады из состава Потомакской армии входят в Гаррсберг, где начинается уничтожение ключевого для северян железнодорожного узла.

1862, 21 мая – начало наступления Теннесийской армии генерала Джексона на временно утраченные Конфедерацией территории Кентукки, а также на Западную Виргинию. Отступление бригад Потомакской армии из Гаррисберга, во избежание столкновения к частями генерала Гранта.

1862, 26 мая – встреча Авраама Линкольна с послом Британской империи виконтом Лайонсом. Предварительная договорённость о тайном союзе с лидирующим положением Британии.

1862, 3 июня – удар бригад Эрли и Бэртоу в направлении Чарлстона, Западная Виргиния, с целью соединиться с войсками Теннесийской армии.

1862, 9 июня – неудачное покушение на Борегара и Станича северянами, переодетыми в форму конфедератов.

1862, 12 июня – под давлением генералитета во главе с Борегаром президент Дэвис отправляет в отставку с поста военного министра Джуду Бенджамина и возвращает в министерское кресло Лероя Уокера.

1862, 14 июня – манифест Линкольна об освобождении рабов. Объявление о том, что война с этого дня ведётся не только за восстановление «единства страны», но и за «гражданские права порабощённых с давних времён негров».

1862, 9 июля – войска маршала Прима начинают движения на столицу Мексики, город Мехико. Города Орисаба, Оахака и Акапулько также подконтрольны испанцам войскам, тем самым подтверждая покорность южной части Мексики испано-французским войскам.

1862, июль – предварительные договорённости о проведении мирных переговоров между США и Конфедерацией на территории Кубы с представителями России и Испании.

1862, 23 июля – морское сражение с участием броненосцев на Хэмптонском рейде. Северная эскадра США под флагом адмирала Голдсборо, включающая в себя броненосный отряд из трёх кораблей, совершает попытку прорваться к верфям Портсмута с целью уничтожить их, равно как и береговые форты. Им противостоит броненосная эскадра конфедератов под флагом адмирала Джосайи Тэтнелла из четырёх броненосцев при поддержке мало числа небронированных кораблей. В результате боя уничтожена большая часть небронированных кораблей северян и все их броненосцы, командир броненосного отряда кэптен Марстон оказывается в плену. В эскадре адмирала Тэтнелла один из четырёх броненосцев потоплен, два получили серьёзные повреждения, не допускающие их выход в море. Итог сражения – доказано тотальное превосходство броненосных кораблей, господство на море переходит к флоту Конфедерации.

1862, 3 августа – указ Линкольна о создании «свободных полков», укомплектованных солдатами-неграми и белыми офицерами.

1862, 8 августа – Джефферсон Дэвис увольняет с поста министра финансов Кристофера Меммингера и ставит на его место Джуду Бенджамина.

1862, 15 августа – «бойней у Манассаса» названо сражение, произошедшее у одноимённого города в Виргинии. Армия генерала Гранта, получившая приказ из Вашингтона, была брошена против подготовившихся к наступлению противника и обладающих подавляющим преимуществом в артиллерии частей Потомакской армии. Понеся огромные потери, части армии Гранта откатываются на исходные позиции.

1862, 16 августа – покупка Северной компанией от лица Российской империи у компании Гудзонова залива большей части принадлежащих последней земель, граничащих с российскими владениями на американском континенте. В эту самую покупку входит Клондайк и другие, менее известные золотоносные земли.

1862, 17–20 августа – бросок корпуса генерала Шермана на Винчестер, штат Виргиния, взятие города. Ночная резня гражданских, устроенная неграми «свободных полков». Отступление корпуса Шермана, понявшего, что основной удар в направлении Манассаса закончился разгромом гранта.

1862, 23 августа – внесение в Конгресс КША «закона о неграх в форме и с оружием в руках» с его незамедлительным утверждением.

1862, 28 августа – договорённость триумвирата (Борегар, Станич, Пикенс) с президентом Дэвисом об уходе того с поста президента и передаче полномочий генералу Борегару.

1862, 30 августа – бегство Джуды Бенджамина в посольство Британской империи.

1862, 5 сентября – выступление Джефферсона Дэвиса на совместном заседании конгрессменов и сенаторов. Официальная передача власти генералу Борегару на срок «до окончания войны с США плюс первый послевоенный год».

1862, 15 сентября – первое заседание нового правительства Конфедерации. Образование министерства тайной полиции под руководством Станича.

1862, 17 сентября – падение Мехико. Войска, остающиеся верными Хуаресу, отступают в северные штаты. Маршалу Хуану Приму присваивается титул вице-короля.

1862, 20 сентября – в Нью-Йорке вспыхивает бунт, подготовленный агентами Конфедерации. Поводом послужила попытка президента Линкольна провести массовый призыв, прежде всего ориентированный на малообеспеченные слои населения, не способные внести «откупной взнос», прописанный в законе как альтернатива.

1862, 24 сентября – в порт Норфолка прибывают корабли из Нью-Йорка с просьбой от «восставших жителей города» о помощи, адресованной правительству Конфедерации и лично генералу Борегару. Для перевозки в Нью-Йорк частей под командованием генерала Ли формируется отряд из транспортных кораблей и прикрывающая их эскадра, в которую, помимо прочих кораблей, включены два броненосца. В Нью-Йорке восставшие против федеральной власти начинают вести городские бои с пока немногочисленными частями федеральной армии.

1862, 1 октября – высадка в порту Нью-Йорка частей Конфедерации под командованием генерала Ли делает взятие города для войск США куда более трудной задачей, чем представлялось сначала. Начало полномасштабных боевых действий со стороны подошедшего днём ранее корпуса генерала Шермана.

1862, 8 октября – начало наступления Калифорнийского и Центрального корпусов Конфедерации на Орегон и Канзас соответственно.

1862, 10 октября – эвакуация правительства Линкольна и его самого в Филадельфию.

1862, 13 октября – предварительные переговоры в Гаване представителей Конфедерации и Испании. Заключение «договора о намерениях» относительно захвата и последующего раздела Гаити, бывшей испанской колонии Сен-Доменг. Собственно вторжение намечено на период после завершения войны между Конфедерацией и США, а также после официального возведения Максимилиана на престол Мексики.

1862, 16 октября – падение Вашингтона. Генерал Томас Джонатан Джексон занимает ключевые здания столицы США.

1862, 18 октября – начало Гаванского конгресса, смещённое на два дня раньше намеченной даты из-за пришедшего известия о падении столицы США.

1862, 26 октября – подписание мирного договора между Конфедерацией и США. Конфедерация получила почти все завоёванные земли, за исключением Вашингтона с землями по северную сторону Потомака и Западной Виргинии. Нью-Йорк также перешёл под власть Конфедерации, но лишился бортов и возможности принимать военные корабли. США обязались заплатить завуалированную контрибуцию, выкупив у Конфедерации всех рабов по обговоренной цене с рассрочкой по времени. Мормонский Дезерет получил независимость, де-факто становясь вассальным Конфедерации государством.

1862, 4 ноября – правитель Конфедерации Борегар соглашается на сделанное императором Александром II предложение о том, чтобы на создаваемом престоле оказался не он сам, а один из представителей дома Романовых, Великий князь Владимир Александрович. Главное условие – помолвка и последующая свадьба с Лаурой Борегар, дочерью генерала.

1862, 10 ноября – император Александр II объявляет узкому кругу приближённых о грядущем занятии представителем дома Романовых создаваемой на месте Конфедерации империи. Равно как и о предстоящей денонсации Парижского трактата, опираясь на заключаемый с Испанией и Конфедерацией союз.

1862, 7 декабря – второе неудачное покушение на Виктора Станича. Захваченные исполнители и координаторы покушения даю министерству тайно полиции пройти вдоль нити, ведущий к истинным заказчикам покушений на правителей Конфедерации.

1863, 23 января – начало Польского восстания.

1863, 24 марта – начало строительства в Конфедерации Трансконтинентальной железной дороги.

1863, 15 июля – коронация Владимира I Романова, его официальное становление Императором Американским.

1863, 17 октября – на президентских выборах в США побеждает Ганнибал Гэмлин, радикальный аболиционист, бывший вице-президентом при Аврааме Линкольне. Второе место, с не слишком большим отрывом. Занимает представитель Юнионистского Союза, продвигающего идею воссоединения с Британией, генерал Улисс Грант, идущий в связке с генералом Уильямом Текумсе Шерманом.

1863, 16 ноября – дата официального подавления Польского восстания. Все мало-мальски значимые персоны убиты в боях, казнены по приговору военных судов, отправлены на каторгу или скрылись в эмиграции.

1864, январь – закон о предоставлении женщинам права голоса на выборах всех уровней, равно как и иных прав, ранее имеющихся лишь у мужчин.

1864, 2 февраля – начало Второй Шлезвигской войны союза Пруссии и Австрии против Дании за обладание Шлезвигом и Голштейном.

1864, 8 февраля – начало военной операции на Гаити после того, как гаитянские отряды вторгаются на территорию Санто-Доминго, испанской колонии, для поддержки мятежа, устроенного негритянской частью населения колонии.

1864, 12 февраля – после официального призыва испанской короны, Американская империя присоединяется к объявленной Испанией войне с Гаити и высылает «случайно оказавшуюся» в портах Кубы эскадру, равно как и кадровые части (в дополнение к уже присутствующим «добровольцам»).

1864, конец февраля – оккупация всей территории Гаити.

1864, 7 марта – захват при попытке бежать на Ямайку «императора» Гаити Фостена Эли Сулука, он же Фостен I.

1864, 18 марта – достижение тайных договорённостей между Американской и Британской империями по «ирландскому вопросу». Суть её в том, что американская сторона прекращает поддержку фениев на территории Британской империи, в то время как британская сторона прекращает попытки проведения «силовых акций» в отношении значимых персон Американской империи. Также британская сторона не мешает, а местами и помогает организовать эмиграцию недовольного ирландского населения на территорию Американской империи.

1864, конец марта – начало конфликта в США на территории Дакота между индейскими племенами лакота, шайенов, арапахо с одной стороны и федеральными властями с другой из-за претензий строителей дорог на принадлежащие племенам земли. Перерастание конфликта в полноценные военные действия.

1864, 10 апреля – в Делавэре происходит первое собрание организации, недовольной политикой Ганнибала Гэмлина по поводу интеграции в американское общество негров. Под действия отдельных энтузиастов подводится идеологический базис, принимается устав и название... Ку-клукс-клан.

1864, апрель – подведение окончательных итогов Гаитянской войны. Исчезновение Гаити с политической карты мира, раздел территории между Испанией и Американской империи. России, как третьему члену союза за «морально-политическую» поддержку передаются Кайемиты – острова близ Гаити, подходящие для создания флотской базы.

1864, конец апреля – начало активной фазы завоевания Российской империи Туркестана, взятие экспедиционным корпусом Черняева Алие-Ата – одной из ключевых крепостей Кокандского ханства.

1864, май – встреча Наполеона III и королевы Виктории в Кале, достижение согласия относительно действий, направленных против Российской империи и её союзников.

1864, 25 мая – взятие генералом Черняевым Чимкента. Тактическая пауза перед дальнейшим наступлением.

1864, 20 июня – начало международного трибунала в Нью-Йорке над властями Гаити. Главные обвиняемые – «император» Гаити Фостен I, президент Фабр Жеффрар и их приближённые.

1864, 23 июня – захват в Нью-Йорке группы польских террористов, намеревавшихся совершить покушение на кого-либо из участников международного трибунала, но в особенности на родного брата императора Владимира I – прибывшего из России великого князя Александра Александровича Романова.

1864, 25 июня – денонсация Парижского трактата о нейтрализации Черного моря и отказа Российской империи от протектората над Валахией, Молдавией и Сербией, вновь выдвигая претензии на влияние в этих землях.

1864, 3 июля – завершение Нью-Йоркского трибунала. В результате которого большая часть правителей Гаити приговорена к смертной казни. Знаковое событие облегчает колониальным державам расширение своих колоний и ставит Американскую империю в выгодное положение «защитника общеевропейских ценностей и интересов».

1864, 14 июля – отставка с поста министра иностранных дел российской империи Горчакова, ему на смену приходит граф Игнатьев, один из ключевых идеологов панславизма.

1864, 24 июля – оставленный с поста министра иностранных дел Горчаков становится «наставником и советником» цесаревича Николая. Это происходит по личной просьбе Александра II, отношения которого со старшим сыном становятся чрезвычайно напряжёнными из-за либеральных убеждений последнего. Вместе с тем назначение выгодно и самому Горчакову и его французским союзникам-покровителям.

1864, 27 июля – взятие Ташкента. Пленение правителя Коканда Алимкула Хасанбий-угли и большей части ташкентских важных персон для предания последующему суду (причина – владение рабами-европейцами из числа военнопленных и похищенных).

1864, 29 июля – завершение Второй Шлезвигской войны уверенной победой австро-прусского альянса. Отторжение от Дании территорий с преимущественно германским населением и их раздел между союзниками. Раздел, сам по себе вызывающий споры заинтересованных сторон.

1864, сентябрь – договорённость Американской империи с Трансваалем о начале поставок вооружений в кредит, а также открытие общей кредитной линии под гарантии долей в разработке золотых и алмазных месторождений, в том числе и на территориях, пока не принадлежащих бурской республике.

1864, 22 сентября – взятие генералом Романовским Ходжента.

1864, 7 октября – взятие Джизака. После падения этого города Кокандское ханство становится предельно ослабевшим.

1864, 24 октября – выкуп американской империей у Португалии куска земли на берегу залива Делагоа, южнее Лоренцу-Маркиша, а также «коридора» до бурских земель. Основание порта и крепости Форт-Тейлор – форпоста империи в Африке, необходимого для углубления взаимодействия с бурскими республиками.

1864, ноябрь – отряды союза индейских племен покидают территорию США, получив официальное убежище на территории Американской империи. Вместе с тем у них остаются права на де-факто покинутые земли. Тем самым создаётся очередная «точка напряжённости» в расчёте на будущее.

1864, 20 ноября – встреча в Потсдаме представителей правящих домов Пруссии, России, Испании и Американской империи.

1864, 1 декабря – начало войны между Зулулендом и бурскими республиками, Трансваалем и Оранжевой.

1864, декабрь, – Ку-клукс-клан распространяется на большую часть штатов США, но основные его позиции в Делавэре, Мериленде и Западной Виргинии.

1864, 4 декабря – покушение на Александра II членами революционно-террористической организации «Земля и Воля».

1865, 17 января – войска бурской республики Трансвааль, усиленные американскими «добровольцами», заманивают в ловушку и наголову разбивают зулусские войска. По сути происходит вторая «битва у Кровавой реки», но встроенная в общую стратегию уничтожения Зулуленда как независимого государства.

1865, 12–14 февраля – завершение в Санкт-Петербурге суда над «группой Каракозова и Ишутина», а также над сколько-нибудь причастными к покушению на императора членами «Земли и Воли». Казнь основных виновников.

1865, 3 марта – взятие войсками Трансвааля Булавайон. Столицы Зулуленда, откуда заблаговременно сбежали правители зулусов Мпанде и Кечвайо вместе со своими приближёнными.

1865, 10 апреля – в Портсмуте проводятся испытания первой подводной лодки, вооружённой самодвижущимися минами (торпедами).

1865, 4 мая – вторжение испанских войск в Никарагуа при политической поддержке России и Американской империи с целью возвращения отпавшей колонии под власть метрополии.

1865, 16 мая – ликвидация сопровождаемого британским отрядом инкоси Мпанде и Кечвайо, следующих на переговоры в Дурбан, столицу британской колонии Наталь.

1865, 28 мая – официальное окончания войны Трансвааля и Зулуленда, закончившейся ликвидацией последнего и разделом зулусских земель между бурами и британцами. Расширение колонии Наталь за счёт большей половины территории зулусов, чьи племенные вожди признали власть британской короны. Отход к Трансваалю ключевых территорий, на которых расположены залегания золота и алмазов.

1865, 4 июня – секретное заключение между Американской империей и Трансваалем концессий на разработку золота и алмазов на бурских землях.

1865, 11 июня – начало Австро-прусско-итальянской войны за доминирование в Германском мире.

1865, 13 июня – в Венгрии поднято восстание за независимость от Австрии под монархическими знамёнами, лидером которого является граф Дьюла Андраши.

1865, 15 июня – капитуляция саксонской армии, союзницы Австрии, на крайне мягких для проигравших условиях. Деморализующее воздействие на войска остальных малых германских государств, союзных Австрии и выступивших в войне на её стороне.

1865, 18 июня – битва при Кенигсгреце, поражение и отступление в направлении Вены австрийской армии.

1865, 25 июня – встреча в Нью-Йорке представителей Великобритании, Американской империи и Юнионистского союза – второй по представительству в Конгрессе и Сенате США, выступающей за сближение с Великобританией. Достижение договорённостей о разделении сфер влияния, выноса активного противостояния за пределы метрополий в колонии и о скором переходе США под вассалитет британской короны.

1865, 28 июня – казнь через повешение по приговору Международного трибунала в Нью-Йорке правителя Коканда Алимкула Хасанбий-угли и полутора десятков его сообщников за торговлю рабами-европейцами, похищение их и бессудные казни.

1865, вторая половина июня – неудачная попытка штурма австрийских крепостей итальянской армией и встречный удар австрийской Южной армии эрцгерцога Альбрехта Габсбурга в направлении Милана. Преследование разбитой итальянской армии генерала Ла Мармора.

1865, 30 июня – получение Австрией ультиматума от Российской империи о недопустимости силового подавления венгерского восстания.

1865, 1 июля – разгром итальянского флота в сражении под Лиссой.

1865, 19 июля – заключение мирного договора между участниками Австро-прусско-итальянской войны. По результатам оного Австрия теряет Венгрию, ставшую независимым королевством, и область Вероны, отходящую Италии. Пруссия поглощает Ганновер и выступившие на стороне Австрии вольные города, а также создаёт Германский союз с собой во главе, куда входят все малые германские государства, теряющие часть политического суверенитета, но оставляющие при себе все экономические свободы.

1865, 16 августа – ликвидация близ Калуги имама Шамиля, двух его совершеннолетних сыновей и небольшой группы приближённых при спровоцированной попытке бегства. Данное событие окончательно сворачивает политику умиротворения инородцев в пользу курса на жёсткое силовое подавление последних.

1865, 23 августа – убийство Джоном Уилксом Бутом, членом Ку-клукс-клана, президента США Ганнибала Гэмлина в театре Форда, во время спектакля.

Приложение 2. Глоссарий

Аболиционисты – представители движения за отмену рабства и освобождение рабов. Помимо этой цели всеми силами продвигали равные права для белого населения и представителей иных рас.

Альвенслебенская конвенция – договор между Россией и Пруссией во время Польского восстания. Суть заключалась в том, что российские и прусские отряды могли, преследуя мятежников на своей территории, проникать и на территорию сопредельного государства. Это позволяло, поимо прочего, лучшее координировать совместные действия, не допуская ускользание отрядов общих противников.

Арапахо – индейский народ, земли которого расположены на территории Дакота.

Ассегай (илква) – копьё с широким листовидным наконечником, использующееся зулусами. Укороченные ассегаи также использовались для метания.

Бархатная книга – книги, перечисляющая наиболее знатные боярские и дворянские фамилии России. Изначально составлена в 1687 году, постоянно дополнялась и изменялась.

Бридж – карточная игра с участием четырёх игроков, для которой требуется умение логически мыслить и просчитывать ситуацию.

Буры – южноафриканский субэтнос в составе африканеров, потомки колонистов преимущественно голландского происхождения с примесью германской и французской крови.

Виги – политическая партия, проводящая интересы финансистов и крупных промышленников, поддерживающая либеральную идеологию.

Вторая Опиумная война – война Великобритании и Франции с Цинской империей (Китаем), продолжавшаяся с 1856 по 1860 год. Победа Британии и Франции принесла им огромную контрибуцию, выгодное перенаправление дешёвой китайской рабочей силы, а также значительные территориальные приобретения (Цзюлунский полуостров).

«Вулканик» – неавтоматический десятизарядный пистолет с трубчатым магазином, первый в своем роде прототип, позволявший отойти от револьвера как компактного, многозарядного и скорострельного оружия.

Гриква – смески буров с зулусами или готтентотами.

Гомстеды (закон о гомстедах) – изначально планировался закон, согласно которому каждый совершеннолетний американец мог получить из земель общественного фонда участок земли не более 65 гектаров после уплаты символического сбора в несколько долларов. В основной ветви истории закон вступил в действие в 1863 году. Он автоматически отсекал возможность его использования всеми, кто воевал на стороне Конфедерации, либо иными способами ей содействовал. По Гомстед-акту в США было роздано около 2 миллионов гомстедов общей площадью около 285 миллионов акров (115 миллионов гектаров), что составляло около 12 % территории страны.

Готский альманах – наиболее авторитетный справочник по генеалогии европейской аристократии. Первое издание было выпущено в 1763 году в городе Гота и с тех пор ежегодно обновлялось.

Готтентоты – негритянский народ юга Африки.

Дезерет – самоназвание мормонского государства, возглавляемого их духовным лидером Бригамом Янгом.

Демпинг – продажа товаров или предоставление услуг по искусственно заниженным ценам.

«Доктрина Монро» – принцип разделения мира на европейскую и американскую системы государственного устройства, провозглашение невмешательства США во внутренние дела европейских стран и, соответственно, невмешательства европейских держав во внутренние дела стран Западного полушария.

«Дэрринджер» – класс одно- или двуствольных карманных несамозарядных пистолетов с капсюльным замком. Используются патроны довольно большого калибра, например, 11.2 мм. У двуствольных модификаций запирающий рычаг размещен с правой стороны оружия и при повороте блокирует нижний выступ ствольного блока. Курок открытого типа. Положение бойка меняется за счет специального механизма, позволяя поочередно наносить удар по капсюлю сначала одного ствола, а затем другого.

«За неимением гербовой...» – полное выражение звучит следующим образов: «За неимением гербовой бумаги пишут и на простой». Суть состоит в том, что в Российской империи для составления официальных документов по большей части использовалась так называемая «гербовая бумага», причём своя для тех или иных случаев. Это был довольно удачный аналог взимания платы с населения за некоторые действия и в то же время неплохо ограничивал «бюрократическо-волокитные порывы» любителей множить кучу никчемных бумаг. Ведь за «удовольствие» развести ненужную писанину теперь требовалось платить из собственного кармана. Простая же бумага была вынужденной заменой в серьёзных случаях, когда не имелось другого выхода.

Зулусы – наиболее крупный негритянский народ юга Африки.

«Карлистские войны» – войны за испанский трон между наследниками, начавшиеся в 1833 году после смерти Фердинанда VII.

Коммандер – звание в военно-морском флоте, аналогичное капитану второго ранга.

Коммодор – звание в военно-морском флоте, стоящее выше кэптена, но ниже контр-адмирала.

«Коммутационный платёж» – в США платёж, внеся который, подлежащий призыву человек освобождался от военной службы.

Конформизм – психологическая склонность индивидуума к приспособленчеству при мало-мальски ощутимом на него давлении.

Кохинхина – Вьетнам, французская колония.

Кэптен – звание в военно-морском флоте, аналогичное капитану первого ранга.

Лакота – индейский народ, западная ветвь сиу. Расположение земель – территория Дакота.

Матрилинейный брак – брак, наследование в котором идёт по материнской линии.

Миля – британская и американская единица длины. 1 миля = 8 фурлонгов = 1760 ярдов = 5280 футов = 1609 метров.

Морганатический брак – понятие, введённое в Российской империи и ряде германских монархий для того, чтобы члены правящих домов не заключали браки с собственными подданными. При подобном браке, в котором супруг или супруга более низкого положения не получает такого же высокого социального положения.

«Наполеон» – дульнозарядное 12-дюймовое гладкоствольное орудие, созданное во Франции в 1853 году. Реальная прицельная дальность составляла 750–900 метров.

Нечестивый союз – неестественный альянс между находящимися в состоянии антагонизма сторонами. Как правило, заключается лишь в случае крайней необходимости.

Панславизм – идеология, образовавшаяся в славянских странах, в основе которой лежат идеи о необходимости политического объединения на основе сочетания этнической, культурной и языковой общности. Зародилась и оформилась в конце XVIII века.

Парвеню – выскочка, человек незнатного происхождения, добившийся доступа в аристократическую среду и подражающий аристократам в своем поведении, манерах.

Парижский трактат – договор, подписанный после окончания Крымской войны между Россией и странами коалиции, куда входили пункты о нейтрализации Чёрного моря и лишение России протектората над Сербией, Молдавией и Валахией.

«Паррот» – тип нарезных дульнозарядных орудий калибром от трех до десяти дюймов. Создано в 1860 году. Прицельная дальность – от 1700 метров у трехдюймовок с заметным возрастанием у орудий более крупного калибра. «Парроты» также имели повышенную в сравнении с «наполеонами» пробивную способность.

Партия «незнаек» – партия, стоящая на очень специфических антимигрантских позициях. Её представители выступали за ограничения для всех граждан США, кто не мог доказать английского или шотландского происхождения. Особенно враждебно относились к католикам-ирландцам. Вместе с тем с началом гражданской войны большинство из них оказали поддержку президенту Аврааму Линкольну, тем самым показав, что недавние рабы-негры в качестве граждан им куда более симпатичны, нежели ирландцы, выходцы из германских стран и иные европейцы.

Партия свободы – политическая партия США в 1840–1848 годах, твёрдо стоящая на позициях аболиционизма.

Пиррова победа – победа, доставшаяся чрезмерно дорогой ценой. Порой может стать равной поражению.

«Подземная железная дорога» – тайная структура, существующая в США и осуществлявшая организацию побегов негров-рабов из рабовладельческих штатов Юга на Север. Несомненно, с началом гражданской войны использовалась северянами как шпионская сеть. Имела множество маршрутов переброски людей. «Подземная железная дорога» имела свою иерархию: на ней были свои «кондукторы» (старшие-сопровождающие в группах), «станции» (жильё, предоставляемое сочувствующими для беглых в пути для отдыха и укрытия). Разумеется, это делало «подземку» идеальным инструментом для шпионажа и создания разветвлённой агентурной сети. Наибольшее участие в организации принимали аболиционисты негры и мулаты, а также проповедники и активные участники таких направлений христианства как квакеры и баптисты.

Пуританство – ответвление протестантизма, требующее от последователей вести образ жизни, для которого характерны крайняя строгость нравов и аскетическое ограничение потребностей.

Резолюция Криттендена – заявляла, что война начата США ради объединения страны, и ни в коем случае не ради отмены «экстравагантного института» рабовладения. Резолюция требовала от правительства США не предпринимать действий против института рабства. Однако большинству умеющих здраво мыслить было очевидно, что данный документ составлялся и принимался исключительно для того, чтобы ввести заблуждение часть политиков Конфедерации. Она получила своё название от имени представителя Кентукки, Джона Криттендена.

Реконкиста – в данном контексте действия испанской королевы Изабеллы, направленные на восстановление власти короны над утраченными колониями.

Священный союз – консервативный союз России, Пруссии и Австрии, созданный с целью поддержания установленного на Венском конгрессе 1815 года международного порядка. Впоследствии к нему присоединились все европейские монархи, помимо британского. Важной частью союза являлось подавление революционных настроений, ведущих к свержению монархического строя с заменой оного на республиканский.

Сецессия – выход из состава федеративного государства какой-либо его части или частей.

«Сити» – административно-территориальное образование со статусом «сити», церемониальное графство в центре региона Большой Лондон, историческое ядро Лондона. По сути это крупнейший деловой и финансовый центр в XIX веке. Банкиры и промышленники Британской империи, как раз и имеющие представительство в этом районе, во многом определяли политику империи, имея сильное влияние как на палаты лордов и общин, так и на правящих монархов.

Суфражизм – изначально являлся движением за предоставление женщинам избирательных и иных гражданских прав, уравнивающих их с мужчинами (элементы имущественного права. Права наследования, опеки и т. п.). Однако довольно большая часть лидеров суфражисток на первый план выдвигала равноправие всех народов и рас, тем самым почти полностью становясь идентичными движению аболиционистов.

Табель о рангах – таблица, содержащая перечень соответствий между военными, гражданскими и придворными чинами, ранжированными по 14 классам. Учреждена указом Петра I от 24 января 1722 года. Имела огромное значение, выстраивая чёткую властную иерархию, сглаживая возможные конфликты между различными ветвями карьерной лестницы.

Товарищ министра – в Российской империи аналог заместителя министра.

Тори – в 1860-х годах по факту одно из самоназваний консервативной партии.

Третье Отделение – если точнее, то Третье Отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии – высший орган политической полиции Российской империи, начиная с 1826 года, то есть правления Николая I. В основные задачи Третьего Отделения входил надзор за политически неблагонадёжными лицами и политический сыск. Исполнительным органом Третьего Отделения являлся Отдельный корпус жандармов. Во главе Третьего Отделения стоял шеф жандармов. Как и любое другое отделение императорской канцелярии, Третье Отделение приравнивалось в правах к министерству.

«Туман войны» – термин, введённый в трактате «О войне» Карлом фон Клаузевицем, великим прусским военачальником и военным теоретиком для обозначения недостоверности данных о положении театра военных действий.

«Уитворт» – тип казнозарядного нарезного орудия, на порядок превосходившего по точности все остальные орудия, использовавшиеся в войне Севера и Юга. Также превосходило иные системы по дальности стрельбы. Являлось наиболее эффективным для контрбатарейного огня. Однако в сравнении с «парротами» было не столь эффективным против живой силы.

Унитарианцы – одно из множества ответвлений протестантизма.

Фении – национальное ирландское революционное движение, ставящее своей целью независимость Ирландии от Британской империи. Возникновение спровоцировано «великим голодом» в Ирландии, вина за который большей частью лежала именно на британской короне.

Цесаревич – титул престолонаследника в Российской империи с 1797 года.

Шайены – индейский народ, земли которого расположены на территории Дакота.

«Штат одинокой звезды» – одно из названий Техаса, произошедшее от его флага, на котором, в отличие от флага США, изображена единственная звезда.

Янки – всего слово относилось к уроженцам т. н. «Новой Англии», к вполне конкретной этнокультурной группе, характеризовавшейся не столько диалектом, сколько культурой и образом жизни. Начиная с периода преддверия войны между Севером и Югом употреблялось южанами для обозначения противоборствующей стороны, т. е. по отношению ко всем северянам, и носило пренебрежительный оттенок.