Разрушение кокона

Тан Ци
Три жизни, три мира. Шаг рождает лотос. Разрушение кокона

Что способно взволновать сердце бога?

Бог воды Лянь Сун – известный покоритель сердец, но его самого давно ничто не трогает. Тем удивительнее, что когда погибает богиня цветов, он жертвует частью своих сил, чтобы подарить ей шанс родиться вновь. Много лет спустя Лянь Сун отправляется в мир людей, чтобы отыскать ее перерождение, даже не подозревая, какие тайны давно забытого прошлого откроются ему на этом пути.

Юная княжна Чэн Юй – смертная, однако духи цветов называют ее своей госпожой. Она всегда кажется беззаботной и жизнерадостной, но во сне и наяву ее терзает чувство вины за поступок, о котором она не помнит.

Одним дождливым днем молодой бог и смертная девушка встречаются у переправы. Он ищет в этом мире хоть что-то настоящее. Она пытается спрятаться от теней прошлого. Кем они станут друг для друга: спасением или погибелью?

三生三世·步生莲. 1 化茧

唐七

THREE LIVES AND THREE WORLDS.

STEP BY STEP. VOLUME 1

TANG QI

This edition is published by AST Publishers LTD arrangement through the agency of Tianjin Mengchen Cultural Communication Group Co., Ltd.

Cover illustration © People's Literature Publishing House Co., Ltd

* * *

Пролог

Когда рухнула Сковывающая пагода, раздался такой грохот, будто наступил конец света, однако на Двадцать седьмом небе никто не проронил ни слова. Небожители лишь вздыхали и откланивались один за другим. Они и не заметили, что под обломками девятиэтажной пагоды осталась лежать богиня Красных лотосов^[1] из Нефритового пруда^[2].

В сознание ее привела боль. Когда она открыла глаза, то в красном мареве перед собой увидела, что обе ее ноги отрезало Оковным камнем, а у самого ее лица навис обломок чернильной стены Сковывающей пагоды. В холодном и тусклом лунном свете боль плотной паутиной обвивала ее слой за слоем, точно куколку, которой никогда не вырваться из кокона.

Еще не запертая небожителями темная ци, словно водный дракон, неспешно плыла над рассветным солнцем. Необъятный туман пролился кровавым дождем. Казалось, между сверкающим Млечным Путем и пеленой облаков натянули рулон багрового шелка.

Алые капли застучали по ее лицу, ледяными шипами впиваясь в кожу. Холодный пот градом катился по вискам, горло осипло и не слушалось.

Больно. Бесконечно, безостановочно больно.

Она не знала, просить ей о помощи или умолять о смерти. Уж тем более она не знала кого. Боль не давала ей двинуться, не давала даже самой оборвать свои страдания.

От вездесущего дождя не было спасения. Она вспомнила, зачем пришла сюда – помочь своему хорошему другу Сан Цзи вызволить его любимую, запертую в Сковывающей пагоде. Разве не знала она, что вторжение в Пагоду – это непростительное преступление, за которое изгоняют с Небес без права на возвращение? Она просто положилась на удачу, как и всегда.

Однако сколь велико бы ни было везение, однажды и ему приходит конец.

На этот раз спасенные, как и полагается, ушли, а ей, исчерпавшей всю свою удачу, не осталось иного выхода, кроме как принять за них удар разрушительного гнева и обид, скопившихся в девятиэтажной пагоде за многие века.

Когда пагода рухнула, с ее вершины с грохотом упал Оковный камень, сдерживавший тьму. Каменная глыба со скоростью метеорита точно взмахом острого топора расколола выжженную землю в трех цунях^[3] от ее ног. Она успела лишь крикнуть вдогонку:

– Не оборачивайтесь!

«Не оборачивайтесь».

Последним, кого она увидела до того, как Оковный камень загородил ей обзор, был Сан Цзи, который, крепко прижав свою женщину к груди, уворачивался от поднимавшейся клубами пыли и летевших отовсюду осколков. Он послушал ее и ни разу не обернулся.

С Двадцать седьмого неба не видно Небесного дворца. Спаслись они или нет, ей ведомо не было. За их спасение она расплатилась жизнью. Если честно, она не думала, что это будет настолько опасно. Перед тем как отправиться сюда, она решила, что поступает так безрассудно в последний раз. Нужно лишь помочь им сбежать с Небес – и больше ей не придется рисковать жизнью ради друга, а дни ее потекут легко и беззаботно.

Но кто бы ей сказал, что мысли окажутся пророческими и это правда будет ее последний раз. Самый-самый последний.

«Праведная небожительница умерла под обломками Сковывающей пагоды, что удерживала сам мрак». Даже для нее это звучало унизительно. Цепляясь за окровавленные камни, она попыталась потихоньку вытащить себя из-под завалов, однако каждое движение отдавалось такой мукой в теле, будто его кромсали тысячами тупых клинков.

Она посмотрела, как ее кровь расползается под Оковным камнем и стекает в зеркально-гладкое Озеро омрачений^[4]. Там, где остались извивающиеся кровавые потеки, тут же буйно расцветали красные лотосы. В мгновение ока все Двадцать седьмое небо окрасилось алым цветом, полным воистину темного очарования.

Во всех трех тысячах великих тысячных миров^[5], где бы ни распустился красный лотос, последнее его цветение являло собой зрелище небывалой красоты. Что уж говорить о ней, повелительнице цветов, – самой почитаемой богине цветов среди четырех морей и восьми пустошей.

Она умирала. Лотосы заполонили десять тысяч ли весенними красками – то был миг отчаянной красоты последнего цветения.

Темная ци, до того беспорядочно разливавшаяся в вышине, внезапно сгустилась, образуя громадную человеческую фигуру, и свирепо ударила сразу с четырех сторон в плетение Диша^[6]. Угрожающе зарычала.

Занимался рассвет. Действительно, лучшее время для встречи со злом.

Она уже не ждала, что кто-то спасет ее. Пусть, едва очнувшись, она и подумала об этом на мгновение, теперь же, когда Сковывающая пагода рухнула, на волю вырвались десятки тысяч злобных духов. Небожители запечатали Двадцать седьмое небо плетением Диша – очевидно, что никто на Небесах не мог подавить нечистых духов, копивших взаперти ненависть сотни тысяч лет.

Она правда примирилась с судьбой.

Она не родилась с бессмертным началом, но долгие годы совершенствовалась, чтобы достичь бессмертия. Ей пришлось отринуть семь желаний и усмирить шесть чувств^[7]. Однако даже если на этот раз ей посчастливится выжить, того, к чему стремилось ее сердце, ей никогда не достичь. Не так уж и плохо умереть вот так.

В этой жизни ей не на что надеяться. Не так уж и страшно, если она не выберется из-под обломков Сковывающей пагоды. Пусть через несколько дней все будут смеяться над этой историей, она не услышит насмешек.

Она уже собиралась со спокойной душой закрыть глаза, как вдруг сквозь бескрайнюю пелену облаков донеслись отголоски звучания флейты. Заслышав флейту, скопление темной силы у восходящего солнца задрожало, точно загнанный зверь, в тело которого всадили острый клинок. Его истошный яростный рев прогрохотал на многие ли вокруг. Окутывавшая ее беспрерывная боль мгновенно рассеялась. Она распахнула глаза.

В туманной дали с другой стороны неба вдруг взметнулись чудовищные волны. Над их белыми гребнями в ослепительном сиянии кружил огромный серебристый дракон.

Она попыталась поднять руку, чтобы протереть глаза, но сил не нашлось. Каждая новая волна поднималась выше предыдущей, надвигаясь и грохоча, словно многотысячное войско. Где бы ни проходили эти волны, клокотавшая там темная сила рассеивалась без следа. Кровавый дождь выцвел, и прежде свистящие звуки флейты сменились размеренной и умиротворяющей мелодией. Двадцать седьмое небо обратилось в Чистую землю^[8].

Во всех мирах она знала лишь одного бога, способного трелью флейты устроить столь величественное зрелище. Однако в это время он должен был, облачась в тяжелые доспехи, сражаться с полчищами демонов, обосновавшихся в далекой Южной пустоши...

Впрочем, размышлять о том было поздно. Перед глазами появилась пара белоснежных парчовых сапог. Хотя вся земля вокруг была залита кровью, те оставались безупречно чистыми. Ледяной мужской голос прозвучал над ее головой:

– Меня не было всего несколько дней, а ты умудрилась встрять хуже некуда.

Она с усилием приподняла голову и взглянула на бессмертного в белых одеждах, который присел возле нее. На ее бледном лице появилась горькая улыбка, когда она, запинаясь, заговорила о том, о чем ей было не суждено договорить:

– Я лишь надеялась, что мне... повезет.

Туман постепенно рассеялся, и сверкающие солнечные лучи, пробившись сквозь плетение Диша, залили каждый уголок Двадцать седьмого неба. Она уже не могла разглядеть выражение его лица и только ощутила, как холодные пальцы осторожно коснулись ее щеки.

– Ты правда думаешь, что сейчас тебе повезло?

Он впервые так с ней говорил. Никогда прежде он не произносил ничего подобного.

Возможно, когда оказываешься на пороге смерти, многое, о чем никогда серьезно не задумывался, проясняется в мгновение ока. Как нелепо – она, бессмертная небожительница, верила в какую-то удачу!

Она не плакала, когда ее придавило обломками Сковывающей пагоды, хотя ей было больно, как никогда раньше. За всю жизнь она ни разу не пролила и слезинки не потому, что была сильна, а потому, что красному лотосу не отмерено слез. Когда у него болит сердце, он плачет кровью. В уголках ее глаз выступили алые капельки и скатилась по безжизненно-серой щеке.

Слишком поздно она все поняла и теперь не знала, как ответить. Капельки крови сгустились и красными нефритами упали в его ладони. Она набрала воздух и из последних сил постаралась закончить:

– Если есть следующая жизнь, ваше высочество третий принц... – Она стиснула его ладонь. – Если есть следующая жизнь...

Настал ее последний час: повсюду вмиг завяли красные лотосы, а непрозвучавшие слова так и повисли в пустоте. Ослабевшие руки разжались, отпуская его. Из уголков плотно сомкнутых глаз скатилась маленькая рубиновая капелька.

Опустив голову, он долго смотрел на девушку. Затем вложил красные камни в ее остывающие ладони и сжал.

– Если есть следующая жизнь, то что, Чан И?

Вновь на многие чи вздыбились изумрудные волны Озера омрачений, вновь распустился в воздухе эпифиллум, чьи белые цветы заколыхались на ветру под струями дождя.

Если есть следующая жизнь...

Но разве есть она у бессмертного?..

Глава 1

В середине лета на четвертый год правления под девизом «Почитание изначального» княжна^[9] Хунъюй^[10], госпожа имения Цзинъань, возвращалась в Пинъань из усадьбы Поздней вишни, что в Личуане. А спешила она в столицу потому, что бабушка ныне властвующего императора, великая вдовствующая императрица, просватала ее за некоего генерала, только что одержавшего блестящую победу.

Чэн Юй, княжна Хунъюй, осиротела еще совсем малюткой. Когда ей было шесть, ее отец, князь Цзинъань, погиб на поле боя; ее матушка, супруга князя, заболела от горя и слегла. Она продержалась полгода и ушла вслед за мужем, не дожив до дня, когда Чэн Юй исполнилось семь. С тех пор во всем огромном княжеском доме Цзинъань осталась одна-единственная маленькая девочка.

Рано потеряв обоих родителей, княжна Хунъюй и поумнела рано. Получив указ великой вдовствующей императрицы о свадьбе, она повела себя совсем не так, как повели бы себя ее сестры-принцессы: те сперва разузнали бы, отвечает их желаниям будущий муж или нет. Если бы он не пришелся им по нраву, нелюбимые принцессы залились бы слезами, потом смиренно вышли бы замуж; любимые же принцессы разрыдались бы еще сильнее, отказались бы выйти замуж и учинили во дворце переполох.

Однако поведение Чэн Юй разом успокоило все сердца. Княжна не попыталась разузнать, отвечает будущий муж ее желаниям или нет, и не пролила ни одной слезинки. Она молча взяла пяльцы, села в повозку и спокойно принялась вышивать свадебное платье, прикидывая, сколько ей потребуется времени, чтобы прибыть в Пинъань к положенному сроку.

Но едва она въехала в столицу, как ей сообщили: помолвка расторгнута. Посыльный давно отправился к ней, однако, похоже, они разминулись.

Согласно вестям, дошедшим из дворца, брак не случился из-за того, что генерал, которому его даровали, заявил: «Покуда не побеждена Северная Вэй, не смею создавать семью». Любовь генерала к родине так тронула великую вдовствующую императрицу – все же он отказался от личного счастья ради счастья всеобщего, – что она, как генерал и хотел, оставила попытки его женить.

Служанка Чэн Юй, Ли Сян^[11], была вспыльчивого нрава. Едва она услышала, что за довод привел генерал, дабы отказаться от помолвки, как тут же пришла в ярость.

– «Покуда не побеждена Северная Вэй, не смею создавать семью»?! Мало того, что в последние годы Северная Вэй набрала военную мощь и каждое столкновение приводило к потерям с обеих сторон, но даже во времена Тай-цзуна, основателя династии Великой Си, когда Северная Вэй была еще слаба, мы смогли воткнуть знамя нашей Великой Си только у их Нефритовой переправы! Он!.. Да он просто ищет отговорки, потому что не хочет жениться на нашей княжне! – Ли Сян с глазами, полными злых слез, воскликнула: – Княжна вот уже два дня и две ночи не выходит, запершись под крышей! Наверняка у нее, претерпевшей подобное унижение, сердце разрывается. Так мне беспокойно за нее!

Чжу Цзинь, главный управляющий, безо всякого выражения осматривал лекарство, что держал в руках.

– Не беспокойся. Она и позавтракала, и пообедала, и поужинала, а ночью еще и позвонила в колокольчик, чтобы служанка подала ей закусок.

Ли Сян разрыдалась еще сильнее.

– Душевные терзания – трудоемкое дело! Княжна наверняка много ест, потому что тратит уйму душевных сил! А требуется их столько, потому что все они уходят на страдания. Ох, бедненькая моя княжна-а-а...

Чжу Цзинь замолчал и посмотрел на нее долгим взглядом. Потом с непонятным чувством на лице проговорил:

– На удивление с таким кривым ходом мысли ты вывернула ко вполне разумному выводу.

Когда Ли Сян упомянула крышу, она имела в виду крышу пагоды Десяти цветов – самого высокого здания столицы. Десятиэтажная пагода возвышалась даже над девятиэтажной пагодой государственного буддийского храма на окраине города. Двери пагоды Десяти цветов не открывались ни днем, ни ночью, поэтому никто не знал, для чего она построена.

Годы шли, и легенды вокруг нее множились. Самой известной была следующая. Говорили: «Цветы, что венчают собрание прекраснейших из них, – все они в пагоде Десяти цветов. Скрыты в ней редкие цветы и невиданные травы, а с ними – множество сокровищ и красивых людей».

Пагода Десяти цветов казалась небесной обителью покоя и благодати.

И хотя до небесной обители пагода, может, и не дотягивала, зато редких цветов, невиданных трав, сокровищ и красоты в ней действительно имелось немало.

Ходили слухи, что на первом году жизни княжну Хунъюй поразил странный недуг. Искуснейшие лекари Поднебесной только беспомощно разводили руками. Девочка угасала день ото дня, и князю Цзинъаню не оставалось ничего, кроме как обратиться к наставнику государства^[12]. Тот начертал им предписание из семнадцати слов: «Возведите высокую пагоду, соберите сотню цветов, растите княжну до пятнадцати лет, и недуг тогда излечится сам собой».

Получив сие предписание, князь Цзинъань попросил императора издать указ. За три месяца возвели десятиэтажную пагоду, где собрали сотню различных цветов и трав – вот откуда в ней взялись «редкие цветы и невиданные травы».

Теперь к сокровищам. Среди цветов, собранных князем Цзинъанем, имелось два цветка, которые путем долгого совершенствования научились принимать человеческий облик. Даже в императорском дворце не нашлось бы подобных диковинок. Разумеется, их можно было назвать бесценными сокровищами. Оба приближенных княжны и были духами тех цветов – это грушевое дерево Ли Сян, служанка Чэн Юй, и гибискус Чжу Цзинь, ее главный управляющий, который заведовал всеми внутренними делами пагоды.

И, наконец, красивые люди. Пускай единственной, кто в пагоде Десяти цветов мог сойти за настоящего человека, была сама княжна Хунъюй Чэн Юй, глядя на ее прекрасное лицо, устыдились бы и растущие в пагоде цветы. Красота ее одной сравнилась бы с красотой сотни чаровниц, поэтому все обитатели пагоды искренне полагали, что слухи о множестве красивых людей отнюдь не лгали.

Ранним утром третьего дня красивая, как сотня чаровниц, княжна Хунъюй с чернющими, словно у панды, кругами под глазами выплыла из-за дверей опочивальни. Сторожившая снаружи Ли Сян стрелой метнулась ей навстречу. С одной стороны, она очень беспокоилась о драгоценном здоровье своей юной госпожи, с другой – не смогла удержаться от ругательств:

– Тот проклятущий генералишка глаза имеет, да ими не пользуется, такой благословенный брак упустил! В любом случае не нашей княжне полагается от тоски чахнуть! Если вы из-за него здоровье подорвете, что нам тогда делать?

Чэн Юй оставила ее возгласы без внимания, сонно протянула Ли Сян лазурный узел с платьем и, зевнув, сказала:

– Отправь это в лавку Изящных узоров, они там сейчас с ног сбиваются.

Служанка приоткрыла узел и перепуганно выдохнула:

– Это же ваше свадеб...

Чэн Юй никак не могла перестать зевать. Она прикрыла рот ладошкой, в уголках ее глаз выступили слезы.

– Я переделывала его два дня, ушив по размеру одиннадцатой принцессы и украсив узорами, которые ей непременно понравятся. – Видя, что на лице Ли Сян не появилось ни капли понимания, княжна, превозмогая сонливость, пояснила: – В следующем месяце одиннадцатая принцесса выходит замуж. Сама она едва сможет расшить простыню новобрачной, а из дворцовых мастериц ей ни одна не нравится. Слышала, они заказали свадебные одежды в лавке Изящных узоров у госпожи Сусю, однако у той последние дни болят глаза, так что в лавке теперь все вверх дном... – Чэн Юй протянула руку и похлопала по узлу с платьем в руках Ли Сян. Глаза ее блеснули. – Им срочно нужно платье, так что мы можем преспокойненько задрать цену до небес. Выманить у них пятьсот золотых будет легче легкого.

Ли Сян молча хлопала глазами. Наконец она выдавила:

– Значит... Эти дни вы вовсе не страдали оттого, что генерал отказался на вас жениться?

Княжна перестала зевать, задумалась на мгновение, а потом быстренько прислонилась головой к дверному косяку.

– Страдала! Очень страдала! Как же тут не страдать... Тот генерал, хм, тот, как же его... Тот генерал...

Служанка суховато напомнила:

– Генерал Лянь. Фамилия генерала – Лянь.

Чэн Юй, запнувшись, продолжила:

– А, точно, генерал Лянь. Такой непоколебимый мужчина – железо и кровь! Ай-я, поклялся, что не создаст семью, покуда Северная Вэй не побеждена. Человек великих устремлений и далекоидущих планов! Воистину, упустишь такого прекрасного мужа – будешь сожалеть до конца жизни. Эх, не повезло мне...

На этих словах она попыталась выдать правдоподобный вздох, но не удержалась, и вздох перешел в зевок.

Ли Сян потеряла дар речи.

– О таком нельзя упоминать. – Юная госпожа уже ловко отвлекала внимание Ли Сян от своего несвоевременного зевка. – Видишь, только вспомнили об этом несчастии, и меня снова сожалением кольнуло! – И тут же, пользуясь случаем, девушка выдумала прекраснейшее оправдание тому, чтобы вздремнуть днем: – В полдень обед можешь не подавать. Как проснусь, кхе, как оправлюсь от этой терзающей меня обиды, сама схожу за пирожными.

С этими словами Чэн Юй ступила одной ногой в спальню, затем застыла на пороге, будто задумавшись на мгновение, и вернула ногу назад. Усилием, которое она затратила, чтобы открыть слипающиеся и слезящиеся глаза, можно было двигать горы. Поманив Ли Сян пальцем, она настойчиво произнесла:

– Ты уж меня не подведи. Пятьсот золотых – и ни одним золотым меньше, поняла?

Служанка ошарашенно промолчала.

Ли Сян маялась полдня и, сдавшись, за обедом обратилась к Чжу Цзиню:

– Так страдает княжна или нет?

Управляющий, до этого увлеченно выбиравший кинзу из супа с редькой на костном бульоне, услышав вопрос, одарил Ли Сян непроницаемым взглядом и поинтересовался:

– А ты как думаешь?

Та подперла лицо руками и принялась размышлять вслух:

– Она не похожа на страдающую. Она даже не вспомнила фамилию генерала Ляня, но ведь на обратном пути она с таким воодушевлением вышивала свадебные одежды!..

Чжу Цзинь вернулся к выбиранию кинзы.

– Ее не отдали женой в Северную Вэй, чтобы породниться с теми варварами, так что, за кого бы ее ни просватали, она была бы счастлива.

С основания Великой Си прошло чуть больше двухсот лет, и за это время в Северную Вэй выдали замуж с полдюжины дочерей принцев и князей. Все те девушки покинули мир в самом расцвете сил, и ни одна девичья душа не вернулась на родину.

Подумав об этом, Ли Сян грустно вздохнула и решила помочь Чжу Цзиню избавиться от кинзы.

– Но она сама сказала, что, упустив такого прекрасного мужа, возможно, будет сожалеть до конца жизни! Не пойму, просто так она это сказала или правда в глубине души так думает... Вот и пытаюсь разобраться...

Чжу Цзинь серьезно посмотрел на служанку.

– Поэтому, если из дворца придут осведомиться о состоянии княжны, описывай ее чем безрадостней, тем лучше! Великая вдовствующая императрица любит нашу княжну. Чем сильнее она мучается виной, тем меньше вероятность того, что княжну отправят к варварам... А теперь – неуклюжие лапки прочь, это не кинза, это лук, а лук я очень люблю.

В конце каждой луны Чэн Юй ощущала себя самой несчастной княжной в мире. Серебра, которое Чжу Цзинь выдавал ей в качестве ежемесячного содержания, едва хватало, чтобы продержаться до последнего дня месяца. В прошлом, когда были живы ее родители, естественно, ей никогда не приходилось беспокоиться о пище и одежде. Чэн Юй смутно припоминала, что до самой их смерти она проживала свою лучшую жизнь, не испытывая недостатка в деньгах.

Плохо было то, что стоило в ее руках оказаться большому количеству серебра, как она превращалась в легкую добычу для обманщиков. Юная княжна постоянно тратила огромные деньги на сущие безделицы, отчего Чжу Цзинь метал громы и молнии.

Например, когда Чэн Юй было двенадцать, она потратила пять тысяч лянов серебром на однорогую лошадь и в полном восторге потащила ее домой. Но на полпути чудесный рог зацепился за куст на обочине дороги и оторвался.

Или вот в тринадцать лет она потратила семь тысяч лянов серебром на тысячелетние семена лотоса, на троне из которого, по легенде, восседает сам Будда Шакьямуни. В итоге на следующий день семена проросли у нее на столе, и Ли Сян пересадила их в чан. Чэн Юй вдохновленно ухаживала за ними целых два месяца, по истечении которых вырос самый обычный арахис.

И не упомнить, сколько раз ее надували по мелочам. Одно время при виде Чэн Юй у Чжу Цзиня начинала трястись рука, которой он считал на счетах.

Еще... А «еще» не случилось. Чжу Цзинь решил, что не дело Чэн Юй так его мучить, и изъял у княжны все средства.

Поэтому уже к своим четырнадцати годам Чэн Юй начала очень тщательно обдумывать вопрос зарабатывания денег. Упорно осваивая эту науку два месяца, она обнаружила, что лучше всего деньги зарабатываются на сестрах-принцессах, и, воспрянув духом, принялась совершенствоваться в этом направлении.

Как говорится, если долго мучиться, что-нибудь получится. Год спустя благодаря выдающимся талантам княжна Хунъюй достигла небывалых высот в вышивании и подделывании почерков при написании ученических работ, став лучшим работником лавки Изящных узоров – первой лавки готовых платьев в столице – и лучшим же работником зала Десяти тысяч слов^[13] – первого и, разумеется, совершенно незаконного столичного заведения, которое предоставляло услуги написания учебных работ за нерадивых учеников.

С тех пор как Чэн Юй познала горести жизни, никто уже не мог развести ее на деньги. Зато разводить на деньги научилась она.

На следующий день после полудня Ли Сян в самом деле принесла из лавки Изящных узоров пятьсот золотых и с сияющим видом положила их на стол перед госпожой. Чэн Юй дала Ли Сян новое поручение, а сама радостно пересчитала заработанное – сначала от одного до пятисот, потом от пятисот до одного, – наполнила мешочек для денег, что носила с собой, сложила остатки в видавший виды деревянный ящик, запихнула его под кровать и накрыла двумя потрепанными одеялами.

Спрятав денежки, Чэн Юй быстро переоделась в юношескую одежду, преспокойно упрятала в холщовый мешочек стоявший на столе горшок с Яо Хуаном и, подхватив его, в приподнятом настроении вышла за дверь.

Сегодня Чжу Цзиню понадобилось проверить учетные книги в более чем двадцати лавках, а Ли Сян она только что послала покупать пирожные в самой отдаленной лавке сладостей на западе города, так что незаметно выскользнуть из пагоды Десяти цветов удалось безо всяких помех.

Когда она дошла до дома Драгоценных камений, то столкнулась на входе с хозяйкой Сюй, которая с прелестной девушкой и двумя миловидными служанками провожала молодого парня явно из знатного семейства. Юноша с прелестницей никак не могли оторваться друг от друга и совершенно не замечали никого вокруг, однако острые глаза хозяйки Сюй мгновенно выцепили остановившуюся под старой ивой Чэн Юй.

Стоило тетушке Сюй узнать княжну, как ее старое лицо осветилось удивлением и счастьем. Не дожидаясь, пока Чэн Юй заметят другие, она так быстро метнулась к ней, что под ногами у нее взметнулся ветер. Оказавшись рядом, тетушка со всем возможным радушием воскликнула:

– Молодой господин Юй!

И, словно боясь, что «молодой господин Юй» на полпути передумает и сбежит, она крепко ухватила его повыше локтя и увлекла в здание.

Чэн Юй смутно различила, как у нее за спиной парень судорожно втянул воздух и взволнованно спросил у прелестницы рядом:

– Это... Это-это-это... Это был легендарный молодой господин Юй?

Следуя за хозяйкой Сюй внутрь, Чэн Юй с тяжелым вздохом вспомнила передаваемую из уст в уста удивительную историю о том, сколько серебра она однажды угрохала в этом пропитанном весенними настроениями и ароматами «прекрасных цветов» месте.

Молодой господин Юй был легендой всех весенних домов и чуских подворий^[14] столицы. Стоило только кому-нибудь упомянуть его среди посетителей, как все, кто имел мало-мальское представление о «прекрасных цветах», сразу понимали, о ком идет речь.

Чэн Юй было двенадцать, когда она просадила девять тысяч лянов серебром за первую ночь Хуа Фэйу – лучшего цветка дома Драгоценных камений. Прежде никто и никогда не тратил таких больших денег и, скорее всего, не потратит в будущем. До знаменательного дня, когда Чэн Юй спустила эту уйму денег, долгие годы во всем Пинъане цена за первую ночь даже самого прекрасного «цветка» из весеннего дома не превышала пятисот лянов серебром.

Молодой господин Юй сделал себе имя одной огромной тратой. Пусть Чэн Юй и посещала весенние дома не чаще других распутных сыновей знатных семейств, каждый раз «юный господин Юй» выказывал невиданную щедрость, награждая семью-восемью лянами даже подававших пирожные служанок. Не зря другие посетители весенних домов прозвали «его» Покупателем девичьих ночей. Вот такой вот княжна была прелестной расточительницей.

Хозяйка Сюй только досадовала на то, что под ее началом не нашлось подходящей девы, которая могла бы привязать молодого господина к себе и заставить его днями напролет прожигать состояние в доме Драгоценных камений. Часто просыпаясь посреди ночи и вспоминая об этой печальной действительности, она ощущала, как от сердца ко рту поднимается застарелая кровь. Хозяйка Сюй очень жалела о том, что не родилась на сорок лет позже, чтобы самой попытать счастья.

Закончив вспоминать с хозяйкой дома о прошлом и отбившись от нескольких дев, которые, наслушавшись сплетен о ее расточительности, сами, точно Мао Суй^[15], настойчиво предлагали свои услуги, Чэн Юй поднялась хорошо знакомой дорогой на второй этаж и, повернув, вошла в покои Хуа Фэйу.

Две служанки Хуа Фэйу стояли в наружном помещении. Чэн Юй посмотрела на одну из них и спросила:

– Разве хозяйка Сюй не послала кого-то предупредить о моем приходе? Почему твоя госпожа меня не встречает?

Служанки, запинаясь, забормотали:

– Г-госпожа, о-она...

Как раз в этот момент стоявшая в горшке на квадратном столе алая мальва в полном цвету включилась в беседу:

– Шао Яо так-то и не знает, что вы, повелительница цветов, явились. Эти девочки только зашли доложить, но стоило им переступить порог, как она запустила в них тушечницей. Шао Яо малость не в настроении.

Чэн Юй отослала двух мямливших служанок, достала из мешочка Яо Хуана и поставила его на квадратный стол. Затем налила себе чашку холодного чая, подвинула скамейку, села, отхлебнула чаю и принялась сплетничать с мальвой:

– Ай-я, ну, рассказывай, в кого она опять безответно влюбилась?

Мальва с изящной вежливостью тряхнула всеми своими зелеными листьями.

– Повелительница цветов мудра.

Хуа Фэйу была духом пиона, который, так же как Чжу Цзинь и Ли Сян, мог обращаться человеком. Четыре года назад она прибыла в столицу, желая найти в мире людей истинную любовь. В итоге, расспросив вокруг, от одного смертного она узнала, что место, где в мире людей женщина может открыто встречаться со множеством мужчин, называется весенним домом.

Хуа Фэйу выросла в глухих лесах. Тогда она еще не знала, что за место этот весенний дом, поэтому спросила об этом у торговца овощами, которого встретила по дороге. Торговец оглядел ее с ног до головы раз двадцать и указал ей на дом Драгоценных камений. Прибежав туда и осмотревшись, она только подумала, что в указанном доме живет множество ярких, как цветы, девушек, каждую из которых можно назвать привлекательной, а значит, ей это место полностью подходит. Недолго думая, она продала себя всего за тридцать лянов серебром.

Оказавшись в одном из лучших весенних домов столицы, Хуа Фэйу поняла, что собирается жить в нем долго и спокойно. Когда духи только прибывали на гору и решали на ней обосноваться, все они, как знающие вежество, отправлялись на поклон к ее повелителю. Хуа Фэйу подумала, что в городе следуют тем же обычаям, и потратила немало сил, чтобы разузнать, к кому цветам идти здесь на поклон. Так она выяснила, что все цветы и деревья столицы подчиняются десятиэтажной пагоде Десяти цветов, что возвышается на севере города. Преисполненная радости, в одну из темных ветреных ночей месяца она взяла тридцать лянов серебром, за которые продала себя, и поспешила в пагоду Десяти цветов, дабы выразить почтение ее хозяину.

Как раз в это время от десятилетнего сна, в который он погрузился после спасения Чэн Юй, очнулся Яо Хуан, чья истинная форма была пионом – господином всех цветов. Бестолковость Хуа Фэйу просто-напросто лишила Яо Хуана дара речи. Он не знал, что перемкнуло у него в голове, но он в нее влюбился и попросил Чэн Юй выбрать время, чтобы выкупить у дома Драгоценных камений эту дурашку из глухомани.

Однако, возможно, оттого, что Яо Хуан только проснулся, здравый смысл его еще не заработал, потому что он поручил это дело Чэн Юй, которой исполнилось всего двенадцать лет.

Единственное, что Чэн Юй знала о весеннем доме в двенадцать лет, – то, что там, возможно, не принимают женщин. К счастью, ей всегда нравилось ездить верхом, стрелять и играть в цуцзюй^[16]. Для ее удобства Ли Сян обычно готовила очень много юношеских нарядов. Чэн Юй выбрала один наугад и отправилась выполнять просьбу. Когда она вошла в дом Драгоценных камений и качавший зажженные фонарики ветерок донес до нее аромат благовоний, девочка поняла, что, кажется, попала на какое-то выдающееся событие. Ее тут же разобрало любопытство, и она поспешила занять место в зрительном зале, решив сперва посмотреть на веселье, а уже потом выкупить для Яо Хуана его цветочек.

В итоге Чэн Юй успела выпить всего полчашки чая, когда под плывущую по воздуху танцевальную музыку на высокую сцену внизу взошла одетая во все красное Хуа Фэйу. После того как она исполнила танец, ее со всех сторон обступили зрители и начали, кипя от возбуждения, выкрикивать цену. Вскоре от одной сотни лянов серебром они дошли до трехсот пятидесяти.

Чэн Юй подумала: «А, вот как, оказывается, в весеннем доме выкупают людей».

В те времена Чжу Цзинь еще не пресек на корню ее разорительные порывы, вовсе лишив денег, так что его госпожа-транжира все еще могла за милую душу и пять тысяч лянов серебром купить престарелую коняшку с приклеенной ко лбу скалкой. Хуа Фэйу была для Чэн Юй прекрасным цветочным духом, более того, прекрасным цветочным духом, который очень понравился Яо Хуану, господину всех цветов из ее пагоды. Как она могла стоить каких-то триста пятьдесят лянов?

Княжна набрала воздуха и выкрикнула «семь тысяч», задрав цену ровно в двадцать раз.

Когда прозвучало «семь тысяч», на сцене и внизу повисла мертвая тишина. Все гости как один посмотрели на нее. Чэн Юй была озадачена. Помедлив, она неуверенно сказала:

– Эм, тогда восемь тысяч?

По правде, Хуа Фэйу мало что понимала в серебре, однако, заметив, как после слов Чэн Юй про «восемь тысяч» тишина стала вовсе оглушительной, а устремленные на княжну глаза загорелись еще ярче, Хуа Фэйу решила сказать пару слов, чтобы помочь той выйти из затруднения. Она подняла голову и запросто, будто они болтали о каких-то домашних делах, спросила:

– А сколько у тебя всего с собой серебра?

Чэн Юй вытащила денежные бумаги, пересчитала и ответила:

– Девять тысяч.

Хуа Фэйу кивнула.

– Ну, давай тогда на девяти тысячах и остановимся, хе-хе.

Вот так совершенно сбитая с толку Чэн Юй и купила первую ночь Хуа Фэйу.

Слухи про ночь за девять тысяч лянов моментально стали достоянием всей столицы. Дом Драгоценных камений сразу же обошел башню Сна небожителя, с которой долгие годы делил почетное звание одного из лучших весенних домов столицы, и стал там единственным весенним домом номер один. Вмиг сбылось давнее желание хозяйки Сюй, и она на радостях потеряла сознание.

За те четыре больших часа^[17], которые хозяйка Сюй пролежала в обмороке, до Чэн Юй наконец дошло, что за девять тысяч лянов серебром она купила Хуа Фэйу только на одну ночь, а не выкупила ее целиком. Однако госпожа-транжира деньги никогда не считала, и ее сердце даже не дрогнуло, а наоборот, наполнилось удовлетворением: дух, который понравился самому господину всех цветов ее пагоды, оказался настолько драгоценным.

Когда княжна снова спросила, сколько потребуется серебра, чтобы выкупить Хуа Фэйу, хозяйка Сюй, которая только что пришла в себя, обнаружила, что вопрос задает все тот же расточительный дурень, и, набравшись наглости, назначила цену в сто тысяч лянов серебром. Чэн Юй, тяжело вздохнув, согласилась, что цена справедливая, но при себе у нее столько денег нет, так что она вернется после завтрака.

Хотя дело не выгорело, увидев Яо Хуана, Чэн Юй не испытала никаких угрызений совести. Она спокойно растолковала ему:

– Вкус у тебя больно хорош, тебе понравился слишком драгоценный дух. Я купила одну ночь с ней, и мы всю ночь варили баранину в хого, но на вторую ночь у меня не хватило денег.

Яо Хуан мысленно проговорил ее слова раз сто, но так и не понял.

– Сколько может стоить эта дурашка? Она продала себя в весенний дом за тридцать лянов.

Чэн Юй только вздохнула:

– Понравилась тебе – и вмиг подорожала. – Она выставила восемь пальцев и сообщила: – Теперь одна ночь с ней стоит девять тысяч лянов серебром. Чтобы заплатить за нее, я потратила даже деньги на хого.

Эти слова и услышали Чжу Цзинь с Ли Сян, которые как раз вернулись из имения в ее уделе. Служанка заметила, как у мужчины затряслись руки от гнева.

После того случая Чжу Цзинь запер Чэн Юй в пагоде на десять дней.

Вот так и зародились злосчастные отношения Чэн Юй, Хуа Фэйу и Яо Хуана.

Глава 2

Хотя в мире существовали десятки тысяч цветов, все они делились только на четыре вида: цветочных богов, цветочных бессмертных, цветочных духов и цветов с деревьями, которые пока не приняли человеческий облик.

Все растения на свете имели разум и сознание, но мало кто из них мог впитать сущность Неба и Земли, а после благодаря старательному совершенствованию обрести человеческую форму: то были либо цветы с хорошими врожденными задатками, которые вырастали потом в глав своих кланов, либо цветы, которым повезло родиться на хорошей, переполненной духовной силой земле, так что даже совершенствуйся они как попало, им все равно бы удалось стать прекрасными и сильными духами.

Сотни растений пагоды Десяти цветов относились к первым. В свое время отец Чэн Юй потратил немало сил, чтобы завлечь в пагоду Десяти цветов глав сотни цветочных кланов, дабы они помогли дочери благополучно преодолеть ее посланное судьбой испытание болезнью. Следует сказать, что, если бы не Чэн Юй, эта сотня цветов уже более десяти лет назад обрела бы человеческий облик и в пагоде Десяти цветов подобной ступени совершенствования достигли бы не только Чжу Цзинь и Ли Сян.

А вот выбравшаяся из глухих лесов Хуа Фэйу относилась к последним.

Она родилась не на обычной горе, а на переполненной духовной силой горе Чжиюэ, что располагается в мире бессмертных. Ее хозяином был божественный владыка Цан И, под началом которого находились сотни рек и гор трех тысяч великих тысячных миров смертных.

Хуа Фэйу выросла рядом с беседкой в саду за домом Цан И. Тот любил пить в этой беседке чай и весь недопитый холодный чай выливал на нее. Божественный владыка и не подозревал, что поливать цветы чаем нельзя. Хуа Фэйу повезло: небожитель не только не заполивал ее чаем насмерть, но и в один прекрасный день она даже смогла обратиться человекоподобным духом.

Чэн Юй это очень заинтересовало. Она спросила у Хуа Фэйу:

– Ты обратилась человеком на земле бессмертного бога, отчего же ты не стала ни цветочной богиней, ни цветочной бессмертной? Почему именно цветочным духом?

Хуа Фэйу объяснилась очень странным образом:

– Потому что нет повелителя цветов. Десятки тысяч цветов обращаются духами, в этом мире больше нет цветочных богов.

Княжна честно объявила:

– Не поняла ни слова.

Хуа Фэйу извиняющимся тоном ответила, что и сама толком эти слова не понимает. Потерев переносицу, она добавила:

– Но ничего страшного, что не понимаете. Просто так все говорят.

Опасаясь, что Чэн Юй продолжит допытываться, цветочный дух перевела разговор на другую тему:

– А почему все здесь зовут вас повелительницей цветов? Среди четырех морей и восьми пустошей тоже когда-то имелась повелительница цветов – она была красным лотосом, который посредством долгого совершенствования обрел человеческую форму. Ее почитали как повелительницу десяти тысяч цветов. – Хуа Фэйу развела руками. – Когда она еще была жива, говорили, что во всем мире только она достойна так называться.

На момент того разговора Чэн Юй было всего тринадцать. Тринадцатилетнюю девочку не очень-то заботила судьба богини, о которой рассказала Хуа Фэйу, и не очень-то волновало, почему их с той богиней величают одним и тем же титулом. Чжу Цзинь совсем недавно лишил ее содержания, и теперь она могла думать лишь о том, как достать денег.

Она тогда ответила Хуа Фэйу:

– Меня зовут повелительницей цветов, потому что я хозяйка пагоды Десяти цветов. Но, если честно, я тут не настоящая хозяйка, у меня нет денег. Если кто и есть настоящий хозяин, то это Чжу Цзинь.

Хуа Фэйу изумленно спросила:

– Тогда откуда у вас деньги на то, чтобы прийти ко мне сегодня?

Княжна устремила взгляд вдаль и равнодушно ответила:

– Выиграла в игорном доме.

Эти слова и долетели до Чжу Цзиня, спешно прибывшего в поисках Чэн Юй. После них ее забрали и заперли в пагоде Десяти цветов еще на десять дней.

Хуа Фэйу желала найти в мире смертных настоящую любовь. Более года она плыла по течению, живя в доме Драгоценных камений, в этой яме для просаживания денег. Только спустя время она поняла: среди знатных господ, у которых на уме одни развлечения, настоящую любовь не найти.

Придя к этому заключению, Хуа Фэйу как будто бы образумилась, наконец осознав, что для осуществления давней мечты придется искать другой выход.

Но с делами мира смертных она все еще была на «вы», поэтому после долгих размышлений выбрала в советники единственного смертного человека, которого хорошо знала и которого могла назвать другом, – четырнадцатилетнюю Чэн Юй.

Если в богатой семье Великой Си росла дочь и старейшины ее семьи были достаточно ответственными и предусмотрительными людьми, то, едва девушке исполнялось тринадцать-четырнадцать лет, они начинали думать о том, как устроить ей брак. Хуа Фэйу потому и обратилась к Чэн Юй за советом, что та как раз вошла в брачный возраст, а значит, должна была иметь представление о любовных делах.

Однако та рано потеряла обоих родителей. Ее вырастили Чжу Цзинь и Ли Сян, цветочные духи, которым важнее было воспитать не приличную княжну, а бойкую и здоровую девочку. И чтобы девочка выросла действительно здоровой, Чжу Цзинь молча позволил ей разгуливать по улицам Пинъаня под именем молодого господина Юя. Смешавшись с толпой таких же жизнерадостных подростков, княжна целыми днями стреляла из лука, дралась и играла в цуцзюй, отчего и нравом в конце концов стала походить на мальчишку.

Когда Чэн Юй, княжна Хунъюй, достигла возраста, в котором все столичные девицы начинали тайком воображать себе будущего супруга, ее мысли занимало лишь два жизненно важных вопроса. Во-первых – как заработать побольше деньжат. Во-вторых – как забить побольше голов в ворота «Глаз ветра и потока»^[18] на следующем состязании по цуцзюю.

Поэтому когда Хуа Фэйу ворвалась в пагоду Десяти цветов, желая испросить совета о том, как наладить личную жизнь, Чэн Юй, которая только что закончила переписывать книги для зала Десяти тысяч слов и еще не успела спрятать свою работу, впала в ступор.

Но как верный друг, она все же обдумала дело и нашла его не слишком сложным. Проводив Хуа Фэйу, княжна затворила двери и принялась изучать истории о любви между различными необычайными существами и простыми смертными. Потратив на чтение несколько дней, она решила, что достаточно разобралась в теме, и отправилась в дом Драгоценных камений.

Первым Чэн Юй предложила Хуа Фэйу способ одалживания и возвращения зонтика, о котором вычитала в пьесе «Госпожа Бай навеки заперта под пагодой Лэйфэн»^[19]. В ней рассказывалось о том, как под навесом маленькой чайной у входа в переулок Шэньгунцзин Сюй Сюань одолжил зонтик госпоже Бай. На следующий день он явился к ней домой – просить зонтик обратно. Одолжил – вернул. Сделал добро – родилась любовь, а с ней – легенда о Белой змее.

Чэн Юй посоветовала Хуа Фэйу дождаться дня, когда небеса одарят их дождем, затем прихватить запасной зонтик и отправиться бдеть к маленькой переправе на севере города. Только она увидит спускающегося с парома красивого господина без зонтика, пусть тут же ему тот и одолжит. Кто знает, вдруг удастся изловить несчастного, с которым насмешкою судьбы у нее и случится любовь?

Вылезшую из глухого захолустья Хуа Фэйу, которая ни мира не видела, ни даже пары книжиц не прочла, этот способ сразил наповал. Даже не став слушать второе предложение, она вприпрыжку помчалась готовить зонтики.

Небеса расщедрились: уже на следующий день хлынул ливень.

Чэн Юй, которую Хуа Фэйу вытащила из пагоды Десяти цветов, зевала всю дорогу до северной части города.

В стороне от небольшой переправы располагалась деревянная беседка, под крышей которой они и остановились поговорить. Хуа Фэйу указала на пару больших бамбуковых корзин, прикрытых промасленной тканью, и с беспокойством спросила у княжны:

– Я взяла с собой двадцать зонтиков, как думаете, повелительница цветов, столько хватит?

С трудом соображавшая Чэн Юй переспросила:

– А?

Хуа Фэйу потерла руки и пояснила:

– Я вот как подумала: вдруг все господа, которые сегодня спустятся с парома, окажутся исключительно красивы? Мне каждого захочется оценить по достоинству, и тогда пары зонтиков точно не хватит. Взять двадцать будет куда надежнее, и то не наверняка!

Девушка присела на корточки, перебрала зонтики в корзине, а затем спросила Хуа Фэйу:

– Мы отнесем эти две корзины с зонтами к переправе, затем я встану рядом с тобой и буду их сторожить, а когда тебе кто-нибудь приглянется, подам ему зонтик? – Чэн Юй честно предупредила: – Люди могут подумать, что мы эти зонтики продаем.

Тут-то ее и озарило.

– А ведь в сегодняшний-то ливень зонтики будут продаваться чудо как хорошо... Мы...

Хуа Фэйу спешно ее перебила:

– Лучше вы, повелительница цветов, останетесь здесь сторожить корзинки, а я возьму несколько зонтиков и пойду вперед на разведку. Если наш улов окажется хорошим, я вернусь за остальными зонтиками, а если не очень, то, думаю, мне и трех-четырех штук хватит.

Княжна, не сводя глаз с корзинок, немедленно согласилась.

Только когда цветочный дух вышла из беседки, до нее дошли причины подобной сговорчивости. Она быстро вернулась и потребовала:

– Повелительница цветов, поклянитесь, что не продадите зонты, которые я оставила!

Чэн Юй вычерчивала ножкой круги на земле.

– Ладно. – Затем подняла голову и застенчиво посмотрела на Хуа Фэйу: – Так... Ниже какой цены, говоришь, нельзя их продавать?

Хуа Фэйу заскрежетала зубами.

– Ни за какую цену нельзя!

Небольшая деревянная беседка стояла в отдалении, к тому же перед ней росла пара деревьев, закрывавших обзор. Вряд ли бы кто-то решил укрыться под ее крышей от дождя.

Сторожившая корзинки с зонтиками Чэн Юй досторожилась до того, что задремала. На грани сна и яви она услышала, как над ней раздался мужской голос:

– Сколько стоят ваши зонтики?

Она вздрогнула от неожиданности, приоткрыла глаза и увидела пару подмокших белых сапог, расшитых облачными узорами. Затем перевела взгляд выше и уперлась в край таких же подмокших белых парчовых одежд. Пусть спросонья Чэн Юй соображала не очень хорошо, в голове у нее сам собой всплыл наказ Хуа Фэйу, который та оставила ей перед уходом. Так что девушка только тихо пробормотала:

– А, они не продаются.

Снаружи слились воедино завывания ветра и шелест дождя. Сквозь давящую пелену звуков пробился все тот же спокойный голос:

– И все же мне очень нужен зонт. Прошу, юный друг, назначь цену.

Потерев глаза, Чэн Юй принужденно ответила:

– Не могу.

– Вот как? У тебя столько зонтиков и ни один ты не можешь мне продать? Весьма занятно.

В голосе мужчины послышались нотки заинтересованности, будто он и впрямь находил ситуацию любопытной.

Чэн Юй про себя подумала: раз не хотят продавать, значит, не продадут, что тут занятного? Она закончила протирать глаза и подняла голову, чтобы посмотреть, наконец, на этого настойчивого человека.

Мужчина тоже случайно скользнул по ней взглядом – на миг их глаза встретились. Чэн Юй застыла. Склонив голову, мужчина продолжил перебирать зонтики. Пальцы у него были белые и длинные, гладкие, словно нефрит. Он небрежно произнес:

– Посмотри, как свирепствует дождь, юный друг. Продай мне зонтик, считай, хорошее дело сделаешь. По рукам?

Чэн Юй не ответила. Она замерла, оглушенная.

Если бы речь зашла о ценителях красоты, живущих при дворе Великой Си, займи молодой господин Юй второе место, никто не посмел бы надеяться на первое. Даже почивший император, хозяин гарема из трех тысяч дев дивной прелести, ни за что не смог бы сравниться в этом мастерстве с молодым господином Юем, который с детства жил в пагоде Десяти цветов, а, немного повзрослев, начал бегать в дом Драгоценных камений, как к себе домой.

Нечеловеческий талант Чэн Юй к оценке красоты развился оттого, что каждый день ее окружали толпы красавиц и красавцев. У нее была тайна, известная только цветам и деревьям: от рождения, когда те расцветали, Чэн Юй видела их обворожительными девушками и красивыми юношами, причем неважно, могли они принимать человеческий облик или нет.

Взять, к примеру, Яо Хуана, который пока не смог обратиться человеком. Когда он не цвел, Чэн Юй видела его нераспустившимся пионом. В пору цветения же она видела отнюдь не цветок – истинное тело Яо Хуана, – а прекрасного молодого мужчину, сидевшего на ее письменном столе и скучающе оглядывавшего обстановку. Поначалу это, признаться, сильно давило ей на нервы.

Уже потом, когда Яо Хуан расцвел вновь, она додумалась отнести его в покои живущего с ней по соседству Чжу Цзиня. С тех пор ей приходилось до глубокой ночи слушать их задушевные разговоры при свечах, а тем для обсуждений у этих почитателей образования находилось более чем достаточно. Даже во сне она, казалось, слышала, как эти двое обсуждают закон для прямоугольного треугольника^[20], приведенный еще в «Трактате об измерительном шесте»^[21]. Воистину, страшно вспомнить...

Как итог взросления в таких условиях, у Чэн Юй выработалась устойчивость к «силе красоты». От рождения и до сих пор с ней не случалось такого, чтобы она замирала, не в силах отвести взгляда от лица незнакомца. Это было диковинное чувство, и княжна, не удержавшись, посмотрела на мужчину еще, а потом и еще раз.

Она заметила, что волосы и одежды молодого господина слегка подмочил дождь, но от этого незнакомец вовсе не представлял из себя жалкое зрелище. Разумно предположить, что после небольшой прогулки под ливнем полы его одежд и края обуви должны были бы украсить грязевые потеки, однако те отличались безупречной белизной.

Заметив ее пристальное внимание, незнакомец смерил девушку взглядом с ног до головы и вдруг улыбнулся. Оттого, что эта улыбка не коснулась его глаз, она вышла несколько холодной, но даже так от нее веяло всепоглощающим изяществом, разящим прямо в сердце. Чэн Юй повидала немало красивых людей, но никогда не встречала подобного противоречия, заключенного в человеческом теле.

Будто бы даже ветер и дождь притихли. Молодой мужчина приподнял брови.

– Вы девушка.

В голове Чэн Юй, всю жизнь переодевавшейся мужчиной и ни разу никем не пойманной, что-то взорвалось. Однако она едва ли обратила внимание на то, что говорил незнакомец. Княжна полностью сосредоточилась на его лице: чуть приподнятые брови оживили строгие черты, добавив ему выразительности и сделав исключительно красивым.

Но даже сбитая с толку, Чэн Юй не забывала за всеми этими потрясениями о Хуа Фэйу. Каким образцово верным другом она была!

Чэн Юй стремительно соображала: наружность этого забредшего в беседку мужчины точно потрясла бы и Небо, и Землю. У него не было ни единого шанса не понравиться Хуа Фэйу. Одно печально: волею судьбы в беседке отчего-то не оказалось цветочного духа, а значит, ей, Чэн Юй, придется позаботиться о будущем подруги вместо нее.

Молодой мужчина снова попытался:

– Девушка, зонтик...

Но не успел он договорить, как его оборвали, протянув ему зонтик с ручкой из фиолетового бамбука^[22]. Чэн Юй уставилась на мужчину сияющим взором.

– Я не могу продать вам зонтик, но могу его одолжить. Не забудьте вернуть его в дом Драгоценных камений. – И добавила: – Вернуть Хуа Фэйу.

Взяв у нее зонтик, незнакомец склонил голову, некоторое время повертел его в руках, а затем переспросил:

– Хуа Фэйу из дома Драгоценных камений?

Чэн Юй кивнула, все еще не желая отводить взгляда от лица молодого человека. Тот снова посмотрел на нее. В его глазах все еще отсутствовал любой намек на тепло, однако в глубине зрачков блеснул некоторый интерес, отчего мужчина задержался взглядом на ее лице дольше, чем полагается, позволив Чэн Юй рассмотреть удивительное: глаза незнакомца оказались цвета темного янтаря.

– Если мне не изменяет память, дом Драгоценных камений – это весенний дом. Однако вы больше похожи на молодую госпожу из приличной семьи, – заметил мужчина.

Разумеется, он хотел узнать, почему она просит принести зонт непременно в дом Драгоценных камений. Однако история грозила затянуться надолго, и, если честно, Чэн Юй совсем не хотелось пускаться в объяснения, поэтому она ляпнула первую пришедшую в голову отговорку:

– Тут не о чем думать, я просто часто хожу в дом Драгоценных камений развлечься, только и всего.

Молодой человек посмотрел ей в глаза, затем спустился взглядом к подбородку, где задержался на некоторое время, а после скользнул ниже на несколько цуней.

– Развлечься, – повторил он.

И улыбнулся.

– Вам известно, что за место весенний дом?

Ну, на этот вопрос Чэн Юй ответ, конечно же, знала, поэтому выпалила, не задумываясь:

– Место, где ищут удовольствия и веселья.

Молодой мужчина проникновенно спросил:

– И какое же удовольствие вы, девушка, находите в весеннем доме?

Чэн Юй на мгновение запнулась. Какое же удовольствие она там находит? Она всего лишь тратит там кучу денег, чтобы поесть с Хуа Фэйу хого, но как о таком сказать вслух?

Она долго шевелила губами, подбирая ответ, пока наконец не остановилась на туманном:

– П-пью... Пью... вино и всякое такое...

И вот после этого изречения она наконец вспомнила, что говорит с этим мужчиной в белом только для того, чтобы посватать ему Хуа Фэйу. Зачем ей вообще столько о себе рассказывать? Так что княжна ловко перевела разговор на Хуа Фэйу, даже связав ответ с предыдущим заявлением о том, что она завсегдатай весеннего дома. Со всей возможной торжественностью она поведала незнакомцу:

– Можете поверить, я очень близко знакома с Хуа Фэйу, самым прекрасным цветком дома Драгоценных камений.

Мужчина только вымолвил:

– О.

И что это его «о» значило? Чэн Юй вот совсем не понимала. Однако она уже довольно долго прислушивалась к речам и вглядывалась в выражение лица мужчины напротив, чтобы прийти к выводу: по крайней мере, его не тяготит их беседа. С этими мыслями она позволила себе расслабиться, про себя попросила у небес и будд прощения за то, какой вздор сейчас изъявит миру, и, порывисто прижав руки крест-накрест к груди, начала:

– Почему же зонт нужно вернуть Хуа Фэйу? Потому что зонт принадлежит не мне, а ей. Мало того, что она родилась божественно прекрасной, так она еще и добра, как бодхисаттва. Она часто, стоит дождю зарядить, приходит к переправе, чтобы помочь попавшим под ливень людям. Вот почему эти зонты не продаются.

Девушка несла чушь так вдохновенно, что сама начала в нее верить. Она даже своевременно дала незнакомцу в белом совет:

– Хуа Фэйу – само изящество и покладистость, кроме того, она хороша в пении и танцах. Как только пойдете возвращать зонтик, улучите мгновение и обязательно посмотрите, как она поет и танцует. Говорят, второй господин из семьи левого советника^[23], услыхав ее чистое пение^[24], три месяца не ведал вкуса мяса^[25], а юный Линь-хоу^[26], увидав ее танец с мечами, распустил всех танцовщиц в своем имении.

Как Чэн Юй была довольна своими выдумками! У нее определенно имелся литературный талант – как она умело выстроила ряды похвалы Хуа Фэйу! Но, порадовавшись, она поняла, что, похоже, все испортила. Она перепутала. Хуа Фэйу не умела танцевать с мечом – она не выделялась ничем, кроме прелестного личика и неплохого голоса. Танцем с мечом на всю столицу славилась другая девушка – и эта девушка была смертельным врагом Хуа Фэйу.

Княжна поспешила исправить ошибку:

– Но недавно Фэйу подвернула лодыжку, возможно, танец ее увидеть не удастся. Жаль, конечно, но ничего не поделаешь... – Она тяжело вздохнула и, украдкой поглядывая на незнакомца в белом, про себя подумала, что ее усердие взволновало бы и деревянную колотушку. Чэн Юй ожидала, что на лице молодого мужчины появится хотя бы налет мечтательности.

Однако тот по-прежнему уделял все свое внимание зонтику в руках, никак ей не отвечая. Она не могла разглядеть выражения его лица. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем до нее донесся вопрос:

– Как вас зовут?

Чэн Юй ошеломленно переспросила:

– Что?..

Незнакомец с хлопком развернул зонтик, и Чэн Юй вовсе перестала видеть его лицо.

Затем он перехватил ручку зонта покрепче и поднял его над головой. Пускай это все действие продолжалось считаные мгновения, Чэн Юй проследила его от начала до конца: вот из-за зонта появляется дуга жесткого подбородка, за ним губы, спинка носа и в самом конце – непроницаемые янтарные глаза.

Мужчина под зонтом понизил голос и повторил:

– Я спросил, как вас зовут.

Чэн Юй помедлила и кашлянула.

– Ах, меня... Я просто хороший человек, которого Хуа Фэйу временами просит помочь ей творить добрые дела. Мое имя не стоит упоминания.

Молодой мужчина улыбнулся и больше ничего не спросил, только поблагодарил и пообещал в другой день занести зонт в дом Драгоценных камений, после чего вышел под дождь.

Когда Лянь Сун вернулся с одолженным зонтом в имение Цзиншань, служанки, работавшие во внутреннем дворе, уже соответствующим образом подготовили к его приходу горячий источник у беседки. Его помощница Тянь Бу уже спешила к нему навстречу, чтобы, во-первых, принять из его рук зонтик и, во-вторых, чтобы испросить указаний насчет того, подать ему сперва теплое вино, дабы согреть тело, или господин решил сразу отправиться на горячий источник?

Дождь давно уже едва покрапывал, ритмично постукивая по влажным цветкам груши, растущей во внутреннем дворе. Молодой мужчина в белом устремил задумчивый взгляд на грушу и сказал:

– Принесите вино к горячему источнику. А этот зонт, – он помолчал, – завтра отправь со слугой в дом Драгоценных камений.

При дворе Великой Си имелось два удивительнейших человека. Первым был наставник государства – император горячо любил его и всегда осыпал милостями, однако тот всю жизнь только и мечтал, что уехать в родной город и открыть там лавку сладостей. Вторым был великий генерал – несомненно, воин из воинов, который, однако, красотой да изысканностью манер превосходил всех видных ученых страны, вместе взятых.

Всю жизнь только и мечтавший открыть свою лавку наставник звался Су Цзи. Когда-то именно он спас Чэн Юй жизнь. А великий генерал, чьи красота да изысканность манер посрамили бы всех ученых страны, был тем самым мужчиной в белом, который, по мнению Чэн Юй, составил бы с Хуа Фэйу чудесную пару. Имя его было Лянь Сун, генерал Лянь.

Лянь Сун родился в семье хоу и был третьим сыном старого Чжунъюн-хоу. Когда ему было около пятнадцати, он последовал за отцом на поле боя, где совершил немало беспримерных подвигов. В двадцать пять лет ему был дарован чин великого генерала и положенное ему по статусу имение. Так Лянь Сун стал самым молодым великим генералом Великой Си.

Наставник государства Су Цзи, кто всегда устремлял свой взор к небу, за всю свою жизнь похвалил только одного человека – и этим человеком был овеянный той же славой, что и сам Су Цзи, великий генерал Лянь. Наставник государства говорил: третий Лянь смел и решителен, он поверг сильного врага и укрепил мощь государства. У третьего Ляня возвышенные интересы, он находит удовольствие в живописи и музицирует на нефритовой флейте; у третьего Ляня наружность сошедшего в мир смертных небожителя.

Су Цзи обладал некоторыми задатками бессмертного и уже наполовину достиг просветления. Посему иные люди его хоть и слушали, однако про себя думали, что такие похвалы слегка преувеличены. Только наставник государства и третий Лянь знали: первый ничуть не приукрашивал действительность, потому что великий генерал Лянь в самом деле был сошедшим в мир смертных небожителем.

В необъятном пространстве существуют мириады миров смертных. Великая Си была лишь одним из многих. Волею вышних небес в этих мирах появились люди. Рожденные и вскормленным небом, они проживали свой недолгий век. Однако за пределами этих миров существовали еще четыре моря и восемь пустошей – мир богов и бессмертных. В том мире третий сын Небесного владыки Девяти небесных сфер, его высочество третий принц Лянь Сун, повелевал водами всех четырех морей – Восточного, Западного, Южного и Северного. Он был Верховным богом воды.

И этот Верховный бог воды покинул четыре моря ради другой богини – богини цветов Чан И, сорок четыре года назад погибшей под обломками Сковывающей пагоды, что располагалась на Двадцать седьмом небе.

Нежась в горячем источнике, Лянь Сун в глубокой задумчивости смотрел на мокрые от дождя цветы груши во дворе.

После смерти Чан И все цветы будто утратили былые краски. Прежде, когда богиня еще была жива, вот какие строки вспоминали люди, глядя на омытые дождем цветы груши:

Одиноко-печален нефритовый лик, —

плачет горько потоками слез

Груши свежая ветка в весеннем цвету,

что стряхнула накопленный дождь^[27].

Тогда образ безутешно льющей слезы красавицы трогал сердца.

Теперь же груша напоминала натерпевшуюся горя невестку, которая съежилась под дождем, дрожа от холода, и не вызывала в людях ничего, кроме досады вперемешку с брезгливой жалостью.

Но отчего-то прохладный дождь первого месяца этой весны и жалкий вид настрадавшейся от ливня груши пробудили в Лянь Суне воспоминания об их первой с Чан И встрече.

И впрямь много вод утекло с тех пор. Семьсот лет прошло или восемьсот – Лянь Сун даже не пытался сосчитать точно.

Тогда у Нефритового пруда Девяти небесных сфер еще не было хозяина, а у сотен цветов – повелителя. Место властвующего над цветами пустовало, что затрудняло решение многих дел. По правде, Лянь Суна это не касалось никоим образом, но что поделать – его хороший друг Верховный владыка Дун Хуа ведал списком бессмертных и распределением рангов на Небесах. Как-то Лянь Сун проиграл владыке в вэйци^[28], и тот небрежно водрузил эту ношу на его плечи, поставив третьего принца временно исполнять обязанности повелителя цветов.

Наблюдая с высоты этой должности, как множество цветочных богинь исподтишка борются меж собой за место повелительницы цветов, порой Лянь Сун находил копошение этих прелестниц любопытным, а порой – раздражающим.

Большей частью раздражающим.

На Небесах третий принц слыл высокопоставленным сердцеедом. О его изменчивом и свободном, как ветер и поток, нраве знал весь мир. Молодой бог воды был хорош собой, искусен в бою и знатен. Небесный клан всегда высоко ценил искусство боя, поэтому, разумеется, девушки были от третьего принца без ума.

Однако свободный, как ветер и поток, нрав принимал разные формы. Свобода одних полнилась чувствами – такие господа расточали ласки и слова любви, и их было большинство. Но в некоторых свобода обретала форму равнодушия и безучастности – такой беспощадной была свобода третьего принца.

Поэтому, хоть о боге воды и ходила слава сердцееда, к красавицам он никогда не имел особого терпения. Обычно дерущиеся друг с другом цветочные богини, которые вечно заливались слезами и шли к нему криком требовать справедливости, нагоняли на третьего принца глухую тоску.

И, в отличие от старших братьев, сызмальства следующих каждому знаку небесного церемониала, он не испытывал никаких затруднений с тем, чтобы отвернуться от докучавших ему личностей и уйти.

Недаром третий принц был самым неуловимым драконом Девяти небесных сфер. Поскольку он вел так себя с детства, Небесный владыка давно привык. Всегда требовавший от старших сыновей строгого соблюдения правил приличия, младшему он позволял почти все.

В тот раз юному богу все надоело до такой степени, что он покинул Небеса и отправился в Южную пустошь, чтобы сыграть в вэйци с Цин Ло, молодым сыном владыки желтых демонов.

Двадцать тысяч лет назад был подавлен мятеж клана темных. После того как Темный владыка Цин Цан был запечатан, среди четырех морей и восьми пустошей воцарился мир. Между кланом богов и кланом темных вновь установились дружеские отношения, и, надо сказать, довольно неплохие. Видя сложившуюся ситуацию, семеро владык демонов, тайком вынашивавшие схожие с Цин Цаном планы, вынужденно смирили мятежные мысли. Вот уже как двадцать тысяч лет, если глубоко не всматриваться, в мире царило спокойствие и благоденствие. Поэтому весть о том, что бог отправился играть в вэйци с демоном, вовсе не звучала бредом сумасшедшего.

Владыка Цин Ло был гостеприимным и щедрым хозяином. Стоило в его жизни случиться какому-нибудь радостному событию, как он немедленно приводил двор в порядок и звал гостей. Поскольку Цин Ло был жизнерадостным демоном, почти в каждом дне своего обычного демонического существования он находил что-то хорошее, так что дружеские пирушки в его доме будто бы и не прекращались.

Однако в тот день обычно жизнерадостный владыка казался удрученным.

Сидевший от него по правую руку круглолицый молодой мужчина с коварной улыбкой вскрыл душевные раны гостеприимного демона:

– Владыку Цин Ло не пустили к принцессе Сян Юнь, оказав ему холодный прием. Это так его расстроило, что вся печаль на лице проступила.

Принцесса Сян Юнь считалась самой красивой демоницей поколения. Среди демонических кланов ходили слухи, что красотой она ничем не уступает Бай Цянь из Цинцю – первой красавице клана богов. Демоны всегда любили соревноваться с богами, правда, вечно им проигрывали, затем снова принимались соревноваться, снова проигрывали и снова ввязывались в проигрышную борьбу. Многократные поражения нанесли им такие душевные раны, что их самооценка с тех пор не бывала на месте. Поэтому Лянь Сун никогда не заострял внимание на их клановых слухах.

Юноша в пепельных одеждах, сидевший рядом с круглолицым рассказчиком, лениво заметил:

– Демонический владыка очень бережно растил свою драгоценную Сян Юнь, и выросла она с запросами настолько же высокими, как небо, к которому вечно устремлен ее взгляд. А ты, Цин Ло, все равно мечтаешь о ней. – Встретив пристальный взгляд нахмурившегося Цин Ло, юноша в пепельных одеждах рассмеялся. – Если тебя поразила только ее красота, почему не попросишь Чан И позаботиться о тебе пару дней? Чан И разумная и понятливая. Даже если за ее понятливость придется отплатить белой ци, то за других не скажу, но для тебя, Цин Ло, разве ж это проблема?

За столом грянул хохот.

Белой ци называлась духовная сила бессмертных. Среди восьми пустошей жило четыре клана: клан богов, клан демонов, клан темных и клан духов-оборотней, вместе рождавших бесчисленное количество духовных форм. У каждого клана духовная сила имела свой цвет. У богов она была белая, у демонов черная, у темных лазурная, у духов-оборотней темно-красная. Но независимо от того, в каком клане появился на свет ребенок, ци в его теле всегда была разнородной и требовала больших усилий для совершенствования и полного очищения. Чем сильнее дух, тем чище его ци. Когда мужчина в пепельных одеждах упомянул, что у Цин Ло, принца демонического клана, много белой ци, он посмеялся над его неспособностью к совершенствованию.

Владыка Цин Ло был здоров как бык и упрям как осел. Вот и в спор, если ему что-то не нравилось, он бросался с бычьей силой и ослиным упрямством. Тайную насмешку над уровнем его совершенствования он пропустил мимо ушей, зато на сравнение Чан И с Сян Юнь поспешил разразиться несогласием:

– Чан И!.. Да разве можно сравнивать Чан И с Сян Юнь?

Цин Ло, хоть и был упрям до невозможности, все же был и чистосердечен. Он мог свысока думать о женщине по имени Чан И, но ни об одной женщине не сказал ничего плохого. Однако на дружеской пирушке собралась толпа самого разного толка; нашлись в ней и льстецы. Кто-то из гостей немедленно заискивающе высказался:

– Молодой владыка прав! У этой девицы из цветочных духов даже покровителя нет, она только и может улыбки уважаемым господам продавать^[29], чтобы хоть как-то продлить свое жалкое существование. Как такое презренное создание можно ставить в один ряд с принцессой Сян Юнь?

Клан духов-оборотней сосуществовал в Южной пустоши с кланом демонов. Духи-оборотни не отличались силой и потому с древних времен подчинялись демонам. Девушки из цветочных духов вдобавок были хороши собой, отчего многие высокопоставленные демоны частенько выращивали их, а после брали в наложницы. Таким образом, в Южной пустоши жило мало духов-оборотней, не имевших покровителей, и еще меньше не имевших покровителя цветочных духов.

Владыка Цин Ло мысленно согласился с этими льстивыми словами, однако разве можно так жестоко отнестись к слабой девушке? Его мучили сомнения. В итоге он пробормотал:

– Нехорошо говорить такое о Чан И. Чан И, она... Она просто... Просто...

Но после этого «просто» он, долго промаявшись, так ничего и не придумал.

Вдруг слово взял все это время сидевший рядом с ним Лянь Сун, который изучал искусно сделанную тонкую чашу с налитым в нее подогретым вином.

– Чан И. – Он повернулся к Цин Ло и переспросил: – Ее зовут Чан И?

Хотя третий принц Небесного клана нередко навещал Южную пустошь, чтобы выпить с Цин Ло на устраиваемых тем пирушках, где собиралась довольно разношерстная толпа, его высочество всегда садился на почетное место по левую руку от хозяина и, если был в настроении, перебрасывался с ним парой фраз.

Многие молодые демоны восхищались третьим принцем и желали бы с ним поговорить, однако никому из них до сегодняшнего дня не выпадал шанс вовлечь того в застольную беседу.

Завидев, что такая возможность наконец появилась, юноша с абрикосовыми глазами, который только что льстил владыке Цин Ло, просиял и тут же, всем телом повернувшись к Лянь Суну, залебезил:

– Его высочество третий принц родом не из Южной пустоши, разумеется, вы не все знаете! Вообще, Чан И красный лотос, но от рождения есть у нее изъян: ее истинное тело, красный лотос, не может расцвести. Поэтому никто из уважаемых демонов не желал приютить ее у себя в саду. Цветочный дух без покровителя – казалось бы, смех, да и только, однако в последние годы уж не знаю, что у нее в голове перемкнуло, но она вдруг захотела совершенствоваться, чтобы достичь бессмертия. Теперь повсюду ищет белую ци, – он многозначительно изогнул уголки губ, – ради нее продает улыбки направо и налево. И чем она отличается от тех павших в ветер и пыль^[30] женщин мира смертных? В кланах духов-оборотней и в кланах демонов...

Лянь Сун подпер голову рукой и посмотрел на круглоглазого мужчину:

– Насколько она красивая?

Уже распалившийся льстец осекся.

– Ваше высочество имеет в виду?..

Третий принц улыбнулся.

– Вы сказали, что она красивая. Насколько?

Мужчины... в большинстве своем любят обсудить красавиц, особенно после глотка молодого вина. Присутствующие гости обдумали слова принца, а после многозначительно переглянулись, решив, что поняли природу интереса его высочества. Вторая половина пиршества прошла за обсуждениями красоты Чан И, однако никто не сказал ни одного язвительного слова насчет ее происхождения.

Поднявший эту тему Лянь Сун больше не заговаривал. Если его настроение и изменилось, прочесть это по лицу не представлялось возможным. Его высочество лишь сидел, безразлично постукивая по краю стола железным веером, который держал в правой руке. Очевидно, мысли принца блуждали далеко.

В Южной пустоши весна была в разгаре. Море поражало голубизной, а небо – чистотой, пышно цвели деревья. Пейзаж услаждал взор. Лянь Сун решил задержаться еще на несколько дней.

Во всех восьми пустошах знали, что третий принц, вне всяких сомнений, падок на красавиц. Однако обитателей пустошей терзали сомнения по другому поводу: в мире десятки тысяч красавиц, какая же из них покорит сердце молодого бога?

У Небесного владыки было три сына. Первый принц Ян Цо был строг и почтителен, второй принц Сан Цзи – справедлив и честен; нелегкое это дело – подольститься к таким господам. И вот наконец третий принц вселил в сердца чиновников надежду на возможность припасть к ногам высшей власти в его лице, но вот незадача – никто не мог угадать его желания.

Так, например, вы можете подумать, что ему нравится определенный вид красавиц, и действительно – такие красавицы коротают некоторое время подле него. Вы хотите доставить ему удовольствие и присылаете красавицу, которая, как думалось, придется ему по вкусу, однако на следующий день подле него оказывается другая девушка, которая совсем не похожа на предыдущую.

Все единодушно признавали, что, если говорить о свободе нравов, его высочество третий принц мог бы и не оказаться самым разнузданным господином в мире, однако если говорить о господах, которым тяжело угодить и мысли которых непостижимы, тут уж третий принц определенно занял бы вершину списка.

Однако оброненный Лянь Суном на недавнем застолье вопрос о том, насколько красива Чан И, вселил слабую надежду в сердца уважаемых господ Южной пустоши, желавших подольститься к принцу Небесного клана.

Господа воодушевились, преисполненные решимости ухватиться за эту надежду обеими руками. Уже на исходе третьего дня кто-то отправил Чан И в покои Лянь Суна.

Лянь Сун вспомнил Чан И, сидевшую во мраке за пределами огня свечей.

Всякий раз, когда третий принц приезжал в Южную пустошь, он останавливался в небольшому дворике на утесе гряды Сифэн.

Давно перевалило за полночь. Он только вернулся после игры с Цин Ло в вэйци и, осиянный лунным светом, вошел в украшенные резьбой ворота перед внутренним входом. Стоило ему поднять глаза, как он заметил, что в северных покоях горят свечи.

У стены северных покоев росла альбиция. Свет от луны и свечей окрасил в золото ее подобные птичьим перьям цветы, добавив им яркости. От альбиции тянулась тонкая веревка, уходя вглубь покоев. Этим утром Лянь Сун самолично привязал другой ее конец к подставке для цветов. На тонкой веревке висело несколько десятков листов цветной бумаги^[31], которые он сделал, скучая от безделья, и теперь вывесил на просушку.

Вдруг во двор налетел сильный порыв ветра. Огни свечей в покоях дрогнули, развешанные на веревке листы заполоскались на ветру, словно разноцветные крылья бабочек, чаявших взлететь. Лянь Сун спокойно поднял руку, и порыв улегся. Приблизившись к бумагам, принц заметил, что чем ближе он подходил к свечам в доме, чей слабый свет просвечивал сквозь листы, тем сильнее становилось ощущение, будто силуэты насекомых, птиц, цветов и растений движутся сами по себе.

Он небрежно перебрал листы и вошел в комнату.

Чем ярче разгоралось пламя свечей, тем плотнее сплеталось полотно света; часть его падала на подставки для ламп, а часть – на землю, где лучи выстраивались в причудливом порядке. В мерцании свечей девушка в красном приподняла голову и позвала его по титулу:

– Ваше высочество третий принц.

Ее лицо и впрямь оказалось прекрасным, словно картина.

Лянь Сун посмотрел на ее лицо, но взгляд его задержался лишь на мгновение, прежде чем снова скользнуть к бумаге, на которой свет проявил дивные фигуры цветов четырех времен года. Принц небрежно произнес:

– Чан И.

В глазах девушки отразилось легкое удивление.

– Откуда ваше высочество знает, что я Чан И? – мягко спросила она.

Говорили, что из трех сыновей Небесного владыки самым умным был второй принц Сан Цзи. В день его рождения тридцать шесть разноцветных птиц поднялись к Небесам из ущелий горы Цзюньцзи, приветствуя его появление на свет. Определенно, это было счастливое предзнаменование, посланное свыше. После Сан Цзи в тридцать тысяч лет вознесся как высший бессмертный, чем еще раз доказал, что он – незаурядный талант. Какими бы одаренными ни были оба его брата, какие бы подвиги они ни совершали, все они меркли в сиянии славы второго принца Сан Цзи. Однако некоторые бессмертные придерживались иной точки зрения в этом вопросе. Как, например, некогда правивший миром Верховный владыка Дун Хуа.

Рождение самого Верховного владыки Дун Хуа не сопровождалось никакими дивными явлениями свыше, однако после он вырос и стал всевладыкой Неба и Земли. Так что он не особо верил во все эти знаки, вроде золотых лучиков с небес и парочки пестрых птичек, которые принесут на крылышках славное будущее. Дун Хуа всегда считал Лянь Суна гением, способным творить великие дела, и искренне полагал, что по части создания сыновей Небесный владыка может уже остановиться на достигнутом: ему в любом случае не сделать более умного сына, чем Лянь Сун.

Разумеется, небожитель, которого даже придирчивый владыка Дун Хуа признавал очень умным, легко мог пропустить закономерную для таких случаев часть: «Ты кто?» – «Я Чан И». – «Кто послал тебя в мои покои?» – «Кто-то послал меня вам». – «Зачем послал?» – «Чтобы я услужила вашему высочеству. Но только, ваше высочество, я продаю искусство, а не тело».

Даже ответ на вопрос «Откуда ваше высочество знает, что я Чан И?» казался ему настолько очевидным, что он даже не потрудился его озвучить.

Он по-прежнему не сводил взгляда с листа бумаги, на котором расцветали цветы четырех времен года. Затем снял лист с веревки и вновь посмотрел сквозь него на пламя свечи. Только после этого он заговорил:

– Учитывая твои способности, даже если бы тебя заставили, ты могла бы не приходить. Они обманули тебя, сказав, что поскольку я бессмертный, то обладаю неисчерпаемой белой ци и если ты хорошенько меня порадуешь, то я щедро ею с тобой поделюсь? Но я совершенствовался в чистоте^[32]. – Определение «чистота» ему самому показалось смешным, отчего он выгнул губы в холодной улыбке и поправился: – В совершенствовании я дошел до той ступени, когда в моем теле не осталось ни единой примеси лазурной ци. Твоему младшему брату, раненому двукрылым тигром в пещере Семи глубин, нужна белая ци в сочетании с лазурной. Моя чистая белая ци для него, увы, бесполезна.

Выражение лица девушки слегка изменилось, но она мгновенно взяла себя в руки. Маленький цветочек не выказал ни малейшего страха или малодушия перед принцем Небесного клана.

Ее голос по-прежнему звучал мягко:

– Третий принц проницателен, вы все видите насквозь. Я не смогу обмануть вас. Поскольку у вашего высочества нет того, что мне нужно, я немедленно откланяюсь.

С этими словами Чан И в самом деле решительно встала, стряхнув несуществующую пыль с колен, и смело шагнула из тени на свет. Она подошла к третьему принцу, на мгновение задумалась и затем, слегка поклонившись, спокойно сказала:

– Ваше высочество, ночь уже поздняя, вам лучше лечь спать пораньше. Пусть свечи зажгла и не я, но, если вам они не нравятся, я потушу их перед уходом. Пусть это будет моей вам благодарностью за то, что были со мной откровенны.

Лянь Сун повернулся и впервые серьезно посмотрел на нее.

Вокруг третьего принца всегда вилось множество красавиц, поэтому со временем он перестал их замечать. За двадцать тысячелетий он вдоволь насмотрелся на их обычное поведение. Разумная и понятливая красавица после его слов непременно ответила бы: «Ваше высочество, верно, шутит. Вашему благородству нет равных, сама возможность услужить вам – благословение для этой ничтожной. Не говоря уж о том, чтобы просить у вас какую-то там белую ци, лазурную ци...»

Менее разумная и понятливая красавица в худшем случае спросила бы что-то вроде: «Откуда ваше высочество знает, что мне нужна белая ци для младшего брата, а не для собственного совершенствования, как все говорят? Вы так умны и проницательны, я не могу вами не восхититься!»

Этот цветочный дух показалась третьему принцу довольно занятной.

Она стояла от него в нескольких шагах, кажется, искренне ожидая ответа.

И все же цветам на листе, что он держал, не хватило чистоты красок. Лянь Сун походя бросил его на ближайшую подставку со свечами.

– Я слышал, тебя называли понятливой и разумной, – сказал он и замолчал. Только когда цветная бумага догорела, принц поднял на девушку глаза и продолжил: – Кажется, молва лжет.

Осознав его слова, девушка явно вздрогнула от удивления. Широко раскрыв глаза, она посмотрела на него и, отступив на пару шагов, серьезно задумалась. Наконец она снова подняла на него взгляд и спросила:

– Вы сказали, что я могу уйти, и я решила уйти. Перед уходом я даже согласилась потушить для вас свечи. Разве это... Это... Это... недостаточно разумно?

Вот такой была Чан И.

Семьсот-восемьсот лет минуло с тех пор. Оказывается, он еще многое помнил. Третий принц потер виски.

Когда Тянь Бу служила во дворце Изначального предела, располагавшегося на Тридцать шестом небе, во всем дворце не было более толковой небожительницы, чем она. Спустившись вслед за своим господином в мир смертных, она хоть и утратила магию, что сделало большую часть работы крайне неудобной, но все же оставалась такой же внимательной и надежной помощницей, что и во дворце Изначального предела.

Только заметив издалека, как отмокавший в горячем источнике Лянь Сун потряс кувшином, Тянь Бу тут же догадалась, что он весь его выпил и явно в настроении выпить еще. Она немедленно подхватила второй предусмотрительно разогретый на маленькой печи кувшин с вином и поспешила с ним к своему господину. Ветер трепал уголок ее юбки.

Осторожно поставив кувшин на край горячего источника, Тянь Бу вдруг услышала, как господин спросил у нее:

– К слову, разве тебе не кажется, что характером Яньлань несколько отличается от Чан И?

Тянь Бу на мгновение задумалась, а потом медленно ответила:

– Принцесса Яньлань – перерождение бусины духа повелительницы цветов Чан И. Поскольку она выросла в мире смертных и большей частью утратила воспоминания о своей жизни на Небесах или в Южной пустоши, некоторые изменения в характере неизбежны.

Помолчав, она осторожно спросила:

– Ваше высочество... жалеет об этом?

И увидела, как Лянь Сун, откинувшись на край источника, прикрыл глаза.

– Жалею.

Глава 3

После того дня, когда Чэн Юй и Хуа Фэйу задумали ходить к небольшой переправе одалживать зонтики, дождь пролил еще несколько дней не переставая, из-за чего девушки ходили эти самые несколько дней ко все той же небольшой переправе одалживать все те же зонтики.

Однако обе оказались великодушны и в великодушии своем позабыли сообщить всем приглянувшимся Хуа Фэйу господам-ученым, куда тем стоит нести одолженные зонтики. Так что в итоге зонт с невысоким слугой вернул только третий господин Лянь, и, сколько бы они ни ждали, никто другой не спешил завязать с Хуа Фэйу зонтико-возвращательные отношения.

Девушки сильно расстроились, но Хуа Фэйу сильнее всего – она потратила деньги на покупку зонтиков.

Впрочем, по городу с тех пор распространились слухи о том, что во время дождя у небольшой переправы появляется девушка, ликом подобная небожительнице, которая одаривает прохожих зонтиками.

Даос, расположившийся с лотком у храма бога города, очень правдоподобно назвал ту деву богиней зонтиков.

Землевладелец Ли-младший из Сливового переулка, облагодетельствованный богиней зонтиков, собственно, зонтиком, через несколько дней пожертвовал средства на возведение храма, где вдобавок установили позолоченную статую милостивой девы, о чем тут же с одобрением заговорили по всему городу.

Жаль, что Хуа Фэйу все эти дни была так подавлена, что не выходила из дома и не принимала гостей, отчего и не узнала, что ее возвели в ранг богини зонтиков.

Однажды, когда они уже оправились от неудачи, Хуа Фэйу отвела Чэн Юй в храм Лунного Старца испросить о браке. Заметив, что рядом с храмом возвышается новый храм некой богини зонтиков, Хуа Фэйу еще подумала, что у Лунного старца появился страж учения, помогавший юношам и девушкам благодаря зонтику обрести любовь. Ей даже мысли в голову не пришло, что защитник буддийского учения при даосском боге выглядит как минимум странновато. Без лишних слов она, утянув за собой Чэн Юй, вбежала в храм, бухнулась на колени и отбила десять поклонов.

А Чэн Юй... Чэн Юй в том году было уже чуть больше четырнадцати – возраст крайней самонадеянности и крайне смутного же самоосознания. Она думала, что в этом огромном мире ей все по плечу, однако не справилась даже с таким пустяком, как выдать Хуа Фэйу замуж. Как княжна могла признать поражение?

Она вновь затворила двери и углубилась в книжки. Спустя пятнадцать дней девушка снова принялась подавать Хуа Фэйу идеи. Например, отплатить ученому за добро, как это сделала дух оленя Хуа Гуцзы^[33]. Или, следуя примеру какой-то небесной девы, спуститься к реке и подождать, пока пастух украдет ее одежду, после чего оба заживут долго и счастливо^[34] и так далее и тому подобное.

Но найти суженого Хуа Фэйу оказалось не так-то просто. Они перепробовали все идеи, но ни одна не сработала. Вот так, вся в заботах о подруге, Чэн Юй, сама того не заметив, перешагнула порог своего пятнадцатилетия.

Согласно предписанию наставника государства Су Цзи, как только княжна Хунъюй переживет свой пятнадцатый день рождения, необходимость оставаться в пагоде Десяти цветов отпадет сама собой. Отныне она могла творить что хочет: хочет сорвать луну с небес – пусть рвет, хочет ловить черепах на дне любого из пяти океанов – пусть ловит. Лишь бы хватило способностей.

Повзрослев на год, Чэн Юй по-новому взглянула на жизнь. Она не могла не признать, что с ее нынешними талантами ей будет сложно помочь Хуа Фэйу на пути к замужеству. Поэтому уже на следующий день после своего пятнадцатилетия она, наконец получившая возможность покинуть Пинъань, оставила Хуа Фэйу двадцать сомнительных книженций про любовь всяких необычайных существ и без зазрения совести вместе с Чжу Цзинем и Ли Сян отправилась повидать мир на юге, в Личуань.

В Личуане она прожила полтора года. Из Пинъаня уезжала юная девочка, возвратилась же шестнадцатилетняя молодая девушка.

Вернувшись в столицу, Чэн Юй первым делом решила запастись деньгами, чтобы навестить Хуа Фэйу в доме Драгоценных камений. Как она и ожидала, цветочный дух ни на миг не изменила своему упрямству. Они не виделись чуть больше года, а та все еще упорно искала самую настоящую искреннюю любовь.

В последнюю четверть часа Козы небо было пасмурным, солнце едва угадывалось за тучами. Яо Хуан с мальвой заняли большую часть квадратного стола. Зажатая между ними на уголке стола Чэн Юй пила чай.

После долгой разлуки более чем в год Хуа Фэйу, только заслышав голос княжны снаружи, так и выскочила к ней, второпях смяв задники у туфель.

Чэн Юй подумала, что волнение Хуа Фэйу – верное подтверждение тому, какие они хорошие с этим цветочком друзья.

Хуа Фэйу бросилась к ней в ноги, в ее прекрасных глазах стояли слезы.

– Друг мой! Наконец вы вернулись! Я вас так ждала, так ждала!

Вот, этот цветочек так по ней скучал.

Княжна, как старая добрая матушка, погладила Хуа Фэйу по волосам на висках.

Хуа Фэйу сморгнула слезы.

– Вы вернулась как раз вовремя. Мне очень нужна ваша помощь, и вы определенно мне поможете!

...Насчет цветочка она ошиблась. Цветочек вообще по ней не скучал.

Чэн Юй, как старый отстраненный отец, помолчала немного, затем встала со скамейки.

– Я вдруг вспомнила, что Чжу Цзинь просил меня сходить на рынок и купить парочку кур, так что...

Хуа Фэйу проворно обхватила девушку за ноги и завопила:

– Повелительница цветов! Как вы можете говорить в такое время о курах?! Как вы можете разменивать нашу дружбу на птиц!

Чэн Юй попыталась молча отцепить от себя пальцы Хуа Фэйу, но после долгой борьбы поняла, что оторвать от себя цветочек не удастся. Княжна пораженчески вздохнула:

– Ладно, говори, что там у тебя.

Девушка-дух немедленно встала и умостилась рядом с ней.

– На днях мне приглянулся один господин, красивый, как... Как же там по-умному-то... Такой он...

Хуа Фэйу прочитала не очень много книг, так что в моменты, когда требовалось ввернуть какое-нибудь устойчивое выражение или сделать на него отсылку, она всегда впадала в ступор.

Чэн Юй бессознательно продолжила ее мысль:

– ...Красив, как нефритовое дерево на ветру, обликом что небожитель, досконально разбирается в древнем и современном, все повидал и обо всем наслышан.

Цветочек восторженно закивала.

– Точно! Красив, как нефритовое дерево на ветру, обликом что небожитель, досконально разбирается в древнем и современном! И как вы там сказали про «повидал»? Тоже про него. Когда тот господин снова придет сюда послушать музыку, вы должны притвориться, что пристаете ко мне. Вызовите его недовольство, пусть захочет удержать меня! Окажите мне эту услугу, для меня это будет большой помощью!

Чэн Юй удивленно повернулась к ней и, заикаясь, напомнила:

– Я... Я... Я... Я... Я же девушка.

Хуа Фэйу невозмутимо, словно речь шла о погоде, сказала:

– Я же не прошу по-настоящему ко мне приставать, просто сделайте вид. Подумайте, вы столько лет ходили в дом Драгоценных камений и никто не распознал в вас женщину! Это значит, что у вас талант к притворству!

Считая, что на этом вопрос с заявлением Чэн Юй «я же девушка» можно считать закрытым, Хуа Фэйу протяжно вздохнула.

– Если честно, я не собиралась искать возлюбленного среди этих бездельников, которые целыми днями вертятся в весенних домах, но генерал Лянь так хорош, что его решительно нельзя упустить! – Помолчав, Хуа Фэйу грустно добавила: – Но господин Лянь приходит послушать ко мне песни только раз в десять-пятнадцать дней. А есть еще Сян Лянь из сада Приятной зелени^[35], Хуань Цин из башни Сна небожителя и Цзянь Мэн из двора Весенних забав – этих девиц господин Лянь тоже не может обделить вниманием! Как же это раздражает...

Жалобы Хуа Фэйу влетели княжне в одно ухо и в другое вылетели, только слова «генерал Лянь» показались смутно знакомыми, будто она их уже где-то слышала, но позабыла, где именно. Однако из рассказа цветочного духа Чэн Юй поняла главное – у этого генерала Ляня, кажется, в каждом крупном весеннем доме столицы имелась близкая подруга, поэтому она не могла не остеречь Хуа Фэйу:

– Чжу Цзинь говорил мне, что мужчина, который сегодня с одной женщиной, а завтра с другой, называется «развратник». С такими мужчинами ни в коем случае нельзя связываться. Мне кажется, цветочек, тебе лучше...

Хуа Фэйу согласно кивнула.

– В книгах такие мужчины тоже называются «развратниками», но в тех же книжках учат, как этих «развратников» приручить! Если хочешь, чтобы сердце свободолюбивого и распутного мужчины принадлежало тебе одной, нужно вызвать в нем ревность! Взревновав, он потеряет покой, будет непрерывно о тебе думать, запомнит. А когда ты прочно врежешься ему в память, он влюбится, и чувство это будет глубоко...

Все эти любовные хитросплетения Чэн Юй понимала плохо. Поразмыслив, она пришла к выводу: Хуа Фэйу хочет, чтобы она исполнила роль приставучего молодого господина. Это была легкая задача, помочь будет нетрудно. Уж притворяться богатеньким распутником, обожающим шататься по весенним домам, она умела просто восхитительно. Не зря она, в конце концов, лет с двенадцати не вылезала из дома Драгоценных камений.

Но, естественно, у нее еще оставались некоторые опасения.

– Говоришь, этот господин Лянь – генерал? Тогда если он разозлится, разве ж он меня не поколотит?

Девушка-дух об этом, похоже, не задумывалась, поэтому неуверенно протянула:

– Не должен...

Чэн Юй тут же пошла на попятную:

– Тогда я, наверное, не...

Тут Хуа Фэйу наконец вспомнила, что она, вообще-то, цветочный дух-оборотень.

– Точно же! Я ведь цветочный дух, могу заклинать, как это делают духи! Если он на вас руку поднимет, я смогу вас защитить!

Княжна поинтересовалась:

– И ради меня ты полезешь с ним драться? – И предупредила: – Тогда ты ему вряд ли понравишься.

Хуа Фэйу заколебалась.

– А ведь и правда!

Обе девушки нахмурились, погрузившись в глубокие раздумья.

Ночная мальва негромко спросила у Яо Хуана напротив:

– Владыка, а что вы нашли в Шао Яо? Вы каждый год нарочно приходите сюда посмотреть, как она убивается по другим мужчинам, разве ж это не самоистязание? Я не совсем вас понимаю.

Яо Хуан пошевелил вялыми листьями и бессильно произнес:

– Что я в ней нашел? Это загадка. И чтобы ее разгадать, я каждый год прихожу увидеться с ней.

Мальва заинтересованно спросила:

– И что же, разгадали? Какой ответ?

Яо Хуан мрачно сказал:

– Ответ: я болен.

Тут к ним подбежала одна из служанок, которую Хуа Фэйу послала сторожить наверху и следить за подъезжающими к дому Драгоценных камений. Девушка доложила, что, кажется, видела повозку из дома господина Ляня. Хуа Фэйу тут же вошла в рабочее состояние, быстро пересекла комнату и опустилась у столика для циня перед складной ширмой. Чэн Юй знала Хуа Фэйу много лет, так что между ними давно выработалось молчаливое взаимопонимание. Она немедленно последовала за цветочком к тому же столику и села рядом.

Обе служанки Хуа Фэйу тоже быстро соображали: одна наполнила чаши вином, другая заиграла на пипе.

Но тут у княжны возникла проблема. Из-за того, что по всей столице шла слава о ее расточительности, все звезды любого увеселительного заведения первыми стремились ей угодить, отчего Чэн Юй никогда не пробовала угодить кому-то сама.

Наблюдавшая за ней со стороны Хуа Фэйу заволновалась.

– Повелительница цветов, вам нельзя заботиться только о себе. Вы должны сперва напоить вином меня. И сперва меня виноградом накормите. Не забывайте, вы меня очень любите и хотите мне понравиться!

Чэн Юй, которая как раз обдирала с винограда шкурку, замерла.

– То есть делаем не как обычно?

Хуа Фэйу со вздохом кивнула. Она уже собиралась преподать княжне урок, как вдруг до ее ушей донесся звук шагов за дверью, и выражение ее лица застыло.

Чэн Юй тоже расслышала шаги. Девушка-дух сказала, что сегодня необычный день и она должна этот цветочек покормить. Как же ей кормить Хуа Фэйу? Та вроде взрослая, неужели ей нужно, чтобы ее кто-то кормил? Хотя княжна часто бывала в весеннем доме, большую часть времени она проводила во внутренних покоях Хуа Фэйу и никогда по-настоящему не видела, как близки и нежны могут быть мужчина с женщиной. Чэн Юй не знала, что ей делать. Ситуация несколько напрягала.

Служанки вовремя подали ей чашу вина. Под звуки пипы в дверь дважды постучали, затем легонько толкнули. Хуа Фэйу не придумала ничего лучше, чем броситься в объятия Чэн Юй, а потом, оттолкнув ее с видом оскорбленной невинной девы, которая предпочла бы смерть бесчестью, воскликнула:

– Молодой господин Юй!.. Вы!.. Не надо!..

Хотя княжна мало что понимала в происходящем, она все же была умной девушкой. Пусть она и пребывала в замешательстве, но смекнула, что ей нужно подыграть Хуа Фэйу. Она невозмутимо выговорила:

– Сестрица так красива, А-Юй^[36] просто... Просто не мог удержаться.

Что ж, подбор слов был удачный, но исполнение – малость деревянное.

Хуа Фэйу прижала платок к лицу.

– Молодой господин Юй, ваши чувства тронули меня до глубины души, но я... – На этом моменте она притворилась, будто только заметила стоявшего на пороге господина в белом, побледнела и совершенно очаровательным голоском воскликнула: – Господин Лянь!

Чэн Юй подумала, что, возможно, ей нужно еще раз внести свою лепту, поэтому с тем же деревянным лицом «помогла» своему цветочку:

– Сестрица, я вовсе не хотел вас оскорбить, я правда...

Хуа Фэйу к тому моменту уже обогнула столик для циня, и не успела княжна и глазом моргнуть, как бросилась к появившемуся в дверях господину, собираясь спрятаться у того за спиной. Чэн Юй про себя озадачилась: «Зачем так далеко? Я же не собираюсь в самом деле тебя обидеть...»

С этими мыслями она скользнула взглядом к дверям вслед за убегающим цветочком, но в итоге ее внимание приковал складной веер, который стоявший на пороге господин держал в правой руке.

Нет ничего удивительного в том, что посетители весенних домов брали с собой веера. Чэн Юй и сама нередко носила веер, притворяясь юношей свободных нравов. Однако веер господина Ляня в белом отличался от всех прочих.

В то время любили веера. Обычно их остов изготавливали из дерева или бамбука. Если случалось так, что какие-нибудь молодые господа из особо богатых семейств вставляли в веер пластинки из нефрита, это уже считалось диковинкой. Однако остов веера господина в белом был выполнен не из дерева, не из бамбука и даже не из нефрита. Черный как смоль, он излучал холодный свет, как некий металл. Также непонятно было, из чего сделана поверхность веера. Только красный нефрит в виде крошечной слезы, свисавший на черной шелковой ленте с ручки, отличался от остального веера по цвету.

Сперва Чэн Юй не могла отвести взгляд от веера, потом, справившись с собой, посмотрела на руку, его державшую, – и снова замерла.

Рука была белой, как нефрит, даже более изящной и красивой, чем у женщины, – однако любой человек с первого бы взгляда определил, что она принадлежит мужчине. Хватка на веере казалась будто бы расслабленной, но со своего места княжна видела четкие очертания суставов. В руке явно ощущалась сила.

Пожалуй, только такая рука и могла держать этот удивительный черный веер.

Когда Чэн Юй насмотрелась и приготовилась наконец перейти к делу, собираясь поднять взгляд на лицо господина в белом, который свел Хуа Фэйу с ума, возможность была упущена. Цветочек развернулась и молнией оказалась перед молодым господином, закрыв его почти полностью, а тот отступил на два шага, окончательно пропав из поля зрения Чэн Юй.

Она только услышала, как от дверей донесся голос мужчины:

– Оказывается, у госпожи Фэйу гость... – Тон его был прохладен.

Княжне показалось, что она уже где-то слышала этот голос.

Хотя Чэн Юй проявила себя не с лучшей стороны, Хуа Фэйу с большой самоотдачей действовала в полном соответствии с задумкой. Глаза «госпожи Фэйу» наполнились слезами:

– Эта ничтожная тоже не понимает, почему молодой господин Юй так внезапно...

– Как будет время, – с оттенком небрежности перебил ее мужчина, – я еще раз приду послушать ваше исполнение «Песни разлученных журавлей»...^[37]

Любопытство Чэн Юй было так велико, что она тихонько сделала шаг к двери, потом еще один и приподнялась на цыпочки, пытаясь разглядеть, как выглядит этот мужчина.

В этот момент он как раз протянул руку, чтобы закрыть дверь, – только мелькнуло красивое лицо, тут же исчезнув за дверной створкой. Чэн Юй успела уловить лишь форму глаз – то были узкие и вытянутые глаза феникса. Вернее, она рассмотрела только один глаз со слегка приподнятым внешним уголком. «Исключительная красота, затаенное величие», – подумалось ей. Будто божественный свет замкнут в глубине этих глаз.

На миг девушке показалось, что мужчина тоже посмотрел на нее, а затем уголки его глаз чуть-чуть, едва заметно изогнулись, однако она поняла, что это была улыбка.

Чэн Юй невольно сделала еще один шаг вперед. В тот же момент дверь полностью закрылась, и лицо молодого человека исчезло из виду. Прежде чем княжна успела опомниться, за стеной послышались удаляющиеся шаги.

На комнату опустилась тишина.

Чэн Юй немного помолчала и не очень уверенно спросила Хуа Фэйу, замершую перед столиком для циня:

– Я хорошо сыграла?

Та тоже чувствовала себя не очень уверенно. Помявшись в задумчивости, она наконец присела рядом с Чэн Юй.

– По-моему, хорошо. – И добавила: – По-моему, все отыграли очень даже хорошо. – Цветочек спросила у двух своих служанок: – Разве я только что не блестяще отыграла сцену «красавица побледнела от ужаса»?

Служанка кивнула – ну точно цыпленок, клюющий рис. Хуа Фэйу преисполнилась уверенности и решительно заявила княжне:

– Согласно книге, он должен ревновать и беспокоиться. Хотя он этого и не показал, думаю, вернувшись домой, точно будет и ревновать, и беспокоиться...

Чэн Юй перевела дух.

Единственный мужчина в комнате, владыка всех цветов Яо Хуан понял, что уже не может дальше слушать глупости Хуа Фэйу, поэтому не удержался от холодного и язвительного замечания:

– Как по мне, тот человек не просто «не показал» ревности и беспокойства, а вовсе их не испытал. Он сказал, что, как будет время, еще раз придет послушать твои песни, но это не более чем дань вежливости в такой ситуации. Кто знает, может, когда у него это самое время появится и он решит послушать твои песни, то вспомнит, что ты цветочек занятой и вполне можешь принимать у себя в этот момент другого гостя. Ему будет неохота опять идти зря, и он вспомнит, что в саду Приятной зелени, башне Сна небожителя и дворе Весенних забав тоже полно поющих красавиц.

Договорив, Яо Хуан вдруг осознал, что он, господин всех цветов, которому полагалось заботиться о таких важных и возвышенных вещах, как чаяния его подданных и судьба вверенного ему мира; он, тот, кто должен был отрешиться от мирской суеты и служить образцом... теперь мог без запинки выговорить названия всех крупных весенних домов столицы.

Это был крах. Яо Хуан замолчал. Он больше не находил смысла жить дальше.

Холодное и язвительное замечание Яо Хуана и правда задело дальше некуда. Хуа Фэйу засомневалась и напряглась. Заикаясь, она пролепетала:

– П-п-п-п-п-правда? Т-т-т-тогда что же нам делать?

Яо Хуан, пребывавший в самых мрачных мыслях о тщетности бытия, все же сжалился и совершенно серьезно подал ей идею:

– Если ты еще хочешь видеть его время от времени, чтобы он приходил к тебе послушать песни и насладиться музыкой, проси повелительницу цветов пойти за ним и все объяснить. Пока еще не поздно, догнать того человека не составит труда.

Хуа Фэйу тут же обратила полыхающий взор на Чэн Юй.

На ничего не подозревающую Чэн Юй, которая уже решила, что со всеми делами разобралась, и в этот самый момент беззаботно закинула виноградинку в рот. Заметив обращенные на нее взгляды, она посмотрела сперва на Хуа Фэйу, потом на Яо Хуана. Указала на себя:

– Снова я?

Человек и цветок сурово кивнули – одна головой, другой листочками.

Когда Хуа Фэйу выталкивала княжну за двери дома Драгоценных камений, ночная мальва недоверчиво посмотрела на Яо Хуана, который со спокойствием погрузившегося в созерцание монаха взирал на горизонт, уйдя глубоко в себя.

– Владыка Яо, я думала, вам вроде как нравится Шао Яо, но вы, будто позабыв о себе, великодушно толкаете ее в объятия другого мужчины... Или вы думаете, если она будет счастлива, то и вы обретете счастье? – На этом месте ночная мальва чуть не прослезилась. – Ваша привязанность к Шао Яо такая... Такая трогательная!

Яо Хуан долго молчал.

– Если она не выйдет замуж, кто знает, вдруг я, больной на всю голову, в конце концов сам на ней женюсь? Лучше попытаться спасти себя сейчас, пока я еще не совсем безнадежен.

Чэн Юй некоторое время посидела на углу крохотного переулка за домом Драгоценных камений, потом неспешно поднялась и побрела за господином Лянем, у которого видела разве что пол-лица.

Чжу Цзинь говорил, что, когда женщина выбирает мужа, она должна найти человека беззаветно преданного и искреннего. Праздный повеса с кучей подружек определенно не подходит на эту роль...

Княжна всю дорогу пинала какой-то битый жизнью камушек и вздыхала. Если она такими темпами все же догонит генерала Ляня, то, считай, выполнит просьбу Хуа Фэйу. Но если не догонит... Чэн Юй зевнула и, оглядев нарочно выбранный безлюдный проулок, не удержалась от улыбки. «Цветочек, это будет значить, что небеса больше не в силах смотреть, как ты страдаешь на пути к замужеству, и посылают меня тебя спасти!»

Выбрав такой способ преследования, она никого не настигла, зато вышла к очень занятной лавочке, где торговали безделицами ручной работы.

Чэн Юй шагнула внутрь без малейших колебаний.

Лавчонка казалась старой, но представленные в ней вещицы поражали новизной задумки. Например, изящная сцена из черного дерева, стоявшая на прилавке, была выполнена с большим мастерством: как только раздвигался крохотный занавес, на сцене показывалась вырезанная фигурка прелестницы-хуадань^[38] с палец величиной, которая тут же принималась быстро и легко крутить платок. Интерес вызывала и вырезанная из слоновой кости бессмертная дева, которая играла на флейте посреди квадратного изумрудного лотосового пруда стороной в один чи – при легком нажатии на цветок лотоса тонкие пальцы девы приходили в движение и раздавалась нежная мелодия.

Чэн Юй оперлась грудью на прилавок и не моргая уставилась на бессмертную деву, не в силах отвести от нее взгляд. Долгое время спустя она пощупала кошель и, убедившись, что денег в нем нет, печально вздохнула.

Вдруг сбоку раздался голос:

– Эта вещица искусно сделана, не правда ли?

Девушка кивнула и пробормотала:

– О да. – Она повернула голову, продолжая: – Вы со мной...

Слова застряли у нее в горле.

Молодой господин обнаружился в опасной близости от нее. Стоило Чэн Юй повернуться, как она встретилась взглядом с прищуренными глазами феникса.

По мнению чтецов лиц, глаза феникса воплощали силу и власть. Самой образцовой и привлекательной формой считались узкие и длинные глаза с чуть вздернутыми кверху внешними уголками – глаза мужчины напротив были именно такими. Чэн Юй совсем недавно уделила этим глазам самое пристальное внимание и, естественно, сразу же узнала их, когда увидела снова.

Она потрясенно ахнула, схватившись рукой за прилавок.

– Это вы!

Наконец Чэн Юй выпал шанс рассмотреть лицо молодого господина, вскружившего голову ее подруге. С первого взгляда становилось ясно, что оно красиво, иначе Хуа Фэйу его бы не запомнила. Но не успела княжна присмотреться, как мужчина рассеянно отвернулся, увлекшись какой-то безделушкой на прилавке, и теперь девушке оставалось только любоваться на вид сбоку. Ей вдруг показалось, что она уже где-то его видела, но вспомнить, где они встретились, никак не удавалось.

Мужчина же внимательно изучал небольшую медную пагоду. Когда звонил колокольчик, висящий на краю ее изогнутой крыши, из пагоды выходил маленький монах, стучавший в деревянную рыбу^[39].

Молодой господин позвонил в колокольчик дважды, прежде чем вспомнил, что вроде как разговаривает с Чэн Юй.

– Помню, видел вас у Хуа Фэйу, с которой вы, – он помедлил, подбирая слова, – искали удовольствия.

Кажется, его позабавило это выражение. Княжна уловила, как он едва заметно дернул уголком рта.

– Как же вы здесь оказались? – спросил мужчина.

– Я... Я...

Чэн Юй заколебалась. Она и помыслить не могла, что умудрится догнать незнакомца в белом – учитывая, как «старательно» она его «догоняла». Неужели Небеса в самом деле намереваются бросить ее цветочек в пучину страданий?

Ладно. Раз уж она пообещала, то должна исполнить желание Сяо-Хуа. Чэн Юй беззвучно пошевелила губами, затем взяла себя в руки и четко ответила:

– Я здесь ради вас.

Мужчина выгнул бровь.

– О?

– Да. – Чэн Юй серьезно кивнула, затем глубоко вздохнула и мысленно помолилась будде Амитабхе, заранее умоляя духов четырех сторон света простить ей ту чушь, которую она сейчас нагородит. – Сестрица Хуа, – молвила княжна, – любит вас, генерал, а я... – Она замялась, но все же безжалостно продолжила: – Я лишь выдаю желаемое за действительное, моя любовь к ней безответна. И мне бы... остановиться, а я все надоедаю сестрице Хуа, запутываю ее... Но сестрица Хуа стойко сопротивляется, да, ей куда больше нравится быть с вами, генерал...

Поначалу Чэн Юй еще запиналась, но постепенно вошла в роль, и речь ее полилась рекой:

– Вам, генерал, не понять, как щемит сердце от обреченной любви, когда ваша возлюбленная думает о другом, а вас и ласковым взором не одарит. Никогда... Никогда вам не понять этой боли! Я не прошу вас сжалиться надо мной, лишь прошу пожалеть сестрицу Хуа. У меня одно упование в этой жизни: что она не будет мучиться так, как я...

Молодой господин, до этого терпеливо слушавший ее бред, на этих словах не выдержал и перебил:

– Так, значит, вы любите Хуа Фэйу?

Поскольку Чэн Юй уже извинилась перед небожителями, теперь она могла нести полную чушь с легким сердцем и чистой совестью. Да что уж там, она только и успевала по пути восторгаться своим талантом к словоблудию – вот уж правда выдающееся дарование, затмившее современников! В каком только приступе вдохновения ей удалось составить такую душераздирающую любовную историю? Девушка так увлеклась, что не сразу расслышала слова мужчины.

– Ч-что вы сказали?.. – растерянно переспросила она.

Мужчина с завидным терпением повторил:

– Так, значит, вы любите Хуа Фэйу, верно?

Расслышав вопрос, Чэн Юй утерла несуществующие слезы.

– Верно! – Она вновь вошла в роль: – Но пусть моя любовь глубока, мне хватило увидеть генерала лишь раз, чтобы понять: вы гораздо лучше подходите сестрице Хуа. Вы с ней такая прекрасная пара, что мне не остается выбора, кроме как отступить. Я сдаюсь ради счастья сестрицы Хуа. Отныне я больше никогда ее не побеспокою и лишь надеюсь, что вы сможете хорошо о ней позаботиться! Желаю вам...

Молодой господин смотрел на нее с задумчивым интересом.

– Но если мне не изменяет память, вы девушка, верно?

– Я дев... А?.. Что?..

Маленький монах ударил в деревянную рыбу и скрылся в пагоде. Мужчина вытянул указательный палец и толкнул колокольчик в третий раз.

И бесстрастно повторил:

– Вы девушка.

Хотя в его равнодушном голосе не было ничего особенного, Чэн Юй отчего-то показалось, что она уже когда-то слышала эту фразу.

Господин в белом обернулся.

– Отчего вы замолчали?

Под звуки ударов о деревянную рыбу княжна оцепенело посмотрела на небо, потом опустила взгляд на землю.

– Я, кхм, ну, это...

Она решительно не знала, как продолжать. Похоже, полноводная река ее вдохновения резко пересохла. Спустя целую вечность Чэн Юй тихонько сказала:

– Когда я притворяюсь молодым господином Юем, еще никто не догадывался, что я девушка.

Мужчина вновь уделил все внимание пагоде. Наконец, он остановил колокольчик.

– Неужели?

Чэн Юй никогда не сомневалась, что ей блестяще удается выдавать себя за юношу. Услышав слова генерала, она так воодушевилась, что испытала непреодолимую потребность перечислить ему свои великие достижения самым четким образом.

– Правда, я не хвастаюсь! – начала она. – Мне было восемь, когда я начала играть в цуцзюй за квартал Кайюань. Я даже возглавила эту сборную! До сих пор никто не понял, что я девушка. С двенадцати лет я хожу в дом Драгоценных камений, пытаясь помочь другу выкупить Хуа Фэйу. Я до сих пор там желанный гость. Никто не понял, что я девушка! В тринадцать лет я начала писать сочинения в зале Десяти тысяч слов, подделывая почерк невежественных юных господ. До сих пор никто не понял, что я девушка! Мне кажется, с какой стороны ни посмотри, я очень убедительно притворяюсь парнем. Еще никто ни разу не рассмотрел...

Молодой господин прервал ее страстную речь:

– Вы позабыли, – спокойно сказал он, – что год назад вам не удалось меня обмануть.

– А?

Мужчина наконец посмотрел прямо на нее. Лицо его заледенело.

– Вы и впрямь позабыли. – Из его тона исчез любой намек на вопрос.

Генерал сделал шаг к ней. Поскольку он был высок, ему пришлось чуть наклониться, чтобы взглянуть ей в лицо.

Теперь Чэн Юй могла смотреть на этого господина вдоволь. Волосы на висках гладкие, ровные, будто подстриженные^[40], брови вразлет, сияющие глаза феникса – сколько раз ни взглянешь, сердце замирает, как в первый. И теперь, когда генерал стоял так близко, она ясно видела, что в глубине его глаз будто сокрыт некий коричневатый драгоценный камень.

Точно. Янтарь. Глаза молодого мужчины оказались редкого янтарного цвета.

Сердце Чэн Юй подскочило. Она вдруг поняла.

– Переправа... Зонт... Сяо-Хуа... Да! Это вы! – Как только она это выпалила, образ стоящего перед ней господина в белом наложился на образ красивого мужчины в подмокших одеждах, похороненный глубоко в ее памяти.

Наконец Чэн Юй поняла, почему этот господин в белом и его слова показались ей знакомыми. Да все потому, что год назад в деревянной беседке у переправы он точно так же встал перед ней и, приподняв брови, сказал: «Вы девушка».

Княжна хлопнула себя по лбу.

– Так генерал Лянь, о котором говорила Сяо-Хуа, это вы!

– Я.

Выражение лица не сводящего с нее взгляда господина не потеплело ни на миг. Похоже, ему не понравилось, что она вспомнила его только сейчас.

Но Чэн Юй не заметила его недовольства. Едва она поняла, что этот господин ей не чужой, как на ее лице появилась радость, что затапливает сердце, когда вновь встречаешь старого друга.

– Значит, вы все же пришли навестить Сяо-Хуа! – Тут-то девушка, естественно, вспомнила про зонтик, который мужчина должен был вернуть, и несколько озадаченно продолжила: – Но нет же! Я не слышала, чтобы вы приходили в дом Драгоценных камений. Я спрашивала у Сяо-Хуа, вернул ли красивый господин зонтик, и она сказала, что нет... – Чэн Юй посмотрела на него с подозрением и уже уверенно заключила: – Вы не вернули зонтик.

– Вы спрашивали обо мне? – только и сказал мужчина.

Она кивнула.

– Много раз спрашивала, совсем надоела Сяо-Хуа с этим вопросом.

Чэн Юй помолчала, а потом снова с полной убежденностью воскликнула:

– Вы правда не вернули зонтик!

Выражение лица молодого господина смягчилось, в его глазах мелькнула слабая улыбка.

– Старое дело, пока не будем о нем. – Он смотрел на нее с большим интересом. – Вы еще помните, что побежали за мной не для того, чтобы стребовать зонтик?

– А, точно! – Чэн Юй наконец вспомнила об изначальной цели. – О чем я там говорила?

Мужчина легонько хлопнул ее веером по плечу.

– Мы с вами остановились на том, что вы девушка. Итак, что же у вас с Хуа Фэйу, – он улыбнулся, – за отношения?

– Мы... Мы с ней... – забормотала княжна.

Как же все это сложно! Генерал уже знает, что она женщина, обмануть его не удастся.

– Я... Я помогаю Сяо-Хуа. Она... Она просила притвориться ее возлюбленным, чтобы вы приревновали...

Молодой господин кивнул.

– Продолжайте.

У Чэн Юй выступил пот на лбу. Она поспешила вступиться за цветочка:

– Но Сяо-Хуа так поступила лишь из-за любви к вам! Только потому, что вы ей нравитесь! – Девушка постаралась выставить свой цветочек в лучшем свете. – Сами видите, наша Сяо-Хуа такая красивая, к тому же вы ей очень нравитесь, по правде, вам стоило бы почаще ее радовать, согласны?

Мелодия флейты маленькой бессмертной девы вдруг стихла. Молодой господин коснулся цветка лотоса рядом с ней, и фигурка заиграла другую мелодию. Он тихо сказал:

– Ей не сравниться с вами.

В этот момент взгляд Чэн Юй был прикован ко вновь заигравшей на флейте костяной фигурке и все ее внимание также безраздельно принадлежало ей, потому она вовсе не расслышала, что сказал мужчина. Когда она опомнилась, то переспросила его:

– Кстати, о чем вы только что говорили?

Но на этот вопрос мужчина ей не ответил, а лишь улыбнулся.

– Вы сказали, что мне стоило бы почаще ее радовать, и я уточнил, как именно это сделать.

– А! – Чэн Юй ни на миг не усомнилась в его словах. Подумав немного, она указала на понравившуюся ей костяную фигурку девы с флейтой и с самым честным видом сказала: – Никто не знает Сяо-Хуа лучше меня. Она обожает безделицы вроде этой. Если хотите ее порадовать, купите ей эту фигурку в подарок, и она будет очень счастлива! – С этими словами, мучимая нечистой совестью, княжна украдкой взглянула на молодого человека.

И наткнулась на его прямой взгляд. Чэн Юй мгновенно отвернулась, уставившись в пол.

Молодой господин поинтересовался:

– Уверены, что очень счастлива будет она, а не вы?

Чэн Юй пробрал мороз, но она все же нашла в себе силы выдавить на грани слышимости:

– Она будет очень счастлива.

– Вот как? – сказал мужчина, рассеянно коснувшись нефритовой флейты, на которой играла костяная бессмертная дева. – А я почему-то подумал, что раз уж вы хороший друг Хуа Фэйу, если я подарю фигурку ей, однажды она подарит ее вам.

Чэн Юй совершенно не поняла, как этот господин узнал о ее радужных надеждах. Ее накрыло волной стыда и уныния. Она опустила голову и потеребила почти пустой кошелек. Через некоторое время она тихо ответила:

– Да. Да, я обманула вас. Это я хочу эту костяную фигурку. Но я... Я обманула без злого умысла! – Девушка подняла голову и украдкой посмотрела на молодого господина, затем опустила взгляд, вновь вцепившись в кошель. – Пусть сейчас у меня нет денег, я быстро их заработаю, правда! Но к тому времени, как я накоплю достаточно, кто поручится, что эту фигурку никто не купит? Поэтому я подумала, что вы могли бы подарить ее Сяо-Хуа, а она потом одолжила бы мне ее ненадолго.

Мужчина какое-то время просто смотрел на нее, затем отвернулся, разбудил хозяина, перебросился с ним парой фраз, и через мгновение лавочник уже вручил ему деревянную шкатулку с завернутой и упрятанной в нее костяной фигуркой.

А молодой господин отдал эту шкатулку Чэн Юй.

Она чуть не запрыгала от радости.

– Я-я-я-я сейчас же отнесу ее Сяо-Хуа, а как она налюбуется, попрошу одолжить ее мне на несколько дней.

Мужчина остановил ее.

– Я дарю ее вам.

Чэн Юй была так потрясена, что шкатулка непременно выпала бы у нее из рук и разбилась о землю, если бы генерал не успел ее подхватить. Оправившись от шока, княжна обняла шкатулку.

– Мне? Почему вы дарите ее мне? Это очень дорогой подарок.

Молодой господин поднял на нее взгляд.

– Не вы ли говорили, что я задолжал вам зонтик?

Чэн Юй, любовно прижимавшая шкатулку к груди, с явным усилием протянула подарок обратно.

– Зонтик не стоит так много! К тому же его купила не я, а Сяо-Хуа. Я... – Девушка замерла, подбирая слова. – Я ничем не заслужила подарок, поэтому не могу принять его от вас.

– Ничем не заслужили, поэтому не можете принять, – медленно повторил мужчина, а затем полюбопытствовал: – Тогда почему его может принять Хуа Фэйу?

Чэн Юй немедленно ответствовала:

– Потому что она может заслужить. Она споет вам песенку.

Молодой господин с улыбкой заметил:

– Вы тоже можете спеть мне песенку.

Княжна продолжала протягивать ему шкатулку. На ее лице была явственно написана досада.

– Но я не умею петь.

Мужчина уперся в шкатулку веером и толкнул ее обратно Чэн Юй.

– Тогда от кого вы бы приняли подарок?

– От старших родственников, – прижав шкатулку к себе, Чэн Юй принялась загибать пальцы, – еще от двоюродных старших братьев и сестер по отцу, от двоюродных старших братьев и сестер по матушке и так далее... Да, от них я могла бы принять подарок.

Мужчина задумался.

– Вы младше меня, так что я вполне могу называться вашим старшим братом. От старших подарок нельзя не принять. Так и сделаем.

Серьезно обдумав его слова, Чэн Юй пришла к неутешительному выводу:

– Но вы не мой брат.

Молодой господин прищурился.

– Тогда с этого дня буду.

– Но...

Господин в белом улыбнулся, но улыбка его вышла прохладной.

– Брат – значит, брат. Вам даром достался такой замечательный брат, а вы еще не рады?

Чэн Юй подумала, что этот мужчина запутал ее и запутался сам. Он не понимал, что проблема состоит вовсе не в том, рада она такому брату или нет. Корень проблемы крылся в несоответствии предложения человеческим законам благопристойности. Нельзя было просто сказать «Я буду твоим братом!» и в самом деле им стать. В их бренном мире даже человек из самой захудалой деревушки, с далеко не блестящим знанием правил приличия понимал: прежде чем признать кого-либо братом, нужно по крайней мере отрезать свинье голову, возложить ее на алтарь, воскурить благовония и поклониться небесам.

Но генерал, похоже, вовсе не намеревался беседовать с ней о тонкостях ритуала.

Он лишь смотрел на нее, и взгляд его становился все тяжелее.

Так что Чэн Юй оставалось только уступить.

– Ладно. Значит, вы будете мне старшим братом.

С этими словами ей пришло на ум, что предки вряд ли бы обрадовались столь небрежно обретенному родственнику. С другой стороны, этот молодой господин был так хорош с собой, с чего бы им негодовать? Таким образом, найдя для предков объяснение, она тут же смирилась с тем, что отныне у нее есть еще один брат, и спросила:

– Так как тебя зовут?

– Я третий сын в семье, поэтому близкие называют меня Лянем Третьим.

– О, значит, третий братец Лянь! – Чэн Юй ненадолго задумалась. – Я буду звать тебя третьим братцем Лянем, а ты меня – А-Юй. Отныне ты мой старший брат. – Она хлопнула в ладоши в знак окончательно принятого решения. – Пусть так и будет.

Молодой господин слегка кивнул, соглашаясь с ее заключением.

– Как твоя фамилия, А-Юй? – спросил он.

Как-как. Ее фамилия Чэн. Но под небесами есть всего одна семья, носящая фамилию Чэн, и это семья императора. Чжу Цзинь давным-давно остерег ее: за стенами дворца она может творить, что ей вздумается, хоть перевернуть столицу вверх дном, но только под именем молодого господина Юя. Никто ни в коем случае не должен узнать, что ее фамилия Чэн. Если слухи об учиненных ею беспорядках дойдут до ушей великой вдовствующей императрицы и императора, ее запрут в пагоде Десяти цветов и выйдет она оттуда только замуж.

На этой мысли Чэн Юй пробила дрожь, и после долгих терзаний она пробормотала:

– Никак, просто А-Юй.

Генерал не переспросил. Похоже, он не так уж хотел узнать ее фамилию. Или ему просто было все равно, как там ее зовут.

Но у княжны тогда не было времени думать еще и об этом. Она нерешительно посмотрела на мужчину и сказала:

– Раз уж ты теперь мой брат, пожалуй, я должна кое о чем тебя предупредить. – Казалось, она собиралась с духом, принимая важное решение. Наконец Чэн Юй подняла на него очень серьезный взгляд и тут же его отвела, тихо вздохнув. – По правде говоря, такая сестра, как я, принесет тебе одни хлопоты.

Молодой господин выглядел заинтригованным.

– С этого момента поподробнее.

Не выдержав, Чэн Юй снова посмотрела на него.

– Я мастерски ввязываюсь в неприятности. Поскольку ты теперь мой брат, мои несчастья отныне станут твоими несчастьями. Раньше я была головной болью только Чжу Цзиня, а теперь... Ай.

Мужчина все так же заинтересованно спросил:

– И какие же несчастья ты способна обрушить на мою голову?

Чэн Юй сочувственно на него посмотрела.

– Ты... Скоро узнаешь. – Придерживая шкатулку, она повернулась уйти и только покачала головой. – Но ты сам хотел стать мне братом, так что теперь уже ничего не поделаешь.

Лянь Сун, стоя в тени маленькой лавки, проводил взглядом удаляющуюся фигуру Чэн Юй.

В шелковых одеждах лазурного цвета со спины она и правда напоминала юношу, но этот нежный изгиб талии, текучесть движений... В ней без труда угадывалась девушка. И почему весь мир не замечал, что за мальчишескими одеждами скрывается юная госпожа?..

Впрочем, его высочество третьего принца этот вопрос не занимал.

Сколько женщин он повидал за свою бесконечно долгую жизнь? Самые разные красавицы искали его внимания. Были среди них чаровницы, подобные пламени, и были подобные льду. По правде говоря, он не видел между ними никакой разницы.

Одна или десять тысяч. Десять тысяч или одна.

Есть женщины, и ладно.

Но у Лянь Суна никогда не было сестры.

Третий принц сам до конца не понял, по какой такой причине он предложил той девочке стать ей братом только для того, чтобы она приняла его подарок. Порывистые поступки вообще были ему несвойственны.

Все это время нарочито клевавший носом старый лавочник наконец открыл глаза и улыбнулся третьему принцу:

– Та юная госпожа зорка́. Она с первого взгляда выделила самое удачное творение третьего господина. Помнится, вы потратили немало сил на ту костяную фигурку.

Правая рука Лянь Суна замерла над тем местом, где стояла бессмертная дева. Он рассеянно стукнул веером по столу. Третий принц уклончиво промолчал, но в голове у него мелькнула мысль: «О, быть может, по этой причине».

Глава 4

Чэн Юнь, нынешний император Великой Си, был молод. Когда предыдущий император, его чрезвычайно любвеобильный отец, унесся на запад верхом на журавле, в наследство Чэн Юню досталась не только страна, но и множество незамужних сестер.

Просыпаясь среди ночи, Чэн Юнь чувствовал себя самым несчастным императором на свете. Когда от отца он получил страну с десятками тысяч людей, о которых требовалось позаботиться, Чэн Юнь, с детства изучавший искусство управления, подумал, что это не такая уж сложная задача. Однако наставник будущего государя никогда не рассказывал ему, как правильно заботиться об ораве младших сестричек. Наверное, их следовало выдать замуж, но, если бы он выдавал замуж по сестре в день, действо затянулось бы на полгода.

И ладно бы только это – в народе даже ходила самоубийственно дерзкая песенка, в которой некий злопыхатель описал итоги любовных похождений отца нынешнего императора:

На суку́ кричат вороны, вой стоит принцесс,

С ними император наш исстрадался весь.

От забот и горестей помутился взор,

Выдать замуж надобно больше ста сестер.

Каждой бы приданое – башен тысяч три,

Эдак быстро кончатся деньги у казны!

Поэтому стоило Чэн Юню завидеть какую-нибудь принцессу, как у него начинала раскалываться голова. Неудивительно, что Чэн Юй, княжне императорского рода, которая не приходилась ему родной младшей сестрицей от другой матери, он радовался чуточку больше. И неудивительно, что остальные принцессы династии были принцессами только по названию.

Однако из любого правила есть исключение. Таким исключением была девятнадцатая принцесса Яньлань. Даже Чэн Юнь, который всегда недолюбливал своих младших сестриц, смотрел на нее по-другому.

Рождение девятнадцатой принцессы сопровождалось чудесами. Говорят, в год, когда она должна была появиться на свет, на Великую Си обрушилось наводнение. Реки вышли из берегов, страну затопило, пострадал даже столичный город Пинъань. Однако едва раздался первый крик новорожденной Яньлань, как вдруг прекратился сильнейший ливень, мучивший страну несколько дней кряду. Вода отступила.

И с тех пор как принцесса Яньлань в четыре года начала учиться, она неизменно поражала окружающих своими дивными творениями. Например, девятнадцатая принцесса любила заниматься живописью. В возрасте шести лет она изобразила дворец на небесах, и Су Цзи, наставник государства, подтвердил, что обитель бессмертных выглядит истинно так. С тех пор все сошлись во мнении, что Яньлань – благословенный человек, отмеченный небесным предначертанием. Предыдущий император пожаловал ей титул принцессы Тайань и возвестил, что она принесет стране удачу.

Но хоть принцесса Яньлань и была благословенным человеком, везло ей не во всем. Так, ее матушка скончалась от болезни спустя всего год после ее рождения, а сама принцесса с детства страдала от болезни ног и ходила с трудом. И то и другое едва ли тянуло на «благословение».

Хотя мать Яньлань, добродетельная супруга Лянь, умерла рано, нельзя было недооценивать ее семью. Мать девятнадцатой принцессы приходилась родной младшей сестрой старому Чжунъюн-хоу. Великая Си существовала уже более двух столетий. С тех пор сменилось много поколений, и ныне, при императоре Чэн Юне, почти все семьи гунов^[41], хоу и бо^[42], возвеличенные предком – основателем династии, находились в упадке. Но только не клан Чжунъюн-хоу, дом семьи матери Яньлань.

Потому что у старого Чжунъюн-хоу имелся сын, ставший генералом в двадцать пять лет. И этим сыном был Лянь Сун.

Да, Чэн Юнь всегда опасался принцессу Тайань, которая, не имея ни отца, ни матери, оставалась самой могущественной принцессой династии. Потому что ее самой большой опорой был двоюродный брат-генерал.

Ранним утром двадцать восьмого дня пятого месяца года Лянь Сун пригласил Яньлань выпить чаю в башне Цзяндун.

Бамбуковые покои башни Цзяндун окнами выходили на улицу Чжэндун. Через дорогу выстроились в ряд книжные лавки, в которые частенько заходили ученые, и залы Кисти и тушечницы. За ними располагалось озеро Фанъю. Ветер лениво покачивал ветви растущих вокруг него ив, сквозь которые виднелась песчаная отмель, выдающаяся из середины озера. Поэты именовали ее «белоцветной», потому что летом и осенью ряска в этом месте цвела и поверхность воды будто устилала белая дымка. Время от времени на том островке останавливались дикие гуси и журавли.

Башня Цзяндун представляла из себя высокое здание, а из ее Бамбуковых покоев открывался самый красивый вид. Яньлань, это воплощенное благословение Великой Си, была единственной принцессой, которой никогда не запрещали покидать дворец, и поэтому Лянь Сун пару-тройку раз в месяц приглашал ее выпить здесь утренний чай. Заметив, что принцессе Яньлань нравятся виды из Бамбуковых покоев во все времена года, Тянь Бу попросту забронировала их на год вперед.

В третью четверть часа Змеи Лянь Сун как раз помогал Яньлань разобраться на доске с ситуацией Чжэньлун^[43], когда с улицы вдруг донесся шум. Служанка принцессы немедленно поспешила закрыть окно. Увидев, что Лянь Сун продолжает неотрывно смотреть в сторону источника шума, Яньлань проследила за его взглядом.

На самом деле, не случилось ничего из ряда вон выходящего. Просто стайка галдящих подростков выскочила со стороны северного входа на улицу. Десять или около того подростков, все с защитными повязками на лбах, одетые в форму с узкими рукавами – сразу понятно, что это молодежь, собирающаяся участвовать в состязании по цуцзюю.

Слуга, принесший сладости, работал в башне всего пару дней и еще не успел выучить все правила. Заметив, что уважаемые гости смотрят на стайку молодежи, он, не подумав, воскликнул:

– Да это же «Десять доу золота»!

Служанка Яньлань уже собиралась осадить наглеца, когда принцесса вскинула руку и негромко переспросила:

– «Десять доу золота»?

А слуга наконец вспомнил, что к лицам уважаемых гостей надо присматриваться и стараться угадать по речам их желания. Взгляд его упал на девушку подле госпожи – низкорослая служанка казалась очень свирепой, затем он перевел взгляд на служанку господина – та воплощала собой сдержанность и кротость. Принцесса говорила с ними, слугами, спокойно и вежливо – несомненно, у нее хороший характер; сидевший перед игровым столиком молодой господин вертел в руке камешек для вэйци, взгляд его был все время устремлен наружу, так что слуга видел только одну сторону его лица. Однако когда тот позволил себе лишнего, мужчина ничего не сказал, а значит, и нрава он тоже, скорее всего, доброго.

Слуга поспешил поклониться принцессе.

– Отвечаю, молодая госпожа. Вы наверняка из богатой и знатной семьи, оттого вам неведомы радости простого народа. В Пинъане в каждом квартале есть своя команда по цуцзюю. Команда «Доу золота» из квартала Аньлэ никогда не ладила с командой «Десять доу золота» от нашего квартала Кайюань. В былые дни, когда глава нашей команды, молодой господин Юй, еще был в столице, команда квартала Аньлэ приходила состязаться с ними каждый месяц.

Стоило слуге заговорить о своем герое, юном предводителе местной команды, как его было уже не остановить:

– После молодой господин Юй покинул столицу, отправившись странствовать. По мнению команды квартала Аньлэ, без предводителя нет смысла соревноваться с его командой, поэтому ежемесячные состязания прекратились. Но на днях я услышал, что молодой господин Юй вернулся в город! По моим подсчетам, из квартала Аньлэ немедленно прислали письмо с вызовом на состязание, так что сегодня нашу команду ждет бой!

Яньлань нахмурилась, и в ее нежном голосе послышалось сомнение:

– Что значит «доу золота»? А «десять доу»?

Слуга хлопнул себя по ноге.

– «Десять доу золота» – это название нашей команды! – Стоявшая за принцессой низкорослая служанка так и впилась в него взглядом, полным отвращения, но слуга, притворившись, что не заметил его, продолжал: – Когда все команды по цуцзюю выбирали названия, прочие кварталы называли свои «Свирепые тигры» или «Лютые волки», предводитель же нашего квартала счел все эти названия слишком скучными и назвал команду «Доу золота». Вот такое славное имя он придумал, такое благородное! Но Ху Чанъань, предводитель команды квартала Аньлэ, задумал нас унизить. Он украл наше название и первым утвердил его на собрании команд. Наш молодой господин Юй рассердился и назвал команду «Десять доу золота». Так у нас стало на девять доу золота больше, чем у квартала Аньлэ! – Слуга бесхитростно показал на руках девять пальцев.

Все это время молчавший господин вдруг спросил:

– Молодой господин Юй, которого ты упомянул, – мужчина неспешно указал черным веером в толпу подростков на улице, – это та девушка впереди?

Слуга вытянул шею.

– Да, это наш молодой господин Юй! – И тут же гневно воскликнул: – Хотя наш молодой господин Юй удивительно красив, он совершенно точно не девушка! Как вы можете так говорить, господин?! На игровом поле он настоящий зверь! – Слуга выставил большой палец, торопясь вступиться за своего героя. – Какой он мужчина! Всем мужчинам мужчина! Вы только посмотрите, как он играет, господин, и сразу убедитесь! Вы ни за что не поверите, что на свете родился такой удивительный человек!

Молодой господин больше ничего не говорил. Он вдруг улыбнулся, свернул веер и встал.

– Тогда я обязан с ним встретиться.

Молодой господин Юй, который, по единогласным уверениям всех вокруг, совершенно точно не мог быть девушкой, как раз очень серьезно обсуждал тактику будущей игры с высоким и худым, что бамбуковая жердь, парнем. В разгар обсуждения молодой господин Юй и натолкнулся на Лянь Суна у башни Цзяндун.

– Ху Чанъань здоров как бык, но тебе и не надо мериться с ним силой. Мы все образованные люди, зачем нам решать дела кулаками? Вчера я подглядел за их тренировкой краем глаза... А впрочем, нет никакой разницы, как я это узнал. Главное, что Ху Чанъань все еще нетвердо стоит на ногах, к тому же... О, извините, посторонитесь...

Возникший перед ней мужчина в белом даже не шевельнулся.

Чэн Юй пришлось обходить его самой. Продолжая разговор с тощим парнем, она даже не потрудилась поднять голову и взглянуть на заступившего ей дорогу господина в белом, но, когда они оказались плечом к плечу и уже были готовы разминуться, девушка вдруг ощутила, как кто-то крепко схватил ее за руку где-то между запястьем и локтевым сгибом.

Княжна раздраженно вскинулась, но едва разглядела того, кто не давал ей пройти, как у нее вырвалось удивленное:

– Старший третий братец Лянь!

Стоило предводителю остановиться, и следовавшие за ним подростки, разумеется, тоже остановились. Когда их предводитель изумленно назвал красивого господина старшим братом, все одновременно подумали: до чего же хороши собой родственники их прекрасного главы! И тут же почтительно воскликнули:

– Старший третий братец Лянь!

Чэн Юй тут же обернулась и пристально уставилась на них.

– Это мой старший братец, а не ваш.

Подростки разом почесали затылки и обменялись растерянными взглядами. Княжна же махнула рукой, веля им отойти, и, ни на кого не обращая внимания, провалилась в размышления о том, как это прозвучало – «старший третий братец Лянь».

У Чэн Юй не имелось родного старшего брата. На самом деле, двоюродных и троюродных старших тоже было немного, да и с ними ее никогда не связывали близкие отношения. Она привыкла отстраненно звать их двоюродными братьями, как того требовали приличия, но еще никогда не обращалась к кому-то так ласково – «старший братец». Это нежное, неизведанное прежде обращение так и таяло на языке, оставляя приятное послевкусие. Девушка не удержалась и вновь радостно воскликнула:

– Третий братец Лянь!

Лянь Сун отпустил ее и смерил взглядом.

– Последнее время я не видел тебя в доме Драгоценных камений.

Чэн Юй задумалась. Последнее время она действительно была занята подготовкой к состязаниям. К тому же, после того как в прошлый раз Хуа Фэйу строила планы по завоеванию сердца Лянь Суна прямо при Яо Хуане, тот заявил, что ему потребуется не меньше трех месяцев, чтобы отойти от такого потрясения, и с некоторым облегчением сказал, что не желает видеть Хуа Фэйу в течение обозначенного срока. Так что Чэн Юй в самом деле довольно давно не посещала дом Драгоценных камений.

Однако историю запутанных отношений Яо Хуана и Хуа Фэйу невозможно было объяснить в двух словах, поэтому она на ходу выдумала отговорку:

– Поскольку я решила вырасти над собой, я больше не посещаю весенние дома в поисках удовольствий.

– О, – молвил Лянь Сун, – но я слышал, как Хуа Фэйу сказала, что ты обещала ей приглашать меня в дом Драгоценных камений не реже восьми раз в месяц. – Он улыбнулся. – Я все ждал, когда же ты назначишь мне встречу.

– Когда это я ей обещ...

Чэн Юй запнулась. Как же она ненавидела свою замечательную память.

Она вспомнила. Кажется... она и правда дала обещание.

После того как Чэн Юй попрощалась с Лянь Суном в лавке, вместе с костяной бессмертной девой она вернулась к Хуа Фэйу, решив заодно забрать Яо Хуана. Кроме того, она довольно уклончиво сообщила, что не выполнила поручения, дело не выгорело, однако каким-то образом генерал Лянь стал ее старшим братом. Яо Хуан воспринял эту новость очень спокойно и сказал, что все прошло именно так, как он ожидал. Только Хуа Фэйу расстроилась настолько сильно, что откупорила османтусовое вино пятнадцатилетней выдержки, заявив, что желает залить им свою тоску.

Человек и два цветка ответственно взялись заливать вином тоску, и Чэн Юй напилась до головокружения. Тогда-то девушка-дух с блестящими глазами что-то ей сказала. Теперь, когда княжна сосредоточенно вспоминала, что случилось в тот день, до нее дошло, что Хуа Фэйу, кажется, заявила: «Я и не думала, что вы, повелительница цветов, вдруг станете младшей сестрицей генерала Ляня, это так замечательно! Разве теперь хоть что-то мешает вам прямо пригласить его в весенний дом выпить цветочного вина? Идите в дом Драгоценных камений, я буду вас ждать!»

У Чэн Юй, наверное, помутилось тогда в голове, потому что она простодушно согласилась, мол, превосходный план! Еще и серьезно спросила: «Тогда сколько раз в месяц мне его приглашать?»

А Сяо-Хуа серьезно ответила: «Да восемь хватит».

Княжна еще более добросовестно уточнила: «А почему именно восемь?»

И Сяо-Хуа так же добросовестно пояснила: «Потому что восьмерка – это благоприятное число, ха-ха-ха!»

Все произошедшее отчетливо встало у Чэн Юй в воспоминаниях, она даже увидела, как Яо Хуан обреченно закрыл глаза, не в силах больше смотреть на этот беспредел.

На этом моменте девушка тоже не выдержала и зажмурилась.

Лянь Сун бесстрастно сказал:

– В итоге я прождал очень долго, но так и не дождался. Только потом сообразил, что ты, должно быть, как обычно, забыла.

От голоса генерала, прозвучавшего неожиданно близко, у Чэн Юй пробежал морозец по коже. Хоть она не могла разобрать, что именно скользит в его тоне, некое чувство подсказывало ей, что признаваться в собственной забывчивости совсем не стоит.

И все же она не удержалась от недоверчивого:

– Третий братец Лянь, ты правда меня ждал?

Молодой мужчина изогнул бровь.

– А что?

Чэн Юй постаралась ответить как можно более обтекаемо:

– Потому что обещание пригласить тебя в весенний дом и все такое... Как бы очень похоже на пьяный бред...

– О, так это был пьяный бред. – По голосу Лянь Суна было не разобрать, сердится он или нет. – Но я поверил, – он взглянул на девушку, – и, если бы я сегодня случайно тебя не встретил, неизвестно, сколько бы я еще, как дурак, ждал исполнения обещания, данного тобой во хмелю. Я все правильно понял?

Чэн Юй подумала, что выражение «ждал, как дурак» в отношении третьего братца Ляня звучит совсем не уместно. Да и, если подумать, ситуация, в которой один человек «как дурак» ждет, когда другой человек позовет его выпить в весеннем доме, тоже довольно странная. Но княжна не знала, что и думать. Если братец Лянь говорит чистую правду, то неужели он прождал ее так долго?

Девушка подкатила к себе камешек, пнула его мыском сапог, потом прижала к земле пяткой и озабоченно заметила:

– Решительно нельзя ходить в весенний дом восемь раз в месяц. Если брат с сест... братом будут вместе развлекаться в подобных местах, все подумают, что в семье растут избалованные и расточительные дети. Наши предки на том свете никогда не обретут покоя.

– У нас разные предки, – напомнил Лянь Сун.

Чэн Юй медленно откатила камешек на прежнее место и, быстро взглянув на Лянь Суна, с длинным прочувствованным вздохом уточнила:

– Предки двух семей не обретут покоя!

Лянь Сун опустил глаза, уголки его губ изогнулись.

– Хочешь сказать, если мы пойдем развлекаться в весенний дом вместе, то наши предки покоя не узнают, а вот если раздельно, то это совсем другое дело? На предков, никак, в таком случае снизойдут благодать и полнейший покой, да?

У Чэн Юй мгновенно разболелась голова. Конечно, ее волновал не покой многострадальных предков. Основная причина, по которой она не могла исполнить обещание, заключалась в том, что если ее тайные походы раз-два в месяц Чжу Цзинь еще терпел, то рискни она бегать в весенний дом по восемь раз на месяц, управляющий точно будет колотить ее по восемь раз на дню.

Но как о таком сказать? Чэн Юй только и оставалось, что скрепя сердце заявить:

– Я... Я, считай, отказалась от зла и обратилась к добру, не могу теперь вместе с третьим братцем Лянем слушать песенки в весеннем доме. Давай лучше я... Лучше я приглашу тебя поесть чего-нибудь вкусного!

Ну как же ловко она это придумала!

– Я буду угощать тебя восемь, нет, десять раз в месяц, договорились?

От волнения она показала на руках девять пальцев, но, заметив, как взгляд братца Ляня остановился на них, поспешила исправить оплошность и отогнула еще один – для круглого счета.

Братец Лянь, казалось, задумался. Чэн Юй не могла понять, как он отнесся к ее предложению.

Следя за выражением его лица, девушка догадалась, что нужно срочно его отвлечь, и торопливо добавила:

– Давай я угощу тебя сегодня, что скажешь?

Взгляд Лянь Суна скользнул от ее налобной повязки до талии, затянутой форменным поясом для игры в цуцзюй, затем переместился на толпу подростков, стоявших в нескольких шагах позади нее.

– Ты не пойдешь на сегодняшнее состязание? – Не успела она ответить, как он взял ее за локоть и добил: – Прекрасно, идем.

Чэн Юй остолбенела.

– Но я-я-я-я все же должна пойти на состязание!..

Лянь Сун остановился и посмотрел на нее. Он будто бы легонько удерживал ее маленькую ручку своей правой, но вот она попыталась вырваться – и не вышло, рванулась изо всех сил – и не получилось. Чэн Юй показалось, что взгляд братца Ляня, смотрящего на нее сверху вниз, потяжелел.

Она осознала, что сопротивление было ошибкой, но не могла не возразить. Голос ее прозвучал нежно и мягко, немного жалко:

– Потому что если я не пойду на это состязание, дорога в квартал Кайюань будет мне заказана!

В этот момент на небе взошло ослепительное солнце, расплескавшее лучи на башню Цзяндун и высветившее крупные позолоченные знаки на ней.

– Вот что, – у Чэн Юй внезапно появилась идея, – третий братец Лянь, ты пока попей чай в башне Цзяндун, подожди меня. Как только я закончу с состязанием, честно, вот только закончу – и сразу к тебе, ладно?

Она всеми силами пыталась его уговорить:

– Ну разве не прекрасна башня Цзяндун?! Когда я была в столице, Бамбуковые покои в ней еще можно было забронировать. Как хороши виды оттуда! Случалось, я приходила в Бамбуковые покои выпить чаю, садилась у окна и просто любовалась, совсем как беззаботная небожительница! Время – вжух! – и пролетало в мгновение ока.

Произнося это «вжух», Чэн Юй даже подняла к небу указательный палец и быстро провела им слева направо, как бы показывая, что время улетало действительно «вжух».

Она тихонько скосила взгляд на Лянь Суна, подмечая, что он, кажется, снова погрузился в нехорошую задумчивость. Княжна облизнула губы и повторила только что совершенное движение, сопроводив его все тем же:

– Вжу-у-ух...

Третий принц наконец смягчился и отпустил ее руку.

– Тогда я буду ждать тебя в Бамбуковых покоях.

Чэн Юй вздохнула с облегчением, но выдохнуть не смогла – ее вдруг настигла запоздалая мысль: а ведь в Бамбуковые покои давно не попасть.

– В Бамбуковые покои не попасть, – осторожно озвучила она, – их занял какой-то богатый господин, и других теперь туда не пускают... – Стоило ей подумать об этом госте, как ее переполнило праведное негодование: – Как только можно беспечно тратить на подобное столько денег! Ну правда ведь, третий братец Лянь? Хорошими местами надо делиться с простым народом!

Во время своей страстной речи девушка, казалось, позабыла, что, если бы она, молодой господин Юй, заняла второе место в списке самых расточительных людей Пинъаня, никто не осмелился бы занять первое.

Лянь Сун посмотрел на нее с натянутой улыбкой.

– Не ты ли сказала, что лучше Бамбуковых покоев не найти? Я хочу только лучшего.

У Чэн Юй ныла голова. Как же с братцем Лянем было сложно, ну что ты будешь делать!

– Когда-то мне, конечно, нравились Бамбуковые покои, но еще больше я любила Сливовые. Братец Лянь, подожди меня там! – Она должна была его убедить, чего бы ей это ни стоило, поэтому, чтобы доказать, какие Сливовые покои замечательные, девушка поманила к себе товарищей по команде, выразительно кашлянула и, подмигнув им, спросила: – Я ведь часто водил вас на утренний чай в башню Цзяндун? И, помимо Бамбуковых покоев, мне также очень нравились Сливовые покои, верно?

Зря она понадеялась на их молчаливое взаимопонимание: товарищи совершенно не угадали ее мысли. Невысокий парень, нерешительно и явно подбирая слова, сказал:

– Глава, мы с вами побывали во всех покоях Четырех благородных растений^[44] башни Цзяндун: Сливовых, Орхидейных, Бамбуковых и Хризантемовых. Сливовые покои вас не особо впечатлили, зато Бамбуковые так запали вам в душу, что вы даже сочинили стихи, дабы восславить красоту открывающихся оттуда видов! «Над белоцветной отмелью гуси кричат»...

Юноша задумался, припоминая, затем хлопнул по плечу стоявшего рядом парня с чистым красивым лицом и спросил:

– Что там было после «Над белоцветной отмелью гуси кричат»?..

Воистину, железо не становится сталью – Чэн Юй требовала от них слишком многого! Она раздосадованно воскликнула:

– Там определенно было про то, что мне очень нравятся Сливовые покои!

Невысокий юноша настойчиво теребил своего белолицего друга.

– Ну, думай же! Что было после «Над белоцветной отмелью гуси кричат»? – Тут он уже обратился ко всем: – И вы подумайте!

Чэн Юй не могла сдаться.

– Я точно водил вас выпить вина и чаю, но не припоминаю, чтобы слагал стихи!

Белолицый юноша вспомнил первым и на одном дыхании закончил за своим невысоким другом:

Над белоцветною отмелью гуси кричат, и луна

Башню Цзяндун освещает, как же она хороша!

Ветер ли свежий, вино ли – будем мы пить допьяна,

Чтобы при взгляде на ивы в тоске не сжималась душа.

Юноша с хорошей памятью посмотрел на Чэн Юй и твердо сказал:

– Это сочинили вы.

Княжна так же твердо ответила:

– Не я.

Тогда он напомнил:

– Вам было тринадцать, то был конец года. Вы пригласили нас выпить вина в Бамбуковых покоях и без конца вздыхали, что, мол, вашей богатой и беззаботной жизни пришел конец и тот день – последнее воспоминание, которое у нас о ней останется. Вы в одиночку приговорили три кувшина вина «Опьяняющий ветерок», которое делают в башне Цзяндун, а потом разрыдались и начали сочинять стихи...

Чэн Юй не помнила ничего из перечисленного и продолжила отрицать:

– Не было такого.

Невысокий мальчик с едва сдерживаемой улыбкой указал на столетнее дерево, растущее у башни Цзяндун, и сказал:

– Вы взобрались на то дерево, чем очень напугали братца Чжу Цзиня. Он пришел тогда забрать вас, но вы наотрез отказались слезать и со слезами грозились, мол, если вы не сможете быть самым богатым господином Юем во всем Пинъане, то проведете остаток жизни на дереве. Братец Чжу Цзинь рассердился, сказал, что вы можете оставаться на дереве, сколько вашей душе угодно, и ушел.

Чэн Юй пошатнулась, но устояла.

– Клевета.

Белолицый юноша добил:

– И потом вы сидели на дереве и подвывали: «Ветер ли свежий, вино ли – будем мы пить допьяна-а-а-а, чтобы при взгляде на ивы в тоске не сжималась душа-а-а-а. Раз тоска, два тоска, три тоска-а-а. Моя тоска как море глубока-а-а-а, и не будет моей тоске конца-а-а». Мы хотели вас снять, но у нас не было навыков братца Чжу Цзиня. Ху Шэн умеет лазить по деревьям, но даже он добрался только до середины и не смог вас достать, потому что ныть вы предпочитали, угнездившись на самой макушке.

Чем дальше, тем сильнее славные товарищи Чэн Юй отклонялись от темы, отчего у нее совсем вылетело из головы, что она позвала их, чтобы убедить братца Ляня в том, какие Сливовые покои замечательные. У княжны алели уши. Она прижала руку ко лбу и сообщила Лянь Суну:

– Мне... Мне надо идти.

Третий принц на нее даже не посмотрел, самым внимательным образом слушая чушь, которую несли юноши. Он слегка наклонился и уже не морозил равнодушием ледяной глыбы, даже с интересом уточнил:

– Так вы оставили вашего главу на дереве на всю ночь?

Увидев, что красивый незнакомец, который с момента их прихода молча стоял в сторонке, явно не желая вступать в разговор, вдруг заинтересовался их словами, юноши разволновались еще больше и наперебой загомонили:

– Вовсе нет, мы долго уговаривали, но глава не хотел слазить!

– Но вскоре Лю Ань из «Доу золота» пришел показать Ху Шэну Пурпурноголового генерала – своего сверчка, и глава слез сам, потому что тоже хотел посмотреть на боевого сверчка!

– Братец Чжу Цзинь все же сильно беспокоился и снова явился за главой. Заметив, что его уже нет на дереве, он чуть не сошел с ума от беспокойства. В итоге видели бы вы, как почернело его лицо, когда он вошел в башню и увидел, что глава приник к столу и глаз не сводит с бойцового сверчка!

Казалось, от макушки Чэн Юй скоро пойдет дым. Говорила она, впрочем, спокойно – чего волноваться, если причин жить ей в целом не осталось:

– Это я помню. Вы все про меня выболтали? Если все, то идем, состязание скоро начнется.

Лянь Сун посмотрел на нее с насмешливой улыбкой.

– Быстро же высыхает море твоей тоски.

Девушка вновь вспыхнула, но отбила, изо всех сил сохраняя спокойствие:

– Мне было тринадцать. – И подогнала добрых товарищей: – Идемте, быстрее, иначе опоздаем.

Но Лянь Сун остановил ее:

– Может, перед уходом ты все же скажешь мне, где мы, в конце концов, встречаемся?

До оглушенной откровениями товарищей Чэн Юй не сразу дошла суть вопроса, чем мужчина не преминул воспользоваться, склонив голову и улыбнувшись:

– Раз молчишь, значит, я сам решу.

Лянь Сун улыбнулся – и будто сияние луны растеклось на тысячу ли, и будто разом вокруг распустились десятки тысяч цветов. От этой мимолетной улыбки у Чэн Юй закружилась голова. Как в тумане она услышала приговор:

– Тогда мы встретимся в башне Вольных птиц. Я буду ждать тебя там.

– В башне Вольных птиц, – Чэн Юй мгновенно очнулась, – в башне Вольных птиц, дороже которой нет во всем Пинъане?

– Да, именно в ней.

Пятьсот золотых, вырученные за продажу свадебного платья, давно закончились. Теперь нищая и совершенно запутавшаяся княжна Чэн Юй особенно остро ощутила, как тяжела эта жизнь. Она закрыла голову руками и на мгновение задумалась. К счастью, девушка вспомнила, что попросила своего хорошего друга Ли Мучжоу поставить сегодня на ее победу, а значит, если она выиграет состязание, у нее появятся деньги на то, чтобы угостить третьего братца Ляня в башне Вольных птиц.

Чэн Юй стиснула зубы.

– Ну... Ладно. Третий братец Лянь, ты пока ступай в башню, я скоро приду.

Она остервенело поправила повязку на лбу.

– Если я не выиграю в этом состязании, ноги моей не будет в Пинъане!

С этими словами княжна резко повернулась и, обуреваемая жаждой убийства, стремительно направилась к площадке для игры в цуцзюй, расположенной в южной части города. Ее болтливые товарищи потянулись за ней.

До провожавшего их взглядом Лянь Суна донеслось, как Чэн Юй крайне поучительным тоном вразумляла юношей:

– Вы поступили в корне неверно, больше так не надо.

Юноши тупо переспросили:

– Так не надо?

Чэн Юй проникновенно продолжала:

– Как вы могли запросто рассказывать кому-то о моем позоре? Неужели не ясно, что если я потеряю лицо, то и вы потеряете ваше?

Парни, не понимающие причину такой отповеди, возразили:

– Но ведь это был ваш старший брат, разве нет?

Их глава промолчала. Когда они завернули за угол, Лянь Сун услышал, как Чэн Юй тихо вздохнула:

– Ну, брату можно. Но чужим чтоб больше никогда.

Лянь Сун, поигрывая складным веером, некоторое время постоял под вывеской башни Цзяндун, затем развернулся и пошел в книжную лавку, явно не собираясь сразу возвращаться в Бамбуковые покои.

Яньлань отвела взгляд от происходящего под окнами, несколько мгновений посидела молча, явно пребывая в смятении, а затем сказала неподвижно стоявшей подле нее красивой служанке:

– Прежде его высочество третий принц говорил так долго только с наставником государства.

Тянь Бу улыбнулась.

– Разве не хорошо, что его высочество изъявил желание поговорить со смертными подольше?

Яньлань сжала камешек для вэйци, однако голос ее звучал нежно:

– Это всего лишь какой-то парнишка, о чем с ним говорить? – Принцесса недоверчиво добавила: – Неужели на Небесах его высочеству нравилось беседовать с такими юношами?

Поскольку Тянь Бу стояла довольно далеко от окна, она не разглядела толпу подростков под окнами, поэтому только спросила с улыбкой:

– Как же выглядит этот юноша?

Девушка опустила взгляд.

– Он стоял спиной, я не разглядела лица. Но со спины... он казался обычным, – принцесса нахмурилась, – только чрезмерно болтливым.

Помощница принца покачала головой.

– Прежде его высочество терпеть не мог болтунов.

Яньлань ненадолго затихла, взгляд ее глаз затуманился.

– Я не могу понять его высочество, – наконец выдохнула она.

Тянь Бу промолчала, все так же улыбаясь.

Принцесса продолжила:

– В ту ночь... Я вдруг вспомнила, как мы с ним попрощались у Сковывающей пагоды. На следующий день я поехала в его имение и спросила его, почему он тогда меня спас? Его, казалось, ничуть не удивило то, что я об этом вспомнила, не выказал он и какой-то особой радости. В тот день его высочество только поднял от книги голову, посмотрел на меня и улыбнулся. «Хочешь знать, почему я спас Чан И? Нет никакой причины. Просто Чан И всегда была для меня особенной, только и всего».

Глаза Яньлань наполнились печалью.

– Тянь Бу, скажи, разве не странно, что он так сказал? Я думала, я и есть Чан И. Он тоже знает, что я Чан И, поэтому спустился в мир смертных и нашел меня. Но он ни разу не назвал меня этим именем. Я много думала... – Темные глаза принцессы застлала пелена, в их глубине промелькнула беспомощность. – ...Это из-за того, что, кроме прощания в Сковывающей пагоде, я с трудом вспоминаю остальное, да? Я права?

Тянь Бу негромко ответила:

– Если у вас есть сомнения, лучше обратитесь к его высочеству напрямую. У вас слабое здоровье, поэтому вам не следует слишком беспокоиться.

Яньлань долго молчала, потом перевела взгляд в окно и заговорила, обращаясь скорее к самой себе, чем к Тянь Бу:

– Скажи, что его высочество все же думает о Чан И? А что он думает обо мне?

Помощница Лянь Суна мысленно вздохнула.

Во Вселенной существуют тысячи и тысячи миров смертных, и в каждом из них время течет по-своему. В одних время бежит быстрее, чем в Девяти небесных сферах, в других – медленнее. В мире, где правила династия Си, время текло гораздо быстрее, чем на Небесах: за день в Девяти небесных сферах здесь пролетал год.

Тянь Бу вспомнила, что, когда она вслед за третьим принцем впервые спустилась в мир смертных, прошло двадцать восемь лет с того момента, как у Сковывающей пагоды оборвалась жизнь Чан И. Первому внуку Небесного владыки, принцу Е Хуа, тогда исполнилось всего лишь двадцать пять лет.

В мире смертных в двадцать пять лет мальчик уже считался молодым мужчиной, но во времена, когда мир только зарождался, под небесами появилось пять кланов. Чем слабее был клан, тем короче была продолжительность жизни его потомков и тем быстрее они росли. Например, бога или демона было нелегко породить и еще сложнее было его вырастить. Поэтому двадцать пять лет для небожителя было возрастом очень и очень маленького ребенка.

После празднования дня рождения малыша Е Хуа Небесный владыка велел третьему принцу задержаться. По лицу его высочества нельзя было прочесть, строил ли он какие-то догадки о том, что хотел сказать ему отец. Когда крохотный принц Е Хуа с очень серьезным лицом подошел к ним попрощаться, третий принц, забавляясь, даже ущипнул малыша за белую щечку.

На Небесах росло множество детей. Все рожденные там были оживленными и очаровательными ребятишками. Самым уважаемым, самым красивым и попросту самым милым мальчиком по праву считался принц Е Хуа. Но он хоть и был мал, однако почти не улыбался, как говорится, серьезно относился даже к речам и смеху. Например, когда взрослые трепали за щечки других ребят, те начинали заискивающе льнуть к ласкающей руке, крохотный же Е Хуа как будто даже не брал на себя труд обратить внимание на чужую руку, обладателю которой вздумалось коснуться его щеки. Соблюдая все надлежащие правила приличий, малыш сперва поклонился Небесному владыке, а после – третьему принцу.

Бог воды посмотрел на мальчика в легкой задумчивости.

– Ты знаешь, что, когда вырастешь, твоей женой станет первая красавица клана богов – Бай Цянь. Она намного старше тебя, поэтому ты нарочно учишься с детства казаться взрослее, чтобы в будущем быть с ней на равных, да?

Такие слова вообще не полагалось говорить ребенку. Если бы хоть один небожитель осмелился заявить такое юному внуку Небесного владыки, его добрый дедушка немедленно повелел бы снять с наглеца кожу – но не с третьего принца. Хоть Лянь Сун и высказался прямо при Небесном владыке, тот предпочел пропустить дерзость сына мимо ушей.

Только светлое личико Е Хуа покраснело до самых кончиков ушей. Когда краска немного отступила, он очень серьезно сказал:

– Прошу дядю быть осторожным в речах.

Лянь Сун только изогнул уголки губ.

Когда третий принц улыбался, в его янтарных глазах будто начинали кружиться осенние листья – великолепие, вечно пронизанное жестокой печалью листопада. Таким был его высочество: как бы нежно он ни улыбался, в его улыбке всегда сквозил осенний холод.

Бог воды наклонился и легонько коснулся веером плечика ребенка.

– В каких речах?

Малыш Е Хуа поджал уголки рта. Вопрос, конечно, несложный, но ответ на него неизбежно создаст неловкую ситуацию. Е Хуа был самым умным ребенком на Небесах, и даже он в своем нежном возрасте понимал, какого рода эта неловкость. Он стоял с пламенеющими ушами и не знал, как поступить.

К счастью, сидевший сбоку Небесный владыка вовремя кашлянул, и малыш Е Хуа немедленно отвесил ему глубокий поклон, а потом, забавно перебирая короткими ножками, поспешил на выход, убегая от дяди, который провожал его с предвкушающей улыбкой хищного дракона, посылающего наводнения. Вместе с наставником, совершенным человеком Цы Ханом, маленький принц отправился отдыхать во дворец на Семнадцатом небе.

Третий принц проводил взглядом удаляющегося племянника и медленно закрыл веер. Цветы деревьев ашока, растущих в саду Драгоценного лунного света, слабо засветились холодным светом.

По мнению Тянь Бу, нынешний Небесный владыка Цы Чжэн, дабы показать глубину своих дум, в речах очень любил ходить вокруг да около. Однако после того как малыш Е Хуа покинул зал и в нем остались только отец и сын, да она, почтительно замершая в отдалении, владыка Цы Чжэн не стал ни говорить обиняками, ни напускать на себя важный вид.

Небесный владыка с доброжелательным лицом сказал третьему сыну:

– Верховный небожитель Лин Бао восстановил душу той богини Красных лотосов, которую ты спас. Наш спор еще не разрешен, и мое дозволение по-прежнему с тобой. Но я хочу кое-что спросить. С тех пор прошло двадцать восемь лет, ты все еще хочешь спуститься в мир смертных, чтобы сопровождать богиню Красных лотосов?

Тогда Тянь Бу не очень поняла, что значило выражение лица третьего принца. Может, он подозревал, что Небесный владыка заговорит с ним об этом деле, может, нет, а может, ему вообще было все равно, на какую тему отец решил с ним побеседовать.

– Прошло двадцать восемь лет? Значит, пора, – ответил он. – Хоть ваш сын и подданный нечасто спускался в мир смертных, не думаю, что там будет скучнее, чем на Небесах.

Небесный владыка некоторое время смотрел на него, потом тяжело вздохнул, взмахнул рукавом, выражая недовольство, быстро отошел на несколько шагов, затем еще через несколько шагов развернулся и наконец дал волю гневу:

– Пусть твой первый брат и выполняет ныне обязанности твоего второго брата, он ему все же уступает. Если бы ты хоть чуть-чуть помогал ему, у меня точно поубавилось бы забот, а жизнь на Небесах точно потекла бы куда интереснее! Досадовал бы ты тогда на скуку?

Третий принц подумал про себя, что Небесный владыка попросту зря сотрясает воздух.

– Что я, что старший брат делаем свое дело. Колодезная вода речной не помеха.

Владыка Цы Чжэн так и вперил в сына взгляд.

– «Колодезная вода речной не помеха»? Хочешь, я завтра же велю твоему первому брату свалить все обязанности на твои плечи?

Тянь Бу подумала, что, хотя обычно разгневанный Небесный владыка нагонял страху, когда он метал громы и молнии из-за своего третьего сына, это выглядело... мило.

Лянь Сун поднял взгляд на отца и несколько беспомощно улыбнулся:

– Только что вы спрашивали, хочу ли я спуститься в мир смертных, и я ответил, что да. Вы правитель Небес, а правитель не может шутить.

Небесный владыка поперхнулся и еще долго не мог выдавить ни слова, расхаживая взад-вперед с разъяренным видом. Третий принц еще немного постоял с вежливым и скромным выражением на лице, а после неспешно и будто бы без особой цели направился в Рассветный дворец Верховного владыки Дун Хуа, не велев Тянь Бу следовать за собой.

Тянь Бу знала, о каком споре упомянул Небесный владыка.

Она провела в мире смертных восемнадцать лет и двадцать восемь лет на Небесах. Таким образом, дело было сорок шесть лет назад.

Сорок шесть лет назад, дабы укрепить Небесный клан и еще сильнее устрашить демонов и темных, Небесный владыка отправился в Цинцю к Верховному владыке Бай Чжи для того, чтобы договориться о браке между Сан Цзи, вторым принцем Девяти небесных сфер, и Бай Цянь, единственной дочерью повелителя Цинцю.

С большим трудом Небесный клан и клан девятихвостых лисиц заключили помолвку. Кто бы мог подумать, что Сан Цзи влюбится в служившую Бай Цянь маленькую змейку по имени Шао Синь? Когда об этом узнал Небесный владыка, ему захотелось удавить змею собственными руками. Дабы дерзкая девчонка не испортила блестящий план по объединению двух сильных кланов, он заточил ее в кишащей злыми духами Сковывающей пагоде. Сан Цзи не мог вынести страданий возлюбленной и храбро вломился в пагоду. В итоге он спас маленькую змейку, но ценой жизни своего хорошего друга – Чан И, богини Красных лотосов.

Какой тогда поднялся шум! Ни о какой свадьбе между Бай Цянь из Цинцю и вторым принцем Девяти небесных сфер не могло быть и речи. Однако разве мог Небесный владыка отказаться от такой славной мысли, как породниться с Цинцю? Поэтому стоило прийти в мир малышу Е Хуа, избранному небесами и будущему правителю Девяти небесных сфер, как у него вдобавок ко всему появилась невеста из клана лисиц.

За это время второй принц Сан Цзи, по вине которого и случился переполох, потерял место наследника небесного трона и был низложен до ничтожного владыки вод Северного моря. Маленькая змейка уехала в ссылку вместе с мужем. Хотя Небесный владыка их и наказал, можно было сказать, что эти двое действительно добились желаемого и обрели счастье после долгих страданий. И только очень немногие бессмертные, знающие истинную подоплеку происходящего, вспоминали о богине Красных лотосов, которая, как они чувствовали, умерла несколько незаслуженно.

Когда разговор заходил о том, почему Чан И ворвалась в Сковывающую пагоду вместе с Сан Цзи и в конце концов не пожалела жизни ради спасения его возлюбленной змейки, у небожителей с весьма ограниченным воображением имелось всего две точки зрения на этот счет.

Одни говорили, что Чан И с вторым принцем Сан Цзи были близкими друзьями и оттого она, что называется, ради друга вонзила себе нож меж ребер, тем самым доказав существование такого понятия, как высокое чувство долга. Другие полагали, что Чан И всем сердцем любила и уважала Сан Цзи и оттого пожертвовала собой ради возлюбленного, тем самым доказав существование такого понятия, как великая любовь.

Что до последнего, то небожительницы из тех, кто посмелее и кто любит, как говорится, печалиться с уходом весны да грустить с наступлением осени, никогда не упускали шанса добавить еще пару слов. Небесные девы считали, что Чан И попросту глупа. Раз уж она, будучи духом-оборотнем, смогла вознестись и стать богиней, ей полагалось отринуть желания и усмирить чувства. Ее любовь к Сан Цзи, по правде говоря, была запретной. Однако раз она уже нарушила запрет, почему бы не влюбиться в третьего принца? Второй принц был без ума от своей змейки, и, если Чан И правда любила Сан Цзи, разве не пустая это трата сердечного жара? Только третий принц был бы ей хорошим возлюбленным. Говорят, ради ее спасения он раньше срока вернулся из Южной пустоши и без малейших колебаний отдал половину накопленного совершенствования ради того, чтобы сберечь дуновение ее ци... Как знать, как знать...

Как и судачили небесные девы, в день, когда божественные души-хунь Чан И были уничтожены, третий принц действительно безо всяких сомнений пожертвовал половиной совершенствования, чтобы сберечь последнее дуновение ее ци. После этого третий принц превратил ци в жемчужину и даже хотел отыскать лампу Сплетения душ, драгоценный артефакт Небесного клана, способный соединить рассеянные души-хунь и заново создать души-по, чтобы Чан И смогла вновь родиться бессмертной.

Вот почему ходило множество слухов, общее содержание которых сводилось к: «Кто бы мог подумать, что сам ветротекучий его высочество третий принц окажется так ослеплен любовью!»

«Ослеплен любовью».

Даже Небесный владыка верил, что его сын спас Чан И, потому что был от нее без ума.

Богиня Красных лотосов без разрешения ворвалась в Сковывающую пагоду. По правилам Небес ее смерть под обломками можно было считать заслуженным наказанием. Однако третий принц наплевал на все правила, что привело Небесного владыку в ярость.

Вперив в сына гневный взгляд, он распекал его во дворце Изначального предела:

– Любовь – это нечто зыбкое, как утренняя роса, нечто невидимое и бесследное. И самое непрочное. Нет такой любви, которая стоила бы половины твоего совершенствования! Сегодня ты стольким пожертвовал ради Чан И. Когда любовь сойдет на нет, ты непременно пожалеешь об этом! В мире не бывает вечной любви. Когда я наблюдал за твоими забавами, то полагал, что ты давно усвоил эту истину, и потому не беспокоился. Однако сегодня я своими глазами видел, как ты пошел на поводу у чувств. Я разочарован. Ты попросту самонадеянный дурак!

Третий принц все еще был немного бледен, однако гнев Небесного владыки будто прошел мимо него. Он ответил в своей обычной манере:

– Вы совершенно правы, отец. – Лянь Сун улыбнулся. – Но, возможно, в мире все же есть истинная любовь, о жертвах во имя которой не пожалеешь после и которая не изменится и не иссякнет. Прежде я никогда такой не встречал, ныне... – Он помедлил, но мысль развивать не стал, только сказал: – Временами любовь действительно становится сильнее и выше закона, и тогда закон нарушается. Но, кажется, о его нарушении вовсе не стоит жалеть.

На лице владыки Цы Чжэна одновременно отразились потрясение и гнев. Вероятно, он не мог и предположить, что третий принц, для которого любовь всегда была пустым звуком, вдруг произнесет такую речь. Он долго смотрел на сына, а после, не проронив ни слова, покинул дворец Изначального предела.

Тянь Бу действительно слышала о надеждах, которые Небесный владыка возлагал на своего третьего сына. Как-то раз Верховный владыка Дун Хуа, играя в вэйци с его высочеством, упомянул, что Небесный владыка хочет, чтобы тот унаследовал духовное знание давно исчезнувшего высшего бога Мо Юаня и стал богом войны – защитником Небесного клана. И, справедливости ради, по части боевых заслуг среди поколения молодых богов никто не смог бы сравниться с Лянь Суном.

Проблема Небесного владыки состояла в том, что он искренне верил, будто только те, кого не трогают мирские дела, способны совершать великие подвиги. И потому тех, на кого он хотел возложить большую ответственность, он прежде всего учил избавляться от чувств и привязанностей. Третьему принцу отец втайне благоволил именно по этой причине.

Почтительный первый принц и честный второй принц казались бессердечными, но на самом деле у каждого из них имелись привязанности. Ветротекучий же третий принц, казалось, любил всех вокруг, но на деле его ничто не волновало по-настоящему. Не было никого более бесчувственного, чем он.

Проницательный младший сын, молодой бог, не проигравший ни одной битвы. Пусть он предпочитал проводить жизнь в праздности и никто никогда не знал, о чем тот думает, он был умен и силен. Но самое прекрасное его качество состояло в том, что его сердце не знало ни жалости, ни смятения. Он был будто рожден для того, чтобы стать богом войны и защитником Небесного клана.

Но однажды этот идеальный сын сказал отцу, что, возможно, в мире все же есть истинная любовь, о жертвах во имя которой не пожалеешь после и которая не изменится и не иссякнет. А более того – нет ничего страшного, если временами любовь возобладает над законом.

Для Небесного владыки это было чересчур. Два дня он сидел в Заоблачном зале, погрузившись в раздумья, и на третий день у него появилась идея. Под предлогом заботы о состоянии сына он снова навестил того во дворце Изначального предела.

Заняв место хозяина, Небесный владыка спокойно сказал, что самолично отправился в предел Высшей чистоты и попросил Верховного небожителя Лин Бао восстановить дух богини Красных лотосов, чтобы после она могла возродиться в мире смертных в теле обычного человека.

В мире смертных жизнь делилась на циклы. Один цикл длился ровно шестьдесят лет^[45]. Небесный владыка дозволял третьему сыну спуститься в мир смертных и в течение шестидесяти лет сопровождать богиню Красных лотосов, но только при условии, что Лянь Сун запечатает всю свою магию. Если за эти шестьдесят лет третий принц не изменит глубокой привязанности к богине Красных лотосов, тем самым подтвердив свои слова о том, что в мире существует вечная любовь без сожалений, Небесный владыка признает правоту сына: любовь действительно может быть сильнее и выше закона. Когда настанет время, владыка Цы Чжэн разрешит богине Красных лотосов вновь вознестись и дарует ей статус бессмертной, дозволив войти в сонм небожителей.

Если же привязанность третьего принца к Чан И в самом деле так же хрупка, как утренняя роса, и не продержится даже шестьдесят лет, Лянь Сун признает, что зря так необдуманно пожертвовал совершенствованием ради спасения Чан И. Сама богиня Красных лотосов войдет в круг перерождений, чтобы вечно перевоплощаться в теле смертного человека, а третий принц отправится в Чистый предел на западе, где проведет в медитации семьсот лет, дабы успокоить сердце и обуздать свой мятежный нрав. После этого он заступит на должность бога войны и защитника клана, что станет для него уроком.

Вот в чем заключалась суть спора Небесного владыки и его третьего сына.

Тянь Бу помнила, что в тот день его высочество долго не мог оправиться от удивления, однако не воспротивился, а принял все условия отца.

А Небесный владыка заблуждался. И заблуждение его было глубоко.

О том, что происходило между Чан И, вторым принцем и третьим, могли не до конца понимать посторонние, но никак не Тянь Бу, с детства следовавшая за Лянь Суном.

В Девяти небесных сферах говорили, что Верховный владыка Дун Хуа, удалившийся от мира в Рассветный дворец, больше всех прочих небожителей достоин называться богом оттого, что он многие десятки тысяч лет пребывал на недосягаемой высоте Трех Пречистых, и только смена времен года, течение небесных светил да значимые изменения в судьбе мироздания были более-менее достойны его внимания.

Но иногда Тянь Бу думала, что равнодушие Верховного владыки к мелочам суетного мира ничего не значит – с учетом того, сколько лет он прожил. Зато молодой третий принц, который в своей отстраненности ничем не уступал древнему богу, определенно заслуживал внимания – вероятно, потому, что его высочество имел все задатки для того, чтобы стать самым совершенным богом во всем мире.

Взять к примеру, его братьев, досточтимых молодых богов, которые были примерно того же возраста, что и он. У первого принца имелось желание – во всем превзойти младших братьев; у второго принца тоже имелось желание, и оно, пожалуй, было несколько возвышеннее – совершить беспримерный подвиг, закрепив главенствующее положение Небесного клана среди всех четырех морей и восьми пустошей. А что же третий принц?.. Возле него красавицы сменялись одна за другой, что выставляло его небожителем более чем свободных нравов, и казалось, что его желания очевидны, однако для его высочества все в этом мире было пусто. Его сердце ничего не желало.

Прежде Тянь Бу не понимала, что значит «пустота», пока однажды не услышала, как за чаем и игрой в вэйци о ней зашел разговор Верховного владыки с третьим принцем. Их рассуждения были высоки и глубоки, Тянь Бу не могла их осмыслить. Поскольку Лянь Сун всегда приветствовал желание окружавших его девушек проникнуть в таинство учения, она после некоторых раздумий, не приведших ни к какому вразумительного итогу, все же дерзнула обратиться к его высочеству.

Тянь Бу помнила, что в то время третьего принца сопровождала младшая дочь водного владыки И Шуя богиня Хэ Хуэй. На Небесах ходили упорные слухи о том, что Лянь Суну, должно быть, очень пришлась по душе эта дева, потому что она находилась подле него уже более четырех месяцев.

На покрытой тысячами белых облаков вершине Юньшань, что над Восточным морем, кричали олени и журавли. Прекрасная и ликом, и манерами богиня Хэ Хуэй сидела у десятитысячелетней сосны и медленно пощипывала струны семиструнного циня, изредка бросая на третьего принца полные обожания взгляды.

Его высочество сидел чуть в стороне, рисуя портрет богини Хэ Хуэй. Услышав вопрос о том, что есть пустота, он даже не остановил кисть. Голос его звучал немного прохладно:

– Все в мире имеет свой прилив и отлив, начало и конец, и нет ничего неизменного: ни сущностей, ни вещей, ни чувств, – все непостоянно и поэтому уходит в небытие. Из небытия рождаются бытие, из ничто рождается нечто. Однако в этом приливе и отливе, начале и конце нет ничего, что можно было бы удержать и что можно было бы сделать неизменным. Вот что есть пустота.

Тянь Бу все еще не совсем понимала. Глядя на красивую богиню невдалеке, она прошептала:

– Значит, и этот миг для вашего высочества пуст? Разве пустота не безрадостна? Неужели даже этот момент вас не трогает?

Третий принц обмакнул кисть в тушь и безразлично ответил:

– Пустота безрадостна? – Он улыбнулся краем губ. В его улыбке появился намек на скуку. – Пустота не безрадостна, – сказал он, – а бесплодна.

Тянь Бу навсегда запомнила те слова его высочества. Он смотрел на богиню редкой красоты, под его кистью рождалось творение удивительного очарования, и это была картина, в которую, казалось, вложили саму душу, что по меньшей мере говорило о большой способности третьего принца к восприятию красоты и тонкости ее передачи. Но при этом на лице его высочества отражалась такая скука, которую ничто в мире не способно было развеять.

Вот почему Тянь Бу всегда смешили слухи о том, как страстно третий принц был влюблен в Чан И, раз уж пожертвовал ради ее спасения половиной совершенствования.

Сердце его высочества тронула не Чан И, а ее слепая любовь к Сан Цзи, не изменившаяся за более чем семьсот лет.

Возможно, в непостоянстве этого мира третий принц всегда чувствовал сосущее одиночество. Он никогда не видел ничего «непустого». А неизменная любовь Чан И к Сан Цзи заставила его ощутить, что, может быть, все же существует нечто «непустое», и это чувство Лянь Сун оценил очень высоко.

Он пожертвовал половиной собственного совершенствования, чтобы спасти Чан И лишь потому, что живая Чан И могла доказать: нечто «непустое» действительно существует.

Дорога бессмертных уходит в бесконечность. На ней не будет садов и плодов.

Лянь Сун давно постиг эту истину, но, похоже, ему совсем не нравился подобный порядок вещей. Поэтому, когда его высочество сказал, что Чан И была для него особенной, он не солгал, однако это вовсе не значило, что он любил ее.

Голову начало припекать взошедшее солнце, на улицах нарастал шум. Таков был мир людей.

Тянь Бу посмотрела на печальную девушку. Она и правда очень походила на Чан И, особенно сейчас, когда выражение ее лица было совсем как у богини, которая забивалась куда подальше, страдая по Сан Цзи.

Но теперь она никак не могла его вспомнить.

Мгновение назад она спрашивала, что думал третий принц о Чан И и что думал он о ней. Кто бы мог подумать, что, возродившись в мире смертных, она проникнется чувствами к третьему принцу?

Тянь Бу снова вздохнула.

Привязанность Яньлань к его высочеству не приведет ни к чему хорошему.

В мире смертных действительно имелись городские сказки, повествующие о таких вот случаях, когда выдающийся бог, страдая самыми разными способами, спускался в мир смертных, чтобы отыскать потерянную в прошлой жизни возлюбленную, не забывая, разумеется, при этом страдать еще более изощренным образом. Такая постановка, пожалуй, могла выжать слезы из каких-нибудь чувствительных молодых девиц. Но в конце концов, сказки оставались сказками.

Потому что владыка Лянь, третий принц Девяти небесных сфер и молодой повелитель четырех морей, никогда не был богом, совершающим безумства во имя любви.

Глава 5

С тех пор как Чэн Юй покинула Пинъань и отсутствовала больше года, «Десяти доу золота», команде квартала Кайюань по игре в цуцзюй, казалось, что они утратили духовного главу. Даже по мячу ударить им было не по силам. О каких состязаниях могла идти речь? Так что они почти не появлялись на каких-либо крупных столичных играх.

Сборная квартала Аньлэ, тысячелетиями прозябавшая на втором месте, наконец смогла захватить первенство. За год в столице они не потерпели ни одного поражения и теперь довлели над всеми – никто не смел и пискнуть. Повладычествовав полгода, они позабыли, как когда-то «Десять доу золота» разбили их на голову и сменили название на «В одиночестве непревзойденные ищут поражения»^[46]. На следующий день после переименования в столицу вернулся их заклятый враг – молодой господин Юй.

И вот, спустя десять дней с легкой руки этого неумолимого, словно злой рок, господина «одинокие и непревзойденные» таки нашли поражение. «Десять доу золота» разгромили их в пух и прах.

Под припекающим голову солнцем при взгляде на счет 15:3 глаза удалых героев-победителей наполнились горячими слезами; при взгляде на молодого господина Юя, который чуть наклонил голову и небрежно утер пот краем верхнего одеяния, глаза многочисленных зрительниц наполнились таким жаром, что им можно было бы расплавить чугун и медь; при взгляде на молодого господина Юя, покорившего сердца всех девушек столицы разом и по отдельности, этого непобедимого бога цуцзюя...

Который теперь сидел в лекарской лавке своего хорошего друга Ли Мучжоу и деловито пересчитывал завоеванные денежки, скорбно вздыхая и жалуясь:

– Ну каким же потом и кровью дались мне эти бумажки, а!..

Ли Мучжоу кивнул.

– Никто не верил, что вы забьете им даже десять голов. К счастью, я человек смелый, поставил на тебя. Теперь выигрыша хватит на то, чтобы три месяца бесплатно принимать больных.

Чэн Юй, с головой ушедшая в подсчеты, наконец оторвалась от своего занятия и, вытянув из пересчитанного три листа бумажных денег, подвинула все остальное другу:

– Вот, тут хватит на то, чтобы бесплатно принимать больных целый год.

Ли Мучжоу недоуменно поинтересовался:

– Тебе ж вроде не хватало денег, нет?

Княжна бережно сложила бумаги таким образом, чтобы они приняли вид аккуратного и красивого квадратика тофу, убрала их в подвесной кошель и, похлопав по нему, утерла пот со лба.

– Не беда, я быстро зарабатываю деньги. Этого мне хватит на первое время.

Услышав звук приближающихся к лавке шагов, Чэн Юй хлопнулась на пол и спросила у Ли Мучжоу одними побелевшими губами:

– Откуда здесь Чжу Цзинь? Он узнал, что я просила тебя сделать ставку? – Все так же не смея подняться, она поползла прятаться во вторую комнату: – Мне конец. Он меня прибьет.

Ли Мучжоу тоже растерялся, однако быстро взял себя в руки и заверил:

– Я тебя не выдам, не волнуйся.

Быстро засунув деньги за пазуху, он споро затолкал Чэн Юй под кровать для больных, несильно пнул ее по неосторожно высунутым конечностями, а сам оправил полы одежд и чинно уселся на край кровати, попутно извлекая откуда-то книгу.

Зал Человеколюбия и покоя представлял из себя лавку с внутренним двориком, соединенные небольшим проходом, на входе в который была обустроена комнатушка, где обычно отдыхали тяжелобольные, отчего ее закрывала только темная занавесь.

Перед этой-то занавеской Чжу Цзинь и постоял, затем постучал в дверную раму и вошел. Ли Мучжоу сделал вид, что целиком поглощен книгой.

В комнатушке имелось еще два деревянных табурета, однако Чжу Цзинь отчего-то решил тоже присесть на край кровати. Чэн Юй, затаившаяся под ней, почти что уткнулась в его сапоги носом. Руки у нее дрожали.

Чжу Цзинь с явной теплотой в голосе произнес:

– Я зашел посмотреть, как там заживает твоя рана.

Чэн Юй припомнила, как когда-то она возвращалась домой ночью и случайно упала в реку. Когда ее, полуживую, выловили, голос Чжу Цзиня звучал и вполовину не так заботливо. Ее разобрало любопытство: как же тяжело должен был пострадать Сяо-Ли?

Пока она металась в сомнениях, Ли Мучжоу переспросил, очевидно, сам порядком озадаченный:

– Рана? Какая такая рана?

Послышался шорох, как если бы Чжу Цзинь поддернул рукав Ли Мучжоу.

– Разве ты не поранился, когда вчера резал ингредиенты для снадобий?

На указательном пальце левой руки Ли Мучжоу обнаружилась ранка. Ранка, которую и не заметишь, если не знать, куда смотреть.

Чэн Юй онемела.

Чжу Цзинь обеспокоенно спросил:

– Неужели останется шрам?

Княжна холодно ответила про себя вместо друга: «Да, ужас-то какой».

Сам Ли Мучжоу, похоже, вообще не задумывался, останется ли шрам или нет. Он беззаботно ответил:

– Без разницы.

Тон Чжу Цзиня потяжелел:

– Как бы то ни было, не берись пока за тяжелую работу, не забывай наносить мазь. – Он добавил: – Я уже порезал ингредиенты, которые ты собирался измельчить, так что не надо больше напрягаться, бегая туда-сюда по двору.

Видно, осознав, что самому работать не придется, Ли Мучжоу издал радостный клич.

Они еще немного поболтали о лекарственных растениях, которые Ли Мучжоу у себя выращивал, и, только когда скрючившаяся под кроватью Чэн Юй подумала, что больше никогда не сможет двинуть и пальцем, Чжу Цзинь ушел.

Ли Мучжоу тут же вытащил ее.

– Мне кажется, что Чжу Цзинь приходил не из-за тебя, – заключил он.

Чэн Юй медленно перевела на него взгляд, неспешно стряхнула с коленей пыль и со смешанными чувствами выговорила:

– Мне тоже так кажется.

Ли Мучжоу был слегка озадачен:

– Если он не искал тебя, неужели ему попросту нечем заняться? Ему настолько нечего делать, что он даже заглянул ко мне помочь с лекарствами?

Девушка присела на край кровати и некоторое время напряженно размышляла.

– Судя по твоим словам, его заботу и правда сложно объяснить. – Она выдвинула ужасное предположение: – Сяо-Ли... Ты, случаем, не смертельно болен?

Сяо-Ли вышвырнул ее из зала Человеколюбия и покоя отнюдь не человеколюбивым пинком.

Чэн Юй, в пыли с головы до ног, вылетела из лекарской лавки и, обнаружив, что уже опаздывает, стремглав бросилась к башне Вольных птиц. Однако она любила поглазеть на шумиху и, случайно заметив столпившихся вокруг чего-то людей, не удержалась и остановилась. Вдобавок ко всему сердце у нее было доброе, и стоило ей увидеть какого-то несчастного, она немедленно вытаскивала из кошеля немного денег, чтобы его облагодетельствовать. Вот так вот, когда по милости своей Чэн Юй одарила по дороге кучу народа и остановилась наконец перед башней Вольных птиц, перевернув подвесной кошель вверх дном, она с удивлением обнаружила, что в нем остался только лист бумажных денег на десять лянов.

В Пинъане имелось всего три самых больших ямы для просаживания денег; башня Вольных птиц располагалась как раз перед башней Сна небожителя и домом Драгоценных камений. Поэты говорили: «Без денег в башне воли нет» – вот это было именно что про башню Вольных птиц. В первых двух весенних домах за семь-восемь лянов серебром можно было провести с девушкой ночь, в башне же Вольных птиц этих денег не хватило бы и на пару закусок.

Поэтому когда слуга увлек Чэн Юй на второй этаж в отдельные покои, где она с порога увидела ломящийся от изысканных кушаний стол и Лянь Суна, который сидел и подкидывал серебряный костяной уголь в серебряную же печь, княжна остро ощутила жестокость судьбы, перед которой оказалась совершенно беспомощна.

Однако ритуалы и обряды Великой Си были таковы: кто пригласил на совместный обед, тот и платит. Если пригласивший не взял достаточно денег и все равно пригласил друга на пир, это значило, что он хотел намеренно оскорбить человека, и быть ему за это битым. А если Чэн Юй решит отступиться от данного слова, и не угостит Лянь Суна, и, в итоге пообедав с ним, попросит его оплатить счет, это станет еще большим оскорблением.

Чэн Юй потерла виски и отошла от прохода. Положение складывалось затруднительное. В башне Вольных птиц нельзя было есть в долг. Зал Человеколюбия и покоя хоть и много ближе, чем пагода Десяти цветов, чтобы добежать до него, взять у Сяо-Ли деньги, а потом вернуться, потребуется больше половины большого часа. Подобное опоздание совершенно верно расценят как нежелание держать слово.

Княжна не находила выхода. В дверную щелку она разглядела рядом с Лянь Суном еще двух девушек. Одна, судя по одеждам, являлась служанкой, другую же Чэн Юй знала – это была старшая сестрица Вэнь Сы, главная по приготовлению еды в башне Вольных птиц.

Вэнь Сы, склонив голову, что-то сказала братцу Ляню. До Чэн Юй донеслось:

– В волосохвосте много костей, но вы все их выбрали, ни одной не осталось. Да и ножом владеете отменно, вон как ловко на ломтики порезали. Теперь нужно варить рыбную мякоть так, чтобы она стала белой, как нефрит, но не разварилась^[47]. Тогда, она, считай, готова.

Красивая служанка громко вздохнула:

– Но как же понять, что рыба уже белая, как нефрит, но еще не разварилась? Мы с господином немного... Ай-я, да мы и в прошлый раз на этом шагу споткнулись!

Чэн Юй поняла, что братец Лянь вместе с сестрицей Вэнь Сы учится готовить суп.

На миг она растерялась. Это ведь ясно как день: где братец Лянь и где суп. Хотя когда-то она и собиралась свести братца Ляня с Хуа Фэйу, когда она внимательно его разглядела, то сразу поняла: только жизнь в уединении, где сливовые деревья вместо жены, а журавли вместо детей^[48], подходит такому человеку. Играть на цине под полной луной, заниматься живописью и прочее в этом роде – вот единственно чем полагается заниматься мужчине с такой внешностью. Но теперь она вдруг смутно припомнила, что впервые увидела третьего братца Ляня, праздно гуляющего у небольшой переправы, их новая встреча состоялась в весеннем доме, а сегодня утром она увидела его, когда он, очевидно, бродил по улицам, заглядывая в лавки. «И прямо сейчас, – беспомощно подумала она, – он учится у кухарки варить суп».

Из прохода вдруг донесся шум. Несколько крепких парней тащили наверх большой сундук. Проходя мимо Чэн Юй, они вежливо обратились к ней, мол, уважаемый господин, посторонитесь.

Девушка с недоумением пронаблюдала, как юноши внесли сундук в изысканные покои, где ныне обретался Лянь Сун. Затем короб разобрали. Когда взгляду Чэн Юй предстала огромная установка в семь чи высотой, девушка схватилась за голову.

Небеса. Быть такого не может.

Красивая служанка радостно посмотрела на устройство и сказала:

– Хорошо вы это придумали, молодой господин, на этот раз мы непременно преуспеем! – Затем она повернулась к пораженной сестрице Вэнь Сы и ласково продолжила: – Насколько я помню, в последний раз когда ты готовила рыбу, сестрица Сы, то продержала ее ни много ни мало половину четверти большого часа, верно?

Вэнь Сы явно чувствовала себя не в своей тарелке.

– Возможно... Да, половину четверти часа. Но точно или нет, никогда не рассчитывала, только смотрела, как рыбная мякоть меняет цвет, и, когда по ощущениям время подходило, вытаскивала.

Пока служанка беседовала с Вэнь Сы, Лянь Сун сам настроил огромное деревянное устройство. Едва закончив, он поворошил угли в серебряной печи лопаткой и, едва золотисто-желтое пламя взметнулось, приподнялся и потянул за приводной стержень своего диковинного сооружения. Наблюдая, как деревянные зубчатые колеса медленно пришли в движение, он неспешно вернулся на прежнее место за уставленным разнообразными блюдами столом восьми бессмертных^[49].

Покои неторопливо наполнил звук вращающегося колеса, на удивление мелодичного, словно мотивы песни древности. Служанка давным-давно перестала разговаривать с Вэнь Сы и каким-то образом своевременно подала смоченное полотенце. Третий братец Лянь взял его и медленно вытер руки, не обделив вниманием ни один цунь кожи. Затем приподнял голову и посмотрел в сторону дверного проема.

– Сколько ты собираешься там мяться? Все не определишься, заходить или нет?

Тянь Бу знала, что третий принц договорился с кем-то пообедать. Поскольку до сих пор во всей династии Си подобной чести неоднократно удостаивался только наставник государства, она все это время думала, что они ждут именно его. Однако судя по тону его высочества, вряд ли он обращался к Су Цзи. Она не смогла сдержать любопытства и взглянула на дверной проем.

Сначала она увидела руку, ухватившуюся за дверной косяк. Это была маленькая ручка, изящная и красивая, явно принадлежавшая либо юноше, либо девушке.

Спустя некоторое время из-за дверной рамы медленно вышел тонкокостный подросток. Собранные в пучок черные волосы, мужские одежды для игры в цуцзюй – все указывало на то, что перед ними юноша.

Но когда Тянь Бу рассмотрела лицо гостя, то невольно затаила дыхание. До чего оно было прекрасно! Тянь Бу все еще помнила богиню Хэ Хуэй, некогда сопровождавшую третьего принца. Та богиня слыла знаменитой красавицей всего мира бессмертных, однако она бы и близко не сравнилась с их гостем. Только вот лет юноше было совсем не много – оттого и красота его пока не бросалась в глаза, как не бросается в глаза красота еще не распустившегося цветка. Вполне возможно, что, когда этому бутону придет пора раскрыться, лишь двумя словами можно будет описать его поразительную красоту: выдающаяся наружность.

Тянь Бу не могла сдвинуться с места.

Чэн Юй призвала на помощь все самообладание, чтобы заставить себя показаться.

Вытерев руки, третий братец Лянь вернул полотенце помощнице и спросил у Чэн Юй:

– Не хочешь зайти?

Княжна остановилась в дверях как вкопанная.

– Гм.

Лянь Сун внимательно посмотрел на нее.

– Почему?

Она бросила взгляд за спину Лянь Суна, помявшись.

– Это ведь семиколесные песочные часы, да?

Девушка схватилась за дверную раму, согнув правую руку в локте, а левой указав на деревянное устройство, занявшее половину изящных покоев.

Еще когда те крепкие парни выгружали сундук снаружи, Чэн Юй поняла, что они несут семиколесные песочные часы. На данный момент эти часы являлись самым точным счетчиком времени в мире. Вытекающий песок приводил в движение семь зубчатых колес, расположенных в ряд, благодаря чему перемещалась стрелка на пластине с делениями, по которой исчисляли время. Эти часы изобрел наставник государства Су Цзи, когда служил в императорском ведомстве наблюдения за небом. И таких устройств имелось совсем немного.

Чэн Юй вздохнула:

– Разве вы не слышите, как горестно они плачут?

В сердце все это время невозмутимо наблюдавшей за княжной Тянь Бу закралось подозрение: не ослышалась ли она? В покоях на миг повисла тишина. Наконец третий принц спросил:

– Что ты говоришь?

И тогда Тянь Бу поняла, что, возможно, ей не померещилось.

– Разве вы не слышите, как горестно плачут эти семиколесные песочные часы? – повторила Чэн Юй. – Возможно, их печалит, что вы не оценили их по достоинству, вот они и плачут так надрывно, скрежеща всеми сочленениями. – Она говорила очень серьезно. – Вы ведь знаете, что эти часы всем песочным часам часы? Некоторые предпочитают смерть унижениям... – Чэн Юй на миг замолчала. – Даже у меня сердце сжимается, когда я слышу их стенания, – в этот момент-то она и завершила мысль, отвечая на вопрос Лянь Суна, – так что я не могу зайти.

Она кашлянула.

– Больше всего я боюсь плача. – Различив выражение лица Лянь Суна, девушка поспешно добавила: – Я могу и у дверей посидеть. Ты еще не ел, братец Лянь, так что скорей садись за стол, – она сжала губы, – а я посижу здесь и побуду с тобой.

Вот что она подумала: если Лянь Сун съест все блюда за столом, ему будет неловко в итоге просить ее оплатить счет. Потому-то ей и пришлось разыграть такое представление, ударив, как говорится, мечом наискось^[50].

Если бы Чэн Юй столкнулась с парой смертных, возможно, она смогла бы одурачить их своей болтовней. Однако она столкнулась с бессмертными.

Тянь Бу много что могла сказать о необычайном – и в семиколесных песочных часах перед ними не было и следа души. Поэтому она вовсе не понимала, о чем толкует этот поразительно красивый юноша.

Но их третий принц вдруг спросил:

– Они правда плачут?

А потом его высочество еще и уточнил:

– И плачут горестно, да?

Чудеса, подумалось Тянь Бу.

– Да, плачут и всхлипывают, – невозмутимо подтвердил юноша, отступая в проход за дверью.

Чэн Юй, отошедшая на безопасное расстояние, хотела уже было вздохнуть с облегчением, как ее настиг голос Лянь Суна:

– Разве я позволил сидеть под дверью? Заходи.

Княжна остолбенела.

– Разве я не сказа...

– Я услышал твои слова, – перебил ее Лянь Сун, – некоторые предпочитают смерть унижениям. Я использовал часы для измерения времени варки супа, что является для них унижением, отчего они и... всхлипывают. Тебе невыносимо сидеть и слушать их стенания, поэтому ты и не заходишь.

Судя по едва заметной паузе, слово «всхлипывать» третий принц, очевидно, употреблял впервые.

Вот так коротко третий братец Лянь и разложил по полочкам все, что Чэн Юй хотела сказать. Она растерялась.

– Тогда почему...

Принц едва скользнул взглядом по песочным часам и очень спокойно произнес:

– Их принесли сюда ради приготовления твоего супа. Думаю, раз они из-за этого страдают, то тебе полагается зайти и слушать их рыдания, прихлебывая суп.

Чэн Юй обмерла. Затем сжала виски, притворяясь, будто у нее разболелась голова, до красноты растерла глаза. После этого она жалобно сообщила:

– Но стоит мне приблизиться, как начинает болеть голова. Кажется, если я сяду за стол, боль станет невыносимой.

Сказав это, она незаметно подняла взгляд, чтобы посмотреть на выражение лица третьего братца Ляня.

Лянь Сун улыбнулся и все так же ровно сказал:

– Значит, тебе остается только войти, сесть и с больной головой прихлебывать суп, слушая стенания бедных часов.

Княжна застыла.

Правда застыла, не в силах на сей раз пошевелить и пальцем, а небеса не торопились смилостивиться над ней и подсказать достойный ответ. Некоторое время в покоях царила тишина, пока она не вытолкнула сдавленное:

– Братец Лянь, ты жесток.

Лянь Сун кивнул.

– Жесток.

Чэн Юй с детства ставила людей в тупик и теперь впервые в жизни испытывала малоприятные ощущения от того, что в тупик загнали ее, и мысленно извинилась перед друзьями, которых когда-то так же негодяйски заставила разводить руками.

Девушка прислонилась к дверной раме, по-настоящему опечалившись. Она ведь изобрела такую сложную схему, так старательно разыграла целое представление, неужели ей все равно придется оплачивать счет? Но у нее совсем нет денег! Если она сейчас скажет братцу Ляню, что пришла сюда без денег, он простит ее? Останутся ли они после этого друзьями?

Чэн Юй посмотрела на него. Их взгляды встретились. Все это время она думала: где же она ошиблась? И теперь, заглянув в глаза братцу Ляню, наконец поняла где.

Помолчав, она сказала:

– Третий братец Лянь, у меня есть одно соображение.

– О? Поделись же им.

– Ты принес сюда семиколесные песочные часы вовсе не для того, чтобы приготовить мне суп. – В ее голосе звучала железная уверенность. – Из-за того, что сегодня мы должны были вместе пообедать и тебе пришлось ждать меня в башне Вольных птиц, ты подумал: делать все равно нечего. Вот и захотел сварить рыбный суп на пробу. Так что ты меня обманываешь. – Чем дальше она говорила, тем больше уверялась в том, что все так и было. – Но раньше суп у тебя удавался плохо, потому что ты не мог определить, когда рыба приготовлена должным образом, поэтому ты велел принести семиколесные часы. Ты сам хотел успешно приготовить суп, я тут совершенно ни при чем!

– О, – откликнулся Лянь Сун, – хочешь сказать, что не будешь есть суп, который не приготовили нарочно для тебя? – И невозмутимо заключил: – За чем же дело встало? Я сейчас же приготовлю тебе новый котелок.

Чэн Юй закивала.

– Так, значит, я... – Тут она спохватилась и замотала головой. – Нет! – Нечаянно ударилась лбом о дверную раму. – Ай! – тихо вскрикнула девушка. Больно не было, но от неожиданности умные мысли у нее в голове разбежались, и она только с подозрением спросила: – Что ты имеешь в виду?

Лянь Сун наклонил голову. Теперь она не видела его лица, зато могла слышать голос, глуховатый и прохладный:

– И впрямь, что же я имею в виду?.. Это ведь ты досадуешь на то, что суп приготовлен не для тебя.

Наблюдавшая со стороны Тянь Бу подумала, что, кажется, сходит с ума.

Чэн Юй пролепетала:

– Нет, все не так. – На этот раз она взяла себя в руки и не позволила Лянь Суну себя заговорить. Княжна стукнула правой рукой себя по лбу. – Вот что имелось в виду: поскольку третий братец Лянь готовил суп не для меня, ничего страшного, если мне этот суп не достанется, братец может преспокойно выпить его сам, а я посижу тут, рядышком.

За время их разговора стрелка преодолела половину четверти часа, и над ней вдруг выскочила деревянная птичка в палец величиной, запевшая что-то мелодичное.

Лянь Сун бросил на нее взгляд, но промолчал, только сняв крышку с котла. В тот же миг все ощутили распространившийся по воздуху утонченный аромат. Суп вышел идеально.

Сестрица Вэнь Сы прошептала Тянь Бу:

– Рыба и впрямь получилась белой, как нефрит, и неразваренной! На сей раз третий господин приготовил суп как надо.

Тянь Бу вздохнула и увидела, как Лянь Сун протянул правую руку. Хотя мыслями она и была далеко, чутье верной служанки сработало безотказно: помощница мигом вложила в его руку фарфоровую чашку, расписанную золотой краской и испещренную узорами в виде сломанных ветвей^[51] и цветов.

Сегодня Чэн Юй рано встала. Не успела она проглотить и двух ложек риса, как ее облепили ребята из сборной и уволокли на поле. Она маялась с самого утра, и теперь есть хотелось только сильнее. Как только девушка ощутила густой аромат супа, живот предательски заурчал, прибегнув к маневру пустого города^[52].

За всю жизнь она не испытывала такого голода. Не удержавшись, Чэн Юй посмотрела на живот в некотором оцепенении.

Лянь Сун как раз наполнил чашу. Взгляд его тоже остановился у нее на животе.

– Часики больше не плачут, все равно не зайдешь?

Княжна прикрыла живот и, оглядевшись, с запинкой сказала:

– Почему-то я слышу, что они все еще... Все еще...

– Тебе не нужно платить, я уже оплатил счет. Ты зайдешь?

Чэн Юй застыла.

– Я... Я не... Я просто...

Постепенно все ее лицо залилось краской. Она мучительно выдавила:

– Третий братец Лянь, ты знаешь... Знаешь, что я...

Лянь Сун приподнял брови.

– Знаю, что у тебя с собой недостаточно серебра и поэтому ты мелешь всякую чушь, изыскивая предлог сбежать?

Чэн Юй тут же ответила:

– Я не нарочно без денег... У меня и в мыслях не было тебя унизить... – Она метнула в сторону мужчины взгляд и тут же вновь опустила голову. – Ты не злишься?

– Не злюсь.

Княжна заметно удивилась.

– Не злишься? В прошлый раз я не сдержала слово, это уже очень невежливо. И в этот раз все так вышло, у меня большая вина перед тобой. Ты правда не злишься?

Лянь Сун посмотрел на нее.

– Ничего себе, ты даже сознаешь вину передо мной.

Чэн Юй стыдливо потупилась, но все же не выдержала и полюбопытствовала:

– А... А почему ты не злишься?

Лянь Сун снова окинул ее взглядом.

– Возможно, потому что ты дурашка.

Она широко распахнула глаза от удивления.

– Почему это я дурашка?

– Я твою ложь на раз раскусываю и ты еще смеешь спрашивать?

Услышав его слова, Чэн Юй приуныла и тоскливо пояснила:

– Это потому, что я не сильна во вранье. – На этой ноте ее живот снова оглушительно заурчал.

Девушка густо покраснела и прижалась животом к дверной раме, не зная, куда себя девать.

Третий принц слегка улыбнулся и подвинул только что наполненную чашу с супом на сторону стола, обращенную к дверному проему. Указав на чашу сложенным веером, он сказал Чэн Юй:

– Как бы то ни было, сперва поешь.

Княжна замешкалась, затем с красным лицом медленно вошла, послушно села туда, куда указал ей Лянь Сун, вытерла руки, подвинула к себе чашу и, прежде чем выпить суп, с затаенной обидой прошептала:

– И все же ума у меня достаточно.

Лицо ее по-прежнему алело.

До Тянь Бу наконец с трудом дошло: их третий принц действительно признал младшего названого брата в мире смертных.

То, что его высочество вообще сказал смертному больше двух слов, само по себе было примечательно. Сегодня же его высочество говорил с этим юношей так долго, причем по большей части оба несли полную бессмыслицу... Это сражало наповал.

Тянь Бу напряженно размышляла: дело в том, что этот юноша хорош собой? Но, по мнению Тянь Бу, сложившемуся у нее за десятки тысяч лет, Лянь Сун вовсе не так поверхностен. Кроме того, Бай Чжэнь, брат первой красавицы клана богов Бай Цянь, разумеется, обладал наружностью куда более впечатляющей, чем у этого юноши, однако Тянь Бу никогда не замечала, чтобы третьего принца связывала с Бай Чжэнем дружба.

Тянь Бу снова отвлеклась – а такое редко с ней случалось.

Пока она раздумывала, двое за столом почти все доели. Они и прежде изредка переговаривались, но Тянь Бу не разобрала их слов. Теперь же она отчетливо услышала, как его высочество преспокойно заявил:

– Сегодня у меня нет никаких дел.

У Тянь Бу дернулся глаз. Мысленно она возразила: «Сегодня у вас очень даже есть дела, ваше высочество! У вас на столе давным-давно выросла гора из докладов, которые требуют вашего внимания. Да и наставник государства передал записку, в которой говорилось, что он придет навестить вас во второй половине дня. Более того, принцесса Яньлань хотела показать вам несколько картин после обеда...»

Хотя помощница не слышала предыдущей части разговора, она прекрасно поняла, на что намекает третий принц.

Чэн Юй тоже поняла, на что он намекает. Она моргнула. Подумала. Братец Лянь имел в виду, что раз уж сегодня он весь день свободен, ей полагается весь этот день его развлекать. В этом не было ничего плохого. В конце концов, за обед, который она с таким удовольствием умяла, заплатил Лянь Сун, а она всегда платила за добро. Но единственная проблема заключалась в том, что с собой у нее имелось всего десять лянов серебром. Какое развлечение можно найти за такие деньги?..

Чэн Юй глубокомысленно протянула:

– Ну...

И начала набрасывать идеи:

– Пойдем послушаем уличного рассказчика?

Братец Лянь неторопливо пил суп и молчал.

– Посмотрим представление?

Братец Лянь молчал.

– Сыграем в чуйвань?..^[53] В мушэ?^[54]

В итоге она додумалась даже до:

– Покачаемся на качелях?..

Лянь Сун поставил чашу на стол и посмотрел на Чэн Юй так, будто всерьез усомнился в ее умственном здоровье.

Девушка почесала голову, случайно стянула с нее налобную повязку и тут же суетливо принялась завязывать ее обратно, одновременно бурча:

– Раз уж тебе ничего не нравится... – Она призадумалась. – Я отведу тебя в необычайное место! – Чэн Юй зажмурилась, вспоминая. – Хотя ты, братец Лянь, и очень разборчив, там тебе не к чему будет придраться, это место тебе обязательно понравится!

По окончании обеда в башне Вольных птиц третий принц отослал Тянь Бу в имение, а самого мужчину Чэн Юй затолкала в его же конную повозку, где велела сидеть и ждать ее.

Девушка проследила за тем, как опускаются занавески повозки, и свернула в лекарскую лавку, расположенную наискосок от башни Вольных птиц. Там она торопливо попросила полцзиня мышьяка, несколько головок чеснока и пару мотков перевязочной ткани.

Когда грянул гром, Чэн Юй как раз обернула несколько моточков ткани в пропитанную тунговым маслом бумагу и с этим свертком в руках выходила из лавки. Она не сразу поняла, что происходит. Только когда в глаза ей бросились перевернутые лавка румян и лавка украшений, до нее дошло. Да, теперь все стало ясно.

Обычно столица, располагавшаяся, как говорится, под ступнями сына Неба, представляла из себя на диво безопасное место. Увы, под ступнями все того же сына Неба копошилось и множество сынков знатных семейств, которым кровь из носу нужно было каждую пару недель подраться из-за разного рода развлечений, вроде петушиных боев, собачьих бегов и, разумеется, девушек. На этот раз до ушей Чэн Юй донесся даже звон клинков. «Ого, – мелькнула у нее мысль, – сегодня всех ждет большое представление, раз в дело пошли мечи».

В итоге, когда толпа разбежалась, открыв поле битвы, Чэн Юй увидела, что сражение и впрямь развернулось нешуточное: в десяти шагах от середины улицы группа людей в масках наседала на юношу в черных одеждах, закрывавшего собой деву в белом, которая явно не владела боевыми искусствами.

Каждое движение восьми человек в масках то и дело грозило стать для юноши последним. К счастью, он и сам превосходно дрался, успевая и защищать жмущуюся к нему девушку в шляпе с длинной вуалью, и отбиваться от противников, кажется, даже с небольшим перевесом. Фигура юноши с мечом вдруг ускорилась. Его лица Чэн Юй не разглядела, да и желания любоваться на это веселье у нее тоже никакого не имелось.

Хотя молодой господин Юй умел ездить верхом, стрелять из лука и играть в цуцзюй, боевыми искусствами он не владел. Чэн Юй не питала иллюзий насчет своих умений, поэтому, едва осознав, какое смертоубийственное представление разыгралось на улице, развернулась и потрусила обратно в лекарскую лавку, собираясь ответственно схорониться рядом с мальчишкой, который составлял в ней лекарства.

Толпа быстро разделилась на две половины: тех, кто бегал быстро и уже удрал, и тех, кто бегал медленно и все еще с дикими воплями несся по улице. В толпе бегущих кто-то толкнул старушку, и она упала точно у лекарской лавки. Пожалуй, если в творящемся вокруг беспорядке кто-то из молодых и здоровых случайно наступил бы на эту женщину пару раз, она наверняка умерла бы.

Если честно, Чэн Юй пугала эта яростная битва, но просто стоять и смотреть на старушку ей было стыдно, поэтому она вздохнула и, бросив сверток на землю и пригнувшись, выбежала из лавки. Она успела только приподнять старушку и сделать пару шагов в сторону убежища, то ли помогая женщине идти, то ли попросту волоча ее за собой, когда поняла, что в нее, вращаясь, летит огромный клинок.

Чэн Юй застыла.

В миг, когда взгляд Цзи Минфэна скользнул по ней, юноша остолбенел. И тоже увидел летящий в ее сторону клинок. Слово «Берегись!» еще не успело вылететь у него изо рта, а острый меч уже рванул из его рук, увлекая хозяина за собой.

К тому времени Цзи Минфэн разобрался с семью нападавшими в черных одеждах: трое погибли, четверо были тяжело ранены, и только последний, лучший боец из восьми, уже опрокинутый на землю, из последних сил метнул клинок в прятавшуюся за юношей Цинь Сумэй. Когда Цзи Минфэн, повернувшись, отбил его, он и подумать не мог, что клинок полетит в сторону беспечно стоявшего человека. В Чэн Юй.

Княжич помнил, что Чэн Юй сообразительная. Возможно, она была самой сообразительной девушкой из всех, кого он знал. Но сегодня, когда ей грозила такая большая опасность, она лишь молча смотрела на летящий в нее длинный клинок, не двигаясь с места. Как бы ни был быстр меч самого Цзи Минфэна, ему было уже не успеть. Юноша похолодел.

Когда еще бы два-три чи – и длинный клинок вонзился бы в Чэн Юй, сбоку вдруг вылетел закрытый веер.

Он был черным как смоль, только в подвеске на ручке что-то вдруг полыхнуло алым, но что – непонятно. Веер точно ударил по клинку, издав лязгающий звук, который подтвердил, что остов веера сделан из металла. Длинный клинок со страшной силой перевернулся. Но даже будь он полностью выполнен из темной стали, как мог легкий веер остановить тяжелый меч? И все же именно легкий веер быстро и точно отбил в сторону клинок, в котором было не менее двадцати-тридцати цзиней весу.

У ворот лекарской лавки, в которой пряталась Чэн Юй, были вырезаны парные надписи: «На горах бессмертных травам нет числа, и чудесных снадобий лавочка полна». Отбитый веером и, признаться, довольно пугающий меч вонзился ближе к слову «бессмертных», войдя в дерево на три цуня, тем самым показывая, насколько велико мастерство метнувшего веер человека.

Само собой разумеется, что при такой силе удара последует и отдача от меча, а значит, что складной веер никак не может вернуться по тому же пути, однако тот каким-то образом полетел обратно – в конную повозку какого-то знатного человека, остановившегося на другой стороне улицы.

Когда веер оказался рядом, из-за занавесок повозки вытянулась рука. Серебристо-белый рукав чуть сполз, обнажая белую кожу. Под солнечным светом она выглядела необъяснимо изящной. Определенно, это была рука мужчины. Он сжал черный веер, будто между делом перебрал по нему пальцами, а после втянул руку обратно.

Когда под палящим солнцем клинок чуть не вонзился Чэн Юй в лицо, она ни о чем не думала.

Она ни о чем не думала, но отчего-то в ее памяти вдруг призрачными тенями замелькали редкие отражения мечей древней гробницы в Южной Жань, и мягкий женский голос прошептал ей на ухо: «Не бойтесь, княжна, не бойтесь». Как только прозвучал этот голос, перед глазами Чэн Юй встал туман, и она на миг оцепенела.

Когда клинок летел в Чэн Юй, старушка, которую та приподняла с земли, оказалась к битве спиной и пропустила самый тревожный момент. Даже когда клинок вонзился в вывеску, она толком не поняла, что произошло. Лишь заметив, что ее спасительница не двигается, женщина протянула руку, чтобы ей помочь. К счастью, составлявший в этой лавчонке лекарства парнишка оказался достаточно храбр. Он помог старушке зайти в лавку, а затем вернулся, чтобы также проводить Чэн Юй.

Княжна едва реагировала на происходящее, взгляд ей все еще застилал туман. Она огляделась и обнаружила, что на улице не осталось ни одного человека, кроме нее и юноши в черном, который застыл в десяти шагах от нее. Чуть поодаль стояла девушка в белом.

Сквозь туманную пелену Чэн Юй видела лишь их приблизительные очертания. Она подумала, что это, должно быть, парень и девушка, которых окружили убийцы. Чэн Юй не понимала, что происходит, поэтому яростно потерла рукавами глаза.

Цзи Минфэн сделал шаг вперед, но больше не приближался, молча наблюдая за ней издали.

Когда Лянь Сун откинул занавеску повозки, желая посмотреть, не испугалась ли Чэн Юй, ему случайно открылась как раз эта картина: Цзи Минфэн, не сводящий с девушки взгляда, и его невольный шаг в ее сторону. Лянь Сун поднял занавеску, закрепил ее на крючке из черного нефрита внутри повозки и снова взялся за книжонку, которую произвольно просматривал, ожидая Чэн Юй. Но на этот раз он даже не взглянул на нее, а только сжал свиток в руке.

Третий принц сидел в повозке и нечитаемым взором смотрел на тех двоих, безразлично постукивая сжатым в правой руке свитком о колено.

Протирая глаза, Чэн Юй всю дорогу ощущала на себе чей-то взгляд. Когда перед ней наконец прояснилось, она посмотрела вперед и увидела Цзи Минфэна. На миг она оцепенела, а после ей в лицо мгновенно бросилась кровь.

Юноша судорожно сжал меч и позвал девушку:

– А-Юй.

Чэн Юй прошептала:

– Господ... – и тут же поправилась: – Нет, княжич Цзи, – она с трудом удержала спокойное выражение на лице, – кто бы мог подумать, что встречусь здесь с вами. Слышала, в прошлом месяце вы одержали крупную победу над Южной Жань и приехали вместе с отцом в столицу, дабы доложить о несении службы.

Цзи Минфэн сказал:

– В победу над Южной Жань ты тоже...

Девушка не дала ему договорить. Заметив неподалеку лежащих вповалку людей в маске, она резко сменила тему:

– В столице всегда царило спокойствие, не ведаю, отчего сегодня вам не повезло наткнуться на толпу безумцев. Боюсь, вы натерпелись страха. Ах да, скоро приедет дозорный. – Чэн Юй сжала губы. – У княжича Цзи наверняка полно дел, не смею вас задерживать...

Цзи Минфэн так и впился в нее взглядом, перебивая:

– Почему ты ушла, ничего не сказав?

Чэн Юй не ожидала, что он спросит об этом. Она опустила голову и замолчала, а когда снова вскинула взгляд, ее губы болезненно искривились. Лицо ее залило мертвенной белизной, но усилием воли она удержала наигранную улыбку. Она проговорила негромко, но очень четко:

– Отнюдь. Я помню: я оставила вам то, что до́лжно, княжич.

Теперь губы сжал уже Цзи Минфэн.

Он молчал, а Чэн Юй не знала, что еще сказать. Она казалась спокойной, но во всем ее теле чувствовалась некоторая скованность. Княжна не понимала, почему встретила здесь Цзи Минфэна. На самом деле, она больше не хотела видеть никого, связанного с княжеским домом Личуаня. Но сегодня она все же встретила их: княжича Цзи – тут Чэн Юй перевела взгляд на женщину в белом – и жену княжича.

У нее начала кружиться и болеть голова, к лицу все еще не вернулись краски. Девушка прижала руку к вискам, отчаянно желая поскорее убраться из этого места. Чэн Юй оглянулась. Заметив, что Цзи Минфэн по-прежнему безмолвствует, она прошептала, вновь повторив только что сказанные слова прощания:

– Вас наверняка ждут дела, меня тоже ждут дела, не смею вас задерживать.

С этими словами она уже собиралась отдать сообразный ситуации поклон и уйти, но вспомнила, что до сих пор одета в мужское, поэтому не стала сгибать колени, а только вновь через силу изобразила на лице улыбку и двинулась в сторону лекарской лавки, сама толком не понимая, что ей там нужно. Голова кружилась и болела все сильнее.

Цзи Минфэн окликнул ее.

– Ты настолько не хочешь...

Из повозки на другой стороне улицы вдруг раздался мужской голос:

– Куда ты идешь? Не заблудилась, случаем?

Юноша повернул голову в сторону повозки. Только теперь Чэн Юй вспомнила, зачем ей нужно в лекарскую лавку – там остались ее моточки ткани. Следом она поняла, что не соврала Цзи Минфэну – у нее действительно имелись дела. Она обещала отвести Лянь Суна в необычайное место. В свою любимую затерянную в горах пещеру.

В голове у Чэн Юй наконец прояснилось, и она уже на ходу ответила, направляясь в лекарскую лавку:

– Не заблудилась, нет! Я кое-что оставила в лавке, подожди меня.

В лекарской лавке она вынула пузырек, что всегда носила при себе, высыпала на ладонь пилюлю успокоения духа, побуравила ее хмурым взором, а после проглотила.

Когда Чэн Юй зашла в лавку, прибыл дозорный, который принялся расспрашивать Цзи Минфэна. По ходу разговора дозорный понял, что перед ним приехавший с границы сын удельного князя, и немедленно обменялся с ним церемонными приветствиями. Рядом с Цзи Минфэном стояла Цинь Сумэй. Постепенно улица наполнялась людьми, а уже через мгновение взорвалась шумом и гомоном.

Лишь стоявшая у башни Вольных птиц изящная повозка, как и прежде, оставалась островком спокойствия среди безумствующей толпы. Ехала ли она или стояла – будто бы ничто не могло лишить ее безмятежности. Не только правящий повозкой конюх казался погруженным в медитацию, даже запряженные в нее кони будто плыли над беспокойным человеческим морем.

Выбежав со свертком из лавки, Чэн Юй на миг остановилась. Увидев, что Цзи Минфэн беседует с дозорным, она с облегчением вздохнула и вихрем понеслась к повозке.

Столицу сотрясло такое событие. Трое нападавших в масках погибли, четверо не приходят в себя. Княжич с границ отделался ссадинами на руке. Вопиюще. Дозорный всегда скрупулезно вел дела, но даже он не всегда мог обратить внимание сразу на все подробности, поэтому не преминул задать Цзи Минфэну пару уточняющих вопросов.

Хотя княжич Цзи и отвечал на них, львиная часть его внимания была прикована к повозке.

Он проследил, как Чэн Юй стремительно подскочила к повозке, из которой вновь раздался мужской голос:

– Быстро бегаешь, значит, ноги не трясутся?

Голос звучал прохладно, но ничуть не равнодушно.

Девушка умильно ответила:

– Немного тряслись, но ты позвал, и перестали.

Мужчина в повозке вновь спросил:

– Испугалась?

Чэн Юй все тем же милым голоском ответила:

– ...Ничуть.

Мужчина бесстрастно сказал:

– Теперь честно.

Чэн Юй нерешительно ответила:

– ...Испугалась.

Мужчина, похоже, улыбнулся.

– И ты еще говоришь, что ума тебе хватает. Опасность нависла у тебя над головой, а ты даже не уклонилась. Чем ты вообще думала?

Княжна обтекаемо заметила:

– Двинуться не могла. У всех такое бывает: цепенеем перед опасностью. Нечего меня поучать, у тебя такое точно было, третий братец Лянь.

Мужчина хмыкнул.

– Никогда.

Чэн Юй изумленно ахнула.

Он снова спросил:

– Ты не задумывалась, что бы с тобой сегодня стало, не окажись я рядом?

Девушка помолчала, а потом прошептала:

– ...Я могла пораниться. И умереть.

Цзи Минфэн стиснул рукоять меча.

Мужчина продолжил:

– Итак, что нужно делать в будущем?

На этот раз Чэн Юй молчала еще дольше, а когда заговорила, голос ее звучал невесомо:

– В будущем, поскольку я не способна защитить себя, мне... лучше не ходить по лавкам, да?

У Цзи Минфэна вдруг сжалось сердце. Когда-то он ей так и сказал – велел держаться границ дозволенного и сидеть смирно. Раз уж она не способна защитить себя, нечего подвергать себя опасностям, причиняя беспокойство другим. Только после ее ухода он понял, насколько обидно звучали те слова.

Мужчина в повозке изумленно улыбнулся.

– Ты дурочка?

Чэн Юй прошептала:

– Если не можешь защитить себя, не надо подвергать себя опасностям и беспокоить других людей. И тогда подобные неприятности просто не случатся. – Она казалась немного смущенной. – Так что впредь мне стоит поменьше бродить по улицам, чтобы не усложнять жизнь остальным. Разве я неправа? Вот сегодня я совершила ошибку и доставила хлопот третьему братцу Ляню...

Мужчина немного помолчал, а после сказал:

– Непредвиденные опасности называются случайностями. Бродить по улицам не опасно. То, что сегодня с тобой стряслось, – случайность. Никто не виноват в том, что происходит случайно.

Чэн Юй сильно удивилась:

– Так, значит, я не виновата? – И все же она еще не до конца распутала этот клубок, блуждая, словно в лабиринте. – Но если бы я сегодня не решила пройтись по улице, я бы не попала в беду и тебе бы тоже не угрожала опасность, братец Лянь.

Мужчина протянул ей руку.

– Конечно, ты не виновата. И ты вовсе не усложнила мне жизнь. – Он помолчал. – Я лишь надеюсь, что впредь, если с тобой произойдет несчастный случай, ты будешь действовать умнее.

Цзи Минфэн проследил за тем, как мужчина помогает Чэн Юй забраться в повозку. Он так и не увидел ни внешности этого человека, ни выражения его лица после того, как он произнес те слова.

Юноша так вцепился в рукоять меча, что пальцы отказывались разгибаться. Дозорный еще что-то ему говорил, но Цзи Минфэн уже не слушал.

Он вдруг вспомнил, как Чэн Юй когда-то его называла.

Называла как близкого друга. «Братец княжич».

Как же давно это было.

Цзи Минфэн еще долго стоял на месте.

Глава 6

Если уж говорить о решимости, то самой отважной девушкой Пинъаня считалась Ци Инъэр, первая госпожа Ци, старшая дочь главной жены Чунъу-хоу. Имя госпожи Ци, Инъэр, означало «птенец иволги». Трогательно и нежно. Сама девушка такой не была.

С самого рождения она жила с отцом на пограничной заставе. Пока на передовой генерал Ци бросался в атаку, защищая родную страну, его дочь самоуправствовала в тылу, устрашая и мужчин, и женщин. Когда девочке исполнилось восемь лет, отец спешно отправил ее в столицу.

Жизнь на пограничной заставе закалила госпожу Ци, девочка выросла храброй и самоотверженной. Ци Инъэр мастерски орудовала боевым клинком весом в двадцать восемь цзиней, без колебаний обрушивая его на шакалов с волками^[55] и повергая им свирепых тигров. Воистину, эта молодая госпожа была дивным цветком знатного рода столицы!

Имелся в Пинъане и другой дивный цветок – Чэн Юй, княжна Хунъюй.

Эти замечательные девы дружили.

Но даже молодая госпожа Ци искренне верила, что сама и вполовину не такая смелая, как Чэн Юй. Инъэр не пугалась шакалов, волков, тигров и леопардов, ее не страшили комары, крысы и муравьи, однако она боялась змей и проявлений всякого необычайного. Да и палки, которой вразумляли молодое поколение, доходчиво объясняя важность семейных устоев, она тоже побаивалась. Та палка хранилась в храме предков и в окружность была как широкая чашка.

Но Чэн Юй не знала страха. Да, она не умела танцевать с копьем, не умела управляться с шестом, да и клинком не владела, однако она попросту ничего не боялась.

Госпожа Ци еще помнила, как княжна Хунъюй потащила ее вместе исследовать потайную пещеру, расположенную на полпути к вершине горы Малая Яотай^[56]. У Ци Инъэр так тряслись поджилки, что она с трудом дошла до пещеры. Когда же в лучах закатного солнца она увидела несколько дремлющих неподалеку от входа огромных змеюк, то так перепугалась, что едва не придушила Чэн Юй на месте.

Княжна Хунъюй, напротив, сохраняла удивительное спокойствие. Лишь кашлянула пару раз, когда закадычная подружка таки попыталась ее удушить, и, похлопав по рукам, сжавшимся у нее на шее, выдавила:

– Ай-я, да ты и правда боишься змей.

Чэн Юй будто бы в изумлении вздохнула:

– Ты мой хороший друг, я привела тебя сюда, потому что правда хотела показать, какая красота скрывается в этой пещере. Ты точно не желаешь войти и полюбоваться на нее?

И ободряюще похлопала ее по тыльной стороне руки:

– Те змеи неядовитые, нечего бояться.

Госпожа Ци вогнала свой огромный клинок в землю и замотала головой, как погремушкой-барабанчиком.

Чэн Юй, которой было четырнадцать с половиной лет, немного расстроилась.

– Да что с вами всеми такое? Сяо-Хуа боится, Мучжоу боится, Ху Шэн боится. Я с таким трудом вытащила сюда тебя, но ты тоже боишься.

Госпожа Ци оперлась на свой клинок длиной в двадцать восемь цзиней и, стуча зубами, предложила:

– А ты Ч-Ч-Ч-Чжу Цзиня позови.

Чэн Юй помогла ей отойти от входа в пещеру и печально вздохнула.

– Ладно, закрыли тему.

И они правда ее закрыли.

С тех пор Чэн Юй более двух лет не приходила к пещере на горе Малая Яотай. Дело было в том, что на следующий месяц после памятного диалога с подругой Чэн Юй повадилась бегать к обеим горам – Большой и Малой Яотай, пытаясь разгадать скрытые в них тайны. За этим занятием ее и поймал Чжу Цзинь. В горах и без того опасно, а прибавить ко всему злосчастья, предреченные ей звездами... Когда Чжу Цзинь только узнал об этом, он так разозлился, что чуть не прибил саму Чэн Юй, а потом и себя вслед за ней. После этого он полгода не спускал с нее глаз.

А через полгода, когда Чэн Юй отметила свой пятнадцатый день рождения, Чжу Цзинь увез ее из столицы в Личуань, поэтому Малая Яотай и была забыта более чем на два года.

Теперь у входа в пещеру в лучах закатного солнца стоял третий принц. Отодвинув веером свисавшие до земли ярко-зеленые ветви глицинии, он взглянул на свернувшихся в кольца огромных питонов, спавших внутри пещеры. Постояв так немного, мужчина скользнул взглядом по заросшим зеленым мхом стенам, затем всмотрелся вглубь, куда не доходили солнечные лучи... и задал Чэн Юй только один вопрос:

– Это и есть то необычайное место, – он припомнил обороты, которые использовала Чэн Юй, – где мне не к чему будет придраться и которое мне обязательно понравится?

Он помедлил.

– Пока что я не вижу, почему мне должно понравиться это место.

Чэн Юй объяснила:

– Да нет же! Пройдем этих питонов-стражей и попадем в нужное место. – С этими словами она достала тканевые шарики с содержимым, способным отпугнуть змей, и принялась обвязываться ими с ног до головы. Закончив с собой, она повернулась к Лянь Суну. Третий принц быстро отошел от нее на добрые три чжана.

– Не подходи, на меня это повязывать не надо.

Княжна вздохнула и, движимая исключительно благими намерениями, принялась его уговаривать:

– Вещицы эти хоть и уродливы, но змей отпугивают отлично. Если ты их на себя не повяжешь, нам будет трудно пройти мимо тех питонов, понимаешь? Это самый безопасный и действенный способ. Потерпи немного, братец Лянь.

Воспользовавшись моментом, она быстро и ловко подскочила к нему на два шага.

Однако третий принц так же ловко отшатнулся от нее на эти самые два шага.

Чэн Юй беспомощно застыла с веревкой в руках.

– Ну просто повяжи их ненадолго! Братец Лянь, не капризничай. С этими шариками мы будем в безопасности. Если не привяжешь их, я с тобой туда не пойду!

Мужчина бросил взгляд в пещеру.

– Нужно только пройти мимо этих змей, да?

Чэн Юй почти мгновенно поняла ход его мыслей и немедленно попыталась его остановить:

– Только без самодеятельности, это очень опасно!

Лянь Сун покивал.

– Ты абсолютно права, это очень опасно.

И мгновенно исчез внутри пещеры.

В голове у девушки опустело, и, осознав произошедшее, она в ужасе метнулась вслед за ним.

В пещере царила непроглядная темень, тяжелый запах крови ударил ей в нос. Чэн Юй дрожала всем телом. Она не смела задумываться, чья это могла быть кровь.

Трясущимися руками она достала и запалила огниво. Пламя мгновенно осветило вход, но проникнуть вглубь будто бы побоялось.

Чэн Юй, дрожа, двинулась туда. Свет дрожал вместе с ней. Вот так, неуверенно и осторожно, она продвигалась вглубь пещеры цунь за цунем, пока наконец не выхватила у стены смутную тень.

В колеблющемся кругу света стоял целый и невредимый Лянь Сун. Напряженная Чэн Юй медленно расслабилась.

Повсюду валялись змеиные трупы, запах крови пропитал пещеру. Только место, где стоял Лянь Сун, оставалось чистым – туда не долетело ни капли змеиной крови. В тусклом свете огня одежды генерала казались белыми как снег. Он чуть наклонил голову и оправил правый рукав, отбросив на стену пещеры длинную тень. Его лицо хранило невозмутимое выражение.

Теперь, глядя на Лянь Суна, княжна наконец поняла, что он имел в виду под своим «это очень опасно». Она хотела сказать, что опасны питоны, а ее братец Лянь – что для питонов опасен он.

Не удержавшись, Чэн Юй снова посмотрела на змеиные трупы и мысленно схватилась за голову. Это было опасно. «Опасно даже для тебя, третий братец Лянь».

Закончив приводить себя в порядок, Лянь Сун поднял взгляд и бесстрастно спросил:

– Змей мы прошли. Что ты хотела мне показать?

Девушка немного помедлила, затем, примерившись, перепрыгнула через змеиное тело и указала вперед:

– Нам туда, нужно идти до конца.

Пятна света запрыгали по пещере вместе с ней. Отбрасываемая ею на стену пещеры тень бодро скакала, немного скрашивая открывающуюся взгляду сцену жестокого побоища.

Лянь Сун взял у нее огниво и осветил дорогу впереди. Внезапно он нахмурился. Чэн Юй всмотрелась и увидела там грязь вперемешку с гниющими останками местной живности. Девушка смущенно пробормотала:

– Это обычное дело для сумрачных пещер, потерпи, пожалуйста. Слышал такое выражение – «Прекрасное всегда сопряжено с опасным»? Вот оно как раз про этот случай!

Мужчина посмотрел на тропку.

– Там не опасно, там грязно.

Чэн Юй отмахнулась:

– Без разницы.

И попыталась шагнуть вперед, подавая личный пример, но едва она занесла ногу, как опора под ней исчезла – Лянь Сун подхватил ее на руки.

Вслед за тем она ощутила, как они вихрем промчались по той тропинке – и сделали это даже быстрее, чем если бы она скакала по ровной широкой дороге на самой резвой лошади.

В пещере не было ветра, но в этот самый миг она его ощутила.

Однако тугой порыв воздуха, ударивший ей в лицо, вовсе не обдал холодом. Напротив, напомнил ласковый вечерний ветерок, что дует летней ночью над рекой Байюй, принося с собой тепло раннего лета.

Теплом окутало ее щеки и лоб.

Это Лянь Сун крепче прижал ее к груди, заставив уткнуться в нее лицом. Наверное, он подумал, что девушке нелегко выдерживать подобную скорость, и берег как мог.

Это от его груди шло тепло.

Поставив Чэн Юй на землю, мужчина не сразу отвел от нее глаза. Огниво давно погасло, теперь свет шел откуда-то из дальнего конца пещеры.

Наверное, жар, исходивший от груди Лянь Суна, передался княжне: ее щеки горели. Чэн Юй прижала к ним ладони и потерла.

Тонкие пальцы коснулись порозовевших, словно цветы персика, щек. То была красота девушки, не сознающей своего очарования и не стремившейся понравиться. Она слегка приподняла брови. Хотя Чэн Юй лишь бесхитростно смотрела перед собой, ее глаза были чисты, словно талые воды ранней весны. Щемяще-нежные, обманчиво-ласковые... От этого взора захватывало дух.

Чэн Юй и не подозревала, как выглядела в данный момент, лишь бросила на совершенно спокойного Лянь Суна любопытный взгляд, отметив, что его янтарные глаза будто бы слегка потемнели, а сам молодой мужчина вскинул правую руку, будто бы желая ее коснуться, но так в итоге и не решившись. На миг его рука замерла в воздухе, а после опустилась.

Княжна прикинула, куда он тянулся пальцами, и, непроизвольно потерев уголок левого глаза, все так же бестолково спросила:

– У меня что-то с глазами?

Лянь Сун тихо хмыкнул, улыбнувшись уголком рта. Она подумала, что успела испачкаться, и яростно потерла глаз вновь. Третий принц придержал ее за руку.

– Ничего, просто чуть покраснели.

– Правда? – Чэн Юй перестала тереть, слегка встревожившись. – Зря терла, да? Раскраснелись, неприятно теперь смотреть?

Мужчина ответил не сразу. Помолчал, вглядываясь в ее недоумевающее лицо, и только потом ответил:

– Нет. Приятно.

Чэн Юй замерла, но Лянь Сун уже чуть склонил голову и сменил тему:

– Это место, говоришь, должно мне понравиться?

Княжна вместе с ним всмотрелась в наползающий впереди белый туман и непонимающе протянула:

– Именно это. Но раньше тумана я здесь не видела. – Она задумчиво подперла рукой подбородок. – Может, позже он рассеется...

Не успела она договорить, как белый туман начисто смело порывом ветра, и взгляду их открылась ранее скрытая картина. Однако это был не тот прелестный пейзаж, который некогда очень любила Чэн Юй, а очаровательный дворцовый сад. Куда ни посмотри, радуется взор, тишь да благодать. Если еще прислушаться, то можно даже различить ликующий птичий щебет.

Безо всяких сомнений, они находились в пещере Малой Яотай, но откуда ни возьмись в ней оказался роскошный дворцовый сад. Было очевидно, что он возник неестественным образом. Лицо Чэн Юй побледнело. Ужас распространился от подошв по всему телу, поднявшись к плечам и шее, где, будто обратившись жестокой рукой, сдавил ей горло.

Воспоминания о древнем захоронении Южной Жань вновь промелькнули у Чэн Юй в голове.

Лянь Сун не заметил, как изменилось выражение лица княжны. Он сам был несколько удивлен. Если он не ошибался, как только рассеялся белый туман, им открылся магический строй, сотворенный богом. Более того, магический строй времен первозданного хаоса, который сам Лянь Сун видел только у Дун Хуа в собрании книг Рассветного дворца.

Это был Неразрешимый узел омрачений.

В сердцах рождается тысяча видов омрачений, поэтому никто не может пройти этот строй и нет способа его расплести. Воистину – неразрешимый узел.

Но они были в мире смертных. В мире, где живут смертные и где никак не ожидаешь встретить богов.

И в этом мире кто-то запустил магический строй времен первозданного хаоса.

Разумеется, Чэн Юй хотела показать ему не его.

Строй Неразрешимого узла омрачений читал сердца, вводил их в заблуждения, заманивал в ловушку и, более того, мучил. В конце концов, это был прежде всего дурманящий строй. Но запустить его могло только намерение убить. Третий принц ни капли не сомневался, что Чэн Юй, похоже, обожавшая обматываться всякой гадостью и благодаря этому мирно сосуществовавшая с местными питонами, никогда не касалась и края этого магического строя.

Из покрытого красным лаком прохода впереди выпорхнула стайка красавиц в тонких одеждах с широкими рукавами. Движения их были легки и изящны, будто еще чуть-чуть – и девушки воспарят к небесам. Обольстительные и прелестные, словно танцовщицы весенних домов, холодные и надменные, словно девы-воительницы, прекрасные и строгие, словно дочери знатных семейств, изысканные и утонченные, словно ученые девы – красавицы имелись на любой вкус.

Похоже, Неразрешимый узел омрачений разглядел в Лянь Суне ветротекучего господина, вечно ищущего развлечений, но в то же время слишком изменчивого и непредсказуемого. Даже магический строй, созданный нарочно для того, чтобы читать, а после мучить сердца, не смог определить, какие девушки нравятся Лянь Суну больше всего, и потому сотворил всевозможных чаровниц в надежде, что хоть одна, но сумеет сбить его с пути.

Возглавлявшая вереницу красавиц девушка оказалась особенно бойкой. Когда она увидела разноцветную бабочку, пролетающую мимо, ее глаза загорелись, и, выскочив из строя, она бросилась за ней. Поймав бабочку, чаровница радостно заулыбалась, вскинула голову, издалека посмотрела на Лянь Суна и, встретившись с ним взглядом, бесстрашно ему подмигнула.

Внешностью и манерами она немного напоминала Чэн Юй.

Третий принц замер, но это оцепенение не продлилось долго. В следующий миг он чуть изогнул губы в улыбке, словно счел порождения магического строя весьма занятными. Беззаботно прищурив глаза, он принялся лишь как бы между делом постукивать веером по руке.

Вдруг в саду появилось множество разноцветных бабочек, и неспешно двигавшиеся красавицы вскрикнули от удивления. И поскольку взявшиеся из ниоткуда бабочки полетели к третьему принцу, смех красавиц тоже теперь был обращен к нему. Разноцветные крылышки замелькали в воздухе, закружились разноцветные одежды – со всех сторон на Лянь Суна устремились взгляды: страстные и ласкающие, смущенные и робкие, будто бы отталкивающие, но вместе с тем завлекающие.

Девчушка, которая подмигнула Лянь Суну, похоже, набралась смелости. Будто бы погнавшись за бабочкой, она приблизилась к молодому мужчине и, склонив голову набок, с невинным видом спросила:

– Старший братец, поможешь мне поймать ту синюю бабочку?

Она действительно очень хорошо подражала Чэн Юй. Третий принц улыбнулся и небрежно махнул рукой, отчего синяя бабочка, присевшая на кончик его складного веера, расправила крылья и полетела к девушке.

Прекрасная, радующая сердце и глаз картина. Но наблюдавшая ее Чэн Юй испытала лишь страх.

Она не была наивной девочкой. Поездка в Личуань, которую она совершила, когда ей было пятнадцать, открыла ей глаза на многие истины об этом мире. Чэн Юй знала: чем смертельнее опасность, тем в более красивой оболочке она таится.

Княжна смотрела на очаровательных девушек и видела лишь напудренные черепа. Паника внутри нее нарастала, ноги подкашивались. Но стоило Чэн Юй увидеть, что поймавшая синюю бабочку красавица пытается прильнуть к Лянь Суну, и она удержалась на ногах. Более того – шагнула вперед, оказавшись у мужчины за спиной. Когда бойкая девчушка с застенчивым выражением на лице вновь попыталась прижаться к братцу Ляню, Чэн Юй приподнялась на носочках, собираясь закрыть ему глаза.

Но, может быть, Лянь Сун оказался слишком высок, а может, волнение пересилило, но дотянуться она смогла только до его подбородка.

Со стороны красивое лицо этого молодого мужчины всегда казалось ледяным, будто бы вырезанным из нефрита, но когда она коснулась его, то ощутила тепло.

От неожиданности Чэн Юй сжала пальцы, а затем почувствовала, как он, будто бы недоумевая, в легком касании провел по четырем ее пальцам, которые девушка положила ему на подбородок.

– Что ты делаешь? – тихо спросил третий принц.

Его пальцы тоже были теплыми.

Княжна слегка задрожала и попыталась подняться повыше, но потеряла равновесие и прижалась к его спине.

Лянь Сун окаменел, но Чэн Юй не обратила на это внимания.

Он оказался даже выше, чем виделось со стороны, и, обнимая его, она ощутила необъяснимое волнение. Ее руки невольно скользнули по его лицу.

– Третий братец Лянь, – ее голос дрожал, – третий братец Лянь, – в нем слышалось беспокойство и страх, – не слушай, не смотри и не говори.

Третий принц застыл от удивления.

Ему потребовалось время, чтобы прийти в себя. Он не ожидал, что Чэн Юй не только не подпадет под чары Неразрешимого узла омрачений, но и сохранит ясность сознания достаточную, чтобы напомнить ему: здесь творится нечто странное и опасное. Смертная, попавшая в подобный магический строй, могла остаться в своем уме лишь в одном случае: всю жизнь она не знала ни тревог, ни тоски, и сердце ее никогда не мучили ни боль, ни печаль. Что, разумеется, невозможно.

У мужчины возникли вопросы, но сейчас было не время искать на них ответы.

Он бессознательно вновь коснулся пальцев Чэн Юй, прижатых к его лицу, но она, ошибочно решив, что тот хочет вырваться, испуганно прижалась к нему всем телом так тесно, как только могла. Она больше не пыталась напрасно искать его глаза, а попросту сомкнула руки вокруг его талии.

Чэн Юй крепко держала его обеими руками, приникнув теплым телом к его спине и уткнувшись в нее щекой.

– Послушай меня, третий братец Лянь, – ее голос охрип, а дыхание участилось, она дрожала, – все это ненастоящее, это плохое место. И все эти красивые девушки... Не смотри на них, не думай о них, они очень опасны!

Возможно, заметив, что генерал больше не сопротивляется, Чэн Юй осторожно ослабила хватку. Обнимая его одной рукой, она убрала другую, глубоко запустив ее за собственный воротник.

Лянь Сун не пошевелился и ничего не сказал.

Когда Чэн Юй обняла молодого мужчину, бойкая девчушка, упрашивавшая того помочь ей поймать бабочку, опасливо отбежала, но, увидев, что Чэн Юй не какая-то серьезная противница, неторопливо приблизилась вновь. Даже не взглянув на прижавшуюся к мужчине Чэн Юй, она позволила рукаву обнажить ее тонкое запястье и медленно погладила руку Лянь Суна, в которой тот держал веер.

– Моя синяя бабочка испугалась и улетела. Братец, поможешь мне поймать еще одну?

Ее пальцы скользнули по его руке даже откровеннее, чем если бы она ласкала любовника весенней ночью, в ее выразительных глазах плескались осенние воды, так и манящие в них утонуть. Девушка смотрела на Лянь Суна, широко улыбаясь.

Третий принц опустил глаза, но его взгляд остановился не на руке любительницы бабочек, пытавшейся его соблазнить, а на руке, обхватившей его за талию. Сиреневый рукав задрался, открыв небольшой участок нежной кожи на дрожащем запястье. Она казалось такой белой, что слепила глаза. От приложенной силы кости запястья и локтевая кость обозначились четче. Обтягивающая изящные и тонкие косточки кожа казалась почти прозрачной. Это было такое красивое запястье. Такое хрупкое. Такое беспричинно притягательное.

Эта нежная рука вдруг пошевелилась. Белая, изящная и хрупкая ручка покинула его талию и крепко ухватила его за запястье. Другая ее рука тут же последовала за первой, медленно раскрывая его ладонь. От ее теплого и мягкого прикосновения Лянь Сун вдруг напрягся всем телом, но Чэн Юй этого не заметила, настойчиво вкладывая ему в ладонь какую-то вещицу. Когда он раскрыл ее, то обнаружил оберег. Похоже, девушка носила его близко к коже – он еще хранил остатки тепла ее тела.

– Не слушай и не смотри, третий братец Лянь. – Девичьи руки вновь скользнули вниз и обвились вокруг его талии. С гибкостью воды, с нежностью нефрита, с проклятой невинностью.

Чэн Юй снова мягко предостерегла его:

– Не слушай и не смотри.

В ее голосе слышалась легкая дрожь. Дрожь. Это ясно показывало лишь одно: ей было очень страшно.

– Это очень действенный оберег, в свое время он защитил меня от множества бедствий. Я задержу этих милых девушек, а ты уходи той же дорогой, по которой мы сюда пришли. Оберег непременно поможет тебе выбраться из этой пещеры.

Она так боялась, но все ее мысли занимало его спасение. Разумеется, с таким простым замыслом никогда не преодолеть магический строй Неразрешимого узла омрачений, но само ее намерение вдруг открыло ему глаза.

Бойкая девчушка, все пытавшаяся подобраться к Лянь Суну, наконец выбрала нужный момент и прижалась к нему. Пытаясь ему угодить, она снова с трогательной беспомощностью назвала его старшим братцем и попросила поймать желтую бабочку. Третий принц прижал веер к губам и жестом велел ей замолчать. Плавность его движений придала этому жесту особого изящества. Красавица затаила дыхание.

После мгновения оцепенения она мягко прижалась к мужчине еще ближе и уже было открыла рот, чтобы заговорить, как вдруг ее лицо резко изменилось. Она сжала горло тонкими белыми пальцами и с недоверием посмотрела на Лянь Суна. Лицо третьего принца ничего не выражало.

Когда до девчушки дошел смысл происходящего, она потянулась, чтобы яростно вцепиться в мужчину свободной рукой. Третий принц не стал уворачиваться, только слегка усмехнулся и покачал головой. Пара красивых рук так и застыла в воздухе, а вслед за ними и девушка замерла перед третьим принцем, словно изваяние.

Генерал посмотрел на бирюзовые облака вдали. Рука, державшая веер, будто бы случайно легла на руки обнимающей его Чэн Юй, где и осталась. Лянь Сун замер, словно о чем-то размышляя.

Разумеется, Чэн Юй не знала истинной природы происходящего. Она только слышала, как бойкая девчушка все твердит это свое «братец-братец», пытаясь заморочить Лянь Суну голову, а тот стоит и молчит. Тут-то княжна и вспомнила, что Лянь Сун по слухам самый что ни на есть настоящий развратник и сердцеед.

А раз так, то ему наверняка нравится, когда очаровательные девушки бросаются в его объятья. Что уж там, даже у Чэн Юй заломило в костях от красоты той любительницы бабочек, очень маловероятно, что братец Лянь выдержит такое давление. Размышляя об этом, она бессознательно обняла его еще крепче, будто надеясь таким образом привязать к себе его душу, чтобы никто не смог его у нее забрать.

Держа его в объятьях, она продолжила негромко говорить, чтобы он не утратил ясности сознания:

– Очнись хоть ненадолго, третий братец Лянь. Не стоило мне тебя сюда приводить... Раньше всего этого здесь не было, это я навлекла на нас беду.

Сказав это, она на миг растерялась. Ее переполняли сомнения и горечь.

– Княжич Цзи верно все сказал: я слишком самоуверенная, веду себя как вздумается. Ошиблась сто раз, но ни разу не раскаялась. Это я во всем виновата, – безжалостно ругала себя княжна. Ее голос казался невесомым. – Я вечно навлекаю на себя несчастья. Если бы я тогда не пустила Цин...

Едва это «Цин» прозвучало, Чэн Юй вдруг запнулась. Все ее тело охватило странное оцепенение. Прошло много времени, прежде чем она наконец опомнилась, но предыдущую фразу так и не завершила.

– Я любой ценой выведу тебя отсюда, – только и сказала она, будто обещая самой себе. – Если на сей раз кто-то должен умереть, пусть это буду я. Но ты выйдешь отсюда живым.

Под конец ее голос звучал почти неразличимо.

Лянь Сун нахмурился. Какое-то чувство подсказывало ему, что у девочки, замершей позади него, имеются серьезные проблемы с головой. Однако не успел он прояснить этот вопрос, как она уже оттолкнула его в сторону выхода, а сама бросилась в самую гущу смеющихся и гоняющихся за бабочками красавиц.

Хотя Чэн Юй не умела драться, ее поддерживала и подпитывала сотня цветов, делая ее кровь и ци очень привлекательными для нечисти. Этого будет достаточно, чтобы выманить тигра с гор^[57]. Оказавшись в толпе красавиц, она выхватила из волос серебряную заколку и быстро резанула себя по запястью. Потекла тоненькая струйка крови. Стоявшая рядом красавица тут же в оцепенении схватила ее за запястье. Во рту чаровницы появились острые зубы.

Но воображаемой боли Чэн Юй так и не ощутила, острые клыки не пробили ее кожу. Будто яростный, сметающий все на своем пути ветер выдернул ее из толпы опасных чаровниц и мельтешащих вокруг пестрых бабочек. Когда она попыталась осмотреться, кто-то мягко прижал ее голову к твердой груди.

– Не слушай, не смотри, не говори, – раздался у нее над макушкой слегка насмешливый прохладный голос, повторивший ее собственные слова.

Чэн Юй на миг остолбенела, прислонившись к его груди и вдыхая витавший вокруг неуловимый аромат. Этот запах дарил чувство прохлады, навевая образ стремительного потока, бегущего в горах под луной. Она весь вечер не могла вспомнить, что это за благовоние, и только сейчас до нее дошло. Это был лучший из агаровых ароматов – аромат белого агарового дерева. Вот чем пахли рукава Лянь Суна.

У княжны перехватило горло. Она подняла голову.

– Так ты не поддался их чарам, да?

Лянь Сун промолчал и только легонько погладил ее по макушке.

– Не двигайся. – Вот и был весь его ответ.

У нее как камень с души упал. Но все же она не могла окончательно успокоиться:

– Третий братец Лянь, дай мне проверить, правда ли ты не поддался их чарам.

Чэн Юй ощутила, как мужчина надавил рукой ей на затылок, заставляя уткнуться ему в грудь. Теперь она ничего не видела и только услышала, как он негромко сказал:

– Не дам.

Она заколебалась.

– Ты... Ты еще не до конца пришел в себя?

Лянь Сун едва заметно улыбнулся.

– Нет. Просто сейчас этот мир... скорее всего, станет немного пугающим. Лучше поспи чуток, А-Юй.

Она нерешительно кивнула в его объятьях, а потом поняла, что он впервые назвал ее по имени и произнес эти два слога, А-Юй, как-то так удивительно, будто и правда говорил о редкой драгоценности, обладающей естественным влажным блеском, свойственным только лучшему нефриту^[58].

Но прежде чем княжна успела как следует подумать об этом, она почувствовала накатившую сонливость и в тот же миг провалилась в глубокий сон.

Лянь Сун некоторое время смотрел на выражение лица спящей Чэн Юй, затем заправил ей за уши прилипшие к щекам пряди и поднял голову.

– Я думал, Неразрешимый узел омрачений действительно умеет читать сердца, однако... – Он посмотрел на восток, туда, где поднимается солнце. – Неужели ты видишь в моем сердце лишь эти скучные вещи?

Когда он договорил, еще совсем недавно мирный и великолепный дворец с грохотом обрушился. Вмиг увяли цветы и травы, разноцветные бабочки осыпались пеплом, а тела разодетых красавиц истлевали прямо на глазах – цунь за цунем. Лица редкой красоты, которую во всем мире не сыщешь, исказил ужас. Погибая, они кричали и плакали, но не было слышно ни звука.

За пределами пещеры уже наступил час Собаки, из-за облаков показалась луна. Когда Небесный владыка поспорил с Лянь Суном и дозволил тому спуститься в мир смертных, он действительно запечатал все его силы. Однако третий принц был богом воды. Вся вода мира подчинялась ему. Вода есть инь, и луна есть инь. Ясная луна мира смертных представляла инь в своем высшем проявлении, которая, подобно вспомогательному снадобью, способствующему действию основного, могла вытягивать силу творения из воды – такой же инь в высшем своем проявлении. Поэтому даже печать Небесного владыки не могла ограничить силу третьего принца в лунную ночь.

Все искажения и разрушения происходили беззвучно, что делало происходящее внутри магического строя еще более пугающим и странным. А на единственном клочке, где не завяли травы, равнодушно стоял господин в белых одеждах, одной рукой придерживающий крепко спящую устроившись на его локтевом сгибе девушку в сиреневом. Он только что своими руками перевернул небо и землю, но при взгляде на учиненный им хаос ничто не отразилось на его бесстрастном лице.

Высокие дворцы и очаровательные красавицы обратились в пыль. Когда все исчезло и в мире установилась тишина, темноту внезапно прорезал луч света. Когда тот рассеялся, магический строй принял новый вид.

Кругом, насколько хватало взора, тянулась бесконечная пустыня. Над ней сияла ясная луна. Подул холодный ветер, вздымая пыль и песок, но порыв остановился в двух шагах от третьего принца.

В новой иллюзии, созданной магическим строем, казалось, каждое движение воздуха несло с собой чувство безразличия и опустошения. Мужчина огляделся по сторонам, затем опустил глаза и улыбнулся.

– Пустыня? – сказал он. – Любопытно.

Спящая в его объятиях Чэн Юй почесала рукой щеку, будто кружащий в непосредственной близости песок потревожил ее сладкий сон. Она поджала губы и уткнулась лицом Лянь Суну в грудь, но спать в таком положении все еще было неудобно. Она сменила позу раз, затем еще раз.

Третий принц взглянул на девушку. Вдруг веер в его руке увеличился до размера облака. На него-то Лянь Сун и уложил Чэн Юй, и теперь веер плыл в воздухе рядом с ним.

Ясная луна, холодный ветер, пустыня, кружащий вокруг песок, господин в белом и красавица на веере. Этот мир, казалось, не имел ни начала, ни конца. Переполняющее его опустошение вонзалось в кожу, словно маленькие жучки, бередя сердце и погружая его в пучину печали и скорби. Даже крепко спящая Чэн Юй то и дело беспокойно хмурила брови, а временами на ее лице появлялось болезненное выражение. Под наплывом такого множества печальных дум бодрствующий Лянь Сун должен был ощутить эту боль особенно остро, однако он как будто даже не воспринял ее всерьез.

Лежащая на складном веере Чэн Юй сквозь сон потянула третьего принца за рукав. Высвободив тот из ее цепкой хватки, Лянь Сун сказал в пустоту:

– Ты и впрямь лучший магический строй из всех, что читают сердца. – Он натянуто улыбнулся. – Хоть ты и обнаружил, что мое сердце – это пустыня, похоже, наведенным тобой горестям не измучить того, у кого в груди пустота.

Как только отзвучали слова третьего принца, прохладный ветер сменился ураганом. Поднятый им песок застлал небосвод. В восточной части неба внезапно сгустились черные тучи. Раздался неразличимый женский голос:

– Несколько десятков тысяч лет ни один бессмертный не смел войти в магический строй Неразрешимого узла омрачений. Ваши знания впечатляют. Вы поняли, что нет магического строя мощнее, чем Я. Но знаете ли вы, что Мне также под силу обратить время вспять? Пусть ваше сердце подобно пустыне, даже у вас есть желания. И ваше чаяние...

Мир снова переменился, неожиданно приняв вид Двадцать седьмого неба, на котором свирепствовала темная ци. Необъятный туман пролился кровавым дождем, подобно рулону багрового шелка. Сковывающая пагода сотряслась до самого основания – верное предзнаменование того, что она вот-вот рухнет.

Пристально вглядывавшийся в развернувшуюся перед ним сцену Лянь Сун сузил глаза. В женском голосе зазвучал смех:

– Полагаю, Я угадала? – Теперь голос был беззаботен. – Может, вы тоже попробуете угадать: это иллюзия, призванная сбить вас с пути, или Я повернула время вспять, дабы подарить вам шанс воплотить ваше чаяние?

Кружащая на востоке темная ци приняла форму громадного питона, а черные тучи и не думали рассеиваться. Игривый и странный женский голос звучал из-за них, однако разглядеть, кто же за ними скрывается, не представлялось возможным. Лишь одно ощущение не исчезало: тяжелый взгляд чьих-то огромных глаз.

Третий принц не стал гадать, кто скрывается за тучами. Пусть он не родился в эпоху первозданного хаоса, зато почти не вылезал из книгохранилища Верховного владыки Дун Хуа, и поэтому имел глубокое понимание дел тех времен. Едва он услышал женский голос, как тут же понял, что с ним заговорил дух магического строя.

С тех пор как Паньгу^[59] расколол огромным топором Небо и Землю, боги и демоны воплощались один за другим. Восемь пустошей постоянно сотрясали войны, не сосчитать, сколько отгремело битв. Сражения с расстановкой магических строев были интересны и изящны, оттого боги их особенно любили. Наиболее одаренные и хитроумные боги времен первозданного хаоса создали множество сложных построений, дабы помериться друг с другом силой и изобретательностью. У самых больших затейников магический строй оживал и порождал духа-защитника.

Принц стоял под кровавым дождем, возле него завис развернутый веер с короткой ручкой. Сама же Чэн Юй бесследно исчезла.

На сей раз он словно бы действительно возвратился на сорок шесть лет назад. Разница заключалась лишь в том, что, когда сорок шесть лет назад Лянь Сун поспешно вернулся из Южной пустоши, Сковывающая пагода уже рухнула, высвободившиеся злые духи буйствовали под накрывшим их плетением Диша, а под кровавым дождем умирала Чан И, придавленная Оковным камнем. Необъятное пространство до самого Озера омрачений заполонили пышно цветущие красные лотосы.

Цветение красного лотоса предвещало смерть. Каким бы всемогущим Лянь Сун ни казался себе в то время, все, что ему осталось, укладывалось в четыре слова: никого уже не спасти.

Теперь же шанс, казалось, появился. Сковывающая пагода еще не обрушилась, а Чан И не попала под Оковный камень. Если он появится в этот момент, скорее всего, ему удастся уберечь Чан И от смерти. Все происходило ровно так, как сказал дух магического строя: должно быть, он действительно повернул время вспять, вернувшись на сорок шесть лет назад.

Под кровавым дождем третий принц шагнул вперед.

Расположенная неподалеку Сковывающая пагода затряслась еще сильнее. Когда по стенам побежали трещины, вход в пагоду неожиданно отворился, и из него показался изысканный молодой господин, обнимающий израненную девушку в белом. Пара с трудом уворачивалась от обломков, посыпавшихся при обрушении пагоды.

Когда взгляды братьев встретились, на лице старшего мелькнуло удивление.

– Третий брат, скорей помоги Чан И!

Вместе с его словами вершина пагоды опасно пошатнулась. Изнутри донесся резкий женский крик:

– Не оборачивайтесь!

В голосе женщины решимость смешалась с печалью. Изысканный молодой господин замер и вдруг обернулся. Из башни снова раздался женский крик:

– Не оборачивайтесь!

На лице мужчины отразилась борьба, он торопливо сказал:

– Доверяю Чан И тебе.

В конце концов, он выбрал путь бегства.

Однако третий принц, стоявший в нескольких шагах от них, не вошел в пагоду, чтобы спасти Чан И.

С вершины пагоды упал Оковный камень, женщина закричала от боли. После этого наступила тишина. Десятки тысяч заточённых в пагоде злых духов вырвались на волю, черный вихрь все рос и рос, будто собирался в едином порыве поглотить все Девять небесных сфер, – и оказался пойман в упавшее с неба плетение Диша.

Все происходящее ничем не отличалось от событий сорокашестилетней давности. Темная ци сгустилась в огромную человеческую фигуру и начала яростно атаковать плетение Диша. Вдруг со стороны развалин пагоды, на которых давно свирепствовал черный вихрь, раздался женский мучительный стон. Сдержанный и рвущий сердце. Стон Чан И.

Однако третий принц даже не изменился в лице.

До тех пор, пока на озере Омрачений не распустились красные лотосы, знаменующие гибель повелительницы цветов, слабый вздох Чан И не канул в пустоту, и в нос не ударил запах крови, его высочество все так же не сдвинулся с места. На этот раз он даже не вошел в пагоду, чтобы посмотреть на умирающую Чан И. Только когда все закончилось, Лянь Сун приподнял голову, устремив ледяной взгляд на тучи, сгрудившиеся в восточной части неба и никак не желавшие исчезать.

Дух магического строя вдруг рассмеялась из-за облаков.

– Не знаю, откуда вы явились, досточтимый, но ваша самадхи-бала^[60] воистину не знает себе равных. Пусть вы поняли, что не вернулись назад во времени, а пребываете в иллюзии, некогда мне все же удалось помешать медитации и пошатнуть спокойствие даже самого высшего бога Мо Юаня, покровителя войны и музыки, бессмертного, чья сила сосредоточения считается одной из лучших! Кто бы мог подумать, что вы превзойдете его в способности преодолевать тревожащие мысли!

На лице третьего принца появилось такое равнодушное выражение, будто все происходящее ему давным-давно надоело.

– Я не смею сравнивать себя с высшим богом Мо Юанем. Наверное, в те времена в сердце высшего бога жила любовь, в то время как в моем... – Лянь Сун улыбнулся. – Итак, повторяю свой недавний вопрос: можешь ли ты измучить того, у кого в груди пустота?

Возможно, его слова разозлили духа-стража, отчего исчезло заливаемое кровавым дождем Двадцать седьмое небо, сменившись бесплодной горой с крутым обрывом. На скале росла одна-единственная старая сосна. Над ее верхушкой зависла спящая девушка. Она застряла между древесным стволом и скалой, а под ней уже кружили голодные волки и свирепые тигры, ожидавшие угощения.

Дух магического строя легко улыбнулась.

– Пусть Я и не знаю, как вы поняли, что Двадцать седьмое небо лишь иллюзия, к вашему вниманию новая загадка. Итак, действительность это или снова ил...

Но прежде чем она договорила, из-под скалы, где затаились тигры и волки, внезапно вырвался бурный поток – будто кто-то выпустил длинную стрелу, ловко нанизав на нее всех хищников и унеся их в неизвестном направлении. Развернутый подле Лянь Сун железный веер, будто признав хозяйку, стремительно рванул к Чэн Юй, опасно повисшей на старой сосне, и успел подхватить девушку, едва ствол дерева таки переломился.

Как раз когда дух магического строя собралась вновь изменить иллюзию, с восьми сторон взметнулись огромные водные стены. Заключенный между ними дух боролся из последних сил, обращаясь то богатыми дворцовыми залами, то пустыней, где безудержно кружили пески, то бесплодными горами с обрывистыми склонами... Но какой бы облик ни принял магический строй, с водных стен на иллюзию раз за разом обрушивались бурлящие потоки, каждую разрушая начисто.

Внезапно весь мир заполонили бушующие воды. На самом высоком белом гребне волны стоял третий принц. Очень кстати к нему подлетел железный веер вместе с надежно устроившейся на нем Чэн Юй. Лянь Сун бросил взгляд на обращенное к нему боком лицо крепко спящей девушки и взмахом рукава отправил веер себе за спину. Мужчина поднял голову и поинтересовался у духа магического строя, связанного огромным водным жгутом и теперь неспособного даже пошевелиться:

– Что еще покажешь?

Дух гневно рвался из пут.

– Желторотый мальчишка, не слишком-то зазнавайся! – В женском голосе звучала настоящая ярость. В легендах отмечалось, что дух этого магического строя действительно не отличается добрым нравом, и теперь, когда его скрутили со всех сторон, он так и клокотал от злости. – Хоть ты, паршивец, и смог Меня усмирить, если у тебя нет флейты Беззвучия, не надейся выбраться из Неразрешимого узла омрачений! Посмотрим, долго ли ты сможешь Меня удерживать!

Третий принц был превосходно воспитан. Он дождался, пока дух наругается вдоволь, а затем слегка запрокинул голову и уточнил:

– Флейта Беззвучия, созданная Шао Вань? – На его правой ладони вдруг появилась флейта из белого нефрита. – Ты об этой флейте говоришь?

Дух магического строя охрип.

– Откуда у тебя...

Лянь Сун слегка улыбнулся.

– Похоже, ты была заперта в этом мире смертных слишком долго. Разве ты не знаешь, что перед развоплощением Шао Вань оставила флейту Верховному богу воды новой эпохи? Так вот, перед тобой стоит Верховный бог воды новой эпохи.

Когда Чэн Юй очнулась от глубокого сна, первым, что бросилось ей в глаза, оказался подбородок Лянь Суна. Княжна спала на одной из его полусогнутых ног, и это его рука лежала у нее на затылке, поддерживая, отчего у девушки не разболелась голова, когда она проснулась.

Чэн Юй моргнула и, глядя на мужчину, попыталась вспомнить, как умудрилась уснуть, но воспоминания будто расплывались. Кажется, третьему братцу Ляню не терпелось быстрее преодолеть ту грязную тропку, из-за чего он подхватил ее и, используя цингун^[61], в мгновение ока спустил их на самое дно пещеры.

А там их ожидал туман.

Изначально они собирались дождаться, когда туман рассеется, и посмотреть, сохранились ли местные прекрасные виды, но тот, похоже, обладал убаюкивающим действием, и она уснула, прислонившись к стене пещеры.

Да, должно быть, так все и было.

Чэн Юй неосознанно пошевелилась. Лянь Сун, ощутив ее движение, посмотрел на девушку сверху вниз.

– Проснулась?

– Туман отступил?

– Отступил.

Княжна наклонила голову. Туман действительно полностью рассеялся, открыв свод пещеры, усыпанный множеством чистых жемчужин, отчего вся пещера теперь просматривалась очень четко. Ее взгляд остановился на небольшом пруду в глубине. Хотя этот пруд занимал лишь очень маленький уголок пещеры, его воды очаровательного бирюзового цвета оказались кристально чисты. Самым же удивительным были девять сияющих разноцветных лотосов, распластавших на поверхности воды широкие листья. Крупные чаши цветов, казалось, так переполняла жизненная сила, что они едва не лопались.

Чэн Юй одним махом пришла в себя, подскочила и, не скрывая волнения, подбежала к пруду. С блестящими глазами она указала на него Лянь Суну.

– Вот то необычайное место, которое непременно тебе понравится, третий братец Лянь! Посмотри, разве эти лотосы не прекрасны?

Когда Чэн Юй смотрела на цветущие растения, она всегда видела их в человеческой форме, и только при взгляде на распустившиеся лотосы этого пруда она действительно видела цветы. Девушка знала, что это, возможно, странно, но поскольку не чувствовала от них никакой опасности, никогда не рассказывала о них Ли Сян и Чжу Цзиню.

Она устремила влюбленный взгляд на лотосы.

– Один мудрый человек написал: «Я же один люблю лотос, – как он выходит из ила, но им не запачкан; как, купаясь на чистой ряби, он не обольщает»^[62]. Красота лотоса есть чистая красота. Как по мне, лотосы этого пруда исполнены большего сдержанного достоинства, чем орхидеи, большего богатства красок, чем пионы, большего изящества, чем сливы-мэй!

На самом деле, Чэн Юй никогда не видела вживую орхидеи, пионы и сливы в полном цвету – только на картинах в книгах, так что расхвалила лотосы голословно, опьяненная своим заблуждением.

Она торжественно объявила:

– Это редкая красота, которую нигде больше не встретишь, я более чем уверена, что во всем мире не сыскать человека, которому не понравятся местные лотосы! Согласен, братец Лянь?

Третий принц небрежно ответил:

– Возможно.

Но Чэн Юй и не ждала от него серьезного ответа. Она самозабвенно поглаживала один лотос за другим, низко склонившись над ними и шепча им стихотворения, призванные выразить тоску в разлуке. Она вспомнила и «Мы бесконечную тоску запоминаем навсегда, но даже мимолетная врезается в сердца»^[63]; и «Пусть одежда обвисла, не стоит жалеть, – для тебя я готов умереть»^[64]; и даже «Так быть вместе навеки, чтоб нам в небесах птиц четой неразлучной летать, так быть вместе навеки, чтоб нам на земле раздвоенною веткой расти!»^[65]

Затем, немного поразмыслив, Чэн Юй пришла к выводу, что все это было не то, и, махнув рукой, постановила:

– Это не считается, прочту что-нибудь другое.

Наблюдавший за девушкой третий принц подумал: им очень повезло, что лотосы спят, иначе они бы точно повылезали бы из пруда, чтоб ее побить.

Да, местные лотосы оказались духовными цветами.

По легенде, во времена первозданного хаоса на вершине горы под названием Большая Янь^[66], что высилась в Великой пустыне за Восточным морем, вырос девятицветный лотос. От одного корня отходили отростки, увенчанные цветками разных цветов. Каждый цветок имел свое применение: из красного лотоса можно было сделать вино, из пурпурного – лекарственные снадобья, из белого – яд, желтый лотос для чего-то еще... Поскольку от горы Большой Янь всходили солнце и луна, это место переполняла духовная сила, и вскоре девятицветный лотос обрел человеческую форму. После этого чудесный цветок благословила богиня Цзу Ти, он получил имя Шуан Хэ и стал ее божественным посланником.

Разумно было предположить, что девятицветный лотос в пруду перед ними и был посланником богини Цзу Ти. В конце концов, магический строй под названием Неразрешимый узел омрачений когда-то создала богиня Шао Вань для защиты богини Цзу Ти во время медитации. Спустя десятки тысяч лет Неразрешимый узел омрачений и девятицветный лотос Шуан Хэ одновременно появились в мире смертных. В свершившееся верилось с трудом, однако и этому можно было отыскать объяснение. В конце концов, некогда богиня Цзу Ти развоплотилась, чтобы защитить людей. Вполне естественно, что местом своего возвращения она выбрала не мир бессмертных, а мир людей, что находится за пределами четырех морей и восьми пустошей.

Богиня Цзу Ти и богиня Шао Вань... Цзу Ти была истинной богиней, которая родилась из первого луча света, озарившего мир, и обрела форму спустя тысячелетия, Шао Вань же – богиней-предком клана демонов. Обе они, возникшие на заре времен, относились к тому же поколению, что и Дун Хуа, бывший правитель Неба и Земли; Мо Юань, досточтимый владетель Куньлуня; лисий владыка Бай Чжи, повелитель Цинцю, и Чжэ Янь, хозяин леса Десяти ли персиковых цветков. Честно говоря, боги, родившиеся подобно Лянь Суну в древние времена, когда древнейших богов постиг рок, по порядку старшинства стояли гораздо ниже богов первого поколения. После сотворения мира наступила эпоха первозданного хаоса, за эпохой первозданного хаоса пришла эпоха Древнейшая, затем – Древняя и, наконец, Современная.

Возможно, в исторических записях имелось множество упоминаний об этих двух знаменитых богинях эпохи первозданного хаоса, но на сегодняшний день отыскать удавалось совсем немного. Говорили, что исторические записи о богине Шао Вань большей частью забрал бог войны Мо Юань и сокрыл их на горе Куньлунь, а куда делись исторические записи о богине Цзу Ти, не знал никто.

Точно известно было лишь одно: богиня Цзу Ти развоплотилась для того, чтобы помочь богине Шао Вань сопроводить людей в миры смертных.

В те времена хрупким и слабым смертным тяжело давалась жизнь в восьми пустошах. Богиня Шао Вань пожалела людей и полностью исчерпала все свои божественные силы, чтобы открыть врата Жому, соединяющие мир богов с мирами смертным. Однако тогда в мириадах миров смертных еще не существовало смены четырех времен года, как не существовало гор и рек, пригодных для жизни. Поэтому Шао Вань обратилась за помощью к Цзу Ти. Именно богиня Цзу Ти проложила дорогу тысячами красных лотосов и принесла себя в жертву Хаосу, дав жизнь всему сущему во имя процветания простых людей.

Истинная богиня Цзу Ти, рожденная из света, развоплотилась в мире смертных. Когда это произошло, повсюду расцвели красные лотосы, что после обратились в свет, впервые пробившийся сквозь туман первозданного хаоса, а после исчезнувший в пустоте.

Третий принц некоторое время всматривался в девятицветный лотос, затем подошел к пруду, зачерпнул чистую росу, скопившуюся в чаше красного лотоса, и попробовал. Лежавшая у пруда Чэн Юй последовала его примеру и, зачерпнув пригоршней росу, попробовала и тут же изумленно вскрикнула:

– Это же чистое вино! – Она подняла взгляд на Лянь Суна. – Удивительно, неужели оно? На вкус действительно как хорошее вино!

Мужчина посмотрел на нее.

– Чуть не забыл, это же ты в одиночку приговорила три кувшина вина «Опьяняющий ветерок», которое делают в башне Цзяндун.

Чэн Юй поперхнулась, затем склонила голову и недовольно проворчала:

– Ладно бы что-то хорошее, почему ты запомнил именно это?

Третий принц смотрел на нее, погрузившись в раздумья. Пока Чэн Юй спала, он изучил ее души – все они соответствовали набору, который есть у каждого смертного. Очевидно, она действительно являлась смертной. Но почему магический строй Неразрешимого узла омрачений не подействовал на нее? Неужели строй, творение бога первозданной пустоты, побрезговал применить чары к простой смертной? Нельзя было исключать такую возможность.

Чэн Юй не заметила отсутствующего вида Лянь Суна. Испробовав росу с красного лотоса, она, разумеется, вознамерилась попробовать на вкус росу с лотосов других цветов. Очнувшийся третий принц остановил ее. Перед ними точно был девятицветный лотос Шуан Хэ. За исключением красного лотоса, который годился для приготовления вина, и пурпурного лотоса, из которого готовили лекарственные снадобья, прочие лотосы вряд ли стоило тянуть в рот. Особенно смертной девушке.

Листья местного лотоса радовали глаз зеленью, а цветы – красотой и полнотой жизненных сил. У вина, которое они попробовали, отсутствовал затхлый привкус. Похоже, Шуан Хэ был жив, но очень слаб. Для восстановления ему требовался крепкий сон, вот почему его истинное тело оказалось спрятано в небесами забытой пещере.

Сердце Лянь Суна слегка дрогнуло.

Шуан Хэ был божественным посланником. В новом поколении богов, родившихся после рока, никто не носил духовное звание божественного посланника, потому что так именовался тот, кто заключил своего рода кровный договор, разделяя с хозяином судьбу. Небесный владыка в третьем поколении, собственно, досточтимый Цы Чжэн, отец третьего принца, счел подобную технику несправедливой и запретил ее в начале своего правления. Слова «разделяя с хозяином судьбу» стоило понимать так: умирает бог-хозяин – погибает и его посланник. И наоборот. Шуан Хэ был посланником Цзу Ти, и раз он вновь явился в мир людей, возможно, его хозяйка развоплотилась не до конца.

Богиня Цзу Ти родилась из света. По легендам, лотосы, что появлялись на каждом ее шагу, призванные защитить людей и дать им пищу, обратились в свет и исчезли, что будто бы служило неопровержимым доказательством ее развоплощения. Однако свет ни жив, ни мертв. Он рожден из Хаоса и возвратится в него. Неизвестно, когда в Хаосе воссияет некогда ушедший в него свет. Судить о судьбе и предназначении этих порожденных и преобразованных Небом богов времен первозданного хаоса всегда удавалось плохо.

Третий принц тщательно осмотрел пещеру, но не нашел больше никаких следов необычайного. Обернувшись, он увидел, что наигравшаяся Чэн Юй уже задремала у пруда. Мужчина сорвал красный лотос, росший в середине пруда, затем подхватил княжну на руки и вышел с ней из пещеры.

Возможно, Цзу Ти действительно вернулась к жизни, однако Шуан Хэ еще крепко спит, а значит, даже если она и жива, ее божественная сущность пока не пробудилась. Не будь это так, она давно призвала бы своего посланника.

Помимо того, Цзу Ти являлась не только Богиней-Матерью для простых смертных, способной преобразовывать и питать все сущее. Она могла поворачивать время вспять, обладала силой, которую жаждал каждый, – силой противиться воле Неба. Если однажды Цзу Ти вернется, будет очень сложно сохранить в мире былое равновесие.

Дул прохладный ночной ветер. Недалеко от подножия горы прочно стоял Пинъань. Даже отсюда можно было разглядеть его огни. Во времена первозданного хаоса, до того как Шао Вань и Цзу Ти, объединив усилия, проложили смертным дорогу в новые миры, людям и впрямь нелегко жилось в восьми пустошах. Тогда в мирах смертных, естественно, не было высоких деревьев, поросших зеленью гор, прекрасных домов, а может быть, и этих ласковых огней. Человечество отнюдь не наслаждалось мирным трудом и спокойствием, как сегодня.

Интересно, были бы те две богини рады увидеть, во что ныне превратился мир смертных?

Лянь Сун бесстрастно созерцал его сверху.

Воистину, мир смертных.

Когда луна застыла в высшей точке небосклона, он, постояв немного, собрался спуститься с горы вместе с Чэн Юй. Когда он повернул голову, то заметил, что княжна, мирно спавшая у него на плече, приоткрыла глаза. Третий принц остановился, наблюдая за ней. Когда Чэн Юй полностью распахнула глаза, казалось, из них струился свет. Девушка нахмурилась.

Она отошла от него, поднявшись на добрый чжан выше, и возмущенно воскликнула:

– Я вспомнила!

Чэн Юй сжала губы. Лянь Сун невозмутимо посмотрел на нее.

– Что вспомнила?

Девушка пожаловалась:

– Братец Лянь, сегодня утром ты сказал, что всегда ждал меня в весеннем доме, ждал очень долго, но все никак не мог дождаться, из-за чего мне было очень стыдно. Но я вспомнила! В прошлый раз, когда мы расстались в лавочке, где торговали безделицами ручной работы, ты даже не сказал мне, где живешь! Ты никак не мог ждать, что я приду, как мы и условились. Ты лгал мне! Все это время ты меня обманывал!

Лянь Сун на мгновение остолбенел. Его-то ум занимали мысли о возвращении Цзу Ти, которое сотрясло бы весь привычный миропорядок... А она заявляет ему это. Однако столь резкий переход почему-то его развеселил.

Третий принц сделал шаг к ней.

– Я и впрямь все время жду тебя. – Он остановился. – И в доме Драгоценных камений я ждал тебя.

Чэн Юй подозрительно прищурилась.

– Неужели ты каждый день ждал меня в доме Драгоценных камений? – Она стиснула зубы, а потом твердо отчеканила: – Снова обманываешь, я же спрошу у Сяо-Хуа!

– Когда я думал, что ты, возможно, придешь в дом Драгоценных камений, я шел туда и ждал тебя. Можешь спросить Хуа Фэйу, сколько раз я появлялся там после нашей встречи.

С этими словами он снова сделал шаг вперед.

Чэн Юй внезапно не нашлась с ответом. Да и не было у нее возможности достойно ответить, потому что одному Лянь Суну ведомо, зачем он ходил в дом Драгоценных камений. Она даже немного восхитилась своим третьим братцем Лянем – он всегда говорил скупо, но каждая его фраза заставляла теряться в словах. Княжна крепко задумалась.

– Тогда... Я...

И тут ручка складного веера Лянь Суна вдруг опустилась ей на плечо.

Прежде Чэн Юй никогда не видела, чтобы он раскрывал веер, но теперь тот оказался приоткрыт. Большой палец мужчины лег на две показавшиеся планки. Лунный свет скользнул по их чернильной темноте. Лицевая сторона веера сверкнула резким и холодным серебряным светом – как сверкнула бы сталь меча.

Но движения Лянь Суна были нежны. Он легонько похлопал ее веером по плечу, а затем, не прерывая неспешных, но ощутимых прикосновений веера, склонился к ней сам. Его губы оказались у ее уха.

– Не выдумывай. Не толкуй превратно.

Он почти шептал, но, должно быть, оттого, что их разделяло ничтожно малое расстояние, Чэн Юй разобрала каждое слово.

Кажется, мужчина негромко рассмеялся и прибавил:

– Это ранит сердце.

Всего шесть слогов, но они проникли Чэн Юй в уши и будто зацепили что-то внутри. Ей нравился голос Лянь Суна, но она не знала, что делать. Будто сквозь сон девушка услышала, как веер с щелчком захлопнулся. Его ручка напоследок скользнула по ее плечу. Третий принц отступил на прежнее расстояние и посмотрел на Чэн Юй с извечным спокойствием. В его глазах мелькнула улыбка.

Он уже отошел, но шесть слогов «э-то ра-нит серд-це» все еще опаляли жаром ухо. Княжна была немного смущена. Она понятия не имела, что происходит, и не знала, что имел в виду Лянь Сун. Она смутно предполагала: должно быть, он с обидой доносит до нее, что его ранит ее неверие, но... Чэн Юй бессознательно коснулась мочки уха и спустя долгое время неуверенно спросила:

– Ты насмехаешься надо мной, братец Лянь?

– А ты как думаешь?

Она не понимала, что значит это его «А ты как думаешь?» Девушка в замешательстве вскинула голову, но увидела лишь спину генерала. Ей только и оставалось, что мягко выдохнуть:

– Ну почему ты такой!

– А каким должен быть? – спросил он, уйдя вперед.

Чэн Юй серьезно призадумалась, но не нашла ответ. Она понятия не имела, каким должен быть Лянь Сун. Равнодушный, ласковый, придирчивый, непредсказуемый, властный, раздражающий, заботящийся о ней, он – это все еще он.

Глубоко вздохнув, она пробормотала:

– Я и сама не знаю. Может быть, каким бы ты ни был, ты все равно останешься моим братцем Лянем.

И княжна поспешила его нагнать.

Ей было неведомо, устроил ли Лянь Суна такой ответ, потому что он больше ничего не сказал. А когда она пошла с ним рядом, то вдруг заметила у него в руке красный лотос, который он сорвал в пещере. Чэн Юй с удивлением обнаружила, что, хотя цветок и был отделен от корней, из его бутона вдруг выступили капли воды, как будто цветок горестно плакал в тихой ночи.

Без всякой причины ей вдруг тоже стало грустно.

Глава 7

На следующий день Чжу Цзинь запер Чэн Юй, заявив, что с ее стороны было просто безобразно спать не дома, а среди ив и цветочков крайне невысокой нравственности.

Чэн Юй всю дорогу от горы Малая Яотай до Пинъаня проспала в повозке Лянь Суна. Когда они приехали, третий принц не смог ее добудиться и в итоге оставил в доме Драгоценных камений на попечение Хуа Фэйу.

Левой рукой девушка-дух подхватила Чэн Юй, а взмахом правой отослала служанку в пагоду Десяти цветов с сообщением, мол, она давно не виделась с повелительницей цветов, очень по ней соскучилась и поэтому упросила подругу остаться на всю ночь, дабы скоротать ее за душевными разговорами.

Хуа Фэйу искренне верила, что за более чем четыре года жизни среди людей она прекрасно приспособилась ко всем их обычаям и правилам приличий. По ее скромному мнению, с порученным ей делом она разобралась самым надлежащим образом. Оттого, когда она услышала, что по возвращении домой Чэн Юй запер Чжу Цзинь, цветочек не знала, что думать, и, тут же бросив сына главы императорского секретариата, пришедшего зазвать ее на лодочную прогулку по озеру, поспешила к пагоде Десяти цветов.

А узнав там, что Чэн Юй заперта в зале Человеколюбия и покоя, развернулась и бросилась к владениям Ли Мучжоу.

На сей раз к собственному заключению молодой господин Юй отнесся довольно безразлично. И в то же время серьезно.

В данный момент в бамбуковом домике на заднем дворе зала Человеколюбия и покоя молодой господин Юй разложил перед собой книги и переписывал уставным «как-курица-лапным» стилем «Канона записей»^[67]. Очевидно, Чэн Юй снова занималась переписыванием книг за деньги.

Присев в сторонке, Хуа Фэйу вовсю ругала Чжу Цзиня:

– ...если ему так не по нраву, что ты, повелительница, вчера у меня ночевала, мог бы и прислать за тобой кого! Зачем терпел всю ночь, а потом заявил, что ты, видите ли, спишь среди цветов и ночуешь в ивах^[68], развратница ты эдакая?! О каких таких цветах и ивах речь? Он будто не знает, что ты девушка! Как бы именно, по его мнению, ты со мной развратничала? Да будь он тебе, повелительница, родным братом, он все равно перегибал бы с воспитанием. Тем более он тебе и вовсе не брат! Просто возмутительно!

Раньше Чэн Юй давно бы вторила Хуа Фэйу, но в этот раз она долго то открывала, то закрывала рот, пока наконец не сказала:

– Не ругай так Чжу Цзиня. Чжу Цзинь... Он, конечно, и правда любит меня запирать, но... – девушка помолчала, собираясь с духом, – мне кажется, он всего лишь ищет возможность чаще видеться с Сяо-Ли.

Хуа Фэйу так и разинула рот.

Чэн Юй уклончиво пояснила:

– Раньше я все не понимала, почему Чжу Цзинь так часто запирал меня в зале Человеколюбия и покоя?

– Разве не потому, что у него самого не так много свободного времени, чтобы присматривать за тобой, а Мучжоу все время крутится в зале и может о тебе позаботиться?

Княжна бросила на нее взгляд и понизила голос:

– По правде говоря, когда Чжу Цзинь запирал меня здесь, то приходил ко мне каждый день. Временами он сидел тут от рассвета до полудня, а порой даже оставался на ночь... – Чэн Юй замолкла, глядя на выразительно округлившую губки Хуа Фэйу, а после продолжила: – Как будто бы запирать меня здесь даже более хлопотно, чем запереть в той же пагоде Десяти цветов. Что думаешь, Сяо-Хуа?

Сяо-Хуа ничего не думала, Сяо-Хуа потрясенно захлопнула рот.

Тем временем внизу послышались шаги. Бамбуковый домик не мог похвастаться хорошей звуконепроницаемостью, поэтому и Чэн Юй, и Хуа Фэйу затаили дыхание, прислушиваясь к голосу Ли Мучжоу:

– Обычно в первый день заключения А-Юй всегда злилась и пыталась улизнуть, но сегодня происходит что-то странное. Я заходил к ней три раза, и каждый раз она либо читала, либо занималась каллиграфией с самым покаянным видом. Поднимись к ней, вразуми, а потом можно и выпустить.

Очевидно, Ли Мучжоу замолвил за Чэн Юй словечко, стоял только вопрос перед кем. Княжна с Хуа Фэйу переглянулись и не сговариваясь выдохнули.

И действительно, следом за ним раздался голос Чжу Цзиня:

– С А-Юй... спешить ни к чему. – Он прибавил: – Сегодня дует такой приятный ветерок, посидишь со мной немного?

Ли Мучжоу ответил:

– У меня еще дела. Давай так? Я заварю тебе чай, и ты посидишь тут с ним сам?

Чжу Цзинь помолчал.

– На входе я заметил, что ты собрал новые травы. Оказалось, я многие из них не знаю. Раз уж я все равно буду сидеть тут без дела, давай помогу тебе порезать то, что надо. Как освободишься, научишь меня распознавать те лекарственные травы. Что скажешь?

У Ли Мучжоу имелась дурная привычка – он страсть как любил поучать. Стоило ему услышать, что Чжу Цзинь хочет чему-то у него научиться, как его жаждущее раздать побольше советов сердце дрогнуло, и он с радостью согласился.

Двое внизу удалились, не прерывая беседы.

Хуа Фэйу посмотрела на Чэн Юй.

– Чжу Цзинь – дух цветка. Он не знает какие-то травы мира смертных?.. Ясно как день, что это же полная чу...

Прежде чем слово «чушь» вылетело из ее уст, до Хуа Фэйу, более четырех лет проработавшей в рассаднике разврата и любовных историй, вдруг дошло. На ее лице отразилось потрясение.

– Что такое, Сяо-Хуа?

– Небеса...

– Прошу, успокойся...

– О Небо, Небо, Небо...

Чэн Юй налила перевозбудившемуся цветочку холодного чая.

Сяо-Хуа взяла чашку и спросила:

– Чжу Цзинь не знает, что Ли Мучжоу всегда любил Сай Чжэньэр из башни Сна небожителя и давно задумывал ее выкупить?

Княжна посмотрела на нее.

– Небеса...

Сяо-Хуа не дала ей упасть. Чэн Юй заклинило:

– О Небо, Небо, Небо...

Теперь уже Сяо-Хуа передала чашку с успокоительным чаем подруге. Девушка оперлась о стол и села.

– Как же быть нашему Чжу Цзиню?..

Девушки обменялись долгими обеспокоенными взглядами.

Чжу Цзинь собирался запереть Чэн Юй на пятнадцать дней.

В зале Человеколюбия и покоя княжна занималась каллиграфией и живописью. Иногда к ней приходила Сяо-Хуа, садилась напротив, и они болтали, обмениваясь историями и печалясь о судьбе бедного Чжу Цзиня. Дни заточения летели быстро и безболезненно. В мгновение ока прошло десять дней.

Ранним утром одиннадцатого дня в зал Человеколюбия и покоя спешно явилась Ли Сян, сообщив, что император отправляется с чиновниками в загородный дворец в угодьях Извилистых потоков, где намеревается насладиться летом. Сопровождающая его великая вдовствующая императрица упомянула Чэн Юй, исторгнув из драгоценных уст, что желает видеть княжну в своей свите. Повеление доставили в пагоду Десяти цветов этим утром. Вот так, благословением великой вдовствующей императрицы, заточение Чэн Юй преждевременно завершилось.

Девушка, позевывая, завязывала пояс в сторонке, пока Ли Сян собирала ее одежду и вещицы, необходимые для зарабатывания денег: пяльцы и книжицы для переписывания. Не то чтобы новости сильно обрадовали княжну. В конце концов, очень тяжело сказать, что было бы легче: сопровождать в загородный дворец великую вдовствующую императрицу или мучиться взаперти.

Минувшей ночью Чэн Юй засиделась за переписыванием книг допоздна, поэтому с утра ей хотелось только спать. Вслед за Ли Сян она покинула бамбуковый домик и чуть ли не с закрытыми глазами доползла до большого зала, где Ли Мучжоу принимал больных.

Утро давно перестало быть ранним. Ли Мучжоу как раз слушал пульс какого-то старичка. Идущая первой Ли Сян вышла вперед, чтобы поблагодарить лекаря Ли за заботу и таки распрощаться. Досыпающая на ходу Чэн Юй чуть отстала, забарахтавшись в прицепившейся к ней занавеске.

Кто-то подошел ей помочь. Добрый человек выпутал застежку, зацепившуюся за крючок на занавеске, и освободил Чэн Юй из занавесочного плена. Та, толком не разглядев спасителя, сложила перед собой руки в знак признательности и пробубнила:

– Спасибо-спасибо.

И только после этого ей пришло в голову взглянуть на благодетеля. А когда она его разглядела, вся сонливость резко улетучилась.

Десять дней назад она встретила посреди улицы у башни Вольных птиц двух старых друзей: Цзи Минфэна, княжича Цзи, и его недавно обретенную жену. И перед ней стояла именно последняя, облаченная в белое Цинь Сумэй.

Заметив, что Чэн Юй ее узнала, Цинь Сумэй слабо улыбнулась и искренне произнесла:

– Несколько дней назад мы повстречались с княжной на улице Чжуцзы, и мне стоило бы немедленно нанести вам визит, однако события развивались несколько своеобразно и поспешно... Не ожидала сегодня встретить здесь вас и решила справиться о вашем здоровье. Не ведаю, хорошо ли княжна поживала последние полгода?

Сам князь Личуаня говорил, что Цинь Сумэй – мягкая в обращении с людьми, добродетельная и понимающая девушка. Когда бы ей ни пришлось вести дела, всегда была добра и внимательна. Но даже для доброй и внимательной девушки с учетом ее статуса жены княжича сказанные слова звучали... с излишней скромностью.

Но Чэн Юй этого не заметила. Ей хотелось бы вовсе не иметь ничего общего ни с кем связанным с Личуанем. На приветствие Цинь Сумэй она, не задумываясь, нахмурила брови и очень небрежно ответила:

– Сердечно признательна супруге княжича за беспокойство, у меня все благополучно. Должно быть, благополучно и у вас. Премного благодарна за помощь, – меж бровей Чэн Юй снова пролегла складка, – но у меня есть срочные дела, поэтому вынуждена поспешить откланяться. – Еще не закончив, она уже сделала два-три шага в сторону выхода.

Цинь Сумэй слегка изменилась в лице, но Чэн Юй этого, естественно, не увидела, а лишь услышала ударивший в спину вопрос:

– Княжна действительно ничуть не тоскует по Личуаню?

Шаги девушки замедлились, однако она не остановилась и не опровергла слова Цинь Сумэй. Она опустила голову и вышла за порог зала Человеколюбия и покоя, в дверях с кем-то столкнувшись. Княжна не глядя отступила в сторону, пропуская входящего, и, наспех пробормотав «прошу прощения», прошла мимо.

Она не поняла, что столкнулась с Цзи Минфэном.

Столкнувшись на входе с Чэн Юй, юноша бессознательно поддержал другого человека правой рукой и, лишь отпустив, осознал, кто на него налетел. Княжич оцепенел. Только когда девушка зашла в соседнюю лавку каллиграфии и живописи, Цзи Минфэн, будто опомнившись, посмотрел ей вслед.

Несколько дней назад Цинь Сумэй повредила ногу и сегодня пришла в зал Человеколюбия и покоя, чтобы лекарь ее осмотрел, так как нога еще побаливала. Цинь Сумэй медленно подошла к Цзи Минфэну и, увидев выражение его лица, негромко сказала:

– Кажется, княжна неверно меня поняла. – И, будто бы размышляя, добавила: – Возможно, княжну действительно ждут срочные дела и потому она так поспешно ушла. А вовсе не потому, что избегает меня или вас, княжич.

Цзи Минфэн едва заметно опустил ресницы и ничего не сказал. Он все провожал взглядом удаляющуюся фигуру Чэн Юй. Сам он в этот момент напоминал нефритовое дерево – стройное и прекрасное. Однако росло то дерево на краю обрыва, и от него веяло страшным одиночеством.

Чэн Юй спешила, потому что отчаянно опаздывала в дом Драгоценных камений. Она наконец вспомнила, что перед заточением пообещала третьему братцу Ляню водить его в винный дом по десять раз на месяц. Но взаперти они с Сяо-Хуа день-деньской с беспокойством размышляли о судьбе Чжу Цзиня и Ли Мучжоу, и Чэн Юй начисто позабыла о данном слове. Третий братец же человек придирчивый и несговорчивый, да и характерец у него тот еще. Княжна, ни словом не обмолвившись, пропала на десять дней – и теперь не сомневалась, что он определенно ей это припомнит. При мысли об этом ее не покидало предчувствие близкой смерти. По правде, она не знала, как его найти, кроме как явиться в дом Драгоценных камений. Почему-то девушка была уверена, что, если придет туда, он непременно об этом узнает.

Взаперти Чэн Юй особо не думала о братце Ляне, но стоило ей оказаться на свободе и остановиться на знакомой оживленной улице, вид которой будто бы выцвел за время долгой разлуки, первой картиной, пришедшей ей на ум, был день, когда третий братец Лянь заступил ей дорогу у подножия башни Цзяндун, а она подняла голову и увидела его легкую улыбку.

Чэн Юй не знала, отчего вдруг дрогнуло сердце. Вздохнув, она торопливо зашагала дальше, про себя досадуя, что вряд ли ей снова повезет настолько, что она опять случайно встретит братца Ляня, прогуливаясь по улице.

В итоге она действительно не встретилась с братцем Лянем, зато в пятистах шагах от зала Человеколюбия и покоя столкнулась с его служанкой перед лавкой шелковых тканей.

На миг обе замерли в изумлении.

Тянь Бу потрясла их первая с Чэн Юй встреча, потрясла и вторая, но на сей раз потрясение было другого рода. Тянь Бу трижды оглядела княжну с ног до головы и медленно произнесла:

– Господ... Госпожа Юй?

Сегодня Чэн Юй была в белых одеждах. Для удобства она попросила Ли Сян заплести ей волосы и закрепить их парой-тройкой заколок из белого нефрита. Хотя наряд княжны был очень простым, только слепец принял бы ее за юношу.

Девушка порадовалась, что Тянь Бу ее узнала. Оглядевшись, она, однако, не обнаружила рядом с той Лянь Суна и немного расстроилась.

– Третий братец Лянь не с вами? – разочарованно спросила она.

Тянь Бу с безукоризненной вежливостью ответила:

– Нет, эта ничтожная служанка отправилась в лавку шелка одна, чтобы прогуляться и купить тканей. Вы искали моего господина по какому-то делу, госпожа Юй?

А про себя вздохнула: так это девушка! Напряжение, сжимавшее сердце с тех пор, как она увидела Чэн Юй в башне Вольных птиц, наконец отпустило. По правде говоря, еще тогда Тянь Бу заметила, что третий принц относится к Чэн Юй по-особенному. Настолько по-особенному, что Тянь Бу, как его верная служанка, последние несколько дней не находила себе места от беспокойства. Сегодня же она узнала, что Чэн Юй, оказывается, девушка. Чэн Юй – девушка, спасибо, Небеса, спасибо!

Сама Чэн Юй и не подозревала, какое бурное волнение пережила ее собеседница за этот миг.

– Вообще я шла искать третьего братца в доме Драгоценных камений, – подумав, сказала она. – Кто бы мог подумать, что встречусь со старшей сестрицей. Пожалуйста, передайте ему... Скажите... – Чэн Юй потерла щеку согнутым указательным пальцем и с некоторым смущением продолжила: – что меня заперли на десять дней и выпустили только сегодня.

Княжна подняла взгляд на Тянь Бу, снова опустила и не очень уверенно закончила:

– Я бы хотела пригласить его завтра в винный дом, не знаю, найдется ли у третьего братца время.

Тянь Бу так и приковалась взглядом к мелким движениям Чэн Юй. На княжну в женских одеждах, с этим ее выразительным подвижным лицом невозможно было насмотреться. Тянь Бу невольно подумала: девушка выросла такой красивой, и, если третий принц правда относится к ней по-особенному, она, как никто, достойна подобного. Конечно, смертная девушка – не лучшая пара бессмертному богу, но, если небожительницы даже смертной уступают в красоте, разве составят они его высочеству достойную пару? Едва ли.

Хотя за разгоревшимся в голове спором у Тянь Бу тяжеловато получалось следить за происходящим, слова Чэн Юй она расслышала превосходно и ответила удивительно четко:

– Мой господин в эти дни очень занят, с ним трудно встретиться. Не могу сказать наверняка, найдется ли у него завтра свободное время, нужно спросить у него непосредственно. Почему бы не поступить так: я пока спрошу у господина, а как узнаю, тут же сообщу вам, госпожа Юй?

Чэн Юй на мгновение замерла и подавленно заключила:

– Так, значит, он занят.

Княжна сосредоточенно сдвинула брови, размышляя. Наконец она нашла решение:

– Тогда необязательно завтра, все же это слишком поспешно, еще и неудобно обременять вас ходьбой туда-сюда. Через несколько дней мне придется отправиться к моей... бабушке, но эти четыре-пять дней я свободна. Как у третьего братца Ляня появится время, пусть пришлет кого-нибудь... – Она снова задумалась. После оглянулась на вывеску «Зал Человеколюбия и покоя» и, указав на залитое утренними лучами солнца жилище лекаря, закончила: – Пусть пришлет кого-нибудь в зал Человеколюбия и покоя сообщить мне об этом.

Еще раз все обдумав и найдя решение очень сообразным, Чэн Юй растянула губы в улыбке и сказала Тянь Бу:

– Так все братцу и передайте, пожалуйста.

Ли Сян ждала княжну неподалеку от лавки шелка. Хотя Чэн Юй с Тянь Бу говорили негромко, Ли Сян была духом, и ее слух был куда острее человеческого.

В династии Великой Си имелась история, когда на трон взошла женщина-императрица, и вплоть до эпохи правления деда ныне правящего императора Чэн Юня при дворе служили чиновницы, облеченные всей полнотой власти. Хотя во времена отца Чэн Юня чиновницы большей частью вошли в его гарем, по сей день женщины династии Великой Си сохраняли высокий статус, а люди имели широкие взгляды и дружба между мужчиной и женщиной не считалась чем-то предосудительным.

Вот почему, когда из услышанного Ли Сян поняла, что ее княжна, похоже, недавно завязала знакомство с неким богатым знатным господином, она ничуть не заволновалась. Напротив, вид княжича Цзи Минфэна, который все так же, словно одинокое нефритовое дерево, потерянно стоял у входа в зал Человеколюбия и покоя, заставил ее поднять брови.

– А вы, верно, княжич Цзи из княжеского имения Личуаня?

Ли Сян быстро подошла к Цзи Минфэну и небрежно поклонилась.

Даже после ухода Ли Сян Цинь Сумэй не могла справиться с удивлением: как это Цзи Минфэн молча спустил ничтожной служанке подобную дерзость?

Когда только возникла династия Великая Си, император пожаловал титулы удельных князей шестерым своим сподвижникам других фамилий. Из них на сегодняшний день жила и здравствовала только семья Цзи из Личуаня.

А Цзи Минфэн был самым драгоценным сыном нынешнего князя Личуаня и весьма уважаемым молодым господином, потомком рода Цзи в четырнадцатом поколении.

Отец Цинь Сумэй был письмоводителем княжеского двора. Девочка росла вместе с Цзи Минфэном и начала восхищаться им, когда достигла сколь-нибудь сознательного возраста. По мнению Цинь Сумэй, наружность княжича была прекрасна, как рассвет, а манеры изящны, как луна. Он одинаково хорошо владел как кистью, так и мечом, в их поколении не нашлось бы более выдающегося человека. Более того, временами Цинь Сумэй думала, что, если боги когда-то и благословили Личуань, все божественные дары сошлись в одном Цзи Минфэне. Но, возможно, этому богоподобному и прекрасному во всех смыслах княжичу Цзи при рождении не хватило солнечного тепла, потому что нрав у него был ледяной.

Вероятно, оттого, что его отец не без причин слыл женолюбом и его похождения приносили одни проблемы, ледяной княжич Цзи возненавидел проблемных красавиц на всю жизнь и к женской красоте относился с равнодушием почти что монаха. На памяти Цинь Сумэй сблизиться с княжичем удалось лишь трем девушкам: ей самой, княжне Хунъюй и появившейся после Ноху Чжэнь.

Насколько она знала, судьба свела княжну Хунъюй с княжичем Цзи весной минувшего года. На странствующую по Личуаню княжну напали разбойники. Девушка разделилась с родными, и ее спас случайно проходивший мимо Цзи Минфэн, который и привез ее в княжеское имение Личуаня.

По воспоминаниям Цинь Сумэй, спасенная девушка очень долго ходила за княжичем хвостиком, изливая ему всю любовь. Куда бы он ни пошел, она всегда увязывалась за ним, беспрестанно твердя свое «братец княжич», «братец княжич». Цзи Минфэн внимания на девочку не обращал, но ее это и не расстраивало.

Кажется, ее настойчивость принесла плоды, и некоторое время их с княжичем можно было бы назвать друзьями, но это продлилось недолго.

Вскоре Цзи Минфэн спас иноземную девушку по имени Ноху Чжэнь. На последнюю он вдруг взглянул другими глазами и чем дальше, тем больше отдалялся от юной княжны. Кажется, тогда она ходила очень печальной.

Затем что-то случилось в древней гробнице Южной Жань. Цинь Сумэй не знала, что такого сделала княжна Хунъюй, чем разозлила княжича настолько, что тот бросил все силы на завоевание Южной Жань. Цинь Сумэй никогда прежде не видела Цзи Минфэна таким взбешенным, как в ту ночь, когда он запер в княжеском имении что-то натворившую Чэн Юй.

А потом юная княжна молча уехала.

После этого Цинь Сумэй вздохнула с облегчением, не допуская даже мысли, что Цзи Минфэн питал к Чэн Юй какие-то другие чувства. Временами она думала, что даже если вначале между ними и сложилось подобие дружбы, то после отъезда княжны Цзи Минфэн должен был ее в какой-то мере возненавидеть.

Но когда они вновь встретили княжну Хунъюй в столице, от того, как княжич на нее смотрел, в сердце Цинь Сумэй поднялась волна. Возможно, подумалось ей, в прошлом было что-то, чего она либо не заметила, либо недопоняла.

Недавняя высокопарная речь красивой служанки все еще звучала у нее в голове: «Когда с княжной случилось несчастье в Личуане, вы благородно пришли ей на помощь и позволили остаться в княжеском имении на полгода. Все обитатели пагоды Десяти цветов были вам очень признательны и желали от всего сердца отблагодарить вас щедрыми дарами. Однако в деле древней гробницы Южной Жань ваша досточтимая семья не соизволила проявить хваленое великодушие. Воспользовавшись тем, что натерпевшаяся княжна осталась в вашем доме без поддержки, вы унизили ее жестокими словами, надавили на нее силой и властью, обманули. Вы оказали нам милость, но вы же и нанесли оскорбление. Будем считать, что мы в расчете, хранители пагоды Десяти цветов не опустятся до позорных подсчетов выгод и убытков. Мы лишь надеемся, что впредь, увидев нашу княжну, вы, княжич, пройдете мимо, как и сегодня. Так уж получилось, что наша княжна желает разорвать все связи с Личуанем, и вы отныне для нее чужой...»

Цзи Минфэн, вопреки ожиданиям, не рассердился и перебил служанку только на этом моменте: «Так, значит, отныне я для нее чужой?»

Красноречивая служанка усмехнулась и ответила: «Вон впереди стоит наша княжна. Если не верите мне, княжич, почему бы вам прямо не спросить у нее?»

Княжич долго молчал. Чэн Юй договорила с кем-то у лавки шелка и не оглядываясь пошла прямо за угол улицы. Ее служанка охнула и припустила за госпожой. Цзи Минфэн так ничего и не сказал.

Они стояли там, кажется, целую вечность, пока Чэн Юй со служанкой не скрылись за поворотом. Подождав еще немного, Цзи Минфэн повел Цинь Сумэй к лекарю.

Раньше Цинь Сумэй думала, что имеет четкое представление о том, что происходит между княжичем Цзи и княжной Хунъюй, но теперь все вдруг оказалось запутанным и далеко не ясным.

Возможно, неясным было не то, что произошло между ними, подумалось ей.

Неясным было отношение ко всему этому Цзи Минфэна.

Когда Тянь Бу вернулась в имение и узнала от служанки, что принцесса Яньлань ныне играет с третьим принцем в вэйци в его покоях для работы, то остолбенела.

У лавки шелка она вовсе не обманывала Чэн Юй. Последние дни его высочество уходил из дома поздней ночью и возвращался только днем, занятый неизвестно чем. На отдых у него был всего один большой час – час Лошади. Принцесса Яньлань несколько раз приходила к нему, но каждый раз не заставала дома. Очень странно, подумалось Тянь Бу, что сегодня в этот час третий принц оказался в имении.

Прислуживавшая в покоях для работы девушка как раз спустилась, чтобы заменить господам чай. Она-то тихонько и доложила Тянь Бу, что принцесса пришла просить о каллиграфии. Яньлань принесла с собой отлично выписанную картину «Бабочка, влюбленная в цветок» и попросила молодого господина начертать несколько слов. Поначалу принцесса будто бы пребывала в очень хорошем настроении и даже помогла третьему господину растереть тушь и обмакнуть в нее кисть. Молодой господин тоже казался вполне довольным жизнью. Принцесса умоляла оставить подпись, и он тут же исполнил эту просьбу.

Служанка сказала, что не умеет читать, поэтому не знает, какую фразу написал принц. Однако почерк его – точно полет дракона и движение змеи^[69], очень уверенный и очень красивый. Молодой господин написал целых четыре столбца, принцесса должна была очень обрадоваться. Но когда она прочитала написанное, почернела лицом, молча забрала картину, выпила чаю, открыла было рот, но передумала и снова выпила чаю. В конце концов, так ничего и не сказав, предложила молодому господину сыграть в вэйци. Тот редко отказывал принцессе Яньлань, так что в данный момент они и впрямь играли в вэйци.

На этом служанка с видом хорошо сделавшего свою работу уличного сказителя закончила доклад и с обидой за господина сказала:

– Молодой господин выполнил все просьбы принцессы, но она как сидела с кислым лицом, так и сидит! – Потом совсем тихо добавила: – Мне кажется, принцесса день ото дня чудит все больше.

Тянь Бу вздохнула. Из рассказа служанки становилось очевидно, что Яньлань хотела выразить любовь через картину. Увы, склонившийся к ручью цветок полон желания, но воды ручья бесчувственны^[70], так что цветку остается только лить слезы. Тянь Бу вспомнились дела минувших дней.

Чан И любила Сан Цзи так горячо и жертвенно, что, как говорится, тело ее уподобилось сухому дереву, а сердце – остывшему пеплу. Ее любовь измучила ее до полного изнеможения. Тогда Чан И написала картину «Иволга весной поет^[71] близ узорных покоев^[72]» и тоже попросила Сан Цзи добавить надпись.

Увы, Чан И выбрала слишком заумный способ признания в любви. Намек на чувства страдающей во внутренних покоях девушки через фразу «Иволга весной поет близ узорных покоев» оказался слишком тонким. Неудивительно, что Сан Цзи его не разглядел и даже написал:

Весной слышны веселых иволг голоса,

Вмиг ветер утренний очистил небеса.

Богиня забрала полотно домой и попыталась истолковать подаренное стихотворение, но смогла понять лишь то, что ее признание в картине вдохновило Сан Цзи на высокие свершения и ему захотелось, подобно утреннему ветру, очистить небо от облаков. Другими словами, создать чудесный мир с ясным небом над ним...

Чан И очень расстроилась.

Тянь Бу ушла глубоко в себя. Попав в мир смертных, Чан И обо всем позабыла, да и нрав ее сильно изменился. Единственное, что осталось при ней, – это жалкая затея выражать чувства через живопись. Тут уж и правда только вздыхать.

Яньлань как могла тянула их с третьим принцем время.

Когда они только спустились в мир смертных, его высочество велел Тянь Бу присматривать за Яньлань. Поразмыслив, верная помощница поняла, что от нее требуется следить за каждым шагом принцессы и разгадывать все мысли, на эти шаги ее подвигшие. Так что Тянь Бу определенно было нужно разобраться, что за картину принесла сегодня Яньлань и что написал на ней третий принц.

Служанка пробормотала:

– Тогда за столом господину прислуживала сестрица Лань Вэнь.

В обязанности этой девушки вменялось растирать тушь и подавать третьему принцу кисть.

Лань Вэнь пришла к Тянь Бу со сложным выражением лица и поведала предысторию:

– Принцесса Яньлань... разложила на столе картину и попросила молодого господина оставить надпись. На той картине, «Бабочка, влюбленная в цветок», изображена бабочка, порхающая в цветах бегонии большой. Великое творение господина Лю Цзылуна, выдающегося деятеля былой династии. Молодой господин помолчал и уточнил, какую надпись она хочет. Принцесса многозначительно сказала, что ей будет достаточно, если молодой господин напишет свое толкование к картине.

Тянь Бу покивала:

– «Бабочка, влюбленная в цветок». Если уж подбирать подходящее к этим словам толкование, разумеется, стоит написать что-то из любовного, например: «Как пестрая бабочка любит бегоний цветы!»

Про себя Тянь Бу восхитилась Яньлань – намек более чем прозрачный. С учетом нрава принцессы страшно представить, как долго она набиралась смелости для этого шага. Верная помощница не могла не узнать, что же написал третий принц, раз принцессу так это покоробило. Она и спросила:

– Ты как раз прислуживала рядом, видела, что начертал господин?

Лань Вэнь с серьезным видом уточнила:

– Я ведь говорила, что на картине изображены цветы бегонии большой?

Тянь Бу не поняла, к чему она клонит.

– Говорила, но при чем здесь бегонии?

Лань Вэнь безо всякого выражения произнесла:

– «Бегония большая, многолетнее растение, цветет в месяц орхидей, плодоносит в месяц османтуса^[73]. Клубни используются как лекарство, лечат кашель с кровью. Помогает при носовых кровотечениях и ушибах».

Помощница третьего принца медленно мрачнела.

– Только не говори...

Она замолчала.

Лань Вэнь помолчала тоже.

– Ну, – с явной неохотой подытожила наконец она, – именно так молодой господин и истолковал картину. – А после добавила: – Поэтому принцесса и расстроилась.

У Тянь Бу не было слов.

Поскольку Тянь Бу вернулась, естественно, забота о третьем принце легла на нее. Как раз когда она подала обоим господам чай, игра подходила к концу. Принцесса засобиралась уходить, и помощница заметила, что в выражении ее лица, казалось, мелькнул намек на разочарование.

Тянь Бу посочувствовала Яньлань. Если после такой обиды она еще может смотреть на их третьего принца с подобной одержимостью и сожалением на лице, значит, ее чувства к нему на самом деле глубоки. Тянь Бу представила, что случилось бы, если бы она нарушила запрет и, полюбив кого-то, решила выразить свою любовь через картину, а ее возлюбленный написал на драгоценном полотне, мол, бегония ну просто замечательное средство от кровохарканья. Пожалуй, Небесному владыке не пришлось бы утруждаться, чтобы палкой разогнать селезня с уткой^[74]. Она взялась бы за палку сама.

По крайней мере, Тянь Бу точно разорвала бы с этим умником все отношения.

После ухода Яньлань Лянь Сун как бы между прочим поставил на доску камень, вновь разгромив противника, и протянул руку за чаем. Воспользовавшись случаем, Тянь Бу подала господину чашку и доложила:

– Сегодня я ходила в лавку шелка за тканями и встретила госпожу Юй.

Лянь Сун как раз отпил чаю. На миг он замер, но промолчал, явно ожидая продолжения.

Тянь Бу приступила к неспешному рассказу:

– Госпожа Юй узнала меня и попросила передать вам кое-что. Она говорит, что ее заперли на десять дней и только сегодня выпустили. Она приглашает вас в винный дом. Вы редко бывали в имении в эти дни, о чем я честно предупредила госпожу Юй. Она сказала, что в таком случае все зависит от вас. Через несколько дней она отправится навестить бабушку, так что, скорее всего, ее не будет в городе, но в следующие четыре-пять дней она ничем не занята. Если у вашего высочества найдется время, она просит вас прислать кого-нибудь в зал Человеколюбия и покоя на улице Хэнбо с сообщением.

Третий принц поставил чашку и слегка нахмурился, неизвестно о чем размышляя. Наконец он спросил очень странным тоном:

– Она была в женских одеждах?

По мнению Тянь Бу, это был вообще вопрос не по делу.

В мыслях верной помощницы мелькнуло: разве госпожа Юй не девушка? Девушка в женском платье – это что-то удивительное? Она замялась, прежде чем задать третьему принцу встречный вопрос:

– А госпоже Юй... не следует носить женское?

Лянь Сун подпер висок рукой, разглядывая доску. В правой руке он держал черный камешек, будто раздумывая, опустить его или нет. Его высочество спокойно ответил:

– Просто я не видел ее в женских одеждах. – Поставив камешек, он спросил вновь: – И как?

Тянь Бу, которая временами скромно находила себя довольно чутким и понимающим собеседником, в разговорах с третьим принцем всегда ощущала, как эта уверенность трещит по швам. Поскольку она не поняла, о чем он спрашивает, то осторожно переспросила:

– Какое именно «как» вы... имеете в виду?

Принц посмотрел на нее.

– Как она смотрится в женских одеждах?

Помощница припомнила.

– Красиво.

Лянь Сун перевел взгляд на доску.

– А еще?

Тянь Бу припомнила еще.

– Платье белое. Очень красивое.

Мужчина поднял голову от доски, с ничего не значащим лицом взял книгу с полки рядом и бросил перед ней.

– Забери и внимательно прочти.

Тянь Бу наклонила голову и прочитала название на обложке: «Искусство говорить».

– А... что насчет встречи с госпожой Юй? – неуверенно спросила небожительница, взяв книгу. Вот это умение и выделяло Тянь Бу из ряда таких же верных служанок. Третий принц уже и отклонился от темы до невозможности, но она все еще помнила об исходной цели.

Лянь Сун не спешил отвечать.

Тянь Бу вспомнила красавиц, некогда окружавших принца, пытаясь найти в памяти, как же он отвечал на подобные приглашения. Но по впечатлениям, казалось, никто никогда и никуда его не приглашал. Какой бы благородной ни была небесная дева, когда она сопровождала его высочество, то обычно просто ждала во дворце Изначального предела, пока у третьего принца не появится время и он не соизволит ее позвать. Некоторые богини прибегали к уловкам, например, сказывались больными, чтобы обманом завлечь к себе третьего принца и снискать его сочувствие и заботу. Но едва ли это можно было назвать приглашением. Трудно было сказать, нравятся его высочеству такие девушки или нет. Временами он действительно отправлялся их навестить, а порой они его просто раздражали. В общем, проследить ход его мысли, как всегда, не удавалось.

Но раз третий принц поладил с госпожой Юй и будто бы относится к ней не совсем так, как к тем богиням... Тянь Бу решила немного помочь госпоже Юй, собралась с духом и попыталась замолвить за милую девушку словечко:

– Госпожа Юй сказала, что следующие четыре-пять дней она ничем не занята и эти дни она освободила нарочно для вас. Теперь она лишь ждет, сумеете ли выкроить время вы. Мне кажется, она правда очень хочет вас увидеть.

По мнению помощницы, последняя фраза хоть и проста, но трогательна, его высочество должен был поверить. Увы, сердце у третьего принца было из камня, и он не растрогался.

Лянь Сун скользнул по ней взглядом и уклончиво сказал:

– Она обманула тебя.

Тянь Бу поразилась:

– Не понимаю... Зачем госпоже Юй меня обманывать?

– Чтобы обмануть меня, – пояснил третий принц самым обыденным тоном. И припечатал: – Она просто забыла попросить Хуа Фэйу предупредить меня, что ее заперли на десять дней, и боится, что я разозлюсь.

– Она...

Тянь Бу вдруг вспомнила, что после того, как его высочество той ночью вернулся с горы Малая Яотай, на второй, на третий и даже на четвертый день он ходил в дом Драгоценных камений. Так, значит, он делал это ради госпожи Юй.

Небожительница на миг растерялась, а затем снова задумалась.

– Но когда я сказала, что вы пока заняты, госпожа Юй и впрямь выглядела довольно расстроенной. Мне кажется, она не обманывала, когда сказала, что хочет вас увидеть. Она правда так думает.

– Вот как?

Взгляд третьего принца был устремлен на доску, уголки его рта изогнулись в улыбке.

Тянь Бу осторожно спросила:

– Так вы... встретитесь с ней?

Помедлив, его высочество ответил:

– Нет. – И улыбнулся.

Черный камешек, который он долго не выпускал из рук, поглаживая, наконец встал на доску.

Лянь Сун спокойно сказал:

– Пусть подождет и она.

Глава 8

Четыре дня пролетели в мгновение ока, а пятый наставник государства объявил благоприятным для выезда императора. В этот день, по расчетам Су Цзи, его величеству будет сопутствовать удача.

Все четыре дня Чэн Юй просидела в пагоде Десяти цветов, с нетерпением ожидая известий из зала Человеколюбия и покоя. Увы, известий она не дождалась и приуныла.

Очень кстати с Сяо-Ли произошла история, отвлекшая княжну от тоскливых дум.

История та касалась цветов в туманной дымке^[75]. На днях дева Сай Чжэньэр, игравшая в башне Сна небожителя на пипе, вдруг ушла от мира, став монахиней, о чем по улице, на которой располагалась большая часть весенних домов, ходило много слухов. Говорили также, что молодой лекарь Ли уж два года как влюблен в деву Сай и все это время, как одержимый, копил деньги на ее выкуп.

Хуа Фэйу беспокоилась, что лекарь Ли не вынесет такого удара, поэтому нарочно сбегала в пагоду Десяти цветов, чтобы упросить Чэн Юй присмотреть за врачевателем несколько дней. Княжна беспокойство цветочка разделяла, поэтому ускользнула от Чжу Цзиня и направилась прямиком в зал Человеколюбия и покоя. Она собиралась встретиться с Сяо-Ли и вытащить его на прогулку. По мнению Чэн Юй, шатание по улицам лучше всего развеивало тоску.

В тот день больных в зале Человеколюбия и покоя было немного. На бледном красивом лице Сяо-Ли действительно читалась скорбь. Завидев целеустремленно движущуюся к нему Чэн Юй, он вдруг, словно только и ожидал ее прихода, без единого слова запер зал и вышел вместе с ней.

Вдвоем они прошли весь путь от ворот Линьань до улицы Цинхэ, оттуда завернули за угол и вошли в переулок Цайи. Огромное здание, расположенное в его конце, и было башней Сна небожителя.

Чэн Юй постояла перед ним с Сяо-Ли. Поежилась на холодном ветру. Дважды чихнула.

Юноша устремил взор на дерево альбиции, растущее у высокого здания, и сказал:

– Шел-шел и пришел сюда.

Княжна подумала, что опечаленный Сяо-Ли готовится рассказать ей о своих любовных ранах, поэтому, собравшись с духом, сама подошла к лекарю поближе.

Сяо-Ли перевел взгляд на нее и указал на дерево, которое только что удостоилось его пристального взора.

– До сих пор помню, как в первый месяц позапрошлого года впервые увидел деву Чжэньэр у этой альбиции. К ней привязался какой-то богатый распутник со своими омерзительными прихвостнями. Он хотел, чтобы она сыграла им «Пипу»^[76] прямо под тем деревом.

Девушка слушала его очень внимательно, но молча.

Сяо-Ли это не устраивало.

– Скажи что-нибудь.

Чэн Юй отлично играла в цуцзюй, а вот в любовных делах ничего смыслила. Она понятия не имела, что надо говорить в моменты такой черной печали. Княжна молчала очень долго, прежде чем смогла выдавить:

– А, в книжках о таком много пишут. Это начало всех историй, в которых герой спасает красавицу. Итак, к деве Чжэньэр привязались мерзавцы... ты ее от них спас и вы познакомились?

Сяо-Ли посмотрел вдаль.

– Да нет, тот богатый распутник – это господин Ван, мой приятель, с которым мы редко встречаемся. Так что деве Чжэньэр пришлось сначала сыграть нам «Пипу», а потом еще и «Осыпающиеся лепестки в изумрудных проблесках листвы»^[77]. Мы сошлись во мнении, что дева играет хорошо, так что после еще часто приходили послушать ее исполнение. – Сяо-Ли, явно вспоминая те славные вечера, закончил: – Такое вот вынужденное знакомство. В какой-то степени меня можно считать тем, кто понимает музыку^[78] девы Чжэньэр.

Чэн Юй ошеломленно пробормотала:

– Вы... Ваша история развивалась не совсем так, как пишут в книжках о союзах талантливого юноши и красивой девушки...

Сяо-Ли скромно отозвался:

– Да ничего особенного.

Немного помолчав, он посмотрел на нее и заговорил на другую тему:

– Я ведь не ошибаюсь? Ты пришла узнать у меня, как утешить вашего Чжу Цзиня?

– Да... Что?..

Сяо-Ли глубокомысленно сказал:

– Чжу Цзинь услышал, как я хвалю игру девы Чжэньэр, и с тех пор всегда ходил со мной в башню Сна небожителя. Я уже тогда понял, что он питает к деве Чжэньэр особую привязанность... – Сяо-Ли кивнул своим же словам. – До чего же я проницателен! – Лекарь снова поднял глаза на Чэн Юй. – Теперь, когда дева Чжэньэр стала монахиней, Чжу Цзинь, наверное, сильно убивается? – Он тяжело вздохнул. – Чжу Цзинь – выдающийся господин, а дева Чжэньэр и красива, и талантлива сверх меры, отрадно было бы узнать, что они смогли обрести счастье. Но увы, не всегда предначертанная связь в этом суетном мире ведет к закономерному итогу. Возможно, дева Чжэньэр ощутила, что ее призвание – буддизм, и оттого решила отринуть все мирское. А раз так, то и все привязанности... – С этими словами Сяо-Ли сочувственно покачал головой. – По правде говоря, мне и самому неведомо, как утешить Чжу Цзиня. Просто будьте с ним подобрее, посмотрите, сможет ли он сам во всем разобраться.

Чэн Юй помолчала, а потом пробормотала:

– Слушай, Сяо-Ли, мне кажется...

Юноша поднял голову к небу.

– Лечебницу нельзя закрывать надолго, пойду я. – И еще раз настойчиво напомнил: – Просто делай, как я сказал: будь с ним подобрее, не расстраивай его еще больше. Лекарь, может, и не в силах исцелить сердце, но Чжу Цзиня я знаю. Дай ему погрустить чуток, и глядишь, все пройдет. – Заметив ошеломленное лицо Чэн Юй, он на миг задумался и наконец подбросил новую мысль: – Или же, если ему правда нравятся девушки, играющие на пипе, сделаем по-другому. Через пару дней, как выдастся свободное время, свожу его в сад Приятной зелени, познакомлю с третьей девой Цзинь – уж она-то на пипе играет чисто как небожительница. Разбитое сердце, ха... Какое разбитое сердце не лечится вином в окружении цветов?^[79]

Чэн Юй попыталась вновь:

– Мне кажется, тут немного дру...

Друг оборвал ее взмахом руки.

– Даже если Чжу Цзинь будет упорствовать в своем горе и с первого раза не исцелится, ни за что не поверю, чтобы и десять таких походов не исправили ситуацию! Так что, ха, сходим в тот сад десять раз, и все образуется!

На этом он похлопал Чэн Юй по плечу, вздохнул по своему ослепленному любовью доброму другу и ушел.

Княжна проводила его взглядом и, подумав немного, поняла: Сяо-Ли, который вот так запросто предлагал с десяток раз полечить Чжу Цзиня вином в окружении «цветов», вряд ли, словно несчастный влюбленный, копил деньги на выкуп какой-нибудь девицы из весеннего дома. Что же до утверждения Сяо-Ли об особой привязанности Чжу Цзиня к Сай Чжэньэр... Чэн Юй припомнила, как сегодня перед уходом услышала разговор Чжу Цзиня с Яо Хуаном. Ее защитники вовсю предавались воспоминаниям о взлетах и падениях Великой Си столетней давности. Какой же скорбью были исполнены их слова, как горестно они вздыхали! Если Чжу Цзинь действительно так любит Сай Чжэньэр, ему стоило приберечь эти вздохи для нее и их неслучившегося счастья. Чего это он вздыхает о судьбе их славной страны?

Чэн Юй никак не могла разобраться в хитросплетениях отношений между Чжу Цзинем, Ли Мучжоу и Сай Чжэньэр. В любом случае, похоже, никто особо не расстроился и не умер, а раз никто не умер, то все в порядке.

Сделав выводы, она уже собралась вернуться в пагоду Десяти цветов, когда подняла глаза и увидела радостное оживление, царящее у входа в переулок. Мысль еще не успела оформиться у нее в голове, а ноги уже несли вперед.

Оказалось, у входа выступал старик с обученными зверьками. Две ловкие и умненькие обезьянки привлекли целую толпу.

Чэн Юй тоже некоторое время полюбовалась. После того как обезьянка закончила кататься на деревянном колесе, старик принялся обходить толпу с соломенной шляпой в руках, прося награды. Девушка пошарила в рукаве и с удивлением обнаружила, что не взяла с собой кошель. Обезьянка скорчила ей рожицу. Княжна снесла это с кислой улыбкой и, расстроенная, направилась по улице в сторону пагоды Десяти цветов.

Как назло, Небеса словно в насмешку над ней свалили на этой улице все интересные вещицы, которые она обычно и днем с огнем сыскать не могла. Именно сегодня Чжао Фигурка-из-Теста, этот неуловимый мастер, установил ларек на крошечной улочке рядом с переулком Цайи. Именно сегодня несколько месяцев назад покинувший столицу Карамельный Живописец Чжан расположился с ларьком по соседству с изготовителем фигурок из теста. Именно сегодня резчик по дереву Чэнь, который открывал лавку всего несколько раз в месяц, вдруг распахнул свои двери, чтобы показать недавно сделанный двенадцатисторонний замо́к.

Чэн Юй тут же захотелось сбегать за деньгами... Но вряд ли, подумалось ей, она сможет вновь улизнуть из-под носа Чжу Цзиня после возвращения. Пришлось отказаться от этой мысли.

Княжна задержалась у ларька с фигурками из теста, снова и снова рассматривая искусно вылепленного игрока в цуцзюй; замешкалась около ларька с фигурными леденцами, все возвращаясь взглядом к игроку в цуцзюй, выполненному уже из карамели; остановилась у лавки резчика по дереву, разглядывая тот самый двенадцатисторонний замок. Чэн Юй постояла у одной лавчонки, у другой, а когда просто глазеть ей надоело, уныло поплелась в близлежащую чайную, где подавали холодный чай. Хозяин того заведения, добрый знакомый княжны, угостил ее чашечкой задаром.

Чэн Юй подавленно пила чай. Когда она опустошила чашу уже наполовину, к ней вдруг подскочил мальчик лет двенадцати-тринадцати, с возгласом облегчения снял со спины синий узел и положил его перед княжной на квадратный стол, сказав, что это подарок от одного человека.

Девушка озадаченно развернула узел и увидела множество мастерски сделанных коробков, наваленных один на другой. Открыв один, она на миг потрясенно застыла. Внутри оказалась фигурка из теста – тот самый игрок в цуцзюй. Распахнув следующий, обнаружила фигурный леденец – вновь желаемого игрока в цуцзюй. Дрожащими руками княжна откинула крышку коробочка побольше. В глаза ей бросился тот самый вырезанный из розового дерева двенадцатисторонний замо́к. Чэн Юй казалось, что она еще может разглядеть отпечатки пальцев, что оставила на нем совсем недавно. Девушка наугад вскрыла еще несколько коробочек: все они оказались заполнены занятными безделицами, которые она разглядывала или трогала в других лавках, прогуливаясь по улице.

Чэн Юй ошарашенно подняла голову, собираясь что-то спросить у мальчика, но того уже и след простыл. Престарелый хозяин чайной, посмеиваясь, махнул рукой в нужном направлении:

– Ищете того мальчишку, молодой господин? Пока вы перебирали подарки, сорванец удрал в винный дом через дорогу. Я не видел, чтобы он выходил, так что он наверняка еще там!

Все так же крепко держа фигурку из теста, Чэн Юй наспех поблагодарила старика и, попросив приглядеть за оставшимися на столе коробочками, вихрем вылетела из чайной, направляясь прямиком к винному дому напротив.

Едва выскочив за порог, она наткнулась взглядом на фигуру молодого мужчины в белом, сидящего у окна на втором этаже дома через дорогу.

В этот миг надвинулись облака, закрыв пылающее над головой солнце.

В этот погожий день изысканный, словно лучшие творения старины, винный дом вдруг напомнил стройную и изящную благовоспитанную красавицу, которая остановилась на старой улице. Растущее перед домом огненное дерево уже незаметно дотянулось до второго этажа. Молодой мужчина чуть наклонил голову, скользнув взглядом по хрупким, словно тонкие кости, одиноким ветвям. Хотя листва скрывала большую часть лица этого господина, Чэн Юй узнала его даже так.

Она радостно помахала ему рукой:

– Третий братец Лянь!

Молодой господин будто бы на миг замер, затем опустил голову и нашел ее взглядом, некоторое время задумчиво рассматривал, а после подпер щеку рукой и одними губами сказал: «Поднимайся».

Чэн Юй радостно приподняла брови:

– Тогда подожди меня!

Хотя третий принц казался праздным и безмятежным, за последние десять с небольшим дней он отдохнул едва ли полдня.

Когда Лянь Сун только спустился в мир смертных, он, совершив множество беспримерных подвигов, возвысился до должности великого генерала лишь для того, чтобы присматривать за вновь родившейся Чан И было удобнее. Вот только у великих генералов и без того всегда полно забот: на границе нужно дать бой врагу, когда случается в том надобность, а при дворе – вникать во все дела управления. Однако с недавних пор ко всем прочим служебным обязанностям у Лянь Суна прибавилось еще одно дело, из-за которого ему приходилась ночь за ночью ездить в пригород столицы и прочесывать там окрестности, что было очень и очень хлопотно.

А искал он следы истинной богини Цзу Ти.

По правде говоря, третий принц вовсе не горел желанием вмешиваться в это дело, но поскольку оно касалось богини Цзу Ти, тут уж хочешь не хочешь, а приходится им озаботиться.

Богиня Цзу Ти обладала способностью поворачивать время вспять. Пока ее божественная сущность не пробудилась, не говоря уж о богах, темных и демонах, даже духи-оборотни с легкостью могли бы силой или угрозами склонить ее на свою сторону, если бы обнаружили. И какой бы клан ни нашел Цзу Ти первым, это непременно обернется бедствием для всех восьми пустошей.

Заполучив Цзу Ти, обретешь и власть над временем.

Демоны наверняка хотели вернуть времена первозданного хаоса, времена славной привольной жизни, когда владычица Шао Вань объединила все демонические кланы и возглавила Южную пустошь, ограничив притязания богов на востоке и препятствуя темным на западе.

Клан темных, должно быть, мечтал вернуться на двадцать тысяч лет назад, на пик своего расцвета, когда владыка Цин Цан еще не был запечатан и у темных были силы противостоять богам.

Что же до богов... Хотя на данный момент их клан являлся сильнейшим из трех, стоит ему заполучить Цзу Ти, и у честолюбивого Небесного владыки Цы Чжэна непременно появятся новые расчеты и соображения.

Вот так выходило, что бескорыстно защищать Цзу Ти и весь мир, пожалуй, могли только два бога времен первозданного хаоса: Верховный владыка Дун Хуа из Рассветного дворца да высший бог Чжэ Янь из леса Десяти ли персиковых цветков. И если требовался кто-то основательный и надежный, то уповать оставалось только на Верховного владыку Дун Хуа.

В соответствии со своей обычной манерой ведения дел третий принц был бы рад отвести губительные воды на восток^[80], переложив эту сомнительную ответственность на плечи владыки Дун Хуа. Но увы, Лянь Сун уже спустился в мир смертных и теперь был вынужден жить по его законам, что лишало его высочество всякой возможности передать сообщение Верховному владыке. Более того, согласно расчетам, в данный момент Дун Хуа все еще находился в уединении, так что Лянь Суну не оставалось выбора, кроме как заняться делом самому.

Десятидневные поиски не принесли плодов, однако этим утром третий принц получил записку от наставника государства Су Цзи, в которой неожиданно содержались некоторые зацепки. Наставник государства говорил, что недавно к нему попала книга, в которой описывался ранее неизвестный ему древний бог, о чем Су Цзи хотел бы потолковать с генералом, как только выдастся время.

Поэтому Лянь Сун выкроил себе половину дня и отправился «толковать» с наставником государства.

И наткнулся на Чэн Юй.

На самом деле он оказался совсем рядом с ней, но она сидела на корточках перед разложенными фигурками из теста и любовалась ими так самозабвенно, что совсем не замечала третьего принца.

Сощурившись, Лянь Сун наблюдал за ней и размышлял: кто там говорил, что она с нетерпением ждет их встречи и прямо-таки горит желанием угостить его в винном доме? Это так она смирно сидит дома, во все глаза высматривая гонца с посланием от него?

Мудро он поступил, не поверив ей.

Должно быть, Чэн Юй очень понравилась фигурка из теста. Она вынула из прически заколку из сандалового дерева и смущенно пыталась договориться со стариком-торговцем:

– Могу я обменять эту заколку на фигурку из теста, почтенный?

Старик не знал ценности заколки. Он искоса посмотрел на нее и отвернулся.

Чэн Юй пригнулась к нему еще ближе и снова сказала:

– А если я дам вам заколку, вы позволите потрогать вашу фигурку из теста?

Торговец бросил на заколку неприязненный взгляд.

– Нет, ни за что. Еще испачкаешь.

Третий принц стоял под плакучей ивой в нескольких шагах от нее. Хотя с этого расстояния ему был виден лишь ее профиль, даже так он понял, что девушка очень расстроилась. Лянь Сун проследил, как она встает, явно опечаленная и раздосадованная. Чэн Юй никак не могла отвести взгляд от игрока в цуцзюй, сделанного из теста. Она еще долго на него смотрела, пока скрепя сердце не двинулась дальше, оглядываясь на каждом шагу по три раза.

Сегодня она облачилась в бледно-зеленый наряд молодого господина, ее волосы были собраны в пучок, а на лбу виднелась защитная повязка того же цвета, что и одежды, но с белой каймой. Подобно настоящему молодому господину, она, похоже, вовсе не притрагивалась к белилам и румянам, однако ее изогнутые брови напоминали окутанные туманом ивы, глаза сияли как звезды, лицо казалось нежным, будто цветы на рассвете, а тонкие губы алели, словно вишня. Отсутствие макияжа ничуть не умаляло красоты этого лица. И когда на нем появлялось выражение обиды и печали, видеть его было так невыносимо, что сердце переворачивалось в груди.

Третий принц всегда полагал, что его каменное сердце сидит в груди прочно и никуда там не переворачивается, а слово «невыносимо» вовсе отсутствовало в его словаре. Но четверть большого часа спустя он потрясенно уставился на кучу коробочек в руках, не в силах понять, что вообще творит.

Кажется, Лянь Сун только что пошел за Чэн Юй и купил для нее фигурку из теста, фигурный леденец, двенадцатисторонний замо́к, а с ними вместе все прочие безделушки, которые она осмотрела или потрогала.

На улице жизнь била ключом. Остановившись на переулке, третий принц впервые усомнился в собственном здравомыслии. На его взгляд, Чэн Юй приглянулись очень дурацкие вещи. Они не шли ни в какое сравнение с монахом, вырезанной из дерева прелестницей-хуадань и костяной фигуркой бессмертной девы, которые сделал он. У его высочества был отличный вкус. Тогда почему он, с таким-то отличным вкусом, скупил для Чэн Юй все эти безделушки? Тайна, покрытая мраком.

Очень кстати мимо Лянь Суна пробегал мальчишка. Третий принц смежил веки и подумал: ладно, с глаз долой – из сердца вон. Он заплатил мальчику и велел отнести Чэн Юй все это безобразие.

Девушка пробежала весь путь до второго этажа и теперь, остановившись у столика братца Ляня, тяжело дышала.

Когда молодой мужчина поднял на Чэн Юй взгляд и мимоходом заметил фигурку из теста у нее в руке, меж бровей у него болезненно заныло. Однако княжна вовсе не заметила, как скривился Лянь Сун, и радостно помахала фигуркой у него перед глазами, захлебываясь словами от восторга:

– Так это все ты мне купил, третий братец Лянь?

Генерал хладнокровно отодвинулся чуть назад, совершенно не желая признавать, что потратил деньги на такие глупости. Он не ответил на вопрос Чэн Юй, вместо этого задав свой:

– Почему, когда бы мы ни встретились, ты беспокоишься о деньгах?

Не выпуская из рук человечка, Чэн Юй села рядом. На миг задумалась.

– А я беспокоюсь о них, не только когда встречаюсь с тобой, – наконец честно ответила княжна, – я вообще всегда о них беспокоюсь. – Она вздохнула с видом немало испытавшей на своем веку старушки. – Лет с тринадцати. – И добавила сокрушенно, будто давным-давно поняла и испытала все трудности мира разом и по отдельности: – Такова жизнь, что тут поделать?

Она помолчала. Затем припечатала:

– Тяжелая эта штука – жизнь, скажи, а?

Третий принц некоторое время смотрел на Чэн Юй, затем вытащил из рукава пачку бумажных денег где-то в цунь толщиной и протянул ей. Видя, что она так удивилась, что и не думает их брать, подался к ней и самолично вложил их ей в карман рукава, сопроводив хладнокровным:

– Понятия не имею, что за штука эта жизнь, да и тяжелая ли, знать не знаю. Возьми-ка, потрать и подумай на эту тему еще раз.

Чэн Юй подняла рукав и уставилась на деньги внутри. Двигалась она очень потешно. В ее голосе явственно звучали сомнения:

– Это мне... на карманные расходы?

Третий принц налил себе чаю.

– Ага.

Княжна недоверчиво сжала рукав, набитый бумажными деньгами, и недоверчиво воскликнула:

– Но ни мои родные двоюродные братья, ни даже Чжу Цзинь никогда не давали мне так много карманных денег!

Молодой мужчина со стуком поставил чайник на стол и нахмурился.

– Мне тоже очень интересно, почему они спокойно смотрят, как ты страдаешь из-за денег?

Чэн Юй не хотела, чтобы братец Лянь ошибочно решил, будто родные к ней излишне строги, поэтому через силу встала на их защиту:

– Думаю, они не виноваты, это я транжира. Я просто неотразимо спускаю все деньги, никакой управы на меня нет... – Тут она начала заикаться. – Н-но, братец Лянь, тут денег... С-слишком много! Я-я не могу взять, я не...

Третий принц поднял глаза от чашки:

– Где-то я это уже слышал.

Чэн Юй мгновенно вспомнила, как жестко братец Лянь «убеждал» ее взять ту костяную фигурку бессмертной девы.

– Но... – неуверенно протянула она и тут же осеклась, ожидаемо наткнувшись на ледяной взгляд Лянь Суна.

Тогда она тоскливо вздохнула.

– Но так всегда получается, нехорошо же.

– Как получается?

Чэн Юй помялась.

– Ем за твой счет, пью за твой счет, теперь еще и беру твои...

Третий принц бросил на нее взгляд.

– У тебя есть деньги?

Княжна припомнила, сколько удалось скопить денег за время своего заточения, и уклончиво пробормотала:

– Есть. Немножко есть...

– «Немножко» – значит, «нет», – безучастно оборвал ее Лянь Сун. Он вновь мельком посмотрел на фигурку, что она до сих пор держала в руках. – Тебе нравятся мои подарки?

Чэн Юй честно закивала.

– Да, очень нравятся.

Третий принц спокойно повторил:

– Так, значит, нравятся. – И без паузы продолжил: – Хочешь их вернуть?

На этот раз княжна промолчала.

Лянь Сун воззрился на нее.

– У тебя нет денег, зато полно увлечений. Если хочешь жить хорошо, что ты еще можешь делать, кроме того, что есть и пить за мой счет?

Чэн Юй задумалась, но достойного ответа не изобрела.

– Ну, – вздохнула она, – это я и имела в виду, когда сказала, что жизнь – сложная штука.

– Значит, решено, – сухо заключил третий принц, явно считая тему закрытой.

Девушке же такое решение явно казалось несколько неподобающим. Она опустила голову, призадумавшись, а затем, подавшись вперед, оперлась на стол и спросила:

– Тогда... Третий братец Лянь, что тебе особенно нравится? – Чэн Юй искоса посмотрела на него и тихонько добавила: – Я быстро учусь чему угодно. Если тебе что-то нравится, я выучусь для тебя, как это делать.

Лянь Сун одарил ее долгим взглядом.

– Можешь научиться петь?

Княжна помолчала.

– Пение – единственное, чему я не могу научиться, как бы ни старалась. Придумай что-нибудь другое, братец.

Лянь Сун придумал что-нибудь другое:

– Танцевать?

Чэн Юй снова помолчала.

– Пение и танцы – единственное, чему я не могу научиться, как бы ни старалась. Придумай что-нибудь другое, братец.

И Лянь Сун снова придумал:

– Играть на цине?

Она запнулась в очередной раз.

– Пение, танцы и цинь...

У Лянь Суна не осталось выбора, кроме как перебить ее:

– Не ты ли заявила, что всему учишься быстро?

Чэн Юй метнула на него взгляд и снова опустила голову, вычерчивая носком круги под скамьей.

– Даже у самых умных людей есть недостатки...

– У тебя их в избытке.

Княжна вспыхнула от возмущения, но не осмелилась открыть рот. Она надолго задумалась.

– Я неплохо стреляю из лука, могу поймать тебе зайца, братец, – наконец предложила она.

Третий принц улыбнулся.

– Я тоже неплохо стреляю, могу поймать тебе тигра.

Чэн Юй потеряла дар речи.

– Еще, – сипло выдавила она, – у меня отличная память. Увижу – не забуду.

Мужчина поднял брови.

– Вот уж не замечал за тобой чудес запоминания.

Девушке пришло в голову, что при Лянь Суне она и правда постоянно что-то забывала. Что-либо связанное с ним так и норовило выпасть из головы – при желании он мог легко припомнить по паре таких случаев почти на каждую их встречу. Чэн Юй поняла, что развивать эту тему будет сложновато, и только беспомощно пробубнила в свою защиту:

– Ну, если я прикладываю усилия, то не забываю. Возможно, с тобой я часто... не очень старалась...

– Так, значит, не старалась, – только и сказал Лянь Сун.

Чэн Юй мгновенно поняла, какую роковую ошибку совершила, и отчаянно попыталась выправить положение:

– Или я была пьяна, или думала о других важных делах, или же...

Сегодня третий принц был сравнительно милосерден. Он не стал цепляться к неосторожному слову, лишь справедливо заметил:

– Допустим, у тебя и впрямь превосходная память, мне-то что с этого?

Княжне подумалось, что угодить ее братцу Ляню слишком сложно. Она чуть не сломала голову, пока наконец чудом не вспомнила о другом своем таланте:

– Я... Я умею вышивать!

Ей хотелось прыгать от радости.

– Братец Лянь, ты точно не умеешь вышивать!..

Последнее слово еще звучало в воздухе, когда Лянь Сун вдруг с силой привлек ее к себе. К тому времени Чэн Юй уже лениво прислонилась к столу, полностью расслабившись, поэтому, когда молодой мужчина крепко ухватил ее за руку и потянул на себя, она, не успев ничего понять и осознать, безо всякого сопротивления влетела в его объятья – словно бестолковый мотылек в пламя.

Опомнившись, Чэн Юй обнаружила, что в зале поднялся шум. Вот что произошло: подавальщик, проходивший мимо столика позади них с блюдом в руках, споткнулся то ли о стол, то ли о стул, и разлил овощной суп. Девушка же как раз сидела на проходе. К счастью, Лянь Сун успел оттащить ее до того, как супом забрызгало бы всю ее одежду.

Будто сквозь сон Чэн Юй услышала, как третий принц спросил:

– Ты еще и вышивать умеешь?

Когда княжна подуспокоилась, то обнаружила Лянь Суна неожиданно близко и с удивлением поняла, что сидит у него на коленях, слегка согнувшись, словно маленькая креветка. Рукой она вцепилась в правую руку генерала, в то время как его левая рука легла ей на спину, уверенно придерживая.

Чэн Юй вспыхнула еще до того, как прочувствовала всю неловкость момента. Покраснела безотчетно, бессознательно, что придало ее лицу слегка растерянное выражение. В непроглядной тьме глаз читалось смятение. Лицо, красивое, словно розы, заливал стыдливый, но невинный румянец.

Даже оказавшись у Лянь Суна на коленях, Чэн Юй, однако, не забыла ответить на вопрос:

– Умею. Я очень хорошо вышиваю.

И до чего же мягко она это выговаривала, до чего осязаемым казался ее голос – будто можно чуть сжать его, словно влажную ткань, и потекут по рукам капли, просачиваясь под кожу и обволакивая душу.

Очевидно, княжну саму поразило ее внезапное смущение. Она кашлянула, несколько неловко и недоуменно.

– Третий братец Лянь, отпусти меня, – тихо попросила Чэн Юй.

Но он не отпустил. Поймал ее взглядом янтарных глаз, подобно тому, как свирепый тигр ловит прекрасного пятнистого оленя. Девушка испугалась, сама не зная чего, суматошно рванулась, пытаясь встать. Третий принц вдруг сжал правой рукой ее талию.

Чэн Юй была крайне озадачена, в ее глазах отразилось потрясение, она не понимала, зачем он это сделал? Однако пока княжна боролась, кое-что изменилось: она выпрямилась в пояснице и теперь смотрела на мужчину не снизу вверх, а прямо в глаза, оказавшись с ним лицом к лицу, и эта едва заметная перемена вернула ей присутствие духа. Чэн Юй перестала ощущать себя пойманным оленем.

Наконец она осмелилась встретиться с Лянь Суном взглядом. Затем поняла: лицо братца Ляня все так же хранило неизменное бесстрастное выражение. Лишь когда княжна взглянула на него, на нем мелькнула быстрая улыбка. Теплое дыхание опалило Чэн Юй ухо:

– Раз ты так чудесно вышиваешь, вышей мне мешочек для благовоний.

– Но... – Неловкость была так велика, что Чэн Юй не могла ясно мыслить, действуя скорее по наитию. Все так же мягко, но с намеком на недовольство пробормотала: – Не издевайся надо мной, я ничего не понимаю. – Она легонько толкнула третьего принца, отчего он, разумеется, даже не пошатнулся, и тихонько, но серьезно попыталась объяснить: – Братьям преподносят обувь и головной убор, мешочки для благовоний же дарят лишь возлюбленным. Тебе, братец, я хочу подарить обувь.

В его удивительных глазах феникса по-прежнему сияла улыбка, а правая рука все так же лежала у Чэн Юй на талии. Подражая княжне, он негромко протянул:

– Но я хочу мешочек для благовоний.

Его прохладный голос зазвучал глуше, словно зажурчал скрытый в лунной ночи ручей, что лишь смутно угадывается по загадочному плеску где-то вдали. Сердце Чэн Юй сжималось от чего-то необъяснимого, непостижимого, сокрытого в глубине.

Этот голос завораживал.

Девушка не ведала, что ей делать, только снова легонько толкнула Лянь Суна.

– Братец, прояви благоразумие.

Он перехватил ее руку. Чэн Юй задрожала, но не успела понять, что должна с этим сделать, как мужчина уже ее отпустил.

– У меня дела. – Третий принц улыбнулся и, усадив княжну на скамью рядом, помог ей расправить мятые рукава. – Сама прогуляйся по лавкам.

Затем он поднял фигурку из теста, которую Чэн Юй обронила в суматохе, и протянул законной владелице, как будто ничего не произошло.

Чэн Юй словно во сне покинула винный дом и очнулась, лишь когда возвратилась в чайную. С ясностью сознания пришли и сомнения. Если так подумать, третий братец Лянь ей брат. Он помог ей, и она случайно оказалась в его объятьях. Это определенно случайность. Почему же она покраснела?

Княжна хмурилась, задавая себе этот вопрос вновь и вновь до тех пор, пока в чайную вдруг не повалил народ и хозяин не намекнул, что она мешает ему заниматься делом. Только тогда Чэн Юй пришла к, казалось бы, правдоподобному выводу. Возможно, когда она скрючилась у третьего братца в объятьях, подсознательно это движение показалось ей более подобающим маленькому ребенку, вот она и смутилась.

Хотя оправдание и вышло странноватым, Чэн Юй оно вполне устроило, и она облегченно выдохнула. Воистину невежественная девушка, ничего не смыслящая в любовных делах.

Внезапно нарисовавшимся у Лянь Суна «делом», разумеется, был наставник государства. После ухода Чэн Юй его высочество в ожидании Су Цзи прислонился к окну, вновь став прежним холодно-вежливым отрешенным третьим принцем, который в одиночку пил чай и любовался цветами, украв у этой непостоянной жизни полденечка отдыха. И только взгляд его то и дело будто бы случайно устремлялся к чайной на другой стороне улицы, ровно до тех пор, пока напротив Лянь Суна не сел наставник государства и его высочеству не пришлось сосредоточиться.

Наставник государства Су Цзи получил этот почетный титул при предыдущем императоре. Сорок лет назад наставник самого Су Цзи уговорил того спуститься с гор, чтобы послужить властвующему на тот момент государю. Тогда оба были еще совсем юны. Теперь же сосны на могиле предыдущего владыки вымахали в добрых три чжана, но наставник государства, которому полагалось давно превратиться в дряхлого старика, выглядел по-прежнему молодо, что равно ввергало в благоговейный трепет как служащих при дворе воинственных генералов, так и ученых мужей.

Да и невозможно было смотреть на его лицо без трепета.

В год, когда наставник забрал Су Цзи в горы постигать основы пути и совершенствования, случилась большая засуха, а за ней последовал неурожай. Тогда нынешний наставник государства пошел в учение только ради тепленькой кроватки и сытной пищи. Ему и в голову не приходила мысль о каком-то там вознесении в необозримо далеком будущем. Однако он родился с необыкновенно хорошими задатками, и его постижение дао проходило совершенно спокойно и благополучно – было бы хоть какое-то желание, чтобы оно вообще проходило. На следующий год урожай выдался славным, и Су Цзи захотел вернуться в родной город, чтобы открыть лавку сладостей, но сколько бы он ни молил наставника, тот не соглашался.

Дошло до того, что нытье Су Цзи учителю попросту осточертело и он походя забросил его ко двору отца нынешнего императора – служить при нем наставником государства.

А предыдущий император был человеком непонятным. Хотя в его времена двор не испытывал недостатка в просвещенных ученых и отважных генералах, их владыка умудрился всех этих просвещенных и отважных пристроить в собственный гарем. Если хочешь с таким-то императором поддерживать порядок в стране, только и остается, что уповать на учения о таинственном. А единственным представителем этого самого учения при дворе был наставник государства.

Так что хлопот у него был, что называется, полон рот. Хотели от него многого, давили на него еще больше. Не без причин говорили, что нрав у Су Цзи преотвратный. Только после смерти предыдущего императора наставник государства несколько смягчился.

С восшествием Чэн Юня на трон для Великой Си наступили новые времена. Молодой император оказался здравомыслящим и деятельным и имел все шансы вылечить застаревший недуг государственного устройства. Нравы при дворе становились все строже, пока однажды тот не очистился настолько, что теперь наставник государства мог преспокойненько жить в уединении, почитывая древние книги да изучая различные сласти, то есть попросту убивая время в ожидании окончания правления Чэн Юня. А если и после этого ему все еще не представится случай вознестись, он всегда мог вернуться в родной город и открыть лавку сладостей...

Нынешний император был внимателен. Он хорошо знал увлечения наставника государства и, хотя не мог помочь тому с открытием лавки, время от времени награждал того редкими древними книгами. Недавно в столицу прибыл князь Личуаня с докладом и привез с собой множество сокровищ Южной Жань, среди которых имелись и книги. Император выбрал оттуда парочку и пожаловал их наставнику государства.

С одной из этих книг наставник императора и пришел за советом к третьему принцу.

Су Цзи развернул ее перед его высочеством и, постучав костяшками пальцев по одному месту в записях, пояснил:

– Вот здесь.

Записи были сделаны на языке Южной Жань. Су Цзи зашевелил губами, переводя:

– «...предок людей Абуто привел свой народ в этот мир. Только явились они сюда – увидели одно бескрайнее пространство: не сменялись в нем четыре времени года, не росли пять зерновых^[81], не было в нем жизни. Возопили люди: „Умрем мы в сих местах!” Залились они слезами, горевали они безутешно. Вдруг явилась им богиня из света. В алых одеждах была она, а на ногах золотой был повязан колокольчик. Прекрасная, как солнца рассветного алые на облаках отсветы, наружностью ослепительная, что холодная луна. Абуто почтительно нарек ее богиней-предком Наланьдо. Склонился весь люд перед ней...»

Пропустив несколько строк, Су Цзи продолжил:

– «...В день жертвоприношения Наланьдо раскроила ветра и дожди на защитное знамя, из белых облаков связала мост на небеса. Всколыхнулось ветер-знамя, поднялся небесный мост, а на том мосту вдруг гребнями встали тысячи клинков. Бог-предок Наланьдо завязала черные волосы в узел и ступила в алых одеждах босоногая на мост, лезвиями ощерившийся. Шаг – зазвенели золотые колокольчики, шаг – родились красные лотосы, шаг – и прояснилась туманность первотворения. На сотню ли протянулся небесный мост, расцвело красных лотосов десятки тысяч. А как достигла Наланьдо другого конца моста, обратилась светом, заполонившим небо, – словно феникс сложил крылья, осияв весь мир. Туман вдруг разошелся, появились времена года, родились травы и деревья, защебетали птицы да забегали дикие звери, точно как было на восьми пустошах. Возрыдали люди – возрыдали, ибо богиня-предок их Наланьдо принесла себя в жертву. Мучимый великой скорбью, предок людей Абуто три месяца искал тело богини-предка и нашел семя красного лотоса».

Дочитав до этого места, наставник государства замолчал и уже было открыл рот, чтобы задать интересующий его вопрос, как заметил, что третий принц сам перелистнул книжную страницу, желая увидеть продолжение. Однако следующая страница оказалась пустой. Генерал вновь перевернул страницу и действительно увидел там несколько слов, однако они касались уже другой истории. Нахмурившись, Лянь Сун посмотрел на Су Цзи:

– Ты хотел спросить у меня, кто такая описанная здесь Наланьдо, верно?

– Именно.

– Думаю, с языка Южной Жань Наланьдо, – третий принц сделал паузу, – можно перевести как Цзу Ти.

На самом деле, то, что Су Цзи прочел, потрясло Лянь Суна. Во всех восьми пустошах не было столь полных записей о Цзу Ти, возможно, даже сам Дун Хуа удивился бы, покажи он ему эту книгу. Однако на Су Цзи, давно изучившего книгу в свое удовольствие вдоль и поперек и теперь прочитавшего ее разок третьему принцу, два слога «Цзу Ти» не произвели никакого впечатления. Напротив, он даже слегка растерялся.

Лянь Сун посмотрел на недоумевающего наставника государства и сказал:

– Похоже, ты никогда не встречал имени Цзу Ти. – Его высочество помолчал. – Должно быть, и о Наланьдо ты прежде не слышал.

Су Цзи глубоко задумался.

– И впрямь никогда, – с недоумением осознал наставник государства. – Но согласно описанному в этой книге, некий владыка по имени Абуто откуда-то привел людей в этот мир. Однако тогда здесь царило крайнее запустение, и только после того, как Наланьдо принесла себя в жертву, у мира появилась способность к преображению и созиданию: начали сменяться времена года, взросли пять зерновых, что позволило людям жить здесь и благоденствовать. Получается, Наланьдо – это Богиня-Мать смертных. Однако хотя у каждого клана имеются свои легенды о возникновении неба и появлении людей, я никогда не слышал ничего подобного. На Срединной равнине общепринятой легендой считается та, в которой Паньгу отделил небо от земли, а Фуси и Нюйва, брат с сестрой, соединились и дали жизнь смертным. Именно эти два бога ради людей умиротворили ветра, привели в повиновение дождь и наделили землю плодородием.

Третий принц немного помолчал.

– Насколько мне известно, Фуси и Нюйва никогда не давали жизнь смертным, но вот Наланьдо, о которой упоминают в записях Южной Жань... – Лянь Сун поправился: – ...Но вот богиня Цзу Ти – это досточтимая богиня нашего Небесного клана. Она действительно Богиня-Мать вашего людского рода.

На лице Су Цзи отразилось потрясение.

Его высочество взял книгу с записями и снова пролистал пару страниц.

– Кажется, эта книга вовсе не первоисточник. Тушь свежая, да и бумага отнюдь не старая. Похоже на копию. – Лянь Сун постучал пальцем по пустому листу и спросил: – Переписчик пропустил эту страницу? Могу ли я увидеть первоисточник?

Некогда Су Цзи служил предыдущему императору на протяжении всей эпохи его правления. Тот государь, как говорится, понятия не имел о туши^[82], зато обожал задать десять тысяч вопросов. Он мучил Су Цзи больше тридцати лет, и в конце концов у того выработалась привычка: услышав один вопрос, непременно прояснять все связанные с ним вопросы, что называется, до восемнадцатого колена.

Поэтому едва у третьего принца появился вопрос, как Су Цзи тут же посвятил его во все подробности:

– Вы совершенно правы, ваше высочество, это копия, однако император изначально даровал мне только ее.

Молодой мужчина не успел задать новый вопрос, как достопочтенный наставник государства добавил:

– Предыдущий князь Личуаня желал покорить Южную Жань, что вплотную примыкала к Личуаню. Однако говорят, что племя Южной Жань было самым загадочным из всех юго-западных инородцев. Они превосходно владели техникой ядов гу^[83] и техникой исчисления судьбы^[84]. Жили они на земле, полной гор и озер, таинственной и непредсказуемой. Говорят, личуаньский княжич сего поколения разузнал, что в древнем захоронении Южной Жань хранятся описания ее гор и рек и многочисленные записи о необычайных техниках ее жителей. Поэтому он, желая познать противника и тем самым обеспечить себе несомненную победу, послал людей в то древнее захоронение, дабы они переписали наиболее важные книги.

Наставник государства указал длинным и тонким пальцем на записи в лежащей на столе книге:

– Должно быть, эта книга – одна из переписанных тогда. Однако говорят, будто на первоисточник было наложено тайное заклятье. Стоило ветру коснуться полотна, как оно обратилось в пыль. Так что первоисточник утрачен, во всем мире осталась только эта копия.

Взгляд третьего принца ненадолго остановился на пустом листе. Его высочество уточнил:

– Значит, единственный способ узнать, что было написано на этой странице, – спросить того, кто переписывал книгу?

Су Цзи кивнул.

– Князь Личуаня правит железной рукой. Хотя узнать у его слуг имя переписчика невозможно, чем дольше я смотрю на эти письмена, тем больше они кажутся мне знакомыми. Думается мне, их переписала одна известная мне юная княжна. Эта девушка исключительно умна и владеет множеством языков. Однажды она переписала буддийское писание на тринадцать языков, чтобы испросить благословения богов для великой вдовствующей императрицы. Среди тех тринадцати языков был и язык Южной Жань. Более того, юная княжна бывала в Личуане.

Лянь Сун безразлично постучал пальцем по предложению «Мучимый великой скорбью, предок людей Абуто три месяца искал тело богини-предка и нашел семя красного лотоса» и спокойно произнес:

– Так спроси у этой княжны, что еще она увидела тогда, после слов «семя красного лотоса», и забыла переписать.

До этого без запинки отвечающий на любой вопрос Су Цзи вдруг замялся и неловко кашлянул.

– Тут такое дело...

Третий принц поднял брови.

Наставник государства снова кашлянул.

– Такое дело... Ваше высочество, вам лучше никому не говорить, что это вы хотите узнать об этом. Если слухи дойдут до ушей юной княжны, возможно, она откажется отвечать, даже если вопрос задам я.

Третий принц нахмурился.

– Так, значит, княжна строптивого нрава.

– Нет, – возразил Су Цзи, – княжна очень добра, но вот к вашему высочеству может...

Лянь Сун несколько удивился.

– Я лишь сановник внешнего двора, какую обиду могла затаить на меня княжна, которую воспитывали в глубинах двора внутреннего?

Наставник государства на миг замолчал.

– Вы отменили вашу с ней помолвку, ваше высочество.

Генерал было вскинулся:

– Я...

А после вспомнил, что подобное действительно имело место. Когда он только вернулся ко двору, великая вдовствующая императрица даровала ему брак, но он отказался, ибо о каком браке могла идти речь между небесным богом и простой смертной? Отказался и забыл.

Третий принц поморщился и после долгого молчания все же поправил:

– Не отменил, а отказался.

Су Цзи вздохнул и честно заметил:

– Для девушки нет большой разницы.

Глава 9

Угодья Извилистых потоков на западной окраине столицы располагались у подножия горы Цзинмин. Они состояли из двух огромных садов и шестнадцати внутренних дворов. В обоих садах, восточном и западном, высились искусственные горы, выполненные из причудливых камней, благоухали океаны цветов, составляя изумительную и чарующую картину. Шестнадцать дворов украшали беседки, залы и террасы, величавые, словно взлет дракона да танец феникса. Имелись и небольшие сокровенные места, построенные с изящной простотой древности. Самым чудесным считался последний двор, примыкающий к огромному водоему, соединенному с горными водами, устремляющимися вниз, пересекающими все шестнадцать дворов и обвивающими сады извилистыми потоками. Что ни говори, дивный, словно полет дракона и движение змеи, пейзаж отвечал самым взыскательным вкусам.

Даже столичный императорский дворец не выдерживал никакого сравнения с таким совершенством. Сразу видно: творение деда предыдущего императора. Поскольку тот никогда не отличался расточительностью потомка, с легкостью спускавшего семейное состояние, оставалось только догадываться, чего ему стоило набраться решимости для возведения такого загородного дворца.

Устроившись в угодьях Извилистых потоков, Чэн Юй уже полмесяца заботилась о бабушке – великой вдовствующей императрице.

Великая вдовствующая императрица была уже стара, не любила двигаться и не сильно жаловала толпы, поэтому все эти пятнадцать дней они с внучкой провели в тишине и покое двора Сосен и журавлей^[85], читая, переписывая и обсуждая буддийские писания. Таким образом Чэн Юй благополучно пропустила большое застолье, на котором собрались многие приближенные императора; гулянье в саду, куда повел своих драгоценных чиновников император; а также представления самого разного рода, которые государь с легкой душой смотрел опять же в окружении своих верных подданных... В общем, все развлечения, которые Чэн Юй очень и очень любила.

Кроме того, великая вдовствующая императрица была ярой приверженкой буддизма, поэтому во дворе Сосен и журавлей подавали только постные блюда, что тоже нагоняло на Чэн Юй тоску. К счастью, старшая дочь главной жены генерала Чунъу-хоу и по совместительству ее близкая подруга Ци Инъэр тоже приехала с бабушкой в угодья Извилистых потоков и каждый день протягивала княжне лапку помощи – куриную или утиную.

На шестнадцатый день Чэн Юй наконец вырвалась на волю. Император лично явился к великой вдовствующей императрице и поведал ей, что к ним прибыл наследный принц Уносу с младшим братом и несколькими посланницами. На пиру он похвастался, что его посланницы великолепно играют в цзицзюй^[86], и предложил им устроить состязание. Император согласился. Через несколько дней между Великой Си и Уносу состоится большое соревнование по цзицзюю. Хотя четырех девушек от Великой Си евнух Шэнь уже выбрал, император хотел бы иметь запасного игрока на случай непредвиденных обстоятельств. Поэтому он пришел просить великую вдовствующую императрицу отпустить княжну Хунъюй, которая неплохо играет в цзицзюй.

Великая вдовствующая императрица дозволила.

Покидая двор Сосен и журавлей вместе с императором, Чэн Юй про себя чуть ли не прыгала от радости, потому и болтала необычайно много.

Например, император поинтересовался:

– Знаешь, почему я нарочно попросил великую вдовствующую императрицу позволить тебе выступить запасным игроком на состязании с Уносу?

Обычно княжна в такие моменты бубнила как мантру «Ваша смиренная сестра глупа и бездарна, она ничего не знает» и уступала сцену императору. В конце концов, их повелитель всегда прав, а собственное мнение во дворце полагалось за лучшее придушить.

Но сегодня она очень оживленно воскликнула:

– Помилуйте вашу смиренную сестру, император-брат! – Она сияла от радости. – Она знает, что вы не считаете, будто она гениально играет в цзицзюй, и не особо хотите, чтобы она выступила запасным игроком с нашей стороны. Вы просто вспомнили, что ваша бедная сестра уже пятнадцатый день бубнит с бабушкой сутры и очень страдает, поэтому и выдумали причину, чтобы ее вызволить. Ваша сестра и подданная очень тронута!

Император поднял брови:

– Тогда ты знаешь, почему я пришел к тебе на выручку?

Улыбка Чэн Юй осветила весь мир, когда она от чистого сердца заявила:

– Потому что ваша сестренка смышленая и понимающая!

Правитель аж поперхнулся от такого заявления.

– Это ты-то... смышленая и понимающая? Что за чушь!

Княжна мгновенно утихла.

– Ваша сестрица ошиблась.

Император Чэн Юнь взглянул на нее и не смог рассердиться по-настоящему. Он кашлянул и перешел к делу:

– Раз уж я тебя выручил, окажи мне услугу. Когда увидишь великого генерала, не упрямствуй и не усложняй мне жизнь. Я буду очень рад, если ты сможешь проявить благоразумие.

Девушка совершенно не поняла, с чего бы император вдруг заговорил о великом генерале, но по виду брата осознала, что ей стоит придержать мнение при себе, и покорно склонила голову:

– Хорошо, император-брат.

Чэн Юнь тяжело вздохнул.

– Я знаю, что тебя несправедливо обидели, но великий генерал – опора нашей страны. «Покуда не побеждена Северная Вэй, не смею создавать семью» – эта клятва дана не для того, чтобы тебя оскорбить. Это великое решение генерала. Даже меня оно тронуло. Должна уважать его и ты.

«Покуда не побеждена Северная Вэй, не смею создавать семью». Какие знакомые слова.

Чэн Юй с сомнением покопалась в памяти. Наконец ее озарило. Княжна вспомнила эту старую историю: когда она только прибыла в столицу, какой-то генерал отменил с ней помолвку.

Когда матушка Чэн Юй, супруга князя Цзинъаня, скончалась, старый даос, который помогал с проведением поминальных обрядов, заглянул в судьбу юной княжны. Он сказал, что в этой жизни ее ждет три суровых испытания: болезнь, бедствие и любовь. Едва девочка сумеет превозмочь болезнь, ее постигнет бедствие, переживет его – на нее обрушится любовь. Одно испытание последует за другим, и стоит ей потерпеть неудачу хоть в одном, это поставит ее жизнь под угрозу. Только пройдя все три испытания, она сможет жить в спокойствии и благополучии. Из всех бед, что уготовила ей судьба, старый даос особенно упомянул испытание любовью. Он сказал: княжне придется выйти замуж в далекие края, дабы связать две страны узами брака. Как только это свершится, княжна умрет.

Так что Чэн Юй не слишком волновалась о своем замужестве. Ей подошел бы любой муж, лишь бы он не был иноземцем. Поэтому когда княжна только услышала, что великая вдовствующая императрица дарует ей брак, она на мгновение подумала, что предначертание помиловало ее. Позже девушка узнала, что тот генерал отказался от брака. Ли Сян метала громы и молнии, однако сама княжна ничего не сказала, а лишь подумала: что ж, воля Неба подобна клинку. От судьбы не убежишь.

В то время разрыв помолвки не играл для нее сколь-нибудь значимую роль, поэтому Чэн Юй не приняла его близко к сердцу. Прошло два месяца, и она вовсе об этом позабыла. Теперь, когда о том деле ей напомнил сам император, она поняла, что, по правде говоря, событие было все же немаловажное...

Затем Чэн Юй сообразила, что император думает, будто она затаила обиду на того отвергшего ее генерала. Очевидно, тот генерал тоже сопровождал Чэн Юня в поездке. Их повелитель беспокоился, как бы княжна не выкинула чего-то вопиющего, не опозорила властвующую семью и не поставила самого государя в неловкое положение, поэтому и решил предостеречь сестру заранее.

И все же он чувствовал перед ней вину, поэтому и предостерегал ее со всей возможной искренностью.

Это...

Это было восхитительно!

Девушка мгновенно вошла в роль и горестно запричитала, утирая наполнившиеся слезами глаза:

– Мне... Отвергнутой княжне... так... так грустно... так печально живется... Но вы, властвующий брат, велите вашей смиренной сестре... знать свое место... – Чэн Юй всхлипнула и чуть не задохнулась от слез. – ...Вашей смиренной сестре... остается лишь подчиниться... – У княжны снова перехватило дыхание. – ...Слышала, несколько дней назад, когда император-брат угощал на пиру сановников, вы пригласили театральную труппу, и пела она так славно... Говорят, послушаешь их, и рассеется тоска... Возможно, эти представления смогут немного умерить и мое горе...

Император Чэн Юнь всегда боялся сестер как огня, а сестры, которые еще и лили перед ним слезы, вызывали в нем почти что ужас. Стоило государю уловить в голосе Чэн Юй подозрительные всхлипы, как у него немедленно дернулся глаз. Он понял, что пора уходить, и быстро пообещал:

– Раз так, пусть выступят для тебя пару раз.

Княжна вытерла глаза, однако заступила императору дорогу, продолжая задыхаться от слез:

– Ваша смиренная сестра еще не договорила, – жалобно протянула она, не забывая всхлипывать. – Ваша сестра и подданная все думает, что в это время года представления лучше всего смотреть вприкуску с дынями, которые присылают ко двору с юга... У них такая тонкая кожура и сочная мякоть, а до чего они сладкие... Даже не знаю, прислали ли их на этот раз...

У императора волосы зашевелились на голове, когда сестра перегородила ему путь. Он торопливо сказал:

– Только этим утром прислали, как вернусь, велю отнести тебе две штуки.

Чэн Юй снова вытерла глаза и растопырила все пальцы свободной руки:

– Пять.

Император ни мгновения не желал здесь более оставаться, поэтому мгновенно согласился:

– Хорошо, пять.

Чэн Юй выпустили со двора Сосен и журавлей, она ела дыни, подаренные императором, и наслаждалась представлениями, которые ее властвующий брат повелел давать три раза в день нарочно для нее. Жизнь текла прекрасно и безоблачно. Пресытившись представлениями, она вспомнила, что ей еще предстоит исполнять роль запасного игрока на состязании по цзицзюю против сборной Уносу.

В цзицзюй играли верхом на лошадях.

Девушка с детства играла и в цуцзюй, и в цзицзюй. В саду за пагодой Десяти цветов Чжу Цзинь обустроил ей поле для игры в цзицзюй, по которому княжна нередко носилась на лошади во весь опор. Уже в четырнадцать лет Чэн Юй умела на полном скаку исполнять различные трюки с забиванием деревянного мяча в ворота. Для женщин она играла в цзицзюй попросту блестяще. Но поскольку она никогда не играла в цзицзюй во дворце, император не знал о ее мастерстве.

Евнух Шэнь потратил немало усилий, собрав команду из шести человек, в которую помимо Чэн Юй и молодой госпожи Ци вошли также еще одна знатная дева и три придворные чиновницы.

Поскольку приближались крупные состязания, последние несколько дней все вплотную взялись за тренировки. Чэн Юй, однако, разве что называлась членом команды, вряд ли бы княжне пришлось выйти в игру, поэтому и возможность поупражняться на поле ей не выдавалась. Чэн Юй и сама считала, что лучше ей понаблюдать со стороны. Судя по навыкам остальных девушек, если бы княжна ни с того ни с сего вышла на поле, разве что молодая госпожа Ци смогла бы перед ней устоять. Скорее всего, остальные четыре участницы утратили бы уверенность, а это вряд ли пошло бы на пользу команде...

Госпожа Ци тоже играла намного лучше остальных участниц и из того же чувства ответственности редко приходила тренироваться на поле. Она либо опаздывала, либо рано уходила, упражняясь только для виду. Большую часть времени Ци Инъэр проводила, посапывая у Чэн Юй под боком с потрепанной книгой на лице. Княжна не обращала на нее внимания, и евнуху Шэню тоже было неудобно вмешиваться. Он не мог не вздохнуть: как тяжела жизнь!

Так они и провели несколько дней. На следующий были назначены состязания.

В последней четверти часа Козы император со множеством чиновником лично явился ко дворцу Яркой луны, перед которым располагалось поле для цзицзюя, что открывалось только во время крупных соревнований. Смотровые террасы были забиты до отказа.

Третий принц сидел рядом с наставником государства.

Несколько дней назад Лянь Сун по приказу императора отправился в пригородный гарнизон тренировать войска и приехал в угодья Извилистых потоков лишь накануне вечером. Потому многие посланницы со стороны Уносу и дочери знатных семейств Великой Си, приглашенные бабушкой и матерью ныне властвующего императора, в большинстве своем его не узнали. Однако такой изысканный и необычайно привлекательный молодой господин, к тому же сидящий по правую сторону от наставника государства, что свидетельствовало о его высоком статусе, не мог не вызвать восхищения и любопытства.

Принцесса Яньлань, наблюдавшая за Лянь Суном издалека, заметила, что тот вовсе не смотрел на игровое поле. Он чуть склонил голову, слушая наставника государства, однако сам не говорил, лишь небрежно постукивал складным веером по подлокотнику стула.

Сердце принцессы дрогнуло. В своих смутных снах о Девяти небесных сферах именно таким она иногда и видела Лянь Суна. На Небесах часто проходят различные застолья, и третий принц на них никогда не ставит себя выше других. Разумеется, он присутствует на важных торжествах, но всегда держит себя ровно так, как сейчас: не слишком обращает внимание на происходящее и чаще всего со стороны кажется безразличным и скучающим.

Неважно, когда и где, третий принц всегда остается третьим принцем. Яньлань подумалось, что его высочество трудно понять и еще труднее освободиться от его притяжения.

Кто-то коснулся ее руки. Яньлань повернула голову и увидела сидящую рядом семнадцатую принцессу. Та, прикрыв рот шелковым платком, наклонилась к ней со словами:

– Давно я не видела великого генерала, его манеры все так же безупречны. – Не дожидаясь ответа Яньлань, семнадцатая принцесса загадочно добавила: – Мы только что болтали с восемнадцатой сестрицей и ненароком вспомнили, что великий генерал – это твой, сестрица, двоюродный брат. Так что ты наверняка знаешь о том, что императрица-бабушка намеревалась поженить княжну Хунъюй с великим генералом, не так ли?

Яньлань промолчала.

Восемнадцатая принцесса потянула семнадцатую за рукав, но та будто не обратила внимания:

– Мы все сестры, в этом нет ничего такого. – И продолжила: – Так ты когда-нибудь слышала, чтобы генерал упоминал об этом?

Девятнадцатая принцесса чуток помедлила:

– Сестрица много знает, однако я никогда не слышала, чтобы брат говорил о чем-то подобном.

Судя по всему, семнадцатая принцесса не сильно ей поверила. Она приподняла брови, так и вперившись в Яньлань взглядом, однако, поняв, что та не собирается больше ничего говорить, решила не допытываться. Вместо этого она заговорила о другом:

– Значит, великий генерал защищает репутацию княжны Хунъюй, все же он человек чести. Если бы императрица-бабушка не благоволила так княжне, разумеется, помолвка не превратилась бы в подобную нелепость. Брак – важное дело, несомненно, великий генерал не может взять в жены невежественную девчонку, которая только и знает, что веселиться да безобразничать целыми днями, а это значит...

Семнадцатая принцесса прикрыла рот и хихикнула.

Восемнадцатая принцесса пугливо посмотрела на Яньлань, затем на семнадцатую принцессу, губы ее побледнели от волнения. Она принялась уговаривать сестру:

– Семнадцатая сестрица, не говори глупостей! Сама императрица-бабушка даровала брак великому генералу. После принцессы княжна – самый почетный титул. Поскольку великий генерал – высокопоставленный чиновник, он не может жениться на принцессе. Разумеется, княжна Хунъюй в таком случае лучший выбор. Дело вовсе не в том, что императрица-бабушка ей благоволит...

Семнадцатая принцесса что-то ей ответила, но Яньлань это уже не волновало. Она перевела взгляд на поле. Хотя ее лицо казалось спокойным, как водная гладь, на сердце потяжелело. Яньлань действительно слышала и о том, что великая вдовствующая императрица устроила брак третьего принца с Хунъюй, и о том, что тот отказался подчиниться ее указу.

Яньлань знала, кто такая Хунъюй – осиротевшая дочь князя Цзинъаня. Поскольку великая вдовствующая императрица любила князя, его дочери тоже досталась частичка ее благосклонности. Пускай княжне едва исполнилось шестнадцать лет, она обладала превосходной наружностью и красотой могла, как говорится, разрушать города. Кроме того, нрава она была бойкого и веселого, отчего император очень ее любил. Однако сама принцесса почти никогда с Хунъюй не разговаривала.

Когда Яньлань впервые услышала, что великая вдовствующая императрица даровала генералу брак, она действительно изумилась, но ни на миг не усомнилась, что третий принц обязательно откажется.

Все бессмертные девы Девяти небесных сфер бесподобно красивы, но даже они не тронули сердце его высочества, что уж говорить о княжне Хунъюй. Однако дарованный императрицей-бабушкой брак заставил Яньлань всерьез задуматься о том, что третий принц может однажды жениться.

Она еще много раз возвращалась к этой мысли, и каждый раз у нее сжималось сердце. Как и сказала семнадцатая принцесса, по обычаям двора муж принцессы не мог занимать высокую должность, поэтому великая вдовствующая императрица никогда бы не предложила Лянь Суну жениться на принцессе. По правде говоря, у них с третьим принцем не было ни единого шанса быть вместе.

И если в этой жизни Яньлань заслужила хоть крупицу счастья, возможно, этой крупицей стало бы знание, что ни у кого нет шанса быть вместе с его высочеством.

Поскольку они жили в мире смертных, они видели только смертных. Едва ли в этом мире нашлась бы девушка, которая увлекла бы третьего принца настолько, чтобы тот охотно совершил тяжкое преступление: нарушил запреты Небесного дворца, женившись на ней.

На днях Яньлань вспомнила немало событий прошлого, и чем больше она вспоминала, тем яснее ей становилось: хотя третий принц мог показаться мужчиной великих страстей и этим страстям легко предающимся, на самом деле не существовало мужчины бесчувственнее его.

Но это... это было прекрасно.

В конце концов, прежде чем вовсе разучиться любить, третий принц относился к Чан И по-особенному.

А Чан И... была все равно что прошлым воплощением Яньлань.

Принцесса не удержалась и вновь взглянула на него наискосок через поле.

На третьего принца вообще многие сегодня смотрели. Но он не смотрел ни на кого.

Этого было достаточно.

Лянь Сун прибыл в угодья вовсе не для того, чтобы поглазеть на состязание по цзицзюю, а ради важного дела.

В эти дни единственным делом, достойным его внимания, был поиск Цзу Ти. И значимой зацепкой, что могла привести его к богине, были упомянутые в исторических записях Южной Жань семена красного лотоса.

О местонахождении которых могла знать княжна Хунъюй.

Изначально задача поговорить с княжной легла на плечи наставника государства, однако деву с первого дня пребывания в угодьях Извилистых потоков заперли во дворе Сосен и журавлей, где властвовала великая вдовствующая императрица. Следует помнить, что та была истовой буддисткой, в то время как наставник государства – даосом. Оба учения имели разногласия, поэтому и великая вдовствующая императрица с Су Цзи таили застарелую обиду друг на друга. Проще говоря, наставник государства не мог даже войти во двор Сосен и журавлей, не говоря уж о том, чтобы встретиться с княжной.

Видя, что Су Цзи вряд ли добьется успеха, освободившийся третий принц взял дело в свои руки, пощадив наставника государства. Поскольку говорили, что в этот день княжна Хунъюй сразится на поле, представляя Великую Си, Лянь Сун нарочно прибыл на состязание, дабы ее дождаться.

Но когда прозвучал золотой гонг и мяч ввели в игру, княжна так и не появилась на поле. Посланный разведчик вскоре вернулся и что-то прошептал наставнику государства на ухо.

Тот пересказал третьему принцу содержание донесения:

– Выходит так, что зря мы сегодня с вами приехали. – Су Цзи насупил брови. – Говорят, юная княжна навлекла беду на свою голову. Император запер ее в покоях для занятий, четыре слуги наблюдают за ней. Император велел княжне простоять на коленях три больших часа, прежде чем ее выпустят, так что она в любом случае не подоспеет к состязаниям.

Великий генерал всмотрелся на поле и ответил, даже не повернув головы:

– Что она такого натворила, раз император ее даже к состязаниям не выпустил?

Наставник государства ответил после долгого молчания:

– Говорят, вчера она после обеда пожарила птичек во дворе, что случайно увидел император.

– Что значит «пожарила птичек»? – Лянь Сун наконец повернулся к нему.

– Ровно то и значит – пожарила птичек. – Наставник государства живо изобразил руками порядок движений. – Разожгла огонь, ощипала птах, обмазала маслом, подсушила на огне, обмакнула в молотый тмин... вот так и пожарила.

Третий принц с некоторым недоумением произнес:

– Поступок, конечно, сумасбродный – как для княжны, но на великое бедствие не тянет. С чего бы императору ее наказывать?

Су Цзи снова молчал, кажется, целую вечность.

– Возможно, потому, что юная княжна зажарила пару любимых птиц императора, которых он всегда держал рядом и даже называл любимыми «супругами»...

Лянь Сун снова посмотрел на поле и после долгой паузы молвил:

– О...

Наставник государства прочувствованно заговорил:

– Слыхал, когда прибыл император, юная княжна уже нанизала его любимых «супруг» на прутья и зажарила до золотистой корочки, аж масло текло. Княжна с величайшим воодушевлением наказала своим спутникам: когда будут есть птичек попозже, нужно одну поперчить, а другую нет. Перец при этом надо просеять через сито, чтобы приправа легла равномерно.

Третий принц склонил голову.

– Какое внимание к деталям.

Су Цзи емко промолчал.

Затем он все же выдавил:

– Но для императора это было и правда жестоко. Говорят, он чуть с ума не сошел от ярости. Ткнул в княжну пальцем и закричал, мол, как она только посмела! Затем лично похоронил своих любимиц и наказал виновницу. Вот так все и было. – Наставник государства спросил у Лянь Суна: – Раз уж княжна не сможет прийти, вы уверены, что желаете и дальше тут оставаться?

Генерал подпер щеку рукой.

– Посидим.

Чэн Юй оказалась без вины виноватой. Юная княжна никак не ожидала, что пара пташек залетит к ней во двор. Она поджарила их без задней мысли, а оказалось, что в итоге поджарила «супруг» императора. К счастью, она с детства привыкла стоять на коленях, так что, простояв на оных все состязание у императора в покоях для занятий, она несильно пострадала – разве что колени немного болели.

Когда ее отпустили, состязание уже закончилось. Выбравшись кратчайшим путем, Чэн Юй издалека увидела, как император с придворными покидает смотровую террасу, и настороженно присела под большим деревом возле конюшни. Только когда почти все, за редким исключением, зрители ушли, она перелезла через ограду и проскользнула на поле.

Участники недавних состязаний все еще находились на поле и, похоже, о чем-то спорили. Молодая госпожа Ци, как и было оговорено, ждала Чэн Юй на краю поля, немного в стороне от толпы. Рядом с ней стоял гнедой, явно быстроногий конь.

Глаза Чэн Юй загорелись, и она поспешила к подруге. Когда она проходила мимо толпы из семи-восьми ссорящихся игроков, то невольно услышала обрывки спора между двумя командами. В основном дело было так: людям Уносу не понравилось сегодняшнее состязание. Они во всеуслышание заявляли, что, если бы вчера расстройство желудка не уложило их командира в постель, Великая Си никогда бы не одержала над ними верх.

Выходит, Великая Си победила. С одной стороны, Чэн Юй порадовалась за императора, с другой – сделала вывод, что на состязании, похоже, смотреть было не на что.

Шла третья четверть часа Петуха, солнце уже клонилось к закату. На смотровой террасе осталась всего пара человек. На поле же люди разделились на две части: на востоке оказались игроки Уносу и Великой Си, на западе – Чэн Юй, молодая госпожа Ци и ее верная служанка Сяо-Дао.

Обычно в сумерках всегда наступает затишье, однако на поле кипели страсти, главным образом потому, что игроки Уносу и Великой Си никак не могли угомониться. Они спорили, когда Чэн Юй с молодой госпожой Ци стояли плечом к плечу, любуясь лошадьми. Препирались, когда княжна с Ци Инъэр взобрались на коней и помчались по полю во весь опор. Все еще ругались, когда Чэн Юй с госпожой Ци наскакались вдоволь и увлеклись игрой, в которой требуется забить десять мячей подряд в ворота за четверть часа. И только когда подруги влегкую забили эти самые мячи в ворота, спорщики притихли. А когда юная княжна решила сыграть в «летающие медяки», Сяо-Дао с удивлением обнаружила, что на поле воцарилась гробовая тишина, а яростно спорившие мгновение назад игроки сгрудились вокруг нее и даже вылезли вперед.

Изначально Чэн Юй и Ци Инъэр, желая оставить спорщикам достаточно пространства, где они могли бы добросовестно ругаться друг с другом хоть до смерти, собирались развлечься на одной половине поля. Теперь же игроки, которые изначально стояли на восточной стороне поля, вдруг скучковались. Госпожа Ци, хоть и не поняла, что творится в голове у этих девушек, все же решила из лучших побуждений их предупредить:

– Иногда монеты, которые выбивает княжна, летят беспорядочно, и не понять, как далеко они залетят. Берегитесь, чтобы вас не задело.

Чэн Юй, однако, не заметила перестановок на поле. Она полностью сосредоточилась на том, чтобы слиться воедино со скакуном между своих ног, клюшкой в руках и пятью монетами, выстроенными слева от лошади.

Вот как выполнялся трюк с «летающими медяками»: сперва медяки выстраивались на игровом поле в башенку, затем всадник на лошади мчался мимо и ударял по ним клюшкой, каждый раз выбивая только одну монетку.

Говорят, в какой-то династии жил гениальный игрок в цзицзюй, который выстраивал на поле опасно шатающуюся башенку из более чем десяти медяков. Тот самородок проносился на лошади, и каждый замах клюшкой непременно выбивал монетку, при этом не потревожив остальные. Кроме того, выбитые медяки отлетали в одном и том же направлении – ровно на семь чжанов, ни больше, ни меньше.

Чэн Юй всегда восхищалась невероятными навыками того талантливого человека и тайно тренировалась много лет, но так и не достигла подобного уровня мастерства. Последний раз княжна играла в эту игру с Ци Инъэр перед поездкой в Личуань. Тогда она едва могла попытать счастье с пятью выстроенными в башенку медяками, и, хотя у нее получалось выбить по одной монете за раз, не рассыпая остальные, как и говорила госпожа Ци, выбитые медяки летели беспорядочно и на неопределенное расстояние. В этот день, когда перед дворцом Яркой луны открылось роскошное поле, на создание которого почтенный дедуля императора угрохал прорву денег, Чэн Юй была полна решимости все же ответить на вызов и выбить все пять медяков в одном направлении. Так что она полностью сосредоточилась на задаче.

Зоркая Сяо-Дао даже с восьми чжанов видела, как посерьезнела княжна. Поэтому служанка предусмотрительно отступила еще на несколько шагов назад и доброжелательно напомнила игрокам из Уносу:

– Когда наша княжна с силой бьет по монетам, они обычно отлетают на семь-восемь чжанов. – С дрожью в голосе она добавила: – И когда эта монета в вас попадает, это действительно больно, так что лучше отойдите подальше.

Прямо перед Сяо-Дао стояли нападающая и защитница команды Уносу. Низкорослая защитница отошла на два шага назад, остановившись рядом с Сяо-Дао и, казалось, хотела с ней заговорить, но поскольку до этого они добрых полдня собачились с игроками Великой Си, ей было неудобно как ни в чем не бывало завязывать беседу, поэтому лицо девушки приобрело слегка растерянное выражение. Сяо-Дао наконец обратила на нее внимание и спросила:

– У тебя живот болит?

Низкорослая защитница затрясла головой, как погремушкой:

– Нет-нет.

– М, – кивнула Сяо Дао.

Защитница из Уносу немного помялась, а после осторожно спросила у Сяо-Дао:

– Говорите, эта забава называется «летающие медяки». Выходит, смысл в том, чтобы промчаться мимо на лошади и ударить по башне из монет на земле? Это помогает тренировать меткость?

Сяо-Дао пристально следила за выражением лица Чэн Юй. Заметив, что оно становится все более и более сосредоточенным, опытная служанка отступила еще на два шага. Она не слишком прислушивалась к тому, что говорила эта иноземка, и потому уклончиво ответила:

– Да, чтобы попасть, нужно прицелиться.

Решив, что Сяо-Дао настроена довольно дружелюбно, низкорослая защитница обрела уверенность.

– Глава нашей команды тоже частенько так тренируется, – сказала она сдержанно, но не без некоторого самодовольства. – Однако эта башенка из монет все же великовата. Если ваша княжна хочет потренировать меткость, лучше взять что-нибудь поменьше. Например, наш глава тренируется с маленьким мячиком размером с виноградину. Говорят, у нашего главы отличное зрение, и в играх с мячом ему нет равных. Когда она скачет на лошади, каждый взмах клюшки...

Не успела она договорить, как земля у нее под ногами задрожала. Сяо-Дао дернула низкорослую защитницу на себя, и когда они восстановили равновесие, то увидели, как одетая в белое девушка уже проскакала часть пути до ворот и теперь ловко разворачивает голову лошади.

Сяо-Дао прикинула, что, развернувшись, Чэн Юй оказалась на одной линии с пятью медяками. Затем княжна вдруг подалась вперед, подняла клюшку и пустила лошадь галопом. Та понеслась вперед, как спущенная с тетивы стрела, со свистом рассекая воздух, и вмиг приблизилась к башенке из монет. Замах, удар – и одна монета вылетела, а мчащаяся лошадь, ни на мгновение не остановившись, устремилась к воротам. Обежав полукруг, она вновь поскакала к оставшимся четырем монетам.

Пять медных монет были выбиты одна за другой, подобно падающим звездам, пять раз пересекшим Небесные врата по одному и тому же пути.

Над огромным полем сгущались сумерки, под закатным небом слышался стук копыт. Поскольку Чэн Юй ни разу не остановила коня с самого начала скачки и до того, как выбила пять монет, для присутствующих все произошло в мгновение ока. Под грохот копыт и порывы разрушительного ветра зрители увидели только то, что несравненная красавица в белом пять раз взмахнула клюшкой, и то, куда в итоге упали выбитые медяки.

Если брать башенку из монет за начало отсчета, то все пять выбитых медяков пролетели семь чжанов на восток и упали, выстроившись в линию.

Зрители затихли.

Чэн Юй осадила коня прямо перед воротами. Полюбовавшись на выстроившиеся в линию монеты в нескольких чжанах от них, она по привычке потянула край верхнего одеяния, чтобы утереть пот с лица, но, вспомнив, что на ней надеты не мужские одежды для игры в цуцзюй, не мудрствуя вытерла пот рукавом. Казалось, княжна все еще переживала моменты тех выверенных до мелочей ударов, поэтому вовсе не обратила внимания на тишину, внезапно опустившуюся на поле. Только утерев пот со лба, она неторопливо направила лошадь к подруге, небрежно поигрывая клюшкой.

Лишь в этот миг Ци Инъэр отмерла и, хлопнув в ладоши, воскликнула:

– Красота!

Игроки Великой Си тоже пришли в себя, но, похоже, произошедшее потрясло их настолько, что они, затаив дыхание, во все глаза смотрели на Чэн Юй.

Сяо-Дао, в отличие от них, не раз видела, как Чэн Юй выполняет этот трюк, и прекрасно знала, что однажды княжна овладеет этим дивным навыком, поэтому, подобно госпоже, несмотря на потрясение, все же проявила некоторую выдержку и даже смогла невозмутимо переспросить у защитницы из Уносу, как бы продолжая прерванный разговор:

– Кстати, кажется, ты говорила что-то про вашего предводителя. Так что там с ним?

Низкорослая защитница, то краснея, то бледнея, молча посмотрела на Сяо-Дао. Как раз в этот миг стоявшая перед ними высокая нападающая с таким же попеременно краснеющим и бледнеющим лицом повернулась кругом и поспешила прочь. Защитница в два шага догнала ее и быстро зашагала рядом.

В эпоху правления Чэн Юня, хотя наставник государства и отдалился от мирского, император время от времени вызывал его для обсуждения дел. В тот день император пребывал в благом расположении духа и после игры в цзицзюй вновь позвал Су Цзи. Когда наставник государства вошел в покои для занятий, два евнуха как раз докладывали императору о княжне Хунъюй. Они сообщили, что та сбежала, едва отстояв положенное время. Последовав за ней, они обнаружили, что княжна ушла на игровое поле.

Император только кивнул, будто ожидая чего-то подобного, и ничего не сказал.

Узнав о передвижениях княжны, наставник государства решил ее перехватить, поэтому спустя время, необходимое для заваривания чая, поспешил обратно к смотровой террасе.

Шла последняя четверть часа Петуха, на западе облака уже окрасило багрянцем. Прибыв к террасе, наставник государства с удивлением обнаружил третьего принца на том же месте, где он его и оставил.

Игровое поле еще не закрыли, соревнования давно закончились. Лишь стайка девушек и несколько быстроногих коней оставались на северо-западном углу поля. Казалось, девушки о чем-то переговаривались.

Наставник государства сел рядом с генералом и, проследив за его взглядом, увидел всадницу в белом на гнедом скакуне.

Су Цзи с легким удивлением узнал княжну Хунъюй.

Хотя они и не виделись с ней несколько лет, лицо этой девушки было поистине невозможно забыть. В прошлом оно притягивало загадкой, как нераспустившийся бутон, – лишь намек на будущую красоту, теперь же, видно, этот цветок начал расцветать, и тонкий намек сменился полным невыразимых чувств обещанием. Княжна Хунъюй выросла и превратилась в молодую девушку.

Наставник государства ненадолго задумался:

– Ваше высочество, вы узнали княжну Хунъюй?

– Она должна надеть красное, – невпопад ответил ему третий принц.

Су Цзи заподозрил, что ослышался. Он на миг остолбенел.

– Что вы... сказали?

Однако пояснять Лянь Сун не собирался. Он только подпер щеку рукой, не сводя с поля нечитаемого взгляда. Его лицо не выдавало ни его отношения к происходящему на поле, ни даже к княжне Хунъюй, на которую он смотрел. Такого третьего принца не представлялось возможным понять, и оставалось лишь задаваться вопросом, о чем таком возвышенном он размышляет.

«В белом тоже хорошо, но лучше бы она надела ярко-красное», – вот о чем размышлял третий принц. И, как можно видеть, в его мыслях не было ничего возвышенного. Хотя Лянь Сун сидел довольно далеко, Чэн Юй в белом платье он видел более чем отчетливо.

Лошадь сделала еще пару шагов, отчего белоснежный шелк у ног княжны пошел волнами, – будто ветерок тронул гладь воды лунной ночью. Светлые волны поднимались все выше, обволакивая тонкую девичью талию, и еще выше – пока не поглотили всю девушку. Этот шелк хорошо оттенял ее красоту, окутывая фигуру, как окутывает прохладный утренний туман белую камелию. Красота, но красота смутная, неяркая. Белый делал Чэн Юй похожей на простодушную молодую девушку, чистую и невинную. Даже слишком невинную.

Вот почему третий принц хотел бы одеть ее в алый. Тогда бы все встало на свои места. Алый добавил бы ей женского очарования. С этой мыслью Лянь Сун перевел взгляд на лицо княжны.

Отблески кроваво-красного заката легли на ее щеки, на лбу выступила испарина. Меж бровей багровел цветок – сорванная ветром слива-мэй. Очевидно, этим утром княжна тщательно нанесла макияж, но теперь от него мало что осталось. Разве что можно было различить подведенные брови – будто далекие горы вспороли синеву небес. Немного жаль. Но испарина на лбу чуть оживляла лицо, отчего кожа казалось слегка розоватой, что придавало ей естественного очарования – даже лучше, чем если бы по ней прошлись кистью с румянами.

Кто-то что-то сказал Чэн Юй. Она едва наклонила голову, будто внимательно слушая, а затем чуть выгнула уголки губ. Когда она улыбалась, ее густые ресницы слегка опускались, чуть трепеща, а затем медленно поднимались, словно бабочки, уверенные в красоте своих крыльев и оттого неохотно их складывающие, а затем раскрывающие – медленно, дразняще, искушающе. Вот как она улыбалась.

Глаза третьего принца вдруг потемнели.

Разумеется, княжна была необычайно прекрасна, но из-за ее юного возраста окружающие, возможно, все еще считали ее ребенком. Когда он впервые с ней встретился, то подобно всем остальным любовался ею, как любуются изумительно красивой девочкой. Когда же он увидел в ней не ребенка, а соблазнительную девушку? По правде говоря, она нечасто бывала соблазнительной, а когда становилась таковой, то сама едва ли это сознавала. Но подобное неосознанное очарование поистине волновало еще сильнее.

Заметив, что молчание затянулось, наставник государства, который все еще хотел спросить генерала о княжне, осторожно его позвал:

– Ваше высочество?

Третий принц отвел взгляд, но все еще казался ошеломленным. Спустя время он вдруг улыбнулся, легонько постучал веером по подлокотнику своего сиденья и спросил:

– Ты знаешь, как называется макияж у нее на лице?

Наставник государства пришел в замешательство. Он ожидал, что третий принц захочет обсудить с ним, как расспросить княжну о семенах красного лотоса. Этот совершенно не относящийся к делу вопрос сбил его с толку. Спустя, казалось, целую вечность Су Цзи неуверенно уточнил:

– Вы спрашиваете про... макияж княжны Хунъюй?

Третий принц медленно произнес это имя, будто пробуя его на вкус:

– Хунъюй.

Растерянный наставник государства долго вглядывался в далекую фигуру княжны и ответил, исходя из своего опыта, приобретенного во время служения покойному императору и его необъятному гарему:

– Макияж... Макияж упавшего цветка сливы?..

– Макияж упавшего цветка сливы?^[87] Душа чиста что лед, дух благороден что снега^[88], растаял в воздухе небесный аромат. Довольно росчерка румян – как сливы лепестка, чтоб теплым показался зимний хлад... – Третий принц улыбнулся. – Это ей очень подходит.

Хотя наставник государства и был даосом, его познаний в литературе хватило, чтобы смутно понять: эти строфы, восхвалявшие сливу, на самом деле описывали красоту человека. Когда Су Цзи снова взглянул на поле, у него дернулся глаз. Сияющее лицо белее снега, алая точка – цветок сорванной ветром сливы. Не она ли оживила это неописуемо прекрасное, холодное, словно лед и снег, лицо?

Великий генерал встал, словно собираясь уходить.

У наставника государства снова дернулся глаз. Су Цзи не мог не сделать шаг вперед и искренне напомнить:

– Ваше высочество, вы ведь ждали здесь не для того, чтобы похвалить красоту княжны? Вы прождали так долго для того, чтобы кое-что у нее спросить, не так ли?

Третий принц даже не повернул голову.

– В другой раз.

Сгустились сумерки. Наставник государства остался один в полумраке, решительно ничего не понимая.

Глава 10

В тот вечер состоялся пир, но Чэн Юй на нем не появилась. Император приехал в угодья Извилистых потоков, чтобы провести лето с радостью и удовольствием, поэтому время от времени устраивал пиры для приближенных. На таких застольях, как правило, происходило все, что призвано усладить взор и слух гостей: выступали танцоры, пели певцы, а приглашенные умельцы показывали трюки. Император знал, что Чэн Юй по душе такие увеселения, однако в тот день она не пришла. Раздраженный, он усмехнулся и сказал евнуху Шэню:

– Надо же, она сообразила от меня спрятаться.

Евнух Шэнь попытался сгладить ситуацию:

– Юная княжна, верно, мучается угрызениями совести.

На следующий день великая вдовствующая императрица собрала принцесс и дочерей знатных семейств, чтобы посмотреть представление. Император как раз закончил обсуждение дел с чиновниками, и великая вдовствующая императрица также прислала к нему слугу с приглашением. Таким образом, государь вместе с несколькими приближенными отправился к бабушке. По дороге им встретился княжич Личуаня, Цзи Минфэн, и его величество счел разумным взять его с собой.

Когда они пришли на место, император быстро окинул взглядом места для зрителей и, к своему удивлению, не обнаружил среди собравшихся Чэн Юй. Его величество недоуменно поинтересовался у евнуха Шэня:

– Выходит, она вовсе и не прячется от меня. Маленькая проказница даже любимые представления оставила без внимания, неужели нрав ее переменился?

Евнух Шэнь был человеком внимательным и никогда не спешил судить о том, в чем не был уверен, поэтому лишь осторожно предложил:

– Этому старому рабу до́лжно справиться о причинах?

Помимо так удачно подвернувшегося княжича Личуаня, императора сопровождало еще несколько высокопоставленных чиновников, с которыми он недавно обсуждал дела. То были великий генерал, левый и правый советники, главы ведомств чинов, церемоний и общественных работ, а также наставник государства.

У нынешнего императора во внутреннем дворе царили тишь да благодать, потрясений в его семейной жизни тоже не предвиделось, а выбор домашних забот был крайне скуден: выдать замуж очередную сестру или выдать замуж очередную сестру. Оттого его величество не стеснялся обсуждать семейные дела при чиновниках внешнего двора. Однако эти самые чиновники в свою очередь не шибко стремились обсуждать с императором его семейные дела, поэтому Чэн Юню только и оставалось, что болтать о них с евнухом Шэнем.

Но сегодня великий генерал вдруг выразил свое ценное мнение:

– Не заболела ли она, часом?

Все при дворе знали, что генерал – двоюродный брат девятнадцатой принцессы Яньлань. Услышав вопрос генерала, который обычно не любил вмешиваться в чужие дела, а сегодня вдруг ими озаботился, все присутствующие подумали, что император упомянул именно принцессу Яньлань.

Его величество, очевидно, пришел к тому же выводу, поэтому ответил Лянь Суну:

– Не волнуйтесь, мой дорогой генерал, с Яньлань все в порядке.

«Дорогой генерал» поднял на императора взгляд и будто бы с недоумением молвил:

– Разве вы только что говорили не о княжне Хунъюй?

На лице Цзи Минфэна, который все это время молча стоял в сторонке, появилось явное замешательство, и он вперил взгляд в Лянь Суна. Ошарашенному столь прямолинейным вопросом императору только и оставалось, что сказать:

– Я и впрямь говорил о Хунъюй. – Он удивленно добавил: – Но как вы об этом догадались?

Генерал невозмутимо ответил:

– Ваш подданный лишь предположил. – И задумчиво продолжил: – Княжне нравятся застолья и представления, однако она не появилась ни вчера на пиру, ни сегодня, – генерал чуть опустил взгляд, – поэтому вашему подданному думается, что она заболела.

Княжич Личуаня, глядя на Лянь Суна, чуть заметно нахмурился. Чэн Юнь тоже сдвинул брови, но едва ли государя и его генерала озаботило одно и то же. Император заметил:

– Вчера днем она вовсю носилась по игровому полю верхом, и я не заметил за ней никаких признаков подступающей болезни. Разумнее предположить...

Однако генерал уже поднялся со стула из розового дерева.

– Ваш подданный просит дозволения навестить княжну.

Цзи Минфэн, казалось, тоже собирался встать и уже положил руки на подлокотники, но был вынужден остаться на месте.

В конце концов, княжич на то и был княжичем, что ему полагалось ставить общие интересы превыше всего: он прекрасно сознавал, что и в каких ситуациях следует делать, а в каких – нет.

Впрочем, присутствующие чиновники не заметили его метаний. В этот момент все они, вытаращив глаза и разинув рты, созерцали сидящего в глубокой задумчивости императора и спину удаляющегося генерала. Ибо беседа между ними состоялась невообразимая.

У присутствующих сановников сложилось о генерале представление как о человеке немногословном. Он редко говорил с императором во время собраний и, разумеется, еще реже обращался к самим скромным чиновникам. Они и помыслить не могли, что однажды у них на глазах генерал вдруг решит поболтать с императором о девушке, и не о какой-то, а о княжне Хунъюй.

Что связывало княжну Хунъюй с генералом? Хотя великая вдовствующая императрица строго-настрого запретила об этом упоминать, все же... Когда генерал отверг брак с юной княжной, он даже заявил: «Покуда не побеждена Северная Вэй, не смею создавать семью»... Достопочтенные чиновники, эта незыблемая опора государства, с трудом сдерживали волнение, обмениваясь растерянными взглядами.

Высокопоставленные сплетники недоумевали, сам император, по правде, недоумевал тоже, однако его величество... Ну разве мог он открыто высказать свои сомнения? Поэтому, лишь дождавшись, когда его дражайшие чиновники разойдутся, он спросил у евнуха Шэня:

– Что происходит между генералом и княжной Хунъюй?

Евнух Шэнь всегда зрил в корень. Вот и теперь он рассмеялся:

– А ваше величество хочет, чтобы между генералом и княжной что-то происходило?

Император глотнул чаю.

– Хорошо, если третий Лянь не женится. Но если он все же захочет жениться, то ради покоя в стране семьи Чэн лучше ему жениться на девушке из нашего рода. – Впервые в жизни Чэн Юня не тяготил разговор на тему замужества сестры, однако, вспомнив, что за человек эта его сестра, он снова помрачнел. – Княжне Хунъюй уже минуло шестнадцать, а она только и знает, что безобразничать каждый день. Она ездит верхом, лазает по деревьям и жарит птиц... – От воспоминаний о последних у Чэн Юня снова заныло сердце, и потребовалось порядочно времени, чтобы боль поутихла. Император продолжил: – Только ее лицо и утешает. Я лишь надеюсь, что третий Лянь окажется поверхностным человеком, польстится на ее красоту и нарушит свою клятву, женившись.

Евнух Шэнь обеспокоенно произнес:

– Но по наблюдениям вашего старого раба, великий генерал отнюдь не поверхностный человек.

Чэн Юню снова поплохело.

Евнух Шэнь склонился к императору и прошептал:

– Слышал, вчера на поле юная княжна блестяще исполнила трюк, пятью ударами выбив пять медяков, чем снискала уважение всех игроков Уносу. В тот момент юная княжна прямо-таки сияла и смотрелась очень изящно. Великий генерал видел ее со смотровой террасы, и, кажется, она очень его впечатлила. Посмею предположить, что именно поэтому сегодня генерал вспомнил о ней...

Император ничего не смыслил в цзицзюе, и слова «пятью ударами выбила пять медяков» ничего ему не говорили, поэтому он вовсе не осознал, как потрясла всех юная княжна. А когда евнух Шэнь помянул, что она «сияла и смотрелась очень изящно», его величество отчаялся еще больше:

– Сияющая и изящная... Проще говоря, это все еще про красоту! – Император безнадежно спросил: – А если бы третий Лянь увидел, как княжна Хунъюй лазает через стены, скачет по деревьям и жарит несчастных птичек, понравилась бы она ему?

Пускай собеседник его величества и был евнухом, даже он не мог себе представить, чтобы какой-то мужчина влюбился в такую девушку, поэтому предпочел промолчать.

Чэн Юнь тоже долго молчал, а после снова спросил:

– Какие девы обычно скрашивают досуг третьему Ляню?

В подобных делах евнух Шэнь мог сравниться с наставником государства при предыдущем императоре – тоже служил эдаким ходячим трактатом. Он тут же без запинки ответил:

– Похоже, генералу по нраву скромные девушки с мягким и нежным голосом, которые идут – и словно ива гнется под яростным ветром. Разумеется, они должны быть изысканны и талантливы, уметь писать прекрасные картины и играть на цине. Вот какие девушки обычно его окружают.

Услышав слово «девушки» во множественном числе, император вздохнул:

– Даже не знаю, во благо ей будет или во вред стать его женой.

– Вы внимательны и великодушны, ваше величество, – только и молвил евнух Шэнь.

Однако внимательности и великодушия императора хватило всего на полчашки чая. Он не успел его допить, как уже решил «продать» сестренку. Переменчивый государь посмотрел на евнуха и сказал:

– Раз уж третьему Ляню нравятся девы, которые умеют и картины писать, и на цине играть, найди во дворце мастеров такого дела и приставь их учить княжну Хунъюй. К счастью, она умна и быстро все схватывает.

Евнух Шэнь понимающе улыбнулся:

– Найду ей и наставников, что поработают над ее речью и походкой.

Чэн Юй действительно заболела. Ее сердце лихорадочно билось, будто пытаясь вырваться из груди. То была старая болезнь, которая минувшей ночью вновь напомнила о себе.

В пагоде Десяти цветов со дня на день должен был пробудиться Цзы Ютань – пурпурный удумбара. Пробуждение главы рода удумбар было важным событием, требующим непосредственного присутствия и наблюдения Чжу Цзиня. Поэтому рядом с госпожой осталась только Ли Сян.

Поскольку Чэн Юй не привела с собой множества служанок, вдовствующая императрица временно выделила ей несколько дворцовых слуг. Молодая княжна не любила, когда кто-то ходил за ней по пятам, да и не одна служанка вдовствующей императрицы не сравнилась бы с Ли Сян, поэтому, когда прошлым вечером они направились на вечерний пир, служанки попросту упустили свою госпожу из виду. В конце концов, потерявшую сознание Чэн Юй обратно на руках принесла Ци Инъэр. К счастью, Ли Сян, закончив с делами пагоды Десяти цветов, подоспела вовремя, поэтому недуг княжны не побеспокоил ни бабушку императора, ни его супругу-императрицу, ни самого государя.

Под покровом ночи Ли Сян поспешно вернулась в город, где направилась прямиком к Ли Мучжоу, который уже разделся и готовился отойти ко сну. Молодой лекарь Ли, пожалуй, мог бы лечить Чэн Юй с закрытыми глазами. Так что после того, как Ли Сян притащила его в угодья Извилистых потоков, он поставил юной княжне иглы, затем, позевывая, скатал несколько ароматных пилюль, зажег их в курильнице и спокойно удалился с чувством выполненного долга. Ли Сян доставила его обратно в столицу.

Потерявшая сознание Чэн Юй не знала ни того, что больна, ни того, что упала в обморок. Ей снился сон, но она вовсе не воспринимала его таковым. Потому что этот сон ничуть не отличался от яви.

Во сне Чэн Юй только что попрощалась с молодой госпожой Ци на поле. Она успешно выполнила трюк с пятью медными монетами разок просто для себя, а после еще разок, поддавшись уговорам четвертой госпожи Лю, дочери брата императрицы, и оба раза выступила просто великолепно. Однако исполнение подобного трюка требовало немалых усилий тела и ума, поэтому с наступлением темноты княжну потянуло в сон.

Однако Ци Инъэр сказала, что в труппе загородного дворца есть два льва, которые умеют кланяться в знак поздравления, и на сегодняшнем пиру они будут развлекать гостей. Разумеется, Чэн Юй ни в коем случае не могла пропустить такую диковинку, поэтому, преодолевая сонливость, она договорилась через половину большого часа встретиться с подругой у сада с искусственными каменными горками в Водосборном дворе, чтобы вместе пойти на пир.

Засыпая на ходу, Чэн Юй побрела ко двору Сосен и журавлей, намереваясь сменить одежды. Она никак не ожидала, что, обойдя дворец Яркой луны по крытому проходу, увидит стоявшего у дерева хуайхуа Цзи Минфэна.

Сумерки поглотили последний луч света на горизонте. Зажглись дворцовые фонари, освещая длинный проход вокруг дворца.

Чэн Юй замерла на углу. Одетый во все черное княжич Цзи застыл на грани света и тени: с одной стороны его фигуру обволакивала сумеречная мгла, с другой освещал свет фонарей. Ветер далеко разносил аромат дерева хуайхуа.

Княжна знала, как выглядят цветы хуайхуа, – некогда кто-то рисовал их для нее. Они походили на собранные в гроздь колокольчики. В Личуане дети любили повязывать такие колокольчики на запястьях и лодыжках. Динь-дон, динь-дон, динь-дон – вместе с колокольчиками звенел и детский счастливый смех. Цин Лин подарила ей набор крохотных колокольчиков, выполненных из серебра. Когда Чэн Юй взмахивала запястьем, они издавали тот же тихий звук: динь-дон, динь-дон. Цин Лин улыбалась – губами и глазами:

– Рада, что вам они понравились, княжна.

Налетел вечерний ветер. Чэн Юй моргнула. На миг ей снова послышался звук колокольчиков. Она схватилась за запястье, но на нем ничего не было.

Древняя гробница Южной Жань.

Колокольчиков больше нет.

Как нет и Цин Лин.

Сонливость слетела с Чэн Юй в мгновение ока. Побледневшая княжна еще долго не могла сдвинуться с места, пока группа дворцовых служанок с фонарями в руках, легко ступая, не прошла мимо Цзи Минфэна и не остановилась, чтобы его поприветствовать, нарушив тишину. Нескончаемый звон колокольчиков утих, и Чэн Юй будто очнулась.

На миг она подумала, что Цзи Минфэн, возможно, и не заметил ее вовсе, поэтому сделала два шага назад к османтусу на углу, намереваясь обойти его и уклониться от нежеланной встречи. Однако ее настиг голос молодого мужчины:

– Ты меня избегаешь?

Она замерла. Цзи Минфэн медленно подошел к ней. Одетые в простые белые платья служанки с фонарями тоже приблизились, поприветствовали княжну и ушли – одна за другой. Мерцающий удаляющийся свет фонарей напоминал редкие утренние звезды, разбросанные над морем.

Чэн Юй на миг застыла.

– Не избегаю.

Цзи Минфэн просто посмотрел на нее.

В конце концов, лгать она не умела. Под взглядом юноши ей оставалось лишь молчать.

Конечно, она его избегала. Когда Чжу Цзинь увозил ее из княжеского имения Личуаня, она вдруг вспомнила о Цзи Минфэне. И в это мгновение она все еще слышала последние слова, что он сказал ей: «Ты слишком самоуверенная, ведешь себя как вздумается. Ошиблась сто раз, но ни разу не раскаялась. Сегодня Цин Лин умерла из-за тебя, и еще больше мужчин Личуаня умрут из-за твоей прихоти завтра. Ты сможешь понести ответственность за всех погибших?»

И, словно опасаясь, что эти слова ранят ее недостаточно сильно, добавил: «А может, ты, драгоценная княжна, думаешь, что их жизни ничтожны от рождения, и на самом деле тебе плевать, сколькие отдадут их за тебя?»

Поэтому Чэн Юй была уверена, что Цзи Минфэн не желает ее видеть. Как бы плохо она ни разбиралась в людских отношениях, это она все же понимала. Княжна не сомневалась: для них обоих лучше всего, если они снова станут чужими. Однако сегодня ее уверенность поколебалась. Цзи Минфэн, казалось, нарочно ждал ее здесь?..

Какой смысл встречаться снова? Опять напомнить о крови у нее на руках?

Княжна прислонилась к деревянному ограждению, растерянно посмотрела на Цзи Минфэна и поняла: да, пожалуй, именно это он и хочет сделать.

Чэн Юй долго молчала, молчал и Цзи Минфэн.

В конце концов, княжич нарушил тишину. Он негромко сказал:

– Я видел, как ты на поле с друзьями... У тебя хорошо получается. В Личуане я не замечал, чтобы тебе нравилось это занятие. Цзи Минчунь зазывал тебя, но ты никогда не обращала на него внимания.

Цзи Минчунь был старшим братом Цзи Минфэна, сыном наложницы его отца, беспутным молодым господином, который бездельничал целыми днями, живя в свое удовольствие.

Юноша медленно продолжил:

– Ты любила читать книги. Меньше чем за два месяца ты проглотила все книги в моем зале для занятий.

В голосе княжич звучала грусть и тоска:

– Теперь ты куда живее, чем была тогда.

Чэн Юй ничего не сказала, лишь опустила голову, вглядываясь в тени деревьев на проходе.

Цзи Минфэн проследил за ее взглядом и тоже посмотрел на слегка колеблющиеся тени. Спустя некоторое время он вздохнул:

– Мы давно не виделись, А-Юй, неужели тебе совсем нечего мне сказать?

Она по-прежнему молчала.

Цзи Минфэн помедлил и слегка нахмурился.

– Хотя и тогда ты вела себя очень спокойно, все же...

Наконец, она не выдержал и перебила его:

– Тогда, – негромко повторила она: – Вы напоминаете мне о тех днях, потому что, по вашему мнению, я не заслуживаю быть счастливой?

Цзи Минфэн замер.

В налетевшем прохладном ветерке Чэн Юй послышался тихий звон колокольчиков. После стольких попыток она наконец выговорила имя:

– Я не забыла Цин Лин.

Девушка не смотрела на Цзи Минфэна, всматриваясь вглубь извивающегося прохода.

– Тогда вы сказали, что моя прихоть может погубить много людей... – Княжна помедлила. – Пускай этого не случилось, я никогда не забывала, что именно я виновата в смерти Цин Лин. – Она широко распахнула глаза, слегка нахмурилась, будто с трудом сдерживала слезы, однако голос ее звучал твердо: – Вы сказали, что мне, драгоценной княжне, плевать на чужие жизни, но на самом деле, – Чэн Юй моргнула, уголки ее глаз покраснели, – на самом деле не то что за многие жизни, я не могу взять на себя ответственность даже за одну жизнь.

Она крепко закусила губу, но так и не заплакала.

Ветер вдруг усилился, ощутимо повеяло холодом, зашелестели крохотные листья османтуса. Взгляд Цзи Минфэна потемнел, он шагнул вперед:

– То, что я тогда сказал...

Чэн Юй отступила на шаг.

– Я правда хотела бы, чтобы мы вновь стали чужими друг для друга, но понимаю, что вы вряд ли позволите мне такую радость. Вы спросили: неужели мне совсем нечего вам сказать? – На лице княжны проступила нерешительность. – Я никогда не думала, что в этой жизни еще встречусь с вами, поэтому просто не знаю, что сказать. Для меня... – Чэн Юй остановилась, будто слегка растерявшись: – Для меня каждая встреча с вами – пытка. Возможно, вы думаете, что я ее заслужила, но...

Княжна перевела взгляд на Цзи Минфэна, но ничего не увидела, а только ощутила, что звон колокольчика в голове становится все громче и откуда-то изнутри исходит колющая боль. Она прошептала:

– Прошу, сжальтесь надо мной, княжич.

Лицо Цзи Минфэна мгновенно побледнело. Однако Чэн Юй этого уже не увидела, потому что перед ее взором вдруг встала пелена и юноша обратился смазанной черной тенью. В глазах закололо, и она кое-как потерла их руками. Ей показалось, что Цзи Минфэн, похоже, хотел к ней подойти, но она не знала, что он собирается сделать, поэтому не задумываясь отшатнулась.

Чэн Юй поспешно пробормотала «прощайте», даже не взглянув княжичу в лицо. Он не попытался ее остановить и не погнался следом, когда она торопливо уходила.

Княжна в замешательстве вернулась во двор Сосен и журавлей, съела две пилюли успокоения духа и немного посидела, погрузившись в раздумья. Затем она вспомнила, что условилась встретиться с молодой госпожой Ци, и поспешила к ней, взяв с собой лишь одну служанку. Чэн Юй даже забыла переодеться, и теперь повлажневшая белая ткань облепила тело. Когда задул прохладный ночной ветер, княжна не выдержала и расчихалась. Служанке пришлось поспешить обратно за плащом. Чэн Юй выбрала закуток, куда ветер не задувал, и остановилась там в ожидании.

Не находя себе места от скуки, княжна огляделась и увидела недалеко россыпь плывущих фонарей. На память ей пришло, что там как раз находился пруд. Похоже, кто-то пускал на воду фонарики. Поскольку Чэн Юй все равно было нечего делать, она неспешно направилась в ту сторону.

На берегу озера располагалось множество каменных подставок для фонарей. Проходя мимо седьмой из них, Чэн Юй смутно разглядела девушек, спускающих на воду фонарики. Похоже, это были дочери знатных семейств, которых пригласили на лето в загородный дворец.

Когда на озере поднялся ветер, девушки, казалось, о чем-то заспорили. До Чэн Юй донеслись приглушенные, но торопливые и резкие голоса. Княжну не интересовали чужие ссоры, так что она повернулась, собираясь вернуться той же дорогой. Внезапно она услышала крик:

– Помогите! Наша госпожа упала в воду!

Чэн Юй не задумываясь обернулась и тут же увидела фигуру барахтающейся на поверхности девушки. Та беспорядочно била по воде руками, поднимая фонтан брызг. Белых брызг.

Эта нечеткая картина, однако, обрушилась на Чэн Юй, словно тяжелый молот. У княжны почернело в глазах. Белые руки, отчаянно стучащие по воде – ведь тонущая не умела плавать, – вдруг из ниоткуда появились перед ее внутренним взором и разорвали пелену.

Печать сломалась.

В пугающей темноте Чэн Юй снова увидела древнее захоронение Южной Жань. Она будто вновь вернулась на тропинку в гробницу, густо заросшую ядовитыми травами.

По той тропинке бежала Цин Лин, крепко держа Чэн Юй за руку и увлекая за собой. Из глубины древней гробницы доносились негромкие удары барабанов: дон, дон, дон-дон. Барабанный бой призывал бесчисленных ядовитых тварей, гнал их за ними по пятам. Впереди был пруд Изменения костей, а над ним – деревянный цепной мост. Если они перейдут мост и обрубят трос, преградив путь ядовитым насекомым, то будут спасены.

Чэн Юй прижала руку к груди. Всего лишь обрывки воспоминаний сдавили ее так, что она не могла дышать. Княжна протянула руку и кое-как ухватилась за росший рядом лавр. «Нельзя вспоминать», – дрожащим голосом твердила она про себя, но вырвавшиеся на свободу воспоминания походили на давно голодавшего тигра, который, определив цель и подготовившись к атаке, набросился на нее, собираясь проглотить целиком.

Девушка рухнула у лавра.

В безграничной тишине она услышала голос Цин Лин за спиной:

– Княжна, бегите!

Чэн Юй резко обернулась и увидела себя, девчонку, не достигшую и шестнадцати лет, которая упала рядом с разрушенным мостом, а перед ней вздымались огромные, в чжан высотой, волны пруда Изменения костей. На их гребнях белела пена. Чэн Юй услышала собственный отчаянный крик:

– Цин Лин!

Она не могла встать, отчаяние поднялось по ее позвоночнику, через плечи и шею, словно плотная шелковая сеть, готовая раздавить ее мозг. Выкрикивая имя Цин Лин, Чэн Юй поползла к пруду Изменения костей.

В этот ледяной и ужасающий момент чья-то рука накрыла ее руку. Та рука была очень теплой.

Чэн Юй открыла глаза.

По ним ударил слабый тускло-желтый свет, похожий на вечно горящие светильники морского народа в древней гробнице Южной Жань. Но Чэн Юй находилась отнюдь не в ней – у нее над головой раскинулся расшитый звездами полог кровати. Княжна смутно поняла, что лежит на кровати в своих покоях во дворе Поздней весны.

И только что ей приснился сон.

Чэн Юй широко открыла глаза, вспоминая его. Во сне все было как наяву: она действительно встретила Цзи Минфэна, действительно простудилась и действительно увидела, как на берегу озера упала в воду девушка, пускавшая по реке фонарик. Затем она... Да, она не выдержала этого ужаса и упала в обморок рядом с лавром.

Стоит печати на памяти рухнуть, и будет трудно вновь ее поставить. Ужасные картины, что мелькнули у княжны перед глазами, когда она лишилась чувств, снова ворвались в голову. Все эти воспоминания тоже были настоящими, за исключением одного: в зловещей древней гробнице, когда она словно безумная поползла к пруду Изменения костей, в тот миг крайнего отчаяния никто не протянул ей руку.

Лишь это было ложью.

Она медленно села, растерянно глядя перед собой.

Послышались шаги. На шестистворчатой ширме внезапно отразилась тень мужчины. Поскольку, кроме Чжу Цзиня, никто не мог появиться в ее опочивальне посреди ночи, она не обратила на это внимания.

Чжу Цзинь, должно быть, принес лампу, потому что в покоях посветлело. Чэн Юй опустила голову и потерла глаза. И в тот момент, когда она терла глаза, мужчина обошел ширму и приблизился к ее постели. Затем поставил лампу на небольшой столик для цветов у кровати.

Княжна устало обхватила колени руками и села, не поднимая головы и не говоря ни слова, всем своим видом показывая, что не желает общаться. Но Чжу Цзинь не отступил, а наоборот, сел рядом. В следующее мгновение он попытался вытереть ей лицо влажным белым шелковым платком.

Чэн Юй опустила голову, уклоняясь.

– Я не нарочно вспомнила, я увидела...

Она замолчала.

– Печать... сработала, а потом сама снялась.

Пока княжна говорила, Чжу Цзинь отдернул руку с платком, помедлил, а затем сложил ткань вдвое.

Чжу Цзинь никогда не имел такой изящной привычки, но сейчас Чэн Юй об этом не подумала. Собравшись с духом, она продолжила:

– Ты запечатал те воспоминания. Этот год они меня не тревожили, поэтому я смогла жить беззаботно так долго. Но, возможно, я не заслуживаю легкой жизни...

Девушка задохнулась. Закрыла правой рукой глаза.

– Я... очень скучаю по Цин Лин. Только одну ночь... – Она немного помолчала. – Я не хочу, чтобы ты сейчас поставил новую печать, и не хочу, чтобы кто-либо был рядом. Всего одну ночь.

Свернутый платок правильным четырехугольником лег на маленький столик для цветов, где уже стояла лампа. Вдруг из нее с треском выскочила искорка. Чжу Цзинь промолчал, лишь осторожно открыл маленький ящичек у изголовья кровати и достал серебряные ножницы. Затем прикрыл лампу, подстриг фитиль, и пламя мгновенно разгорелось ярче. Только тогда Чэн Юй услышала голос:

– Что Чжу Цзинь запечатал?

Это был прохладный, хорошо знакомый голос. Голос, который она определенно не должна была слышать здесь и сейчас.

Чэн Юй резко вскинулась. Молодой мужчина, сидевший на краю ее кровати, отложил ножницы и, опустив голову, вытирал руки тем самым шелковым платком, которым собирался утереть ей слезы. Почувствовав взгляд княжны, он поднял голову и посмотрел на нее.

В следующее мгновение нежданный гость протянул к ней руку, коснулся большим пальцем ее глаза. Словно предвидев, что она уклонится, мужчина свободной рукой крепко ухватил ее за плечо и слегка потянул. Он потянул очень мягко, но Чэн Юй все равно не смогла удержаться и чуть не упала на него, успев лишь упереться рукой ему в грудь.

Она, ничего не понимая, подняла на него глаза. Казалось, он совершенно не замечал отталкивающей его ладони. Правой рукой мужчина осторожно коснулся ее век, затем плавно опустился к щеке и большим пальцем, двигаясь от уголка глаза, медленно вытер следы слез.

Осознав, что молодой мужчина вытирает ее слезы, Чэн Юй тут же захотела сделать это сама, но он перехватил ее руку.

– Позволь мне, – сказал он.

Его большой палец скользил у нее под глазами туда и обратно, губы были слегка сжаты, что придало ему слишком уж серьезный вид.

Чэн Юй постепенно бледнела, потому что в этой тишине вспомнила, что она открыла ему, задыхаясь от слез. Она рассказала о печати Чжу Цзиня. Это был секрет. Ее слегка затрясло от напряжения.

– Братец Лянь... Я не...

Его палец задержался у внешнего уголка глаза девушки, стирая последнюю дорожку от слез. Он тихо спросил:

– Не хочешь рассказывать мне, что Чжу Цзинь запечатал в твоем сознании, да?

Она замерла и тут же возразила:

– Все не так, как ты думаешь. То, что я назвала печатью, на самом деле... Это...

– Это заклинание, – перебил он Чэн Юй, глядя в ее заплаканные глаза. – Все в императорском роду знают, что княжна Хунъюй больна и жива только благодаря заботе сотни цветов из пагоды Десяти цветов. Не новость и то, что слугу, который вырастил княжну Хунъюй, нашел князь Цзинъань, и слуга тот – незаурядный человек. – Лянь Сун спокойно добавил: – А для незаурядного человека совсем не странно знать пару заклинаний.

Чэн Юй снова замерла. Она опустила голову, наконец отстраняя лицо от его пальцев. Мужчина не стал настаивать. Спустя долгое время княжна вновь подняла голову и тихо спросила:

– Братец Лянь, когда ты... Когда ты узнал, что я – Хунъюй?

– Вчера.

Она замолчала на мгновение, затем, обхватив колени, невнятно объяснила:

– Я не обманывала тебя, просто не говорила, но ты и не спрашивал...

Тут Чэн Юй вспомнила, что Лянь Сун, кажется, спрашивал, из какой она семьи, и тут же поправилась:

– Настойчиво не спрашивал.

Братец Лянь улыбнулся:

– Я тоже не говорил тебе, кто я. Мы квиты.

Княжна покачала головой:

– Я на самом деле знала, что ты генерал.

Она действительно знала, что ее братец Лянь – генерал, но никогда не утруждала себя размышлениями о том, каким именно генералом он был. Просто не видела смысла искать ответ на этот вопрос. Теперь, задумавшись, Чэн Юй вспомнила, что у Великой Си имелось в общей сложности семнадцать гарнизонов, состоящих из десятков сотен тысяч солдат. Из них четыре гарнизона круглый год стояли на страже Пинъаня. Кроме того, у императора имелась личная армия, разделенная на войска Тяньу, Юаньу и Вэйу, которые также постоянно находились в столице. Поскольку она часто встречала братца Ляня на улице, это означало, что он, скорее всего, был генералом внутренних войск, состоящим на службе в одном из этих трех войск или четырех гарнизонов.

Неожиданно Лянь Сун вздохнул:

– Ты не знаешь, кто я.

– Неважно, кто ты. Мне достаточно знать, что ты генерал, – твердо сказала она.

Мужчина, казалось, опешил и, немного помолчав, спросил:

– Значит, даже если я великий генерал, это не имеет значения?

Большая часть служащих трех войск и четырех гарнизонов в Пинъане набиралась из сыновей знати, а семья Лянь была одним из пяти самых знатных родов Великой Си. В каждом войске и гарнизоне их страны наличествовали великие генералы и просто генералы. Неудивительно, что один из семи великих генералов происходил из семьи Лянь.

Чэн Юй на мгновение удивилась:

– Великий генерал?

Все семь великих генералов трех войск и четырех гарнизонов имели третий ранг. Получается, ее братец Лянь, несмотря на молодость, оказался целым генералом третьего ранга! Удивление Чэн Юй происходило от восхищения, но в то же время она была немного озадачена:

– Но какое значение должно иметь то, что ты великий генерал?

Лянь Сун смотрел на нее некоторое время:

– Ты думаешь, я великий генерал одного из трех войск или четырех гарнизонов?

Чэн Юй засомневалась:

– Тогда... помимо трех войск и четырех гарнизонов... Неужели ты генерал одного из оставшихся тринадцати гарнизонов? – Княжна немного подумала, а затем покачала головой. – Не обманывай меня. Думаю, генералы остальных тринадцати гарнизонов едва ли приехали бы в загородный дворец с моим императором-братом.

– Разве над семнадцатью гарнизонами нет других великих генералов? – поинтересовался Лянь Сун.

Действительно, над великими генералами третьего ранга из семнадцати гарнизонов имелись и другие великие генералы. Чэн Юй, досточтимая княжна, которая часто помогала детишкам в императорском городе и за его пределами делать домашние задания, чтобы заработать денежек на мелкие расходы, конечно же, разбиралась в военной системе Великой Си намного лучше, чем ее сестры.

Над различными великими генералами третьего ранга стояли два великих генерала второго ранга: генерал Чжэньго – Водворяющий порядок и генерал Фуго – Служащий опорой. Выше них находился только великий генерал первого ранга, хранитель верительного знака-рыбы^[89] и командующий всей многотысячной армией Великой Си. Да, самый высокий военный чин Великой Си на самом деле звучал не так красиво, как чины ниже. Перед ним отсутствовали всякие определения, имелось всего два слова: великий генерал.

Великий генерал. Чэн Юй ахнула. Она вдруг вспомнила. В детстве пошел в армию, в юности стал генералом, семь раз сражался против Северной Вэй и каждый раз возвращался с победой. Сокровище их империи.

Тот великий генерал носил фамилию Лянь.

Чэн Юй ошеломленно уставилась на молодого мужчину, сидящего на краю кровати:

– Ты... тот великий генерал.

Лянь Сун кивнул.

– Да.

Тот великий генерал – единственный великий генерал Лянь в стране. Тот самый великий генерал Лянь, который расторг с ней помолвку.

Чэн Юй потрясенно застыла на месте. Третий принц сделал паузу, а затем поинтересовался:

– Хочешь мне что-то сказать?

– А. Да. – Она сглотнула слюну и, прощупывая почву, спросила его: – Ко двору на днях прибыли послы Уносу. Как думаешь, увидев тебя, не обеспокоятся ли они о будущем нашей Великой Си?

Мужчина улыбнулся.

– Увидев, что я жив и здоров, они, пожалуй, куда сильнее обеспокоятся о будущем Уносу.

– О, – сухо отозвалась Чэн Юй, – тогда мне не о чем волноваться.

Лянь Сун спокойно посмотрел на нее:

– Думаю, ты хочешь сказать мне что-то еще, да?

– Нет.

– Да.

– Не... Ладно, да. – Чэн Юй отвела взгляд. – Я знаю, что ты, братец Лянь, хочешь от меня услышать. – Она немного помолчала. – Ты хочешь знать, обиделась ли я на тебя, когда ты расторг нашу помолвку, и не обиделась ли я снова, теперь, когда узнала, что ты – тот, кто расторг нашу помолвку, верно?

Словно зная, что он не ответит, она обняла колени, наклонила голову и посмотрела на него:

– Я никогда не придавала этому значения. Даже когда я не знала, что это ты расторгнул нашу помолвку, я не злилась на тебя. И тем более не буду злиться теперь. – Словно найдя в этой ситуации что-то забавное, княжна сжала губы, будто сдерживая улыбку. – Но, когда я теперь думаю о том, что человеком, за которого меня чуть не выдала императрица-бабушка, оказался братец Лянь, это кажется немного смешным. – Она прижалась щекой к коленям и невольно прыснула. – Только представь, что было бы, если бы мы поженились? Должно быть, что-то очень странное, ведь ты, братец Лянь, мне брат.

Возникшая мысль была очень занятной, но вдруг Чэн Юй услышала, как Лянь Сун довольно холодно произнес:

– Я не твой брат.

Мужчина сидел на ее кровати спиной к свету свечи, и на его лице не отражалось ровным счетом ничего.

Чэн Юй на мгновение застыла:

– Но...

Он не позволил ей возразить.

– Ты меня услышала? – Лянь Сун посмотрел на Чэн Юй, и весь он был при этом каким-то бесчеловечно холодным. – Я не твой брат.

Княжна моргнула, осознав, что он сердится, вот только она совершенно не понимала, чем вызвала его гнев.

– Но ты же сам говорил, что ты мой брат.

Он вдруг усмехнулся, но улыбка вышла кривой.

– Если я сказал, значит, так оно и есть?

Девушка растерялась и, помолчав, выдавила:

– Да?..

Лянь Сун одарил ее взглядом:

– Тогда, если я скажу, что я твой муж, ты признаешь меня своим мужем?

Чэн Юй застыла.

– ...Нет.

Молодой генерал, глядя на нее сверху вниз, спросил:

– Тогда почему, когда я сказал, что буду твоим братом, ты позволила мне это, а когда я захотел быть твоим мужем – нет?

Она оцепенело ответила:

– Я же не дурочка, разве брат и муж – это одно и то же?

– И в чем разница?

Мозг Чэн Юй вдруг заработал с бешеной скоростью:

– Если же разницы нет, братец Лянь, зачем ты споришь о том, быть тебе братом или мужем?

– А, ты же не дурочка, – сказал Лянь Сун, и в голосе его послышалось злое веселье.

Он не ответил на ее вопрос прямо, но она и не ждала от него этого. Чэн Юй, поразмыслив немного, предположила:

– Поэтому я думаю, братец Лянь, что тогда ты отказался от брака, потому что тебе было суждено стать моим братом. Наша судьба – это судьба брата и сестры, так предначертано свыше.

Выговорив это, она обдумала свои слова и, решив, что сказала все правильно, подняла голову, чтобы посмотреть на Лянь Суна. И встретилась с его ледяным взглядом.

Он мельком посмотрел на нее и отвернулся с видом «как меня это достало». После чего холодно усмехнулся:

– Предначертано свыше? А откуда тебе знать, что предначертано свыше?

У девушки дрогнуло сердце. Кажется, она сильно его разозлила...

Чэн Юй потихонечку придвинулась к краю кровати, ближе к Лянь Суну, и осторожно схватила его за руку. Он скосил глаза на ее руку, творящую сущее безобразие, но не оттолкнул. Княжна немного осмелела, мысленно подбодрила себя и, придвинувшись еще ближе, осторожно прижалась щекой к его руке. Затем слегка потерлась щекой о его руку, подняла голову и посмотрела на него снизу вверх, нежным голосом проговорив:

– Братец Лянь, не сердись, я ошибалась.

На самом деле она совершенно не понимала, в чем именно ошибалась, но знала, что, как только признает вину, он обязательно успокоится. Когда Чэн Юй прислуживала великой вдовствующей императрице, если совершала ошибку, то стоило ей проявить ласку, и бабушка всегда прощала проказницу.

Чэн Юй ощутила, как рука Лянь Суна на мгновение напряглась. Она не понимала, почему это произошло, но, поскольку он молчал, ни словом, ни делом не давая понять, что она прощена, девушка, не теряя надежды, еще раз потерлась о его руку, скользнув вниз и прижав щеку к его ладони.

Ей не нужно было делать никаких лишних движений, его пальцы уже раскрылись, поэтому ее левая щека легко коснулась теплой ладони. Она потерлась о нее, склонила голову набок и тихо спросила:

– Братец Лянь, неужели мы больше не будем хорошими и близкими друзьями?

Генерал по-прежнему не отвечал ей, однако взгляда потемневших глаз от нее не отводил.

На самом деле она уже давно ни с кем не вела себя так ласково, но прежде эта уловка всегда срабатывала безотказно. Чэн Юй была уверена, что и братца Ляня удастся так уговорить.

Под пристальным взглядом Лянь Суна она закрыла глаза и слегка поджала губы.

– Я знаю, что братец Лянь не сердится на меня по-настоящему, мы все еще...

Не успела она договорить, как почувствовала, что ладонь, к которой она прижималась щекой, шевельнулась.

Чэн Юй тут же открыла глаза. Пальцы Лянь Суна уже сжали ее подбородок. Он ловко надавил, заставив ее приподняться и приблизив ее лицо к своему.

– Где ты ошиблась? – спросил он ее тихо, почти шепча. Лянь Сун оказался так близко, что она невольно сосредоточила все внимание на его лице. У нее закружилась голова, и девушка подумала: «Где я ошиблась... Откуда мне знать, где я ошиблась?» – Если не чувствуешь за собой вины, зачем извиняешься? – продолжал допрашивать мужчина, но тон его голоса был уже не таким холодным, как прежде. Она решила: «Моя ласка подействовала, поэтому все же нужно извиняться, нужно продолжать». А затем Чэн Юй почувствовала, как его рука отпустила ее, но переместилась вдоль линии подбородка к мочке уха.

Лянь Сун рассматривал ее, будто она была произведением искусства, потом скользнул пальцами по коже – точно по гладкой поверхности сандалового дерева, оценивающе и восхищенно. Чэн Юй не могла понять, что он чувствует, прикасаясь к ней. Лишь ощущала легкий зуд в мочке уха, в то время как остальное тело словно оцепенело настолько, что она не могла даже поднять руку, чтобы потрогать зудящее место и удостовериться.

Под его глубоким взглядом княжна испытывала какое-то странное чувство, будто стремительно теряет связь со временем и пространством. Чэн Юй невольно пробормотала:

– Третий братец Лянь...

Он усмехнулся и наклонился еще ближе. Их щеки почти соприкасались. Генерал прошептал ей на ухо:

– Не чувствуешь вины, просто хочешь задобрить, да?

Чэн Юй смутно чувствовала, что они слишком близко. От запаха белого агарового дерева кружилась голова. Когда мужчина повернулся к ней лицом, в ее глазах отражался лишь он.

У Лянь Суна были очень красивые глаза. Чэн Юй могла бы изобрести бесчисленное множество сравнений, чтобы описать его глаза феникса. Или его взгляд. Его взгляд был сдержанным, но и манящим, словно мягкая смола, что притягивает бабочку, и стоит только случайно упасть в нее, как ей уже никогда не вырваться.

Именно так и образуется янтарь.

Давление стало так страшно ощутимо, что Чэн Юй закрыла глаза. Однако она не забыла ответить на упрек:

– Я действительно ни в чем не ошиблась, все предопределено. – Она задумалась и тихо добавила: – Неужели, если бы сегодня императрица-бабушка снова даровала брак, ты, третий братец, изменил бы мнение и женился на мне?

Когда слова слетели с ее губ, княжна ощутила, как Лянь Сун затаил дыхание. Какое редкое явление. Обычно это он лишал ее дара речи. Неужели его настолько ужаснуло ее предположение?

На мгновение Чэн Юй забыла о давящей силе его взгляда и той власти, что он над ней имел. Ей захотелось рассмеяться. Она украдкой открыла один глаз, а затем другой.

И увидела выражение его лица. Он был потрясен.

– Ты бы не женился на мне. – Девушка очень довольно засмеялась. – Тебе тоже показалось бы это странным, ведь когда ты меня узнал, я уже была твоей сестрой.

Ошеломленный, Лянь Сун наконец сосредоточился, скользнул взглядом по лицу Чэн Юй и медленно ее отпустил.

Он долго смотрел на княжну, но не высказал ни согласия, ни возражения к ее выводу.

Огонек лампы снова треснул. Лянь Сун на миг замер, после повернулся и снова взялся за серебряные ножницы. Он обрезал фитиль, но не вернулся к кровати Чэн Юй, а лишь постоял у лампы в форме журавля, погрузившись в раздумья. Затем сказал:

– Тогда давай вернемся к тому вопросу, который я задал тебе в самом начале.

Он больше не злился, чему Чэн Юй очень обрадовалась и на всякий случай уточнила:

– Так, значит, третий братец Лянь, ты успокоился, да?

Великий генерал косо на нее посмотрел.

– Я и не злился вовсе.

Чэн Юй, теребя уголок юбки, невыразительно пробормотала:

– Хорошо, ты не злился. – Она задумалась. – Итак, изначальный вопрос был...

А затем медленно переменилась в лице. Княжна вспомнила изначальный вопрос. Лянь Сун спросил, что запечатал Чжу Цзинь.

Спустя долгое время она тихо произнесла:

– Я не хочу говорить.

Правая рука Чэн Юй судорожно смяла край одежд на груди. В глазах княжны снова собрались слезы. Казалось, что-то причиняет ей страшную боль. Это что-то в одно мгновение высосало из девушки все жизненные силы, все краски ее лица. Она знала ответ: то были ужасные воспоминания, которые, стоило снять печать, мучили ее чувством вины, не отпуская ни на миг.

Чэн Юй снова побледнела, посмотрела на стоящего перед ней мужчину и тихо попросила:

– Не заставляй меня, третий братец Лянь.

Глава 11

Поскольку двор Поздней весны располагался в непосредственной близости от двора Сосен и журавлей великой вдовствующей императрицы, охраняли его строго. Поэтому Су Цзи слегка удивился, обнаружив Цзи Минфэна возле покоев Чэн Юй.

В такое время княжич Цзи вряд ли мог войти через хорошо охраняемые ворота двора, поэтому, скорее всего, он, как и сам Су Цзи, перелез через стену. Наставник государства не любил сплетни, зато воображением обладал богатым. Когда он издали увидел Цзи Минфэна, то вспомнил, что княжна Хунъюй провела больше года, развлекаясь в Личуане, где как раз властвовала семья княжича. А днем, когда третий принц вызвал самого Су Цзи от императора, чтобы наставник государства помог ему отвлечь Ли Сян, он услышал, что княжна Хунъюй действительно заболела.

Очевидно, княжич явился сюда посреди ночи не потому, что напился и перепутал дорогу. Скорее всего, он пришел навестить больную.

Однако тайком вторгнуться глубокой ночью в покои незамужней княжны – едва ли достойный поступок благородного человека, стремящегося к самосовершенствованию. Поэтому княжич Цзи на мгновение замолчал, глядя на Су Цзи. Тот же с видом истинного мудреца слегка ему кивнул и молвил:

– Вам отсюда, наверное, ничего и не видно, не так ли?

Юноша емко промолчал.

Все с тем же многомудрым видом наставник государства отсоветовал:

– Если вас, княжич, беспокоит, что генерал заметит вас, коли вы подойдете ближе, то не стоит. Он заметил нас, едва мы вошли во двор. И если он ничего с нами не сделал, значит, ему все равно. Неважно, как далеко или близко вы встанете. По-моему, если вы хотите как следует рассмотреть княжну Хунъюй, лучше подойти поближе.

Емкости молчания княжича оставалось только позавидовать.

Цзи Минфэн настороженно посмотрел на наставника государства:

– Я пришел навестить княжну Хунъюй. Но с какой целью вы, даосский монах, врываетесь в ее покои глубокой ночью? Только не говорите, что тоже не находили себе места от беспокойства.

Су Цзи все еще держал на лице выражение «я мудрец и не стану спорить с простыми смертными», но мысленно закатил глаза: «И ты еще мне напоминаешь о том, что я даос!»

Однако он лишь сдержанно кивнул княжичу Цзи и с достоинством произнес:

– Не беспокойтесь. Я лишь пришел доложить генералу о выполнении задания.

Дверь в покои была открыта, окно тоже.

Когда наставник государства подошел к двери, то услышал лишь обрывок фразы третьего принца:

– Прошу прощения. Если не хочешь говорить, не говори.

Су Цзи потрясенно замер. Он за всю свою жизнь не слышал, чтобы великий генерал перед кем-то извинялся.

Лянь Сун тем временем сказал:

– Ты только что проснулась, хочешь есть?

Судя по всему, его собеседница не хотела, но третий принц продолжил, будто не слыша отказа:

– Тогда я прогуляюсь с тобой. В Водосборном дворе есть роща божественных цветов. Ее как раз привели в порядок, она прекрасно подходит для прогулок.

Су Цзи снова опешил. Он впервые в жизни слышал, чтобы Лянь Сун кого-то уговаривал.

Столько потрясений за раз лишили наставника государства дара речи. Су Цзи понял, что сейчас не лучшее время для того, чтобы войти, и шагнул в сторону, к окну.

Затем он услышал, как наконец девушка в покоях ответила:

– Не думаю, что во дворце что-то изменилось к лучшему. – Голос был мягким, но немного хриплым, словно она плакала, в нем слышалась неохота, будто говорившая выдавливала слова через силу.

«Это, должно быть, княжна Хунъюй», – подумал наставник государства.

Вскоре девушка смело добавила:

– Я хочу побыть одна, здесь. Я не в настроении для прогулок.

Это был приказ уйти. У Су Цзи дернулся глаз. Мысленно он восхитился этой маленькой княжной. На его памяти она была первой, кто так недвусмысленно указал генералу на дверь.

В комнате на мгновение воцарилась тишина. Наконец третий принц медленно сказал:

– Ты меня выгоняешь?

Княжна словно заколебалась:

– Да... – И выдала вконец неуверенно: – Ненадолго.

– Ненадолго?

Голос девушки напоминал полузадушенный писк:

– Очень ненадолго.

Лянь Сун чуть смягчился:

– Ты вон до чего себя довела и еще мечтаешь побыть одна? Как думаешь, я соглашусь, пусть даже на это твое «очень ненадолго»?

Су Цзи показалось, что он даже услышал в голосе принца что-то подозрительно похожее на попытку убедить последовательно, умело и... мягко? Наставник государства невольно потер уши.

Княжна беспомощно ответила:

– ...Не согласишься.

– Идем гулять.

Девушка явно опешила:

– Что?

Третий принц поведал ей «что»:

– Сегодня вечером отмечают праздник Моления о мастерстве^[90], на улицах должно быть очень оживленно. Разве ты не любишь суету?

Великий генерал был само терпение... Наставник государства неверяще вновь потер ухо.

Через некоторое время княжна тихо ответила:

– Там, наверное, гуляет много празднующих девушек.

Казалось, это предложение немного пробудило в ней любопытство.

Лянь Сун невозмутимо подтвердил:

– И будет очень интересно.

Княжна все еще колебалась:

– Но мой двоюродный брат, император, не разрешает мне выходить из дворца без его дозволения.

Третий принц, казалось, удивился:

– А ты собираешься ему рассказать?

Девушка явно расстроилась:

– Но даже если я не скажу ему, мое отсутствие могут обнаружить. И что тогда делать?

Генерал помолчал.

– Если так случится, просто свали все на меня.

Княжна Хунъюй удивилась:

– Но если я переложу вину на тебя, разве мой император-брат не рассердится?

Его высочество безразлично ответил:

– Он будет сердиться не на тебя, а на меня.

Девушка с беспокойством начала было:

– Но тогда...

Третий принц хладнокровно припечатал:

– А я свалю вину на наставника государства.

Тот самый наставник государства, который все это время потирал ухо, пошатнулся, оперся на подоконник, чтобы устоять, и отчаянно призвал себя к спокойствию.

Следуя за Лянь Суном и Чэн Юй, которые вышли из дворца и направились на самую оживленную улицу ночного рынка – Баолоу, Су Цзи размышлял, как долго ему еще придется за ними идти.

Более чем половину большого часа назад, когда третий принц вывел маленькую княжну со двора Поздней весны, наставник государства подумал о Ли Сян, которую он запер среди искусственных скал в Западном саду, откуда она не сможет выбраться до рассвета. Сейчас беспокоить этим известием великого генерала казалось не совсем уместным. В конце концов, тот вряд ли собирался гулять с княжной Хунъюй всю ночь, так что, возможно, и докладывать не о чем. Су Цзи повернулся уйти.

Однако Цзи Минфэн последовал за ними. Увидев недоброе выражение лица княжича, наставник государства, опасаясь неприятностей, вынужден был тоже пойти.

Этим вечером Пинъань бурлил.

На небе сиял полумесяц, а на земле свет заливал улицы с бесчисленными лавками, украшенными фонарями и знаменами, – настоящий праздник жизни как он есть.

Помимо обычных лотков, где продавали дичь, фрукты и сладости, появилось множество временных прилавков с единичными товарами, связанными с праздником. Все эти занятные вещицы можно было найти только в эти дни: например, глиняные фигурки мохоуло^[91], украшенные золотыми бусинами; плавающие на воде фигурки из желтого воска^[92]; проростки^[93], перевязанные красными и синими шелковыми нитями, а также цветы, вырезанные из дынь, арбузов и других фруктов.

Третий принц все еще помнил, как несколько дней назад он случайно встретил Чэн Юй на улице и с каким восторгом она разглядывала забавные безделушки на прилавках. Сегодня вечером она тоже то и дело останавливалась, смотрела то в одну сторону, то в другую, но взгляд ее изменился – в нем потух свет.

Впереди располагался лоток, где продавались дощечки с зерном^[94]. Чэн Юй, следуя за толпой, остановилась у прилавка и некоторое время разглядывала самую большую дощечку, на которой мастер выполнил цыплят, клюющих зерна. Этим вечером княжна казалась рассеянной и мало говорила. Лянь Сун первым нарушил молчание, спросив:

– Хочешь ее?

Чэн Юй словно внезапно очнулась ото сна, задумалась на мгновение, а затем ответила невпопад:

– М-м, давай посмотрим что-нибудь еще.

С этими словами она повернулась и отошла от лотка с дощечками, бездумно остановившись у другого прилавка.

Третий принц, глядя ей в спину, слегка нахмурил брови. Через некоторое время он позвал:

– А-Юй.

Чэн Юй, стоявшая у соседнего прилавка, смущенно обернулась и увидела протянутую руку.

– Дай мне руку, чтобы не потеряться.

Хотя на улице гуляло много людей, их явно не хватало для толпы, в которой можно потеряться. Однако княжна безо всяких вопросов послушно вернулась и сама взяла Лянь Суна за руку.

Когда их ладони соприкоснулись, на улице внезапно поднялся сильный ветер.

Чэн Юй, растерянно подняв голову, увидела лицо великого генерала, белое, как нефрит. Его глаза сияли.

Взгляд этих янтарных глаз был глубок, но лишен каких-либо чувств. Третий принц слегка поджал губы, равнодушный, как и всегда. Лицо мужчины оставалось спокойным, но за его спиной бушевал ветер. Казалось, этому ветру достало бы мощи поглотить все вокруг, и это немного пугало. Чэн Юй вдруг вспомнила нефритовые образы богов во дворце великой вдовствующей императрицы – таких же прекрасных, величественных и безразличных.

Заглянув за плечо Лянь Суна, она увидела, что весь ночной рынок словно обратился в бескрайнее море. Фонари качались на ветру, мерцая, словно огни рыбацких лодок, едва различимых вдали. Ее сознание затуманилось, и она не могла понять, явь перед ней или сон. Ночь в одно мгновение размылась, и княжна слилась с этой ночью – с этим необъятным морем. А вместе с ним что-то проникло в ее сознание. Чэн Юй вдруг почудилось, будто в ее голове теперь два человека. «Страшно», – содрогнулась она, но не произнесла этого вслух.

Янтарные глаза Лянь Суна вдруг сузились. Он потянул девушку к себе и обнял.

– Я здесь, не бойся, – тихо прошептал третий принц ей на ухо.

Княжна не видела лица Лянь Суна и не знала, осталось ли оно таким же холодным и безучастным, как прежде, но его голос звучал успокаивающе. Он обхватил ее рукой за плечи, прижимая к груди, и она ощутила себя в безопасности.

Но Чэн Юй не ведала, что того, в чьих объятиях она чувствовала себя такой защищенной, ей и следовало опасаться.

Потому что в миг, когда она взяла его за руку и зашумел ветер, именно Лянь Сун проник в ее сознание. Он применил запретную технику неутаенности. Княжна не хотела говорить ему, что выбило ее из равновесия, и он пошел другим путем.

В конце концов, третий принц был не из тех, кого можно обмануть расплывчатыми намеками, как ее добрых друзей-смертных вроде лекаря Ли или молодой госпожи Ци. Как Чэн Юй сама когда-то заметила, он был придирчив и не терпел, когда ему перечили. Она не ошиблась. Лянь Сун был богом воды, не признающим запретов, и если он хотел что-то узнать, то всегда находил способ это сделать.

Что должен представлять из себя внутренний мир такой беззаботной девушки, как Чэн Юй? Обойдя защиту ее сознания, третий принц увидел лазоревое ясное небо, зеленые луга и резвящихся в траве зверьков. Что-то подобное он и предполагал.

Очевидно, то была весна. Великий генерал огляделся, но Чэн Юй там не оказалось.

Впереди возвышалась гора. Пройдя ущелье, Лянь Сун увидел другую картину. На небе сияло палящее солнце, вокруг росли высокие деревья и слышалось пение птиц. Это было лето.

Но Чэн Юй не было и здесь.

Покинув долину, третий принц сразу же оказался среди красных кленов. В этот момент он наконец понял, что Чэн Юй оказалась сложнее, чем он предполагал. В ее сердце сосуществовали все четыре времени года.

За многие годы Лянь Сун никогда по-настоящему не интересовался ничьим внутренним миром, поэтому запретное искусство неутаенности он использовал лишь несколько раз в детстве, когда только начинал изучать эту магию и хотел потренироваться.

Он заглядывал в мысли бессмертных прислужников из дворца Изначального предела, в размышления небесной девы, которая втайне любила владыку Дун Хуа, и даже в сознание злого духа, заточенного в Сковывающей пагоде на Двадцать седьмом небе. Преодоление защиты их разума являло собой самую сложную задачу, но как только он ее решал, то всегда находил истинное «я» даже у самого хитроумного духа. По сравнению с Чэн Юй, защиту их разума пробить было куда сложнее, будто они направляли все силы сознания на возведение высоких стен, закрывающих от других. Защита же Чэн Юй преодолевалась легко, но за этой ненадежной преградой она создала четыре времени года, которые и послужили ей укрытием.

Обычно защита сознания существует, чтобы оберегать его от других, как было у тех, кого Лянь Сун когда-то изучал с помощью техники неутаенности. Но защита Чэн Юй, казалось, создавалась, чтобы спасти княжну от самой себя.

Третий принц прошел осенний пейзаж, полюбовавшись на голые скалы и длинные реки. Миновав горы, он оказался среди пустыни, покрытой снегом. Этот унылый вид был еще более холодным и печальным, чем заснеженные горы. Такой пейзаж совсем не подходил Чэн Юй, но именно он таился в ее сердце.

И здесь девушки тоже не было.

Лянь Сун постоял некоторое время у замерзшей реки, затем тихо произнес:

– А-Юй.

Он не мог найти ее. Это были ее владения, и ему оставалось лишь ждать, когда княжна сама его отыщет.

Когда его голос растворился в ветре, пейзажи времен года мгновенно исчезли, и перед ним постепенно развернулась картина ночного рынка, похожего на тот, что остался в настоящем мире. Наконец мужчина увидел Чэн Юй.

Возможно, она никак не отгораживалась от Лянь Суна, поэтому ее подсознание позволило ему увидеть ее истинный внутренний облик.

Чэн Юй одиноко стояла на длинной улице. Улица была той же, фонари теми же, и лавки с товарами остались прежними, но толпа людей куда-то исчезла. На всей улице осталась только она одна.

– Сегодня праздник, – прошептала княжна, потирая руки, чтобы согреться.

Действительно, лето давно прошло. В тот момент, когда она потерла руки, поднялся северный ветер, и с ночного неба начал падать мелкий снег.

– Ах да, сегодня ведь праздник Моления о мастерстве, – сказала она себе, продолжая идти. – А что делают на этот праздник? Точно, нужно построить дома разноцветную башню, поставить мохоуло, фрукты, вино, блюда и рукоделие, а затем сесть вместе с родителями и обратиться к богам с молением о мастерстве. – Чэн Юй продолжала бормотать: – Мастерство... У мамы ведь были умелые руки, а у Цин Лин и подавно...

Внезапно она осеклась. Ветер, казалось, замер вместе с ней, превратившись во что-то осязаемое. От фонарей, мерцающих в пляске снежинок, раздался пронзительный предупреждающий голос:

– Не думай об этом, нельзя.

Голос ее подсознания.

Лянь Сун увидел, как Чэн Юй, опустив голову, закрыла пол-лица покрасневшими от холода руками. Она долго молчала, но, кажется, вняла тому предупреждению. Когда девушка снова сделала шаг, то начала бормотать себе что-то другое. Ее глаза покраснели, как и кончик носа, голос дрожал, но лепетала она что-то на совершенно другие темы, в которых вовсе не слышалось печали. Чэн Юй говорила то о каллиграфии и картинах в покоях Чжу Цзиня, то о кухонных подвигах Ли Сян, то о цветении Яо Хуана, то о лекарственном садике Ли Мучжоу.

Но она говорила недолго. Когда северный ветер погасил фонари на улице, княжна присела на корточки, обхватив колени руками. Лянь Сун попытался подойти ближе и услышал ее тихий плач:

– Я не хочу вспоминать... всех, кто покинул меня: отца, маму, Цин Лин... Я не хочу вспоминать их, пожалуйста, не заставляй меня вспоминать, умоляю, не заставляй меня вспоминать...

В ее голосе слышались отчаяние, давно подавляемое одиночество и боль.

Лянь Сун никогда не думал, что голос Чэн Юй может так звучать. Он помнил только ее простоту и наивность. Княжна радовалась по пустякам и унывала по ним же. Хотя ей давно минуло шестнадцать, она казалась вечным ребенком, который никогда не повзрослеет и не поймет бед этого мира.

Страдания смертных сводились к восьми страданиям бытия: рождению, старости, болезни, смерти, встрече с ненавистным, разлуке с любимым, недостижимости желаемого и страданиям, возникающим из деятельности скандх^[95]. Третий принц, рожденный богом, никогда не испытывал страданий смертных. Умный от природы, он давно понял, почему терзаются люди, но не мог им сопереживать.

Оттого сегодняшней ночью, даже увидев, как Чэн Юй рыдает в кошмаре, и узнав, что в глубине ее души тоже заперта боль, он не счел это чем-то серьезным. Лянь Сун был просветленным небесным богом и, глядя на заблуждения смертной, не мог не подумать о том, что они попросту не стоят упоминания.

Ибо все страдания мира пусты.

Взгляд Лянь Суна остановился на Чэн Юй. Он наблюдал, как в этой снежной ночи она в одиночестве опустилась на землю, раздираемая заблуждениями изнутри. Девушка была словно маленький хрупкий цветок магнолии, терзаемый холодным ветром и оттого вынужденный закрыть все лепестки, но все равно неспособный остановить свирепый буран. Третий принц понимал, что страдания Чэн Юй, какими бы они ни были, на самом деле ничем не отличались от страданий цветка, который не может выстоять против ветра.

Но в этот момент ее страдания не казались ему смешными или незначительными.

Лянь Сун видел, как слезы катились по ее щекам и падали на землю. Чэн Юй плакала так горько, но эти слезы, казалось, не впитывались в землю, а падали прямо в его сердце. Мужчина не мог понять, пусты они для него или нет. Ее слезы были такими настоящими, и, когда они проникали в его сердце, он чувствовал тепло. Он никогда не испытывал ничего подобного.

Третий принц замер на мгновение, но в конце концов протянул руку.

В тот момент, когда он это сделал, ночь внезапно растворилась. Заснеженная пустыня, осенние красные клены, летние зеленые деревья и весенняя трава промелькнули перед ним. Пройдя через четыре времени года ее сердца, Лянь Сун наконец вернулся в летнюю ночь их действительности.

И в этой ночи Чэн Юй все еще послушно лежала в его объятиях, а ее левая рука оставалась в его ладони, мягкая и белая. Он словно держал в дождь белый пион – повлажневший и неизмеримо прекрасный, и вместе с тем такой хрупкий.

Великий генерал отпустил ее, но Чэн Юй вдруг переплела их пальцы. Она подняла голову и рассеянно посмотрела на него. Ее пальцы, что оплели его, напоминали глицинию, обвивающую сосну, – жест полного доверия. Лянь Сун, конечно, знал, что она просто цепляется за него, что девушка напугана, но не мог удержаться от того, чтобы не прикоснуться к ее волосам, черным, как вороново крыло. Когда она снова попыталась пошевелиться, третий принц мягко притянул ее к себе.

– Не бойся, – он погладил ее по волосам, – ветер утих, все в порядке.

Ветер действительно стих, фонари по обеим сторонам улицы мерцали, и люди снова заполнили улицу. Чэн Юй прислонилась к его плечу, ее правая рука лежала на его груди. Чуть левее середины – там, где находится сердце. Она удивленно подняла голову и с некоторым недоумением пробормотала:

– Братец Лянь, твое сердце бьется так быстро.

Мужчина почти сразу отступил на шаг, и ее рука повисла в воздухе. Княжна пошатнулась, с недоумением глядя на свои пальцы, а затем на него.

– Братец Лянь, что с тобой?

– Ничего, – быстро ответил он.

– Не может быть... – Она не поверила. – Ведь оно бьется очень быстро.

Внезапно из ближайшего переулка раздался громкий хлопок, и в небо взмыл разноцветный фейерверк. Чэн Юй повернулась в ту сторону, но, больше обеспокоенная состоянием братца Ляня, посмотрела лишь мельком, прежде чем снова перевести взгляд на него. Однако третий принц уже отвернулся. С этого угла она не видела его лица, а только слышала его спокойный голос:

– Тебе нравится смотреть на фейерверки, давай подойдем поближе.

С этими словами генерал быстро направился к входу в переулок.

Чэн Юй побежала за ним, волнуясь:

– Нет, братец Лянь, не меняй тему! У тебя так быстро бьется сердце, ты не заболел?

Наставник государства и княжич Цзи шли позади Лянь Суна и Чэн Юй на некотором расстоянии. Так как их разделяла шумная толпа, они не слышали, о чем говорят двое впереди. По дороге Су Цзи уже понял, что между Лянь Суном и молодой княжной определенно есть что-то особенное, но пока не стал углубляться в размышления.

Когда поднялся ветер, они остановились у старой ивы, так как впереди толпилось слишком много людей.

Княжич Цзи, усевшись на дереве, откуда-то достал вино и теперь пил его глоток за глотком.

Выхлебав половину кувшина, он внезапно спросил наставника государства:

– Разве великому генералу не нравится А-Юй?

Су Цзи молчал некоторое время, затем спросил:

– Вы хотите обсудить со мной сердечные дела?

Цзи Минфэн промолчал, что можно было расценить как согласие.

Наставник государства привык относиться к жизни со здоровой долей недоверия. В последних широко разошедшихся книжонках все наставники государства либо вредили стране и причиняли зло народу, либо вступали в сговор с супругами императора, чтобы убить, собственно, императора, либо с отцом этой самой супруги, чтобы убить, кто бы мог подумать, императора. В общем, важными делами были заняты эти господа. Ни один уважающий себя наставник государства не стал бы давать советы по любовным делам. Даже супруге императора.

Су Цзи ничего не ответил княжичу, отказавшись обсуждать эту тему.

Цзи Минфэн продолжал пить вино, затем через некоторое время произнес:

– Я опоздал?

Наставник государства с любопытством спросил:

– Куда опоздали?

Княжич Цзи предпочел промолчать.

Пока они «разговаривали», странный ветер уже стих. Наставник государства прекрасно понимал, из-за кого он поднялся. Лунная ночь – время третьего принца. Су Цзи лишь не мог взять в толк, зачем Лянь Сун вызвал такой ураган.

Юноша, сидевший рядом, поднял кувшин и выпил все до дна, затем сказал:

– До приезда в столицу я верил, что еще не все потеряно.

Наставник государства подумал, что княжич Цзи казался несколько печальным и его короткая фраза, похоже, скрывала за собой целую историю. Но он не знал, что сказать, поэтому просто стоял на верхушке дерева, как истинный бессмертный, сопровождая разочарованного княжича и одновременно внимательно наблюдая за действиями пары впереди.

А там третий принц провел молодую княжну через шумную улицу, мимо сырной лавки, мясной лавки, чайного дома, а затем они вместе свернули в украшенный фонарями переулок.

Наставник государства помолчал некоторое время, затем обратился к княжичу Цзи:

– Вы знаете, что я даос, верно?

Слегка подвыпивший Цзи Минфэн не понял, к чему этот вопрос, и с недоумением смотрел перед собой, не отвечая.

Су Цзи не обратил на это внимания и продолжил:

– Когда я не использую магию, я, честно говоря, не очень хорошо ориентируюсь.

Княжич Цзи все еще не отвечал.

Наставник государства продолжил:

– Княжич, вы посещали весенние дома с тех пор, как приехали в столицу?

На лице Цзи Минфэна появилось выражение вежливого шока.

Даос произнес:

– В столице есть три знаменитых улицы, где собраны лучшие «цветки»: переулок Цайи, улица Байхуа и переулок Люли. Улица Байхуа и переулок Люли, кажется, где-то здесь поблизости.

Княжич промолчал. В воздухе так и повисли незлые тихие слова.

Наставник государства пробормотал себе под нос:

– Однако на моей памяти даже покойный император не водил своих девиц в весенние дома...

Су Цзи неуверенно повернулся к княжичу Цзи.

– Как думаете, генерал с княжной только что свернули, случаем, не на тот самый переулок Люли, один из трех знаменитых «цветников» столицы?

Наставник государства не дождался ответа юноши. Как только он произнес «переулок Люли», лицо Цзи Минфэна посерьезнело, и он тут же взлетел на крыши, чтобы последовать за ушедшей вперед парой.

Хотя наставник государства в любовных делах не особо разбирался, раньше он служил императору, у которого как раз отбоя от этих любовных дел не было, поэтому, к сожалению, все понимал. Су Цзи даже в какой-то мере посочувствовал Цзи Минфэну, но вдруг вспомнил, что сам он на стороне третьего принца, а не княжича Цзи. Наставник резко встрепенулся и поспешил за ними.

Третий принц действительно привел княжну на улицу, где находились весенние дома, и они не только не прошли мимо, но и заглянули в один из них.

По правде говоря, для Лянь Суна с Чэн Юй захаживать в весенние дома было обычным делом.

Но на Су Цзи это открытие подействовало удручающе. Княжич Цзи, должно быть, тоже пребывал в шоке, потому что наставник государства своими глазами видел, как тот, преследуя парочку, несколько раз чуть не сорвался со стены сада Приятной зелени. Наставник государства не мог его не пожалеть.

Чэн Юй сидела в изящном бамбуковом доме в саду Приятной зелени, что недалеко от реки Байюй, и слушала знаменитую мелодию божественной пипы третьей девы Цзинь под названием «Сокол ловит лебедя», и не видела ничего такого в том, что она, одетая в женское платье, обретается в весеннем доме.

Только что она с Лянь Суном смотрела фейерверки в переулке и, подняв голову, заметила вывеску на одном из домов. На табличке из черного дерева-наньму золотыми знаками было написано «Сад Приятной зелени». Чэн Юй вдруг вспомнила, что в том саду есть известная исполнительница на пипе по имени Цзинь Саньнян, и спросила об этом Лянь Суна. К ее удивлению, он сразу же привел ее сюда.

В этот вечер княжна была немного рассеянной. Например, когда они стояли на улице, она смотрела на праздничные прилавки, и на ее лице отражался интерес, но мыслями она была далеко. Или, как сейчас, слушая звонкие переливы пипы, девушка должна была бы сосредоточиться, но все равно не могла удержать свои мысли на музыке.

Тоска и одиночество неизменно сопровождали ее во времена праздников – и особенно сегодня, когда печать была снята.

Чэн Юй закрыла глаза.

Хотя ей еще не исполнилось семнадцати, она уже вошла в возраст, когда пора задуматься о браке. Княжна отличалась умом и проницательностью, поэтому понимала, что думают о ней другие. Все видели только знатную девушку, сироту, которой, однако, благоволила великая вдовствующая императрица, отчего слово «сирота», словно написанное у нее на лбу, не имело большого значения. Жизнь Чэн Юй должна была быть легкой и беззаботной, такой же привольной, какой она казалась в обычные дни.

Но Чэн Юй потеряла отца в шесть лет и мать в семь. Клеймо «сирота» горело не только у нее на лбу, как бы давая всем понять: княжна Хунъюй – потомок беззаветно преданных людей, дитя, «осиротевшее на благо страны», и ее раннее сиротство – на самом деле великая честь. Клеймо «сирота» было выжжено глубоко у нее на сердце. Чэн Юй знала, что значит жить без родителей. Она на себе испытала, какие печаль и опустошение накатывают в дни праздников, когда все семьи собираются вместе, а она может лишь стоять на коленях в храме предков перед двумя памятными досками.

До шестнадцати лет жизнь Чэн Юй не была ни легкой, ни беззаботной. Она понимала, что такое горе, боль и одиночество. Она встретила Цин Лин, и в древней гробнице Южной Жань та погибла ради нее. Княжне еще не исполнилось шестнадцати, и она не могла справиться с чувством вины за смерть, произошедшую из-за нее. Чэн Юй понимала, что такое раскаяние, вина и самобичевание.

О трепетный день влюбленных, какая дивная ночь!

В эту славную ночь ее исстрадавшемуся сердцу тяжело давалась радость.

Но, к счастью, сегодня с ней был Лянь Сун.

Чэн Юй не задумывалась, почему присутствие братца Ляня для нее к счастью. Она отчего-то знала, что если кому-то и было место рядом с ней сегодня, то это должен быть именно он – лишь подле него она обретала спокойствие. Княжна не вдумывалась, почему это так. Просто сегодня, с того момента, как она открыла глаза и увидела его во дворе Поздней весны, она думала, что, возможно, хотя он, как обычно, строг с ней, ко всему придирается и насмехается довольно обидно, но каждое ее слово он принимает близко к сердцу. Сегодня Лянь Сун не отказал ей ни разу. Пускай он выглядел все так же невозмутимо, но был с ней особенно нежен.

У спокойной и глубокой реки Байюй под чистым лунным светом горели фонари. Все вокруг наполняли краски и звуки. Казалось, Чэн Юй находилась в самом радостном месте на земле – вот только она совсем не ощущала себя частью этого веселья. После двух мелодий ее внимание привлек фейерверк, внезапно вспыхнувший на другом берегу реки, и, воспользовавшись паузой, пока третья дева Цзинь наливала вино, она тихонько выскользнула из домика.

Лянь Сун не остановил ее. Когда девушка выбежала из бамбукового дома, он только поднял веер и легким движением открыл полузакрытое окно. Веер скользнул слева направо, и над рекой Байюй внезапно поднялся белый туман. Тот не скользил вверх, а стелился по поверхности реки, быстро покрывая траву на берегу.

Третий принц наблюдал, как Чэн Юй, стоя в тумане, на мгновение удивилась, затем, словно играя, пнула ногой туман, окутывающий ее лодыжки, и, не обращая на него внимания, села на берегу реки. Он отвел взгляд и поднес к губам фарфоровую чашку, сделав небольшой глоток.

Увидев, что Чэн Юй осталась одна на берегу, княжич Цзи, сидевший на дереве неподалеку, тут же собрался спрыгнуть вниз, да так ретиво, что наставник государства, притаившийся на том же дереве, едва успел его остановить. Он схватил Цзи Минфэна за левую руку, и в тот же миг меч юноши, впрочем, скрытый в ножнах, очутился у горла наставника государства.

Взгляд княжича потяжелел.

– Это задний двор весеннего дома, здесь часто бывают распутные молодые люди. Привести ее сюда уже неправильно, а оставить одну – совсем недопустимо!

Су Цзи подумал, что решение последовать за третьим принцем сегодня вечером было серьезной ошибкой, но теперь отступать было поздно. Вероятно, именно поэтому Лянь Сун вел себя так беспечно – знал, что наставник государства его прикрывает.

При виде мощного подавляющего барьера вокруг княжны, который принял форму белого тумана и даже выдавил отсюда местного духа земли, наставнику государства остро захотелось выругаться. Если Цзи Минфэн подойдет к княжне и обнаружит, что никак не может войти в этот белый туман, как он объяснит ему такое странное и загадочное явление?

Видя, что княжич готов применить силу, Су Цзи, не найдя другого выхода, сложил пальцы в печать и обездвижил юношу. Тот неверяще посмотрел на даоса и поперхнулся от гнева:

– Вы...

Наставник государства сложил новую печать и лишил его голоса.

Наконец воцарилась тишина. У Су Цзи вдруг появилось настроение для задушевной «беседы» с обездвиженным и онемевшим княжичем.

– Я думаю, что княжне сейчас, возможно, просто хочется побыть одной. Если вы появитесь так внезапно, как думаете, она разозлится, верно?

Лишенный дара речи княжич Цзи не мог сказать «неверно».

Наставник государства продолжил «беседу»:

– Думаю, вы все это время шли за княжной потому, что беспокоились о ней, а не из желания ее разозлить, так? Поэтому я помогаю вам, княжич, – сказал Су Цзи с серьезным видом. – Сначала успокойтесь, я обеспечу безопасность княжны. – И добавил: – Мне тоже нужно успокоиться.

С этими словами наставник государства устроился на ветке и погрузился в размышления. Он думал о том, что связывает третьего принца и княжну.

Су Цзи не жаловался на зрение. Поведение его высочества на протяжении всего пути явно указывало на то, что тот очень любит Чэн Юй. Но вот проблема: Лянь Сун не был смертным. Он был богом. Как бог может влюбиться в смертную?

Согласно легендам, самые древние боги, которые были рождены среди необъятных просторов первозданного хаоса, изначально не имели ни чувств, ни желаний. Они появились по воле Небес, дабы установить порядок в мире, обеспечить сменяемость времен года, движение солнца и луны, а также процветание всего сущего. Поэтому мудрецы, описывая богов, говорили: «Небо и Земля не обладают человеколюбием и относятся ко всем существам как к соломенным собакам»^[96].

Для древнейших богов действительно не существовало понятия человеколюбия или его отсутствия. Они смотрели на смертных так же, как на тигров, леопардов, насекомых и других тварей. Люди нередко считают себя особенными, полагая, что они стоят на много уровней выше, чем звери и насекомые, но на самом деле это всего лишь иллюзия. Боги смотрят на смертных так же, как на зверей и насекомых, а на зверей и насекомых – как на смертных. Третий принц, хотя и являлся богом более позднего поколения, по своей природе был ближе к древним богам.

Наставник государства не мог представить, что такой третий принц может влюбиться в смертную. Это было как если бы император влюбился в жаворонка, позабыв, что они из разных видов. Но затем Су Цзи вспомнил о любимых «супругах» нынешнего императора, которых Чэн Юй поджарила, и подумал: «Ладно, вменяемость императоров тоже под вопросом».

Даос растерялся. Растерялся от того, что его мировоззрение и ценности подверглись сомнению.

В передней части сада Приятной зелени слышались голоса девушек, звучали струнные инструменты, которые, казалось, воспевали мир пышного великолепия и суеты. А в задней части, где жила дева Цзинь, были только бамбуковая беседка, цветочный домик и небольшой сад с протекавшей через него рекой Байюй. Там царили спокойствие и умиротворение.

После того как последний фейерверк на другом берегу реки погас в небе, Лянь Сун наконец поднялся и спустился от бамбукового домика, также подойдя к берегу реки.

Фейерверк прекратился, но Чэн Юй все еще лежала на траве у берега, заложив руки за голову и уставившись в небо. Там светила лишь половина луны да несколько звезд, а легкие облака уплывали вдаль, словно завитки дыма от чая. На самом деле, смотреть было не на что.

Лянь Сун некоторое время созерцал девушку, затем сел подле нее.

Чэн Юй повернула к нему голову.

Третий принц лег рядом, так же как и она, подложил руки под голову, но закрыл глаза.

– Красивый был фейерверк? – спросил он.

Княжна смотрела в небо.

– Сойдет.

– Сойдет? – переспросил мужчина, все так же не открывая глаз.

Чэн Юй любила смотреть на фейерверки. Но на самом деле это было не ее увлечением, а скорее увлечением ее матери, супруги князя Цзинъаня.

Некоторые люди, потеряв близких, бессознательно начинают делать то, что делали их родные, и любить то, что любили они. Так случилось и с Чэн Юй. После смерти княгини Цзинъаня у нее появилась привычка смотреть на фейерверки. Даже на маленькие фейерверки, которые зажигали дети богатых семей летними вечерами, она глядела не отрываясь.

На самом деле, неважно, красивы они или нет, когда девушка смотрела на них, думала она совсем о другом.

Чэн Юй помолчала, затем пробормотала себе под нос:

– Я видела фейерверки красивее.

Она сделала паузу.

– Очень давно, в день рождения моей матери, отец запустил для нее фейерверк с верхнего этажа пагоды Десяти цветов. Весенние вишни, летние лотосы, осенние хризантемы и зимние камелии – все они расцвели в небе над Пинъанем, осветив половину императорского города. Это было действительно красиво, и с тех пор я не видела ничего более прекрасного и потрясающего.

Если говорить о понимании скрытого смысла, никто не мог сравниться с третьим принцем.

Когда Чэн Юй упомянула ту ночь из своего детства, хотя она и говорила очень расплывчато, Лянь Сун сразу понял, вечер какого года она имела в виду.

Действительно, была такая ночь, когда в небе над императорским городом зажглись фейерверки, что могли соперничать с небесными чудесами. Тянь Бу тогда даже похвалила их, сказав, что фейерверки, созданные смертными, смогли передать часть божественного великолепия дождя из цветов белого дурмана над залом Лазурных облаков Тридцать шестого неба. Смертных и впрямь нельзя недооценивать.

Но на следующий день человека, устроившего фейерверк, вызвали к императору по обвинению в расточительстве и нарушении правил. Сказали, что его поведение есть проявление чрезмерной распущенности и высокомерия и такие противоречащие заветам предков действия не пристало совершать члену императорской семьи. Хотя покойный император, правивший в то время, сам был известен своей расточительностью, даже он никогда не устраивал таких роскошных фейерверков. Поэтому его величество поддержал обвинителей и наказал ослушника, заключив его в собственном имении и лишив полугодового жалования. Тем нарушителем был князь Цзинъань.

Тот год выдался неспокойным. Новый правитель Северной Вэй, едва утвердившись на троне, повел армию на юг, обрушившись на Великую Си. Князь Цзинъань выступил в поход, дабы отбить атаку, но, к сожалению, потерпел поражение на склоне горы Цзыхэн и погиб на поле боя. Князь и княгиня Цзинъань были очень близки, и последняя не смогла перенести этот удар. Говорили, что она заболела и вскоре умерла от тоски. В доме князя Цзинъаня остался только маленький ребенок. В то время старый Чжунъюн-хоу даже вздохнул о судьбе несчастного дитя.

Но тогда старый Чжунъюн-хоу только вздохнул, а третий принц лишь услышал о случившемся. Он не придал тому значения, как не придавал значения плывущим в даль облакам.

Но теперь этот ребенок лежал рядом с ним.

Чэн Юй говорила о той ночи, стараясь казаться спокойной, но он видел времена года ее сердца.

Неизвестно, в каком из них она сейчас пряталась. От ее вида кололо что-то в груди.

Третий принц вскинул руку.

Сопровождаемые звуком, похожим на тот, что издает голубиный свисток^[97], в небе, словно очерченном бледной тушью, появились тысячи светящихся шаров. Они разорвались настолько оглушительно, что, казалось, могли низвергнуть Млечный Путь. Все облака на небе разлетелись. В этом грохоте по южной оконечности неба расцвели красочные цветы дурмана.

Небесный свод обратился чудесным видением. Семицветный дурман расцветал и увядал в мгновение ока, но уже в следующий момент распускались удумбары. За ними свои лепестки раскрывали золотые мандаравы, суман и другие диковинные цветы – один за другим, ни на миг не прерываясь... Небо взорвалось еще одним фейерверком, более грандиозным, чем тот, что случился в ту весеннюю ночь десять лет назад.

Наставник государства, который все это время сидел на ветке, наблюдая за действиями третьего принца, свалился с оной, утянув за собой княжича Цзи.

Для смертных это могло показаться просто беспримерно роскошным фейерверком, который внезапно разорвал тихую ночь и вмиг осветил весь императорский город, но Су Цзи понимал: он осветил не просто императорский город – он осветил весь мир людей. И еще наставник государства знал, что чиновники из ведомства наблюдения за небом не зря ели свой рис и, конечно, тоже это заметили.

У реки, сраженная красотой зрелища, Чэн Юй прошептала, не в силах отвести взгляд:

– Небеса...

Наставник государства ей вторил:

– Небеса...

Стоит отметить, что после того, как покойный император отбыл в страну вечного блаженства, ничто не доводило Су Цзи до подобных стонов.

Этот фейерверк действительно не походил на работу смертных, и, когда завтра ведомство наблюдения за небом доложит о нем, император непременно спросит его, что это значит. Наставник государства так и видел эту картину: «Что означает это небесное знамение?» – скажет император. А Су Цзи будет стоять и молчать. Ведь не может же он прямо заявить: «Это не знамение. Видите ли, боги тоже хотят жить и радовать красивых девушек».

Наставник государства с досадой подумал: «Хм, хорошо, что я запечатал рот княжичу Цзи, иначе, если бы он сейчас спросил меня, что это, я бы не придумал, как ответить».

С этими мыслями Су Цзи невольно взглянул на княжича и обнаружил у того настоящий дар: юноша умудрился задать вопрос «Что это?» одним взглядом, вовсе обойдясь без слов.

Даос сильно опечалился, немного подумал, затем нашел кусок ткани и завязал княжичу глаза.

На берегу реки Чэн Юй, отойдя от потрясения, искренне обрадовалась. Она попыталась поймать светящиеся точки, падающие с увядших фейерверков, и удивленно выдохнула:

– У какого-то небесного бога сегодня день рождения? Такой размах.

Третий принц невыразительно хмыкнул.

Ни один бог Девяти небесных сфер не праздновал день рождения с таким размахом. Например, когда Небесный владыка пожелал увидеть иллюзии различных цветов на своем празднике, он велел устроить это третьему принцу, который в то время управлял всеми цветами. Но даже тогда его высочество лишь ограничился скромным представлением в саду Драгоценного лунного света на Тридцать втором небе – а ведь это был его родной отец.

Лянь Сун в оцепенении посмотрел на свои пальцы. У него только что... рука дрогнула?

Изначально он собирался устроить небольшой фейерверк на противоположном берегу реки, чтобы отвлечь княжну от мрачных дум. Но в этот миг подул легкий ветерок, и, так как они с Чэн Юй лежали совсем близко, взметнувшиеся пряди ее волос тронули его щеку. От мягкого прикосновения его сердце пропустило удар, а правая рука, которой он и творил заклинание, невольно дрогнула.

Третий принц уже более тридцати тысяч лет не допускал ошибок. И уж тем более в подобных пустяках.

И вот, одна ошибка привела к такому переполоху.

Отгремевшие фейерверки превратились в бесчисленные светящиеся точки, рассыпавшиеся по всему миру. Они походили на разноцветных светлячков, что, словно обладая сознанием, играли и гонялись друг за другом по воздуху. Чэн Юй попыталась поймать их рукой, но эти светящиеся шарики уклонялись даже шустрее настоящих светлячков. Однако девушка заметила, что им особенно нравится собираться у подола ее платья. Когда она двигалась, они следовали за легким движением ткани, словно живая разноцветная лента света. Когда она ускорялась, они тоже ускорялись, когда замедлялась – замедлялись и они.

Княжна не удержалась и закружилась, дразня их. Ее летящая юбка пошла волнами, которые то медленно опускались, то взмывали вверх, все быстрее и быстрее, выше и выше. Казалось, даже у светящихся точек, следовавших за ней, закружилась голова, и они начали рассеиваться от скорости. Чэн Юй радостно рассмеялась.

Третий принц очнулся от ее смеха и, подняв голову, обнаружил, как на фоне увядающих цветов удумбары, придерживая подол, кружится девушка в белом платье. Светящиеся точки, оставшиеся после фейерверка, прильнули к струящейся юбке, словно по краю ее расшили лунным светом.

Чэн Юй действительно не умела танцевать и просто кружилась, следуя порыву, как будто пытаясь избавиться от этих светлячков. Белые верхние одежды из легкой и тонкой ткани мягко обнимали ее, словно набегающие волны.

Лянь Сун часто думал, что белый цвет делает ее слишком невинной, но именно в белом ее ребячливые поступки казались волнующими.

Княжна резко остановилась и, словно пьяная, прижала руку ко лбу. Светлячки у подола ее платья вдруг рассеялись, словно брызги волн, разбившихся о скалы. Она снова искренне рассмеялась:

– Как весело!

Складки белого шелка и кисеи все еще колыхались, медленно поднимаясь и опадая у ее ног мелкими морскими волнами.

Но если это были волны, то им не хватало голубизны. Третий принц не заметил, как поднял веер.

В следующее мгновение Чэн Юй широко раскрыла глаза, удивленно наблюдая, как рассеянные светящиеся точки собрались в небесно-голубое пятно, медленно поднимающееся по ее юбке. Низ платья остался белым, выше переходил в светло-голубой и наконец в темно-синий. Голубое – это море, белое – пена волн. То был образ моря.

Чэн Юй удивилась лишь на мгновение и, не удержавшись, снова дважды обернулась. Когда она остановилась, то увидела, как в светло-голубом переходе серебряные точки собрались в рыбий хвост – словно настоящая рыба мелькнула и скрылась в волнах.

Княжна с изумлением смотрела на свое платье, затем осторожно протянула руку, желая прикоснуться к прекрасному хвосту. Неожиданно маленькая серебряная рыбка выпрыгнула из ткани, обвилась вокруг ее пальца, а затем скользнула на ладонь.

Девушка была вне себя от счастья. Она бережно сложила руки, чтобы защитить маленькую серебряную рыбку, и поспешила к Лянь Суну похвастаться.

Однако опускаясь на колени, Чэн Юй случайно наступила на подол платья. Этим вечером третий принц и так был рассеян, так что когда он уловил миг ее падения, то успел лишь поддержать княжну за талию.

А в следующее мгновение она уже прижала его к земле.

Правой рукой Лянь Сун все еще удерживал ее за талию, а княжна все так же бережно держала в ладонях рыбку, зажатую между ними. Осознав это, она медленно высвободила руки, украдкой посмотрела, ничего ли не стряслось с рыбкой, и только затем подняла голову, все так же оставаясь в этой нелепой позе.

Летняя одежда была тонка, и Лянь Сун чувствовал все ее прижатое к нему тело – теплое, мягкое, источавшее какой-то приятный сладкий аромат.

Боясь потревожить рыбку, Чэн Юй не сразу поднялась, а осторожно показала ее мужчине, наивно спросив:

– Разве это не чудо?

Он безмолвно смотрел на нее. Улыбка на лице Чэн Юй потускнела, она казалась разочарованной. Княжна собралась встать: осторожно положила рыбку на траву рядом и только потом приподнялась. Но в тот момент, когда она попыталась это сделать, Лянь Сун сжал руку у нее на талии.

Чэн Юй испуганно замерла, но почти сразу придумала объяснение его действию:

– А, это я, наверное, ударила тебя при падении? Тебе больно? Я задела твою рану?

В его глазах бушевали чувства, но в конце концов он успокоился и безмятежно ответил:

– Нет.

Княжна не поверила:

– Лжешь.

Но и шевелиться больше не смела. Подумав немного, оставаясь все в том же положении, Чэн Юй осторожно протянула руку и прикоснулась к Лянь Суну.

Ее бледные пальцы с некоторым напряжением скользнули вверх по его плечу, касаясь очень осторожно и мягко. Именно эта осторожность была подобна смертельному искушению. Когда она провела рукой по его плечу к лопатке и случайно коснулась обнаженной стороны шеи, Лянь Суну показалось, что его ожгло пламенем. Он сдержался и не двинулся.

Чэн Юй с беспокойством спросила:

– Тебе точно не больно?

Ее пальцы двинулись от его шеи к груди, переместились на спину, а затем на поясницу.

Она словно соблазняла его. Касаниями. Лицом. На ее лбу выступила тонкая испарина оттого, что она совсем недавно забавлялась со светлячками, ее скулы и щеки слегка порозовели. Казалось, княжну смутил его взгляд, и она слегка прикусила губу, отчего та заалела. Брови, глаза, губы, жар тела – Чэн Юй оказалась так близко. Так ослепительно красива.

Взгляд третьего принца потемнел.

Он всегда знал, что она невероятно красива.

Ему вспомнился день их первой встречи.

Два года назад, в начале весны, он возвращался с прогулки по озеру и внезапно попал под дождь. Увидев лоток с зонтами в маленькой беседке у переправы, он пошел к нему. В то время девушка дремала, присматривая за своим маленьким прилавком. Сначала он даже не заметил ее, но, когда она, очнувшись от дремы, подняла на него взгляд, Лянь Сун отвлекся от моросящего дождя за пределами беседки и обратил внимание на девушку. Снаружи бушевали ветер и дождь, но в беседке стояла тишина. Чэн Юй слегка запрокинула голову, глядя на него. Ее лицо еще не утратило всех детских черт, но уже потрясало красотой. Он замер. Однако тогда он не думал, что это лицо, этот человек однажды так его...

...Так его что?

Когда Лянь Сун поднял глаза, то встретился с ней взглядом, и в тот момент его сердце внезапно упало. Она искушала его – движениями, лицом, но ее глаза оставались совершенно ясными.

Совершенно ясные глаза, невинные, простые и ничего не понимающие.

Он внезапно оттолкнул ее.

Чэн Юй замерла. Смотря, как он медленно встает и молча поправляет рукава, она каким-то шестым чувством поняла, что он разозлился. Разозлился снова. Его настроение всегда менялось в мгновение ока, и это, по правде говоря, было довольно страшно, но она никогда не боялась. Княжну беспокоило то, что она не понимала, на что он злится. Чэн Юй слегка нахмурилась и осторожно спросила:

– Я сделала тебе больно, братец Лянь?

Лянь Сун помолчал некоторое время, затем спокойно ответил:

– Нет.

С этими словами он повернулся, намереваясь уйти.

Чэн Юй не задумываясь схватила его за рукав.

– Тогда куда ты идешь, братец Лянь?

Мужчина не обернулся и через некоторое время ответил невпопад:

– Сегодня вечером ты хотела остаться одна, а я пробыл с тобой слишком долго, тебе, наверное, надоело.

Она удивилась:

– Мне не надоело.

И выпалила, крепче схватив его рукав:

– Братец Лянь, куда ты пойдешь, бросив меня здесь одну?

На ее лице не было никакого особого выражения, одно только сплошное непонимание.

– Я просто вернусь наверх, посижу. – Он попытался высвободить рукав из ее крепкой хватки.

Но девушка не отпустила. И тихо, все так же держа его за рукав, произнесла:

– Это тебе надоело.

– Что? – Лянь Сун не сразу расслышал.

Она внезапно подняла голову и громко, с обидой повторила:

– Надоело не мне, а тебе!

Его рука застыла.

Княжна продолжила:

– Сегодня вечером я не смогла справиться с собой и поэтому все время грустила, и ты от меня устал.

Третий принц действительно был слегка раздражен, но это было незнакомое ему раздражение, смятение совершенно нового для него рода. Однако оно было вызвано не тем, что девушка молчала всю эту бесконечную ночь, не тем, что она глубоко таила боль, не желая никому ее показывать, и не ее сдерживаемыми слезами. Он знал, в чем причина. Наконец он вздохнул:

– Это не твоя вина.

– Не моя? Тогда чья? – Чэн Юй казалась искренне озадаченной, в ее глазах снова появилось это ее наивное выражение. Она всегда была такой: невинный ребенок, которого вырастили цветочные духи в пагоде Десяти цветов, нетронутый мирской суетой, светлый и смышленый. И сейчас в ее глазах сияла исключительная чистота, которой не выучиться и которую не подделать. Сначала эта ее невинность ему нравилась.

Но в последнее время это выражение лица раздражало Лянь Суна все сильнее. Княжна моргнула и с детской настойчивостью переспросила:

– Братец Лянь, чья же это вина?

От этого он разозлился еще больше и, противореча сам себе, холодно ответил:

– Да, это твоя вина.

И, сбросив-таки ее руку, отобрал рукав и собрался вернуться в бамбуковый дом, чтобы успокоиться.

Девушка внезапно повысила голос:

– Не уходи!

Но он не остановился.

– Я так и знала. – Всего четыре слова, но ее голос задрожал. Чэн Юй учащенно задышала. – Никому не нравится, когда я хмурая и печальная, но я просто не могу ничего с собой поделать, сегодня вечером я...

Лянь Сун резко остановился, осознав, что она вот-вот заплачет. Ее голос дрожал, потому что она изо всех сил сдерживала рыдания.

Последний цветок удумбары увял в небе, и светящиеся точки, похожие на светлячков, тоже исчезли у реки Байюй. Мир снова погрузился в безмолвие, освещенное только луной, но из бамбукового дома вдруг донесся звук пипы. В ночной тиши ее мелодия звучала немного жалобно.

Чэн Юй снова заговорила, подавив рыдания:

– Я знаю, что мое молчание раздражает тебя, ты прав, это действительно моя вина.

Мужчина повернулся и увидел в лунном свете, что ее ресницы повлажнели, кончик носа покраснел, но она изо всех сил сдерживалась. Княжна крепко сжала руки.

– Ты хочешь знать, что Чжу Цзинь запечатал во мне, да? Я не хочу рассказывать тебе об этом, потому что не желаю вспоминать.

Она еще сильнее сжала ладони, словно собирая всю свою волю в кулак.

– Я хочу похоронить глубоко-глубоко в сердце воспоминания обо всем, что уже не исправить. Я не могу найти столько смелости, чтобы вспоминать или рассказывать тебе о них, потому что это слишком больно, я обязательно заплачу, и тебе не понравится такая я. Я и сама себе такой не нравлюсь.

Чэн Юй медленно подняла голову.

– Но если ты, братец Лянь, действительно хочешь знать, я могу тебе рассказать.

Она ошиблась в причине его раздражения.

Но, глядя на нее, он не стал исправлять ее ошибку. Вот так, блуждая кругами, они вновь вернулись к тому вопросу, с которого начался этот вечер. Во временах года ее сердца он тоже не нашел воспоминаний о прошлом, что скрыл Чжу Цзинь. Третий принц думал, что придется применить другие способы, но не ожидал, что она сама решит все ему рассказать ему. Надо же, какая насмешка судьбы.

Лянь Сун вздохнул.

– И сколько ты собираешься мне рассказать? – спросил он ее.

– Все. – Княжна прикусила губу.

Взгляд великого генерала ненадолго задержался на ее лице, затем опустился на сжатые до синевы руки. Спустя мгновение он разжал ее пальцы и взял ее ладони в свои. После чего заглянул Чэн Юй в глаза.

– Я хочу, чтобы ты рассказала о прошлом не для того, чтобы помучить тебя, А-Юй, – спокойно произнес он, – а для того, чтобы ты смогла встретиться с ним лицом к лицу.

– Я... – Она всхлипнула, затем будто бы захотела зажать глаза руками, но не смогла, поэтому просто закрыла их. – Я не в силах это сделать, – тихо ответила девушка, и слеза, задержавшаяся в уголке ее глаза, наконец скатилась вниз.

Глава 12

То прошлое, с которым Чэн Юй была не в силах встретиться лицом к лицу и которое не могла вспоминать, на самом деле не было таким уж далеким. Все случилось во втором месяце осени прошлого года. В Личуане этот месяц называли месяцем османтуса.

В прошлой династии один известный талант, родившийся и выросший в Личуане, написал стихотворение, в котором были строки:

В месяце османтуса не получишь ран,

Все печали тайные пропадут в Ханьцзян.

Поэтому позже жители Личуаня стали называть этот месяц беспечальным, подразумевая, что в это время на землях Личуаня не может произойти ничего плохого.

Об этом княжне рассказала Цин Лин.

Но именно в этом месяце Цин Лин погибла. В беспечальном месяце, в который не могло произойти ничего плохого.

Цин Лин была единственной женщиной из восемнадцати теневых стражей княжича Личуаня Цзи Минфэна – и самой выдающейся из них.

Личуань располагался на самом юге Великой Си и граничил с такими небольшими варварскими странами, как Южная Жань, Моду и Чжуцзянь. За сотни лет ханьцы давно перемешались с иноземцами, и теперь некоторые местные обычаи сильно отличались от принятых на Срединной равнине.

Чэн Юй прожила в имении князя Личуаня полгода, и о древних обычаях этого месяца она узнала наполовину из книг: в покоях Цзи Минфэна было все – от изображений рек и морей до старинных записей о стародавних традициях; а наполовину – от Цин Лин. Та девушка тоже знала все – от необыкновенных слухов, вроде тех, о которых шепчутся в переулках, до секретов иноземных государств.

О произошедшем в Личуане Чэн Юй больше не могла упоминать ровно потому, о чем сказала Лянь Суну: она не находила в себе столько смелости. Княжна несла на себе тяжелое бремя боли и вины, и каждое воспоминание было для нее пыткой. Если бы не печать Чжу Цзиня, которая подавила в ее сердце эти чувства, она не смогла бы жить дальше обычной жизнью.

Теперь она больше не была такой жизнерадостной, бесстрашной, беззаботной и безудержной, как в свои пятнадцать лет. Часто она притворялась, будто она все та же, но на самом деле той княжны Хунъюй больше не было.

В первый месяц после смерти Цин Лин она каждый день спрашивала себя, зачем отправилась в это путешествие? Зачем покинула Пинъань и приехала в Личуань? Почему странствие, начавшееся так радостно, закончилось столь жестоко?

На самом деле, большинство несчастий мира расцветают из счастья и радости, чтобы в конце принести горькие плоды. Не вкусив сперва сладости, как в конце концов распознаешь горечь? Небо хотело, чтобы люди поняли эту истину. Тогда Чэн Юй ее не понимала. Она была еще слишком мала, не исходила множества дорог, не повстречала множества людей, не пережила множества событий. За пятнадцать лет, проведенных в пагоде Десяти цветов, она ни разу не взглянула на настоящий мир. А в настоящем мире нередки горькие расставания.

Колесо завертелось в третьем году правления под девизом «Почитание изначального», весной прошлого года. Шел пятнадцатый день первого лунного месяца, Праздник фонарей. Это и есть хорошее начало истории.

Во дворце устраивали Праздник фонарей, а в столице – праздничные гуляния. В этот день император разделял веселье со своим народом. На следующий день после сего большого праздника был день рождения княжны Хунъюй. Шестнадцатого числа первого месяца Чэн Юй исполнилось пятнадцать лет.

Судьбою Чэн Юй было предначертано испытание болезнью. Когда-то наставник государства применил технику Пурпурных вычислений^[98] и, расставив пять звезд на кругу судьбы, определил, что княжна преодолеет это испытание только после того, как ей исполнится пятнадцать. Лишь тогда она сможет покинуть пагоду Десяти цветов. Но судьба Чэн Юй отличалась от судеб других – она часто менялась в зависимости от обстоятельств. После смерти князя Цзинъаня наставник государства несколько лет не встречался с Чэн Юй лично и не мог заново рассчитать ее судьбу. Поэтому семнадцатого числа первого месяца Чжу Цзинь, решив, что все обошлось, повез их с Ли Сян на юг, в прекрасный Личуань, о котором Чэн Юй всегда мечтала.

В том году выдалась холодная зима и холодная весна. После Праздника фонарей в Пинъане, располагавшемся далеко на севере, взгляд все еще удручала печальная картина: голые ветви деревьев, покрытые остатками снега. Зато на юге уже появлялась зелень и чувствовалось приближение весны. Перевалив через горный хребет Гань, разделявший север и юг, можно было увидеть двух или трех красавиц, стоящих на одиноких холмах или у берегов длинных рек. То были самые ранние весенние цветы.

Впервые за пятнадцать лет Чэн Юй покинула Пинъань, пересекла горы, то прекрасные, то величественные, переправилась через реки, то спокойные, то бурные, прошла через города, то процветающие, то увядающие. И только тогда она поняла, о каком цвете говорилось в строке «зелень тысячи вершин»^[99], о каком звуке писали в строке «звук, низвергающийся в мир людей»^[100] и что значат строки «десятки тысяч домов, разбросанных вокруг»^[101]. Все, что она увидела на пути, было для нее в новинку, и каждый день ее переполняло волнение.

Молодой господин Юй, впервые вышедший за ворота Пинъаня и познакомившийся с этим ярким миром, чувствовал себя как рыба, попавшая в воду, как лошадь, сорвавшаяся с привязи, как птица, вырвавшаяся из клетки. Как можно описать это чувство? Только словом «свобода».

Чэн Юй веселилась на полную катушку и за несколько дней потратила все свои месячные карманные деньги, оставив себе лишь две медяшки. Чжу Цзинь разозлился и перестал с ней разговаривать, но она не придала тому значения, заложила нефритовый браслет и наняла старого рассказчика, чтобы он развлекал ее беседами. Видя, что Чжу Цзинь еще больше разозлился и запретил Ли Сян разговаривать с ней, княжна все так же не придала тому значения, продала только что снятую меховую накидку и сама помчалась в винную лавку ху^[102], чтобы послушать песенки хусских певиц. Видя, что Чжу Цзинь наконец привык к ее выходкам и смирился, Чэн Юй и вовсе распоясалась и провернула большое дело: заложила прекрасного коня-юйхуацун^[103] Чжу Цзиня, чтобы выкупить возлюбленную бедного ученого из хусского винного дома...

Чжу Цзинь шел за Чэн Юй, выкупая браслет, меховую накидку и своего коня, и каждый раз, выходя от меняльщика, вопрошал небеса и себя, зачем он выпустил это маленькое несчастье из Пинъаня. А потом он видел, как это несчастье, не осознавая своих действий, весело болтало с рассказчиком о двадцати четырех способах приготовления сладкого картофеля, и ему хотелось бросить ее здесь и сейчас, махом положив конец своим страданиям.

Но не он бросил Чэн Юй, а она его.

Это произошло в ночь на пятнадцатый день второго месяца.

В ту ночь они отправились на гору Цило, к скале Ночной яшмы, чтобы полюбоваться на подобную яшме скалу, освещенную лунным светом.

Согласно деревенским легендам, в глубинах горы Цило обитало множество горных духов и демонов, и часто туда приходили темные монахи-даосы, искавшие быстрые пути совершенствования. Они охотились на духов и изготовляли из них пилюли для продвижения на пути к бессмертию. Но так как горные духи и дикие демоны, которых пускали на пилюли, обычным людям казались чем-то далеким и невообразимым, никто не воспринимал эти легенды всерьез, считая их просто страшилками, которые выдумали предки для плачущих по ночам детей. Чэн Юй и ее спутники разделяли мнение обывателей.

Однако, когда они поднялись на скалу Ночной яшмы, они действительно столкнулись с темными даосами, пришедшими охотиться на духов.

Некоторые даосы правда обладали впечатляющими задатками и по способностям превосходили обычных монахов. С первого взгляда они распознали истинную природу Ли Сян и увидели необычность Чжу Цзиня. Даосы, чьи сердца были полны тьмы, не различали духов на добрых и злых. Они только подумали: те двое обладают огромной духовной силой, редкая добыча. Даосы сразу же развернули магический строй для охоты на духов, намереваясь поймать их и переплавить в пилюли.

Чэн Юй всегда считала, что Чжу Цзинь всемогущ, но даже она знала, что у всемогущего Чжу Цзиня есть слабое место. Его слабостью была ночь полнолуния: из-за тяжелой раны, которую он получил много лет назад и которая никогда не заживала, в полнолуние дух терял все силы.

Можно представить, чем закончился этот бой: Чжу Цзиня сильно потрепало, и им всем пришлось сбегать в ночи от преследующих их даосов.

Чжу Цзинь потерял сознание от тяжелых ран, а сил Ли Сян хватило лишь на то, чтобы скрыть их ци, взвалить Чжу Цзиня на спину и уводить Чэн Юй все дальше, пытаясь отсрочить смерть хоть на миг. Но Ли Сян была на пределе, и дальнейшее бегство лишь приближало их к гибели.

В такой отчаянной ситуации Чэн Юй, которая всегда казалась ребенком, проявила необычайное хладнокровие. Она быстро сняла с Чжу Цзиня окровавленную одежду и накинула ее на себя, затем тихо сказала Ли Сян:

– Сестрица Ли Сян, у меня есть три задания для тебя. – Девушка подняла один палец: – Во-первых, преврати меня в Чжу Цзиня. – Подняла второй палец: – Во-вторых, дай мне крепкого коня, который сможет продержаться хотя бы время, пока горит одна палочка благовоний. – Наконец подняла третий палец: – В-третьих, когда я отвлеку их, у тебя будет время, пока горит одна палочка благовоний, чтобы найти безопасное место для Чжу Цзиня. Ты справишься?

Голос княжны звучал очень ровно, и, хотя ее лицо побледнело, в глазах отсутствовал даже намек на страх.

Ли Сян, тяжело дыша, изо всех сил вцепилась в ее рукав, отказываясь отпускать, но Чэн Юй твердо посмотрела на нее.

– Сестрица Ли Сян, это наш единственный шанс на спасение. Даже если они поймают меня, то не смогут ничего сделать с обычным человеком, разве что помучают тело. Когда луна скроется и Чжу Цзинь очнется, вы найдете способ спасти меня.

С этими словами она оттолкнула служанку и, пригнувшись, выскользнула из укрытия, направившись вглубь леса.

Чэн Юй знала Ли Сян: та не была такой упрямой, как Чжу Цзинь, и в сложных ситуациях терялась. В безвыходной ситуации она подчинится.

Действительно, когда княжна пробегала мимо старой ели, то ощутила, как ее тело внезапно вытянулось, а в лунном свете из леса выскочил быстроногий белый конь, который помчался прямо к ней.

Девушка не умела сражаться, но среди детей знати она была одной из лучших в стрельбе из лука и верховой езде. Она услышала звук копыт и, не останавливаясь, вскочила на спину коня. В этот миг злые даосы, летящие на мечах, перемахнули через холм и появилась перед ней. Увидев мрачные лица негодяев, мерцавшие тусклым светом вдали, Чэн Юй не замедлилась ни на миг, развернула коня и помчалась вглубь горы Цило.

Даосы опешили, но тут же бросились в погоню.

Чэн Юй выросла в пагоде Десяти цветов, и большинство ее близких были духами, поэтому она хорошо знала их повадки. Люди любят делить духов на добрых и злых, но сами духи делят себя на порядочных и непорядочных. У духов есть свои правила: порядочные могут есть людей, но только для того, чтобы поглотить их духовную силу, а не ради плоти. Только непорядочные духи не чураются жрать людей просто так. И чем порядочнее дух, тем больше ему нравится жить в глухих горах и лесах. Именно поэтому Чэн Юй направила коня дальше вглубь.

Она была княжной императорской семьи, и, возможно, оттого все забывали, что она также была дочерью генерала. С детства Чэн Юй изучала военные трактаты и знала, что среди тридцати шести стратагем^[104] есть те, которые всегда работают, – например, «пожертвовать сливовым деревом, чтобы спасти персиковое»^[105], «украсить дерево искусственными цветами»^[106] и «убить чужим ножом».

Конь вошел вглубь горы, и, так как этот белый конь на самом деле был диким зайцем, которого преобразила Ли Сян, он хорошо знал горные тропы. Кроме того, на Цило действительно жило множество горных духов, которые питались совершенствующимися. Почуяв ци даосов, они выходили из укрытий и нападали на них, что, как и хотела Чэн Юй, замедлило погоню.

Белый конь унес княжну вперед, и вскоре они выскочили с другой стороны горы. Звуки битвы духов и даосов остались за деревьями.

Чэн Юй немного волновалась: не слишком ли все хорошо идет? В конце концов, в таких диких горах, как Цило, могли водиться как порядочные духи, так и не очень. Она рисковала своей жизнью, заходя все глубже в надежде использовать духов как оружие. Девушка сказала Ли Сян, что это их единственный шанс на спасение, но на самом деле все могло закончиться и ее гибелью. Она это понимала. Просто в миг опасности сделала ставку на удачу.

Такой была Чэн Юй в пятнадцать лет: бесстрашный господин Юй из Пинъаня, который ко всему относился так же легко, как к облакам в небе, которые то собираются, то рассеиваются^[107]. Она могла рискнуть и могла проиграть. Сегодня ей везло, и лепесток Чжу Цзиня в вышитом мешочке у нее на груди еще не увял, а значит, с ее управляющим все было в порядке.

Когда белый конь вывел ее на дорогу за горой Цило, Чэн Юй наконец вздохнула с облегчением.

Но не успела княжна выдохнуть до конца, как из-за поворота выскочила толпа явно недружелюбно настроенных мужчин с клинками и дубинками. Это были разбойники, обосновавшиеся в соседних горах Аньюнь.

По случайному совпадению как раз в этот момент действие преображающего заклинания Ли Сян иссякло, и разбойники увидели не молодого мужчину, а одинокую юную красавицу.

В пьесах и книжках, когда одинокая красавица вот так встречает разбойников, ее всегда уводят в горы, чтобы сделать женой предводителя. Чэн Юй, которая смотрела такие представления с Хуа Фэйу, хорошо это знала.

В мире только неизвестное вызывает страх. Юный господин Юй, считавший себя умным и свысока смотревший на мир, думал, что раз уж он обхитрил горных духов и злых даосов, то чего ему бояться каких-то ничтожных смертных?

Поэтому, когда Чэн Юй связали и куда-то потащили, она не испугалась, а подумала, что эти разбойники – вполне себе приличные разбойники, которые делают ровно то, что от них ожидается: старательно и усердно грабят, и если не могут заполучить деньжат, то хотя бы заберут красавицу. Их действия понятны и легко объяснимы. Разбойники были намного лучше свирепых духов и страшных даосов, которые хотят съесть тебя или переплавить в пилюлю.

Чэн Юй имела дело с обычными людьми, а с обычными людьми все просто. Разве есть среди них кто-то умнее нее? Вряд ли.

Но она действительно напугалась и устала за эту ночь и не могла сразу же забороть разбойников своим великим умом. Княжна решила сначала отдохнуть и успокоиться. Про себя она не могла не вздохнуть: поистине впечатляющая ночь.

Такой была пятнадцатилетняя Чэн Юй: бесстрашной, беззаботной и самоуверенной.

Но, очевидно, эта ночь не могла закончиться так просто.

Грубияны, легко захватившие такую красавицу, как Чэн Юй, возвращались в горы очень собой довольные, чтобы показать добычу предводителю. По дороге они встретили одинокого юношу. Легкая победа вскружила им головы и притупила бдительность, отчего они даже не стали разглядывать его одежду, а сразу набросились на незнакомца.

Но, к несчастью, у юноши был меч.

Два разбойника несли Чэн Юй в конце отряда, поэтому она не видела лица молодого человека, но заметила, что на рукояти его меча висел камень, светящийся голубовато-зеленым светом.

Княжна мельком подумала, что такой камень, переливавшийся в лунном свете, должен стоить целое состояние. Но луна вдруг скрылась за облаком. В темноте она услышала лязгающий звук ударов стали о сталь.

Чэн Юй быстро моргнула, чтобы привыкнуть к мраку, и увидела, что молодой человек с мечом в руке уже прорвался через окружение разбойников, а те, как вырванные из земли редьки, лежали, раскиданные, на земле. Все произошло в мгновение ока, пока луну скрывали облака.

Остальные разбойники, включая тех, кто нес Чэн Юй, наконец опомнились и, осознав, что столкнулись с настоящим асуром^[108], с воплями ужаса бросились в лес, спасая свои жизни. Юноша, спокойный как скала, остался стоять там, где стоял, и, кажется, намеревался не отправиться в погоню, а уйти отсюда как можно скорее.

Чэн Юй совсем забыла, что ее руки и ноги связаны, и, если бы ее бросили здесь одну, это определенно не кончилось бы ничем хорошим. Ей следовало позвать на помощь.

Но произошедшее настолько ее потрясло, что она не сразу услышала тихий голосок:

– Ты видела? Он даже не вытащил меч из ножен. Говорят, если лучшие мечники считают, что кровь противника недостойна запятнать их меч, то не вытаскивают его в бою. Оказывается, это правда.

Чэн Юй наконец пришла в себя и шепотом спросила у дерева альбиции:

– Ты со мной разговариваешь?

Дерево засмеялось:

– Тс-с, слух у мастеров очень острый. Он не слышит меня, но может услышать тебя. О, он идет.

Когда молодой человек подошел к Чэн Юй, луна снова вышла из-за облаков, и княжна ясно увидела все вокруг.

Чэн Юй слегка подняла голову. В ярком лунном свете юноша слегка наклонился, и его взгляд упал на ее лицо, испачканное кровью.

С такого угла девушка наконец разглядела его самого: высокие брови, ясные глаза, высокий нос, тонкие губы, красивое, но холодное безучастное лицо. Однако холодность этого лица отличалась от холодности Чжу Цзиня, когда тот не хотел ни с кем разговаривать. От юноши веяло отчужденностью, которая пронизывала насквозь, словно северный ветер, пробирающий лунной ночью, или холодный отблеск беспощадного и стремительного меча.

Княжна Хунъюй, выросшая в пагоде Десяти цветов, привыкла к красоте и нелегко ею очаровывалась. Увидев лицо и холодный взгляд юноши, она подумала лишь о том, что ей нужна его помощь.

– Не могли бы вы распутать веревку? – Она подняла связанные руки и показала их юноше с улыбкой, которой обычно одаривала Чжу Цзиня, когда о чем-то его просила.

Незнакомец не спешил ей помогать, а спросил:

– Ты не боишься?

Она с любопытством ответила:

– Чего мне бояться?

Молодой человек сказал:

– Может, я тоже плохой человек.

Чэн Юй подумала: «Да брось, ты же простой смертный, что плохого ты можешь сделать?»

Тогда она была еще наивна и не знала, что злой дух может съесть твою плоть, но оставить душу. А злой человек, не сумев изничтожить душу, превратит жизнь в такую муку, что захочешь умереть, а не сможешь. Люди на самом деле страшнее духов.

Княжна не озаботилась его словами и сказала только:

– Если ты плохой человек и хочешь утащить в свое логово, где возьмешь меня в жены, а я не смогу убежать, то с учетом твоей красоты я не останусь внакладе.

Тогда она сказала ровно то, что было у нее на уме, и не имела в виду ничего двусмысленного. Чэн Юй не собиралась его дразнить и не знала, что ее слова звучат легкомысленно и распущенно. Юноша нахмурился.

– Почему княжич Цзи так обидчив? – Она не понимала, что в ее словах могло его задеть.

Юноша поднял бровь.

– Ты видела меня раньше?

Чэн Юй указала на нефритовую подвеску у него на поясе.

– В первый год правления под девизом «Почитание изначального», когда новый император взошел на трон, среди прочих даров государство Байли преподнесло пару нефритовых подвесок, вырезанных из душаньского нефрита^[109]. Мне очень понравилась подвеска с резными нефритовым деревом и облаками, и я пошла просить ее у императора-брата. Но он сказал, что хороший нефрит подходит только благородному человеку и княжич Цзи Минфэн, возвышенный и талантливый княжич Личуаня, подобен нефритовому дереву перед дворцом. Нет никого более достойного той подвески. Поэтому он подарил ее княжичу.

Девушка улыбнулась.

– Я не видела княжича, но видела его подвеску. А то, что мне понравилось, я запомню на всю жизнь. Судьба будто давно сводит нас вместе, поэтому, княжич Цзи... – Она протянула руки: – Помогите мне развязать веревку.

Цзи Минфэн бесстрастно взирал на нее некоторое время.

– Какая именно ты княжна?

Вздернутые вверх руки начинали уставать.

– Княжна Хунъюй из пагоды Десяти цветов. – Она вновь выразительно потрясла руками. – Веревка.

Цзи Минфэн тихо сказал:

– Княжна Хунъюй, Чэн Юй.

Его тонкие губы слегка изогнулись, и в этот момент он наклонился, поэтому девушка не заметила его мимолетной улыбки.

Так Чэн Юй познакомилась с Цзи Минфэном, княжичем Личуаня.

Ей нужно было безопасное место, чтобы дождаться Чжу Цзиня, поэтому Цзи Минфэн отвез ее в княжеское имение.

В ту ночь Чэн Юй отправилась с Чжу Цзинем на гору Цило, чтобы полюбоваться на яшмовую скалу в лунном свете, но, когда она подошла к той скале и увидела наконец обещанный дивный пейзаж, рядом с ней был только Цзи Минфэн.

Он шел немного впереди, и в лунном свете его высокая и стройная тень ложилась на скалу. Ничто не нарушало ночной тиши, и нефритовая подвеска с резным деревом и облаками издавала приятный звон на каждом его шагу.

«Благородный человек носит нефрит, чтобы совершенствоваться» – эта фраза означала, что звон нефрита служит напоминанием и пробуждением от иллюзий. Если человек движется слишком быстро, звон будет резким и беспорядочным; если слишком медленно – тихим и едва слышным.

Чэн Юй посмотрела на Цзи Минфэна. В лунном свете его профиль казался особенно четким и жестким.

Она подумала: перед ней не просто мастер меча, но также и благородный человек, совершенствующий свое сердце и ум. Раньше она видела мечников, но они редко обладали такой строгой вежливостью и пониманием ритуала, а вежливые и церемонные ученые мужи не обращались с мечом так безупречно.

Княжна с восторгом поняла, что ее двоюродный брат-император был прав: княжич Цзи действительно подобен нефритовому дереву.

Чэн Юй восхищалась Цзи Минфэном и хотела с ним подружиться. Всю дорогу она думала, как убедить Чжу Цзиня задержаться в имении на несколько дней, когда тот придет за ней.

Но, прожив в доме князя два дня, она не дождалась Чжу Цзиня и только на третий день получила письмо от Ли Сян.

В послании говорилось, что из-за ранения старая болезнь Чжу Цзиня вновь обострилась и, хотя ничем серьезным она не грозила, ему требовалось время для восстановления. В окрестностях Личуаня отсутствовали места с мощной духовной силой, подходящие для его восстановления, поэтому им нужно отправиться на заснеженную гору Юйху. Однако если с ними пойдет княжна, смертный человек из плоти и крови, она не выдержит тягот и холода. Поэтому ее просили остаться в имении князя Личуаня на полгода. Как только Чжу Цзинь поправится, они ее заберут.

Прочитав письмо, Чэн Юй потрогала лепесток Чжу Цзиня в мешочке у себя на груди. Лепесток был цел, а значит, с ним все в порядке. Она рассудила так: Чжу Цзинь – цветочный дух, если бы он действительно хотел взять ее с собой, разве не нашел бы способа защитить ее от тягот и холода? Скорее всего, госпожа так его достала, что он нарочно оставил ее здесь.

Сперва она чуток растерялась, а затем радостно подпрыгнула.

Свобода пришла так внезапно; радость пришла так внезапно. Вперед – твори и вытворяй!

Как и предполагала Чэн Юй, Чжу Цзинь действительно оставил ее в имении князя намеренно, но не только потому, что она довела его до белого каления.

На самом деле, на следующий же день после благополучного спасения Чжу Цзинь нашел имение. Он скрыл свое присутствие и наблюдал за Чэн Юй издалека. Он видел, как тихо и мягко она говорит, как медленно и спокойно ходит. Без их с Ли Сян попустительского присутствия она стала более сдержанной и взрослой. Чжу Цзинь удовлетворенно подумал, что им выпала хорошая возможность: если они оставят Чэн Юй ненадолго одну в имении, кто знает, не заведется ли в ней капелька здравомыслия.

Но он серьезно заблуждался. Княжна вела себя так спокойно не потому, что Чжу Цзиня и Ли Сян не было рядом, а потому, что хотела подружиться с княжичем Цзи Минфэном.

По пути в имение княжич проявлял крайнюю сдержанность в словах и, как бы Чэн Юй ни старалась его разговорить, не сказал ничего лишнего. Однако в имении она заметила, что с девушкой по имени Цинь Сумэй княжич общается куда охотнее. А Цинь Сумэй была образцом тихой и скромной девушки.

Чэн Юй поняла: оказывается, Цзи Минфэн более терпелив к тихим и скромным.

В то время у нее, в отличие от чувствительных девушек ее возраста, отсутствовали мысли вроде: если она притворится тихой, то скроет свою истинную природу, и даже если княжич начнет ее ценить, то будет лелеять выдуманный образ, а не настоящую девушку. Чэн Юй же думала, что она может все: любой образ ей под силу, она ведь такая одаренная! Княжна считала, что любой ее образ – это она и есть.

Хотя Чэн Юй, оторванная от близких, оказалась в имении князя Личуаня по воле несчастного случая, она быстро приспособилась, лишь несколько дней пострадав, не в силах примениться к непривычным условиям. Говорят, что в болезни легче всего затосковать по дому, но таких утонченных настроений у нее никогда не возникало, и даже в болезни она оставалась бодрой.

Княжич Цзи навещал Чэн Юй каждый день и, памятуя о том, что она больна, позволял вовлечь себя в разговор. Хотя он все так же берег слова, словно золото, он хотя бы с ней говорил.

Чэн Юй подвела итог: во всем имении княжич беседовал только с двумя девушками – с Цинь Сумэй, кроткой и мягкой, и с ней, болеющей. Когда она была здорова, ей было трудно даже увидеть княжича, не говоря уже о том, чтобы поговорить с ним. Она поняла, как важно для нее «болеть», и, даже выздоровев, еще несколько дней пролежала в постели.

Но сколько можно притворяться больной? Вскоре это стало невозможно.

Княжна размышляла, как еще можно сблизиться с княжичем Цзи, когда тот вдруг привел в ее временное жилище, двор Возвращения весны, Цин Лин. Юноша сказал, что в имении не везде безопасно, поэтому он выбрал для нее стража. Цин Лин разбиралась и в литературе, и в боевых искусствах, поэтому смогла бы как развлечь княжну разговорами, так и защитить ее.

То была середина весны, и в воздухе еще ощущалась прохлада. Во дворе Возвращения весны росли тонкие сливы да летали журавли. Чэн Юй, закутанная в плащ из меха лисы, сияющими глазами смотрела на Цзи Минфэна. Цин Лин же была одета лишь в легкое платье и держала в руках бамбуковую трубку для курения – на редкость странный образ.

Тогда Чэн Юй не обратила особого внимания на Цин Лин, потому что княжич только что упомянул стража и ее осенило.

Она улыбнулась Цзи Минфэну.

– Братец княжич, ты так заботлив, даже нашел мне стражницу. Но недавно я подумала, что будет совсем нелишне овладеть парой приемов, дабы в будущем, оказавшись вдали от дома, я могла защитить себя сама. В ту ночь на пятнадцатое ты так потрясающе обращался с мечом...

Девушка прикусила губу.

– Конечно, я не смею мечтать о том, чтобы однажды овладеть мечом так же, как ты, братец княжич, поэтому не жду каких-то глубоких наставлений. – Она улыбнулась. – Думаю, будет очень здорово, если ты, тренируясь с мечом, заодно научишь меня основным движениям. Так что завтра я приду к вам на тренировку!

Да, меньше чем за десять дней она перешла от «княжича Цзи» к «княжичу», а затем и к «братцу княжичу». У нее имелось множество маленьких хитростей, поэтому когда она просила Цзи Минфэна научить ее обращаться с мечом, то не задавала вопроса вроде: «Братец княжич, не мог бы ты показать мне пару приемов для самообороны?» Она просто сообщила ему, что завтра придет на тренировку.

Чэн Юй невинно посмотрела на Цзи Минфэна.

Но хладнокровный княжич Цзи не поддался на ее уловки:

– Цин Лин уступает во владении мечом лишь мне. Если хочешь учиться, пусть завтра она начнет тебя обучать. Ко мне приходить не нужно.

Чэн Юй вздохнула, про себя подумав: ответ, достойный княжича Цзи. С ним было тяжело иметь дело. С другой стороны, до всех выдающихся людей трудно достучаться. Но не беда. С молодым лекарем Ли и госпожой Ци она тоже поладила ценой немалых усилий, но в конце концов они стали ее близкими друзьями. Как говорится, у нее была вся вечность впереди.

Княжна покорно кивнула.

– Тогда, если братец княжич занят, пусть меня учит Цин Лин. – Она даже нашла себе оправдание, добавив: – Теневой страж братца княжича, конечно, мастер меча и точно сможет хорошо меня научить.

Цзи Минфэн странно посмотрел на нее.

– Разве я говорил, что Цин Лин – мой теневой страж?

Чэн Юй кивнула.

– Да.

– Не говорил, – спокойно опроверг княжич Цзи.

Девушка с сомнением посмотрела на него.

– Ты же сам сказал.

– Правда? А что именно я сказал?

Она нахмурилась.

– Разве не ты расхвалил сестрицу Цин Лин как стражницу, которая разбирается и в литературе, и в боевых искусствах? Сказал, что она настоящий мастер меча, который уступает только тебе?

Цин Лин, которая до этого стояла в стороне подобно живому изваянию, наконец отмерла:

– Как по этим двум фразам можно понять, что я тень княжича?

Как же тут не понять?

Хотя Чэн Юй и не наставляли строгие учителя, она выросла в пагоде Десяти цветов. Вместе с ней жил Яо Хуан, владыка пионов, рожденный для того, чтобы принести в мир покой и благоденствие. В пагоде Десяти цветов Чжу Цзинь, помимо того, что каждый день поучал княжну или угнетал ее же, также проводил время с Яо Хуаном, обсуждая стихотворения, играя в вэйци и рассуждая о судьбе человечества.

Чэн Юй переписывала задания на дом, а они в соседних покоях обсуждали, как обстоят дела в Северной Вэй; княжна вышивала платок, а они обсуждали дела Уносу; она рисовала построение для игры в цуцзюй, а они обсуждали дела юго-западных иноземцев. С учетом ежедневного вливания подобных разговоров в ее бедные уши, даже будь она умственно отсталой, смогла бы понять треть всего, что происходит в мире. А умственно отсталой она не была.

О ситуации на юго-западных границах, где располагались владения княжича Цзи, Чэн Юй знала пусть не на все сто, но на восемьдесят точно.

На юго-западных границах рядом с Личуанем жили шестнадцать варварских племен. В начале правления династии Си император-основатель вознаградил по заслугам непобедимого генерала Цзи Вэя титулом князя и велел ему встать на стражу в Личуане, возложив на генерала важную задачу по умиротворению шестнадцати племен.

С тех пор тринадцать поколений потомков Цзи Вэя наследовали титул князя Личуаня один за другим и покорили тринадцать племен. Только могущественная Южная Жань оставалась костью в горле.

Южная Жань, вместе с двумя союзными племенами Цанье и Хоту, занимала горы Цзюмэнь, перекрывая единственный сухопутный путь на юг к богатой специями стране Мэнжи, и часто беспокоила покоренные тринадцать племен, что всегда было головной болью для князей Личуаня.

Нынешний князь Личуаня и его сын стремились покорить Южную Жань и объединить все шестнадцать племен.

Осторожный Чжу Цзинь тщательно изучил имение князя перед поездкой в Личуань. Он сказал, что в Южной Жань много гор, рек, лесов и опасных болот. Кроме того, местные жители хорошо владели ядами и чарами. Дабы покорить Южную Жань, в имении князя уже пятнадцать лет как готовили теневых стражей, обучая их различным тайным техникам, в итоге вырастив множество талантов для сбора секретных сведений о Южной Жань и остальных племенах. Чжу Цзинь также упомянул, что восемнадцать теневых стражей под командованием княжича вернее было бы звать не просто стражами, а настоящим произведением искусства, созданным князем. Даже в императорском дворце едва ли нашлись бы подобные дарования.

С учетом всего этого разве ответ не очевиден? Когда Цин Лин спросила: «Как можно понять?», Чэн Юй подумала, что такую простую загадку не разгадал бы разве что слепой.

– Братец княжич сказал, что Цин Лин – стражница, которая разбирается и в литературе, и в боевых искусствах, более того, что она мастер меча, – повторила она, – и такая хрупкая и красивая девушка неподвижно стоит на холоде в легком платье. Даже во дворце нет таких обычных стражей, значит, Цин Лин не может быть обычной стражницей.

Вот как она размышляла дальше: необычная стража в имении – это теневая стража, а лучшие из теней служат Цзи Минфэну. Если Цин Лин действительно так сильна, как сказал княжич, то она, разумеется, его тень.

Цзи Минфэн и Цин Лин молчали. Чэн Юй посмотрела на них и с сомнением нахмурилась:

– Неужели я ошиблась?

Если так подумать, возможно, Цин Лин была какой-то другой необычной личностью. Что ж, ошиблась так ошиблась, ничего страшного. Чэн Юй пожала плечами и небрежно сказала:

– Я просто предположила.

Некоторое время княжич Цзи безо всякого выражения на ледяном лице взирал на нее, а затем повернулся к Цин Лин:

– Оставляю ее на твое попечение. Полагаю, мне нет смысла объяснять, что до́лжно делать.

Цин Лин не стала, как обычные телохранители, соблюдать положенный между господином и подчиненным ритуал, немедленно преклонив колени и поклявшись не подвести Цзи Минфэна. Она только легко улыбнулась и мягко произнесла:

– Отныне и впредь, если княжне будет грозить смертельная опасность, Цин Лин умрет, но защитит госпожу.

Так как в пагоде Десяти цветов Чэн Юй редко слышала разговоры о смерти, ее потрясла вдруг данная клятва умереть за нее. Однако тогда это ощущение лишь мимолетно взволновало ее сердце, и девушка не заострила на нем особого внимания.

Похоже, слова Цин Лин удовлетворили Цзи Минфэна. Он кивнул, еще раз посмотрел на Чэн Юй, но ничего не сказал и ушел.

Княжна проводила Цзи Минфэна взглядом и печально вздохнула. Когда его фигура скрылась за воротами, она обратила внимание на Цин Лин, которая отныне должна была стать ее спутницей.

Цин Лин по-прежнему улыбалась, глядя на Чэн Юй, и княжна заметила, что улыбка делает эту женщину невероятно красивой. Увы, один ее глаз сиял и очаровывал, в то время как другой напоминал поверхность зеркала, в котором ничего не отражалось. На бамбуковой трубке ее новой телохранительницы висела явно видавшая виды подвеска с нефритом и кистью цвета меда.

Прежде чем Чэн Юй успела заговорить, Цин Лин взяла слово:

– Ваши блестящие рассуждения, княжна, заставили меня взглянуть на знатных девушек по-новому. Теперь я верю, что княжич не ошибся в оценке.

Чэн Юй ухватилась за главное:

– А? Я угадала?

Цин Лин улыбнулась.

– Но мне любопытно, сможете ли вы догадаться, почему для служения вам из множества талантливых людей в имении княжич выбрал меня?

Сказав это, она слегка наклонила голову, как бы невзначай потеребила тонкими пальчиками белый нефрит подвески и выгнула уголки губ в легкой улыбке. Полное жизни выразительное лицо, прекрасная осанка – будто изящная нефритовая фигурка вдруг пробудилась холодной весной.

Чэн Юй смотрела на Цин Лин и думала, что имение князя воистину полнится интересными людьми. Она улыбнулась и покачала головой:

– Не знаю, расскажи мне, сестрица.

Стражница улыбнулась еще шире.

– Мой господин сказал, что княжна – маленькая всезнайка и, возможно, во всем имении только я, старая всезнайка, смогу с ней поговорить. Поэтому я и буду сопровождать княжну, чтобы вы не заскучали.

Она просто стояла, радостная и легкая, словно облако, ее голос согревал, как ласковый ветерок, отчего невольно хотелось приблизиться к этому теплу.

Так Чэн Юй познакомилась с Цин Лин.

В том году женщине исполнилось двадцать семь лет.

Позже княжна узнала, что Цин Лин была одной из лучших теней Цзи Минфэна, но, потеряв глаз на задании, больше не могла выполнять прежние обязанности, поэтому княжич направил ее к Чэн Юй.

После смерти Цин Лин Чэн Юй часто вспоминала день, когда они повстречались. Стражница действительно понравилась ей с первого взгляда.

Тогда в имении князя Личуаня больше всего Чэн Юй нравился Цзи Минфэн, а после него та, кого он приставил оберегать маленькую княжну, – Цин Лин.

Глава 13

Как известно, научиться обращаться с мечом Чэн Юй хотела лишь для того, чтобы сблизиться с княжичем Цзи, – маленькая уловка, изобретенная из корыстных побуждений, не более. Сперва княжна думала, что сможет рано вставать и несколько дней для вида позаниматься с Цин Лин, прежде чем отговориться отсутствием задатков и бросить это дело.

Но когда на следующий день она пришла к Цин Лин с маленьким мечом, та, кормившая журавлей у пруда во дворе, очень удивилась:

– Княжна, разве сейчас подходящее время для занятий?

Чэн Юй оторопела.

– Я пришла слишком рано? Тогда я подожду, пока сестрица Цин Лин закончит кормить журавлей.

Когда она собралась уходить, стражница остановила ее:

– Княжна знает, какая польза от тени, которая умеет добывать сведения? – Не дожидаясь ответа, она продолжила: – У княжича два зала для занятий – Южный и Северный. Северный зал – это место для собраний, он находится в глубине двора Гибискусов и строго охраняется, к нему трудно подойти. А Южный зал – это место с самым богатым собранием книг в имении. Он находится перед озером Яньюй и рядом с беседкой Сосновых волн^[110]. Поскольку там нет важных бумаг, стерегут его не очень строго. Княжич любит проводить там свободное время.

Цин Лин сделала паузу, глядя на девушку с улыбкой в глазах.

– Сегодня у княжича много свободного времени. – И добавила: – На самом деле, в последние дни у него мало дел, и, возможно, их не прибавится еще какое-то время.

Чэн Юй на мгновение застыла, широко раскрыв глаза.

– А?

Тень бросила рыбешку подлетевшему журавлю и рассмеялась:

– Что значит «а»? Неужели княжна действительно хочет, чтобы я научила ее обращаться с клинком?

Она повернулась к Чэн Юй, скользнула взглядом по ее красивому лицу и улыбнулась:

– Я задам только один вопрос: княжна хочет учиться искусству меча или пойти к княжичу?

Чэн Юй смущенно ответила:

– Сестрица Цин Лин, ты все поняла.

Цин Лин улыбнулась.

Девушка же начала вырисовывать кончиком меча круги на земле.

– Я бы хотела повеселиться с братцем княжичем, но он будто сделан изо льда. Пусть даже ты сказала мне, что он сейчас в зале для занятий, если я заявлюсь к нему без причины, он точно меня выгонит. И вдобавок спросит, почему я не упражняюсь с мечом... – Она вздохнула. – С ним... с ним трудно.

Должно быть, ее по-детски простодушные слова и невинное выражение лица понравились Цин Лин, потому что та слегка постучала пальцем по ее лбу:

– Глупышка, с ним трудно, потому что у тебя нет стратегии.

В мире есть много слов для описания встречи со «своим» человеком, например, «встретились впервые, но как со старым знакомым» или «поняли друг друга с полуслова».

Цин Лин была «ее» человеком. Чэн Юй росла единственным ребенком в имении Цзинъань, у нее не было ни братьев, ни сестер, но она с детства мечтала о старшей сестре.

В ее воображении сестра была красивой и умной, умела управлять княжеским имением и приструнила бы Чжу Цзиня. Сестра любила бы ее и баловала, давала бы ей много денег и никогда не запирала. Чэн Юй могла бы делиться с ней своими мыслями, и та помогала бы ей принять решение.

Цин Лин, хотя и не могла дать ей много денег, была умной и понимающей, знала, что у нее на сердце и искренне хотела помочь. Поэтому с самого начала Чэн Юй видела в Цин Лин не стража, а старшую сестру.

Поскольку в имении князя Личуаня единственное, чего хотела Чэн Юй, – это сблизиться с Цзи Минфэном, советы Цин Лин в основном вращались вокруг одной-единственной темы – «как поладить с княжичем».

А раз Цин Лин была теневым стражем Цзи Минфэна, она хорошо его знала и, что еще для него хуже, мастерски добывала сведения, поэтому когда она с потрохами сдавала господина, то делала это со знанием дела, и все ее суждения о нем попадали в цель.

Чэн Юй со всей ясностью ощущала, что, с тех пор как рядом с ней появилась Цин Лин, к достижению цели «поладить с Цзи Минфэном» она полетела, как на крыльях.

Например, Цин Лин научила ее впоследствии оказавшейся очень полезной маленькой уловке, которая заключалась в том, чтобы пойти к Цзи Минфэну в зал для занятий и озадачить княжича своим навязчивым присутствием.

«Как закрыть тему с желанием овладеть мечом? Очень просто. Когда увидишь княжича, свали все на меня. Скажи, я научила тебя паре приемов, но увидела, что у тебя нет таланта, и не захотела учить дальше. Поскольку у тебя нет таланта, ты отказалась от этой идеи. Однако тебе скучно во дворе Возвращения весны, и поэтому ты хочешь одолжить у княжича несколько книг, чтобы скоротать время».

«Княжич, конечно, выдаст тебе две-три книги, но еще не время говорить, что хочешь почитать их в зале для занятий. Ты возьмешь книги, через два часа вернешь их и скажешь, что все быстро прочитала и хочешь взять еще. На этот раз, получив книги, ты вернешь их через полчаса и скажешь, что они тебе не понравились, ты пролистала несколько страниц и они тебя не заинтересовали, отчего ты хочешь их поменять».

«Княжич разрешит тебе поменять книги, ты притворишься, что просматриваешь несколько страниц, и скажешь, что не можешь сразу понять, интересны они тебе или нет. Если возьмешь их с собой, а потом они окажутся скучными, придется снова идти к нему для замены, а это жутко неудобно. Поэтому лучше почитать их прямо в Южном зале».

Чэн Юй последовала ее совету, повторила все слово в слово и действительно смогла закрепиться в Южном зале Цзи Минфэна.

На следующий день, когда девушка снова пришла в Южный зал для занятий, выбрала книги и как само собой разумеется села в кресло, где сидела вчера, княжич ее не выгнал. Он лишь скользнул по ней взглядом и снова уставился в послание, которое читал до этого.

Цин Лин предупредила Чэн Юй, что, даже если княжич не выгонит ее, не стоит торопиться. В эти дни нельзя самой заговаривать с княжичем, нужно притвориться, что ей искренне хочется учиться, чтобы остаться в Южном зале надолго. Когда она останется там, возможность появится сама. По ходу дела нельзя хитрить или умничать, потому что на княжича уловки не действуют. Единственное, что он ценит, – это терпение. А возможность возникнет, когда княжич заговорит с ней сам. Нужно лишь подождать.

Чэн Юй согласилась с мнением Цин Лин. Она считала себя настойчивым человеком, поэтому, даже если Цзи Минфэн вознамерится молчать весь день, она соберет всю свою волю в кулак и заткнет свое желание сказать ему хоть слово.

Первые два дня Чэн Юй действительно выдержала с трудом, но на третий день она обнаружила, что одна из книг в Южном зале написана на незнакомом языке, что вызвало у нее нешуточный интерес. Княжна всем сердцем захотела понять эту книгу, и незаметно ее притворное желание учиться переросло в настоящее. Так она провела в Южном зале шесть или семь дней, за учебой потеряв счет времени.

На седьмой день, когда Чэн Юй совершенно позабыла о своей первоначальной цели и с головой ушла в книгу, наступила возможность, о которой говорила Цин Лин.

В первую четверть часа Обезьяны Цинь Сумэй легкими шажками вошла в Южный зал, принеся княжичу сладкий суп из лилий и семян лотоса.

Пару дней назад Чэн Юй поняла, что текст, который она изучала, написан на древнем языке племени Хоту. Для удобства чтения она большую часть времени хоронилась среди книжных полок, достигавших потолочных балок, сидя на высоком стуле для чтения. Если кто-то заходил в зал, он не видел Чэн Юй. Поэтому, когда вошла госпожа Цинь, она ее не заметила.

Цинь Сумэй, наливая суп, с теплотой сказала княжичу:

– Я недавно узнала, что в последние дни ты все время проводишь в Южном зале за чтением и каллиграфией. Твои слуги невнимательны, вряд ли они помнят, что весной ты предпочитаешь пить сладкий суп. Знаю, ты не любишь, когда тебя отвлекают от чтения, можешь ругать меня, но я решила все же приготовить тебе суп. Я сама собрала семена лотосов и лилии тоже вырастила сама. Даже если Цзи Вэнь не забудет приказать на кухне приготовить тебе этот суп, вряд ли там смогут сделать как надо. Попробуй.

Цзи Минфэн попробовал. Госпожа Цинь тихо спросила:

– Как тебе?

Юноша ответил:

– Неплохо.

– Правда? – В голосе девушки слышалась явная радость. – Тогда завтра в это же время я приготовлю еще. – Но вдруг воскликнула: – Ах, чуть не забыла, завтра я сопровождаю княгиню в храм Баоэнь для моления. Придется приготовить послезавтра.

Цзи Минфэн отозвался:

– Как будет удобно.

Цинь Сумэй изогнула уголки губ в улыбке:

– Тогда послезавтра снова суп с семенами лотоса и лилиями?

Голос госпожи Цинь донесся до ушей Чэн Юй, и она подумала: «Воистину сама кротость и нежность. Словно весенний ветерок ласкает молодую зелень, послушаешь – и радостно на сердце».

С тех пор как Чэн Юй приехала в имение князя Личуаня, она видела Цинь Сумэй несколько раз, но не слышала так ясно ее голос. Теперь она наконец поняла, почему даже княжич Цзи, который ценил свои слова на вес золота, был рад с ней поговорить.

У госпожи Цинь был прекрасный голос, слушать ее речь было все равно что наслаждаться игрой духовых и струнных.

Чэн Юй мысленно восхитилась.

И не прерывая потока восхищенных мыслей, встала на последнюю ступеньку лестницы, чтобы взять сборник древних стихов Хоту, который лежал на самом верху. Неожиданно рука ее дрогнула, и огромная книга с грохотом упала на пол.

Цинь Сумэй вскрикнула:

– Кто здесь?

Чэн Юй, придерживаясь за лестницу, начала спускаться, чтобы поднять книгу, услышала этот возглас и уже собиралась ответить, как вдруг до нее донесся спокойный голос Цзи Минфэна:

– Наверное, мышь.

«Мышь?» Чэн Юй неловко оступилась на последней ступеньке и упала. К счастью, нижняя ступенька была невысоко от земли, и падение вышло безболезненным.

Она села, потирая голову, и возмущенно подумала: «Мышь? Я? Мышь?»

В этот момент за ее спиной раздался голос Цзи Минфэна:

– Сказали, что ты мышь, и ты решила пошебуршать на полу, чтобы доказать это?

Чэн Юй обернулась. Княжич Цзи обошел первую полку с книгами, одной рукой поднял упавший сборник стихов, а другую подал ей и легко потянул, поднимая с пола.

Девушке не понравилось, что Цзи Минфэн назвал ее мышью, однако она не смела сильно возмущаться. Она указала на лестницу за спиной и тихо сказала:

– Зачем называть меня мышью? Я не нарочно шумела, я упала с лестницы, и мне было больно.

Княжич оглядел ее с головы до ног.

– Ты весь день шуршишь среди книжных полок, как мышь. – И добавил: – Если правда больно, пусть Цин Лин проводит тебя в покои и позовет лекаря.

Чэн Юй, конечно, не хотела, чтобы Цин Лин ее уводила, и тут же заявила:

– О, на самом деле не так уж больно.

Надув губы, она потерла запястье и только тогда заметила Цинь Сумэй, застывшую рядом с полкой.

На лице госпожи Цинь читалось потрясение, но, встретившись с княжной взглядом, она взяла себя в руки, слегка улыбнулась и вежливо поклонилась, мягко сказав:

– Не знала, что княжна тоже здесь, виновата.

Чэн Юй потерла нос.

– В чем же вы виноваты? Это я неосторожно взяла книгу и помешала вашему разговору. Не обращайте на меня внимания, продолжайте, мне нужна еще одна книга.

Цзи Минфэн вдруг спросил:

– Какая?

Девушка ответила:

– «Толкование языка Хоту». – Затем с недоумением добавила: – Но разве госпожа Цинь не хотела с тобой поговорить?

Юноша перевел взгляд на Цинь Сумэй. Та тоже посмотрела на княжича, на мгновение побледнела, но почти сразу вернула себе самообладание, улыбнулась Чэн Юй и сказала:

– По правде говоря, мне здесь уже нечего делать, я собиралась уходить, но услышала шум и ненадолго задержалась. – Она поклонилась Чэн Юй. – В таком случае не буду мешать княжичу и княжне читать.

Когда она повернулась, ее губы все еще изгибались в улыбке, но если бы кто-то присмотрелся, то заметил бы, что та улыбка вышла немного натянутой.

Однако Чэн Юй не присматривалась и не заметила выражения лица госпожи Цинь. Когда та закрыла за собой дверь зала, княжич Цзи взлетел под потолок, взял толстую книгу и, спустившись, бросил ее Чэн Юй. Та посмотрела на обложку и увидела название: «Толкование языка Хоту».

Она поблагодарила княжича, бережно стряхнула пыль с книги и, с обеими книгами в руках проследовав за Цзи Минфэном в основные покои, села в свое обычное кресло и принялась за чтение.

Только на двадцатой странице Чэн Юй вдруг вспомнила, что пришла сюда не для учебы. Она наконец вспомнила свою первоначальную цель и осознала, что сегодня произошло небывалое: княжич сказал ей несколько слов.

По словам Цин Лин, день, когда княжич сам заговорит с Чэн Юй, будет днем, когда она может немного схитрить, чтобы сблизиться с ним. В этот момент он точно не выгонит ее из зала, если она заговорит с ним.

Поняв это, она не удержалась и с шумом захлопнула книгу. Сидевший у окна Цзи Минфэн обернулся на звук.

Оу, не так быстро. Чэн Юй кашлянула, притворилась, что ничего не произошло, подняла «Толкование языка Хоту» и спряталась за ним, выставив лишь половину лица. Когда княжич отвел взгляд, она украдкой посмотрела на него поверх книги.

Княжич Цзи, попивая сладкий суп, читал у окна.

За окном росли зеленые деревья хуайхуа и ивы, их молодые ветви с набухшими, готовыми распуститься почками свисали перед окном изумрудной занавеской. Солнечный свет лениво проникал сквозь щели в покои, немного оживляя строгую обстановку зала.

Даже княжич Цзи, кусок льда в человеческом облике, в этих согретых ласковым весенним солнцем покоях казался не таким холодным и неприступным. Поэтому Чэн Юй, позабыв обо всем, подглядывала не скрываясь.

Цзи Минфэна хватило на полчаса, затем он поднял голову и поинтересовался:

– Хочешь попробовать?

Чэн Юй моргнула. Княжич посмотрел на свою фарфоровую чашку, затем на нее.

Девушка сразу подошла, не упустив возможности поговорить с Цзи Минфэном, и, выбрав наиболее дружелюбный и естественный, по ее мнению, тон, сказала:

– Братец княжич, ты угощаешь меня сладким супом? – Она взяла ложку и налила себе почти полную чашку. – Спасибо, братец княжич, тогда я попробую!

Юноша, наблюдая за ее плавными движениями и слушая ее плавную речь, на миг замолчал, а после заметил:

– Я, кажется, не собирался тебя угощать.

Чэн Юй замерла. Но она ведь уже налила себе целую чашу... Княжна уставилась на оную и натянуто рассмеялась:

– Ха-ха, я уже налила. Это же просто сладкий суп, братец княжич, не жадничай. – Она сделала два глотка и скривилась: – Какой ужас, это слишком сладко!

Цзи Минфэн смерил ее взглядом:

– Мне кажется, в самый раз.

– Это ты называешь «в самый раз»? – Слова вырвались у нее прежде, чем она вспомнила, как госпожа Цинь сказала, что этот сладкий суп приготовлен по вкусу княжича Цзи.

То есть ему нравилась вот такая приторная гадость. Обычно только дети обожали что-то настолько сладкое. Оказывается, княжич Цзи разделял их предпочтения.

Чэн Юй нашла это очень необычным – будто открыла новую землю. Она взяла чашку и приблизилась. Теперь от Цзи Минфэна ее отделяла только книга:

– Братец княжич, ты любишь сладости? Ты такой милый.

Если бы молчанием можно было убить, Чэн Юй рухнула бы замертво.

Княжна отодвинулась и вернула чашку с едва тронутым супом на поднос:

– Тебе нравится такой милый вкус, а вот мне не очень, слишком сладко, такое только детям годится. Я больше не буду, спасибо.

Договорив, она увидела, что княжич Цзи снова ударился в молчанку, и подумала, что, возможно, у него есть какое-то ограничение на количество слов, которое он может сказать ей за день. Сегодняшний запас он уже исчерпал, поэтому большего от него ждать не стоит. Чэн Юй не слишком расстроилась, ведь впереди ее ждало еще много дней. Она собиралась вернуться к чтению.

Но Цзи Минфэн вдруг раскрыл рот:

– Допивай.

Первой мыслью Чэн Юй было: «А, запас еще не иссяк?» Второй:

– Эм, что допить?

Княжич постучал костяшками пальцев по чашке:

– Сладкий суп, который ты сама налила.

Девушка некоторое время пялилась на этот самый суп, затем напомнила:

– Мне не нравится такой сладкий.

Цзи Минфэн хладнокровно отозвался:

– Я знаю. – Он поднял голову и посмотрел на нее, его лицо казалось равнодушным, но уголки губ изогнулись. – Я прошу тебя допить суп именно потому, что он тебе не нравится. Если не допьешь, завтра сюда не приходи.

Чэн Юй замерла:

– Ты...

До нее начало доходить, она нахмурилась и с подозрением спросила:

– Ты настаиваешь, потому что я назвала тебя милым? – Она поспешила оправдаться: – Но «милый» – это похвала, я так сказала, потому что...

Княжич Цзи оборвал ее:

– Хочешь еще одну чашку?

Она тут же помотала головой.

Юноша спокойно сказал:

– Если не хочешь, можешь не пить, но завтра в Южный зал не приходи.

Чэн Юй с досадой воскликнула:

– Да как так можно!

Цзи Минфэн пропустил ее возмущение мимо ушей.

Чэн Юй немного помедлила, но в конце концов взяла чашку, зажала нос и выпила весь сладкий суп, затем схватила большую чашку с чаем и осушила ее до дна, чтобы прийти в себя.

Все еще не смирившись, она пробормотала:

– Но ты милый, это действительно похвала. Разве мы не используем слово «милый», когда хотим сделать кому-то приятно? Братец княжич, так поступать из-за похвалы очень мелочно.

Княжич Цзи перевернул страницу:

– Похоже, ты действительно хочешь еще одну чашку.

Девушка не сдержалась и скорчила рожицу.

– Не угрожай мне, сладкий суп кончился. – Она покачала головой. – Да у тебя, братец, со здравым смыслом беда.

Цзи Минфэн отложил книгу и посмотрел на нее.

– Я могу попросить Сумэй приготовить еще одну чашку. – Его взгляд упал на пустой поднос. – Еще слаще прежней. А потом я тебя схвачу и заставлю выпить залпом.

Чэн Юй замерла.

– Ты не посмеешь!

– Посмею, – спокойно проговорил княжич Цзи. – Потому что у меня действительно со здравым смыслом беда.

– Ты...

Княжна уныло опустила голову.

Юноша осведомился:

– Будешь продолжать спорить со мной?

Она тоскливо покачала головой.

Княжич Цзи удовлетворенно кивнул.

– Если не будешь спорить, иди читай.

Остаток дня в Южном зале они провели за чтением, пока во второй четверти часа Петуха во дворе не зажгли фонари.

На пути из двора Гибискусов Чэн Юй вспоминала свое поведение днем и надолго погрузилась в раздумья.

После этого княжич больше с ней не разговаривал и, даже когда она попрощалась с ним, уходя из зала, только кивнул.

Пожалуй, она разозлила Цзи Минфэна. И быстро нашла причину.

Ей правда не стоило говорить, что княжич Цзи любит сладости и это очень мило.

Цзи Минфэн был высоким и статным юношей, решительным и суровым. Такому человеку, вероятно, совсем не нравится, когда его называют милым.

Эх. Она с досадой почесала голову.

Госпожа Цинь, например, хорошо понимала княжича. Хотя слова Цинь Сумэй не показались Чэн Юй какими-то особенными, вспоминая их, она поняла, что каждое ее слово попадало в точку.

Например, госпожа Цинь знала, что княжич не любит, когда его отвлекают во время чтения, поэтому, принося сладкий суп, сказала, что он может ее отругать. Или когда она предложила госпоже Цинь вернуться к разговору с княжичем, та, услышав, что он хочет помочь княжне достать книгу, с улыбкой сказала, что уходит, дабы не отвлекать их от чтения.

Чэн Юй не слышала, как госпожа Цинь говорила с княжичем в других ситуациях, но могла предположить, что та никогда с ним не спорила и не говорила того, что ему не нравилось, напрашиваясь на неприятности.

А вот сама Чэн Юй... Чэн Юй напрашивалась.

Ну, что сделано, то сделано. Завтра она постарается лучше.

Но что ей говорить, а что не говорить, когда завтра она увидит княжича Цзи? Она не знала, что ему нравится слышать.

Из двора Гибискусов княжна шла с очень скорбным выражением лица.

Это лицо во всей красе увидела Цин Лин, которая лежала на дереве ранней вишни за пределами двора Гибискусов, пила вино и ждала ее.

Чэн Юй тут же поделилась со стражницей переживаниями: во-первых, княжича не понять. Во-вторых, ей не хватает чуткости, чтобы его понять. В основном ее беспокоило первое.

Цин Лин покачала тыквой-горлянкой.

– Как по мне, вы сегодня хорошо поладили, лучше некуда. С княжичем тебе нужно говорить то, что ты думаешь, и относиться к нему так, как хочешь, не нужно угождать ему, как это делает Цинь Сумэй. – Она улыбнулась. – Княжичу... может не понравиться, если ты будешь относиться к нему как госпожа Цинь.

Слова Цин Лин немного смутили Чэн Юй, но она не стала углубляться в подробности. Уверенный вид старшей сестрицы понемногу ее успокоил, и она с радостью отправилась с ней во двор Возвращения весны.

На следующий день девушка не пошла во двор Гибискусов с утра пораньше, как делала обычно. Накануне вечером, когда они выпивали с Цин Лин, та рассказала ей, что пение иволг^[111] усадьбы Лазурных птиц, что в пригороде Ханьчэна, одно из бесподобных весенних чудес Личуаня и каждый год туда приезжает множество талантливых гостей, чтобы только послушать пение тех «пташек».

Цин Лин говорила мало, но так красноречиво, что казалось, будто ты сам побывал в том дивном месте. Как наяву перед глазами вставала картина, полная внутреннего равновесия: вот у приезжих гостей просят стихи за вино, и захмелевшие поэты соединяют строки^[112], а вот красавицы настраивают струнные инструменты.

Чэн Юй не интересовали стихи захмелевших талантов, зато пение красавиц очень даже. Описание Цин Лин ее зацепило, и на следующий день рано утром они отправились в усадьбу Лазурных птиц слушать пение и вернулись только в начале часа Обезьяны.

Поскольку княжна была подвижной девушкой, в отличие от изнеженных дев, она не чувствовала усталости даже после того, как весь день гуляла и развлекалась. Вернувшись в имение, Чэн Юй подумала, что обычно читает в Южном зале до часа Петуха, и решила, что еще успеет зайти к Цзи Минфэну поздороваться, поэтому без раздумий отправилась во двор Гибискусов.

День выдался хороший, и, войдя во двор Гибискусов, Чэн Юй издалека увидела Цзи Минфэна. Южный зал располагался рядом с озером Яньюй, берега которого были усажены ивами, среди которых росло несколько абрикосовых деревьев. Зеленые ветви ив колыхал ветер, сладкий аромат цветущих абрикосов наполнял воздух – прекрасный весенний пейзаж.

Чэн Юй подошла ближе и увидела княжича Цзи в голубом одеянии, сидевшего со свитком у окна. Он был необыкновенно красив. Однако смотрел молодой господин не на свиток, а на озеро и, нахмурившись, о чем-то размышлял.

Девушка еще издалека помахала ему:

– Братец княжич!

Услышав ее голос, Цзи Минфэн слегка вздрогнул, отвел взгляд от озера и перевел на нее. Однако он ей не ответил, лишь коротко осмотрел, а затем снова отвернулся к озеру.

Чэн Юй потерла нос и, ничуть не смущаясь, направилась к двери зала. Равнодушие княжича было в порядке вещей, она давно к нему привыкла. А то, что княжич хмурился, глядя на озеро... Возможно, сегодня он пребывал не в лучшем расположении духа.

Тогда девушке не следовало его беспокоить, стоило поскорее уйти. Разве люди в плохом настроении не любят побыть одни? Однако раз уж она пришла, просто развернуться и уйти будет невежливо. Или, быть может, нужно зайти в зал, поздороваться с княжичем, а потом уйти под каким-нибудь предлогом? Да, так будет лучше всего.

Она открыла дверь зала, поздоровалась с Цзи Минфэном, затем немного покрутилась у своего кресла и вдруг «вспомнила»:

– А, я обещала сестрице Цин Лин сегодня вместе заняться двусторонней вышивкой, и как только меня принесло в Южный зал? Братец княжич, у меня есть другие дела, так что я...

Цзи Минфэн посмотрел на нее и бесцеремонно перебил:

– Какие еще дела? – Он сделал паузу, затем постучал по столу. – Иди сюда, выпей сладкий суп.

Чэн Юй остолбенела и только теперь заметила, что на столе перед юношей стоит белый фарфоровый горшочек и глубокая чаша. Она не понимала, зачем он зовет ее пить сладкий суп. Неужели он запомнил, что она назвала его милым, и, зная, что она не любит сладкий суп, нарочно приготовил его, поджидая ее? Ну не мог же он быть настолько злопамятным?..

Княжна подкралась ближе, словно недоверчивая лиса. Цзи Минфэн уже налил сладкий суп и поставил перед ней. Сам же княжич взял кисть и начал делать пометки в книге, которую только что читал.

Девушка украдкой взглянула на него. Княжич заметил ее взгляд и посмотрел в ответ. Она быстро отвернулась и попыталась перевести тему, похвалив его каллиграфию:

– Обычно, когда пишешь мелким уставным письмом мягкой кистью, выходит невыразительно, но у старшего братца княжича и форма, и дух на месте, ты настоящий мастер!

Наследник не обратил на ее слова ни капли внимания, продолжая писать правой рукой, а указательным пальцем левой постучал по фарфоровой чашке со сладким супом, кратко приказав:

– Пей.

Чэн Юй еще немного помедлила, затем сказала:

– Братец княжич, я правда не очень люблю сладкое...

Цзи Минфэн остановил кисть, поднял голову и посмотрел на нее.

– И что?

– Поэтому я думаю... – начала она, но, заметив, как нахмурился княжич, вдруг вспомнила, что сегодня он не в духе. Разве она не думала вчера над своим поведением? Пусть у нее не было чуткости Цинь Сумэй, ей совершенно точно не стоит напрашиваться на неприятности.

Она тут же замолчала, резко сменив тему и принужденно улыбнувшись:

– Поэтому я думаю... хотя я обычно не люблю сладкое... – Чэн Юй изо всех сил пыталась придумать что-то подходящее, – ...но это сладкий суп, который ты оставил для меня. Раз уж братец княжич нарочно оставил его для меня, мне не до́лжно привередничать.

С этими словами она, наблюдая за выражением лица Цзи Минфэна, взялась за белую фарфоровую чашу. Заметив, что княжич смотрит на нее неотрывно, она поняла, что ей не удастся увильнуть, и, собрав всю волю в кулак, сделала маленький глоток.

Стоило ей ощутить вкус, как она удивленно воскликнула:

– Почему суп холодный?

Цзи Минфэн равнодушно ответил:

– Ты опоздала, суп остыл. Это вина супа?

Она немедленно покаялась:

– Моя вина.

Но пить все равно не хотелось.

Чэн Юй поколебалась некоторое время, затем выдумала новое оправдание:

– Но, думаю, раз он остыл, лучше мне его не пить. – Она выглядела искренней. – Это ради тебя же, братец княжич. Потому что, – девушка наклонилась к нему, поясняя, – если я выпью холодный суп и заболею, кто будет за мной ухаживать? Конечно, ты, братец княжич. Разве это не доставит тебе хлопот?

Цзи Минфэн, даже не взглянув на нее, обмакнул кисть в тушь и невозмутимо ответил:

– Не доставит. Лекарь Ци живет во дворе с тобой по соседству, он отлично справляется с расстройством желудка.

У Чэн Юй оборвалось сердце. Ай-я, она недооценила княжича. Его не удастся обмануть так легко, как простодушных Сяо-Хуа или Ли Сян. Будет трудно убедить Цзи Минфэна, что она, княжна, которая и бровью не поведя отправилась в логово разбойников и как нечего делать выдержала с ним суточный переход, вдруг стала настолько хрупкой, что может разболеться от чашки холодного супа.

Она взяла фарфоровую чашу и неохотно пробормотала:

– Ладно, я выпью.

Но когда суп попал в желудок, она с удивлением обнаружила, что он оказался довольно вкусным. Чэн Юй с подозрением посмотрела на княжича:

– Почему он сегодня не такой сладкий? Ты сказал Цинь Сумэй так сделать? Но разве она не уехала в храм?

Цзи Минфэн перестал писать.

– Неужели только Цинь Сумэй умеет готовить суп?

– А, значит, готовила не она. Тогда кто? – Чэн Юй продолжала пить маленькими глотками, наблюдая за ним. Видя, что он не отвечает, она пошутила: – Неужели ты, братец княжич?

Юноша вдруг поднял голову:

– А почему бы и не я?

Чэн Юй ответила не сразу. Она поперхнулась. Все еще кашляя, она спросила:

– Ты готовил нарочно для меня?

Княжич промолчал.

Девушка же, похлопывая себя по груди, пыталась прийти в себя:

– П-правда?

Цзи Минфэн наконец не выдержал и ответил:

– Для себя я готовил, просто сделал слишком много.

Чэн Юй наконец перестала кашлять и с недоумением спросила:

– Но ты же любишь очень сладкое, ну, тот милый вкус.

Княжич поднял бровь:

– Скажи «милый» еще раз.

Юная княжна прикусила язык.

Цзи Минфэн спокойно произнес:

– Сегодня мне не хотелось слишком сладкое, нельзя?

Чэн Юй кивнула:

– Конечно, можно.

Но вкусовые предпочтения княжича относительно сладкого супа все еще не давали ей покоя. Она не удержалась и спросила:

– Ты пьешь и сладкий, и не очень сладкий. Какой тебе больше нравится?

Сегодня княжич не стал ругать ее за болтливость, а вместо этого спросил:

– А тебе какой больше нравится?

Она подняла фарфоровую чашу.

– Конечно, этот. – Затем, чтобы поддержать разговор, добавила: – Раньше я думала, что Ли Сян лучше всех готовит сладкий суп, но оказалось, что ты, братец княжич, тоже отлично справляешься.

Цзи Минфэн опустил голову и сделал несколько пометок в книге. Когда она допила суп, он вдруг невозмутимо спросил:

– А кто готовит лучше: я или твоя служанка?

Чэн Юй выпалила:

– Конечно, Ли Сян... – Но, заметив недоброе выражение на лице Цзи Минфэна, быстро поправилась: – ...не сравнится с тобой, братец княжич.

Юноша замер и посмотрел на нее. Чэн Юй мысленно дала себе пощечину. Цзи Минфэн же не дурак. Ее слова могли бы одурачить наивную Сяо-Хуа, но никак не княжича.

Глядя на заледеневшее лицо Цзи Минфэна, Чэн Юй с грустью подумала, что сегодня снова разозлила его. Она, должно быть, гений в этом деле. Что ж, сегодня лучше уйти, посоветоваться с Цин Лин, а завтра попробовать снова. Она поставила чашу на место и, опустив голову под замораживающим взглядом княжича, сказала:

– У меня, кажется, есть дела, я пойду...

Цзи Минфэн холодно прервал ее:

– Вернись и садись читать.

Он бросил ей книгу, в которую только что вносил пометки, и больше на нее не взглянул.

Толстая книга упала Чэн Юй на колени. Она показалась ей знакомой. Перевернув обложку, девушка увидела, что это было «Толкование языка Хоту», которую она усердно изучала последние несколько дней. Она пролистала несколько страниц и увидела пометки мелким почерком Цзи Минфэна, объясняющие сложные моменты. Чем дальше она листала, тем больше удивлялась. Наконец она не выдержала и спросила:

– Братец княжич...

Тот холодно прервал ее:

– Если хочешь выучить язык Хоту, учись как следует. То слушаешь пение птиц, то вышиваешь. Куда уж тут успеть освоить язык?

Чэн Юй растерялась:

– Я просто учу для развлечения, это не так серь...

Цзи Минфэн строго посмотрел на нее:

– Если учишь, учи как следует. Не бывает «учу для развлечения».

Княжна попыталась понять скрытый смысл его слов, затем с некоторым сомнением спросила:

– Значит, сейчас я не могу уйти, братец княжич?

Он потер виски.

– Хороший вопрос. Как ты думаешь?

Чэн Юй помолчала, затем спросила:

– А завтра... нужно приходить пораньше?

Цзи Минфэн безразлично посмотрел на нее.

– Вряд ли нужно объяснять, что значит «учиться как следует». Услышав пение петухов, взмахнуть мечом, привязываться к балке и колоть ногу, продолбить стену, чтобы пользоваться светом от свечи соседа, собирать светлячков, чтобы читать при их свете, читать при свете, отраженном от снега – полагаю, ты слышала такие выражения.

Девушка растерянно подняла голову.

– Петухи кричат в час Кролика, нет смысла вставать с ними. Даже если я приду в Южный зал так рано, тебя тут точно не будет. – Она смутилась. – Это же не школа. Будет глупо одной прибегать сюда так рано, чтобы учиться.

Княжич Цзи взял другую книгу, пролистал несколько страниц и сказал:

– Откуда ты знаешь, что меня тут не будет?

– Оттуда, что Южный зал – это просто место, где ты убиваешь свободное время. У кого настолько много свободного времени, что он начинает убивать его прямо с рассвета?

Цзи Минфэн бесстрастно ответил:

– Может быть, у меня. Желаешь проверить?

Чэн Юй помолчала. Юноша явно хотел с ней поспорить, а переспорить его ей бы не удалось. Она сразу сдалась:

– Ладно, поверю на слово... – Она подумала и, собравшись с духом, добавила: – Но я думаю, что ты, братец княжич, занятой человек, тебе нужно больше отдыхать. Нам правда необязательно вставать с петухами, поэтому...

Цзи Минфэн закрыл книгу, которую листал, и протянул ей:

– Прочти эту книгу, а потом поговорим об условиях.

Княжна взглянула на книгу, которую он выбрал для нее. На обложке было крупно написано: «Тысячелетняя история племени Хоту». Собственно, как и гласило название, в этой книге описывалась вся тысячелетняя история племени Хоту.

Чэн Юй измерила толщину книги большим и указательным пальцами – вышло целых три цуня. Она подумала, что такая толщина вполне тянет на тысячелетнюю историю, и восхитилась мастерством личуаньских переплетчиков.

Девушка в растерянности посмотрела на пальцы, разведенные на три цуня. Цзи Минфэн спросил:

– Что такое?

Она с грустью ответила:

– Такая толщина... да еще на древнем языке Хоту... Не думаю, что смогу прочитать это быстро...

Княжич Цзи понимающе кивнул:

– Придется постараться.

Чэн Юй поперхнулась.

В тот день Чэн Юй просидела в Южном зале до вечера, пока Цзи Минфэн не разрешил ей уйти.

С тех пор у княжны началась ужасная жизнь. Каждый день она вставала с рассветом и отправлялась учиться в Южный зал двора Гибискусов.

Все, кто знал Чэн Юй, понимали, что княжна Хунъюй, несмотря на свои недостатки, невероятно талантлива. Она начала говорить в год, читать в два, а когда ей исполнилось три года, князь Цзинъань стал читать ей сочинения, которые дочь запоминала на слух. Поскольку она не могла покидать пагоду Десяти цветов, то ни дня не ходила в школу и просто занималась с Чжу Цзинем, к восьми-девяти годам прочитав все тысячи книг в пагоде Десяти цветов. После этого она отправилась во дворец, чтобы взять книги из императорского книгохранилища Далекого истока, где хранились книги, собранные императорами прошлых династий. Другие читали медленно, слово за словом, а она листала страницы с невероятной скоростью, запоминая все с первого взгляда.

Княжна Хунъюй обладала поразительными способностями к обучению, и ее ум был настолько острым, что это почти пугало. Поэтому, когда Цзи Минфэн заставлял ее усердно учиться, она не особо боялась. Однако Чэн Юй всегда поздно ложилась и поздно вставала, даже если все-таки ложилась рано. Она никогда не вставала раньше часа Дракона и почти что не знала, как выглядят предрассветные звезды. Теперь же Цзи Минфэн требовал, чтобы она приходила в Южный зал с первыми лучами солнца, и именно этого девушка боялась больше всего.

Цин Лин заставляла ее вставать рано четыре или пять дней подряд. В эти дни, когда стражница приводила ее в Южный зал, Цзи Минфэн уже сидел у окна, читая книгу. Чэн Юй им восхищалась.

Из-за постоянного недосыпа она часто отключалась прямо за столом. Странно, но Цзи Минфэн, хотя и строго следил за временем ее прихода, совершенно не обращал внимания на то, что она засыпала. Даже если она спала полдня, он не делал замечаний. Иногда, когда Чэн Юй просыпалась и, вытирая слюну, поднималась со стола, наливавший себе горячий чай княжич наливал чашку и ей.

Она никак не могла понять Цзи Минфэна. Однажды, не выдержав, девушка спросила, когда подошла за чаем:

– Ты видел, что я заснула, братец княжич?

Цзи Минфэн посмотрел на нее:

– Что ты хочешь этим сказать?

Она набралась смелости и призналась:

– Я каждое утро засыпаю за столом, ты ведь это видел?

Юноша ответил:

– И что?

– И то. – Она немного подумала. – Раз уж ты терпишь, что я засыпаю, то, пожалуй, совсем неважно, приду ли я читать книги в час Кролика? К тому же я каждый день не высыпаюсь. Неужели ты не сожалеешь о принятом решении? Тебя не мучают угрызения совести?

Княжич Цзи усмехнулся:

– Похоже, что я о чем-то сожалею или мучаюсь угрызениями совести?

– ...Не очень.

Цзи Минфэн кивнул:

– Вот и славно. – Он посмотрел на нее: – Чего ты ждешь? Возвращайся к книгам.

Чэн Юй медленно ушла к своему столу, открыла толстую книгу «Тысячелетняя история племени Хоту» и, не сдаваясь, пробормотала:

– Что мне сделать, чтобы приходить на большой час позже? Ранние подъемы – это настоящая пытка!

Юноша, не отрываясь от чая, спокойно ответил:

– Я же сказал, что ты сможешь обсудить условия, только когда дочитаешь эту книгу.

Его слова дали Чэн Юй надежду на спасение. В следующие два дня она не просто вставала с петухами, но и училась до поздней ночи, не только в зале, но и в своем дворе. К счастью, в княжеском доме было достаточно света, и ей не приходилось проделывать дыры в стенах, чтобы воспользоваться светом от свечи соседа.

Цин Лин, видя ее старания, с улыбкой сказала:

– Глупышка, княжич не хочет заставлять тебя учиться. Он просто нашел повод, чтобы ты приходила в зал пораньше. А прочитать книгу о племени Хоту – это просто шутка. Он знает, что даже с твоим умом тебе понадобится несколько месяцев, чтобы дочитать такую толстую книгу. А ты приняла все за чистую монету.

Чэн Юй немного не поняла глубоких смыслов этих слов. Она закусила кончик кисти и посмотрела на Цин Лин:

– Зачем ему, чтобы я приходила рано? Какая разница, когда я приду?

Стражница, подогревая вино за столом, улыбнулась и пододвинула к Чэн Юй нефритовую чашу в форме листа лотоса. При свете свечи нефрит сиял, и Чэн Юй узнала чашу, которой старшая сестрица часто любовалась.

Цин Лин сказала:

– У меня много винных чаш, но ты видела, что я чаще всего любуюсь этой. Знаешь почему?

Не дожидаясь ответа, она подняла пустую чашу к окну, чтобы лунный свет упал на нее.

Женщина смотрела на чашу, которая в лунном свете казалась еще прекраснее:

– Потому что это моя любимая чаша. Она прекрасна в любом свете – при свечах, при луне, при солнце. Мне радостно смотреть на нее, и я хочу видеть ее с самого утра. – Она улыбнулась Чэн Юй. – Княжна, вы ведь умны. Теперь вы понимаете?

Чэн Юй задумалась:

– Ты хочешь сказать, что братец княжич хочет, чтобы я приходила рано, потому что ему нравится меня видеть?

Цин Лин улыбнулась:

– Вы и правда умны.

Девушка, положив голову на стол, размышляла:

– Я старалась подружиться с ним. Значит, мы уже... друзья? – Она на миг задумалась, потом покачала головой. – Нет, если бы мы были друзьями, я могла бы пригласить его на чай, на представления, на прогулку, поесть фрукты и поболтать – словом, сделать все то же, что могу делать вместе с Сяо-Ли... Но с братом княжичем у нас... Все будет так, как скажет он. У меня не может быть другого мнения, я не могу возразить. Я не могу пригласить его на чай или на представления, у нас не может быть даже никаких прогулок и совместного поедания фруктов, не говоря уже о том, чтобы просто поболтать или пошутить...

Стражница, подперев щеку рукой, смотрела на нее:

– Завтра попробуйте пригласить его. На чай, на представления, на прогулку. Так же, как Сяо-Ли. Если хочешь пошутить, попробуй.

Чэн Юй задумалась:

– А он меня не побьет? Однажды я хотела поболтать с ним и куда-нибудь его позвать, но княжич Цзи с таким лицом велел мне замолчать, будто готов был поколотить, если я скажу еще хоть слово.

Цин Лин, сдерживая смех, заверила ее:

– Раньше было раньше, но завтра так не будет. – Она добавила с таинственным видом: – И в будущем тоже. – Видя, что Чэн Юй все еще сомневается, она предложила: – Хотите поспорить? – Стражница посмотрела на стол: – На эту нефритовую чашу.

Княжна закрыла книгу. Споры – это она умела.

– Ну что ж, поспорим.

На следующий день она снова усердно училась в Южном зале.

Цин Лин накануне дала ей много советов. Благодаря им Чэн Юй, увидев Цзи Минфэна, чувствовала себя одновременно радостно и взволнованно. Впервые за долгое время она не заснула за столом, а, держа книгу, украдкой поглядывала на княжича.

Похоже, ее «украдкой» было недостаточно украдкой, и вскоре Цзи Минфэн заметил эти взгляды. Она смутилась, но не растерялась, а широко улыбнулась ему. Юноша не обратил на это внимания. Но когда она снова начала подсматривать за ним, он поймал ее взгляд, и она, почесав голову, снова улыбнулась.

Цзи Минфэн с недоумением спросил:

– Ты сегодня что, с ума сошла? Почему ты так улыбаешься? Что тебе нужно?

Чэн Юй тоже была удивлена:

– Ничего, – медленно ответила она. – Просто сегодня ты показался мне каким-то особенно близким. Я сижу здесь, смотрю, как ты читаешь при свете лампы, и думаю, что ты правда красив. Мне хочется смотреть на тебя, но ты меня поймал, поэтому я улыбнулась.

Она искренне поделилась своими чувствами:

– В последнее время ты добр ко мне, поэтому я очень рада. Особенно сегодня, глядя на тебя, я чувствую себя очень счастливой. Думаю, ты тоже должен чувствовать...

Княжна не закончила фразу, потому что лицо Цзи Минфэна приняло какое-то странное выражение.

Он смотрел на нее, но его взгляд будто проходил насквозь. Юноша будто задумался о чем-то своем.

Чэн Юй осторожно позвала:

– Братец... княжич?

Он не ответил.

Девушка, колеблясь, встала, чтобы подойти к нему, но случайно наступила на что-то круглое и поскользнулась. В панике она попыталась ухватиться за стол Цзи Минфэна, но вместо этого схватилась за тушечницу. Та упала, а вместе с ней упала и сама княжна.

Цзи Минфэн наконец очнулся от своих мыслей. Он посмотрел на Чэн Юй совершенно нечитаемым взглядом. Через некоторое время княжич обошел стол и встал перед ней. Чэн Юй, сидя на полу, смотрела на расплывающиеся пятна туши у себя на рукаве. Затем она увидела разбитую тушечницу рядом с его сапогами.

Ну что ж, тушечница «Лежащий Будда из Цаоси» была самой дорогой вещью на его столе. Из всех вещей она умудрилась уронить именно ее. Чэн Юй опустила голову, ожидая, что Цзи Минфэн ее отругает.

Но прошло время, а она так и не услышала гневной отповеди.

Княжна не выдержала и подняла голову, встретившись с его взглядом.

Цзи Минфэн смотрел на нее, словно размышляя. Он не сказал ни слова, но, похоже, и не злился. Она набралась смелости и сама заговорила:

– Мне очень жаль, что я разбила твою тушечницу. Но у меня дома есть такая же, я тебе ее подарю.

Она потеребила край рукава:

– Но если бы ты тогда протянул мне руку, я бы не упала и не разбила твою тушечницу. Да и сама я ушиблась.

Это была ее маленькая хитрость: хотя вина лежала полностью на ней, Чэн Юй попыталась переложить часть вины на него, чтобы Цзи Минфэн, сжалившись, не смог ее поругать.

Этот способствующий выживанию навык она приобрела, живя под опекой Чжу Цзиня. Однако девушка знала, что спорить бессмысленно, и потому чувствовала себя неуверенно. Видя, что княжич Цзи все еще молчит, она забеспокоилась.

Чэн Юй встревоженно гадала, не раскусил ли Цзи Минфэн уже ее уловку и оттого не обращал на нее внимания. Чем больше она размышляла, тем больше волновалась. Поэтому, только что пожаловавшись на боль от падения, она тут же поспешила сгладить ситуацию:

– Но на самом деле не так уж и больно, просто в момент падения было немного неприятно, а сейчас все в порядке.

С этими словами княжна сама поднялась с пола, стараясь показать, что всегда была такой рассудительной и послушной и никаких хитростей не применяла.

Цзи Минфэн по-прежнему молчал. Она уже испробовала все уловки, которым научилась под железной пятой Чжу Цзиня, и теперь не знала, что делать дальше. Немного постояв в нерешительности, она тихо кашлянула:

– Тогда... я пойду читать.

Только тогда юноша наконец заговорил, но задал совершенно неожиданный вопрос:

– Что ты ответила, когда я спросил тебя, почему ты улыбаешься?

Чэн Юй была озадачена. Она подумала, что говорила достаточно громко и он, конечно, должен был услышать ее ответ. Но теперь княжич с холодным выражением лица задал этот вопрос. Неужели... он хотел напомнить ей, что ее слова и действия были неподобающими и она нарушила правила?

При этой мысли ее сердце сжалось, и она растерялась.

Сегодня Чэн Юй нарушила правила, потому что полностью доверилась словам Цин Лин, посчитав, что уже сблизилась с Цзи Минфэном. Но оказалось, что Цин Лин ошиблась. Княжичу она не особо-то и нравилась, они не стали друзьями, и с ним все еще не дозволялось ни шутить, ни веселиться.

Утренний ветерок ворвался в комнату, поколебав пламя свечи. Чэн Юй испытала одновременно сожаление и обиду. Она, заикаясь, произнесла:

– Я... я забыла, что сказала. Возможно, сегодня я сказала что-то, что тебе не понравилось, но я... я часто говорю глупости. Может, ты не будешь принимать это близко к сердцу?

Пламя свечи снова заколебалось. К счастью, на горизонте уже забрезжил рассвет, и комната постепенно наполнялась светом. Однако как это бывает в конце весны, ранним утром туман все еще витал в воздухе, смешиваясь с остатками ночной мглы, отчего создавалось ощущение, будто все в комнате вокруг слегка размылось, точно картина, написанная бледной тушью.

Туманная дымка в свете неяркого утреннего солнца.

В этой дымке единственное, что казалось Чэн Юй четким, была фигура Цзи Минфэна, похожая на нефритовое дерево. Ей показалось, что на ее словах он будто бы слегка напрягся, но не была уверена, потому что, когда снова подняла на него взгляд, юноша выглядел так, как и всегда. И вопрос он задал примерно так же, как задавал вопросы всегда.

Он спросил:

– Ты не хочешь, чтобы я принимал это близко к сердцу?

Этот вопрос показался Чэн Юй знакомым. Это был один из тех приемов, которые она часто наблюдала в ходе своих споров с Чжу Цзинем. Она должна была сказать «нет», а затем Чжу Цзинь отчитал бы ее: «Не хочешь, чтобы я принимал это близко к сердцу? Тогда не зли меня. Научись себя сдерживать. Чтобы больше подобного не повторялось. А теперь иди в комнату для наказаний, подумай над своим поведением».

И на этом все бы закончилось.

Цзи Минфэн, пока она размышляла, снова спросил:

– Ты не хочешь, чтобы я принимал это близко к сердцу, так?

– Так, так, – поспешила она его заверить. – Я просто болтала глупости, я ни в коем случае не хочу, чтобы ты принял их всерьез, братец княжич.

Девушка опустила голову, ожидая, что Цзи Минфэн отчитает ее и на этом все закончится, но он не стал ее ругать, и ничего не закончилось. Княжич долго смотрел на нее, а когда заговорил, его голос звучал немного хрипло:

– Какие слова были глупостями?

Цзи Минфэн поступил не так, как Чжу Цзинь.

Чэн Юй смотрела на него в растерянности.

Юноша шагнул к ней:

– То, что я красивый, что тебе нравится смотреть на меня, что тебе становится радостно при взгляде на меня, – это глупости?

Княжич Цзи не повысил и не понизил голос, он говорил тем же тоном и с той же скоростью, но Чэн Юй почему-то ощутила в его словах скрытый гнев.

Она действительно так сказала, еще и произнесла особенно нежно: «Просто сегодня ты показался мне каким-то особенно близким. Я сижу здесь, смотрю, как ты читаешь при свете лампы, и думаю, что ты правда красив».

Теперь, вспоминая об этом, она понимала, что эти слова звучали слишком легкомысленно.

Девушка выросла среди цветочных духов и привыкла говорить с близкими людьми не подбирая слов. Но Цзи Минфэн строго соблюдал правила и чтил ритуал. Для таких, как он, подобные слова могли показаться оскорбительными и неуместными.

Чэн Юй была в смятении:

– Я не знала, что эти слова так тебя расстроят...

Цзи Минфэн обычно отличался огромным терпением, но теперь, казалось, утратил его напрочь. Нахмурившись, он резко оборвал ее:

– Мой вопрос не так сложен, и ответ на него не требует длинных объяснений. Тебе довольно сказать «да» или «нет»».

Она слегка вздрогнула:

– Я виновата. Наболтала глупостей, которые все до единого противоречат правилам.

Молодой княжич молчал.

Девушка совсем тихо сказала:

– Братец княжич, не сердись на меня, я несла чушь. – Она прикусила губу. – Прости, я больше не буду так делать, не злись на меня.

Чэн Юй не знала, поможет ли извинение исправить ситуацию и удовлетворит ли оно Цзи Минфэна. Ей казалось, что он недоволен, потому что его взгляд леденел все сильнее. Но она сделала все, что могла, и не знала, что сказать еще.

Она стояла перед Цзи Минфэном, опустив голову и ожидая его решения. Но через некоторое время услышала только обрывки фраз:

– Я думал... – Но юноша не закончил предложение. Через мгновение она снова услышала полуфразу, полную гнева: – Ты даже не понимаешь, почему... – Но он снова не закончил.

Эти обрывистые фразы звучали так, будто княжич был крайне разочарован. Но она не понимала, что именно его разочаровало.

В комнате воцарилась тишина. Через некоторое время Цзи Минфэн назвал ее по титулу.

– Княжна Хунъюй, – сказал он, его голос снова выровнялся, но в нем звучало искреннее недоумение. – Ты приложила столько усилий, чтобы сблизиться со мной. Я вижу это. Ты каждый день приходишь ко мне, остаешься рядом. Чего ты хочешь?

– Я... – Чэн Юй подняла глаза на Цзи Минфэна, но, встретив его холодный взгляд, снова опустила голову. – Я не хочу ничего плохого, я просто...

Юноша нетерпеливо прервал ее, потирая переносицу:

– Правду.

– Я хочу быть твоим другом, – тихо сказала она.

– Другом, – повторил Цзи Минфэн.

Он посмотрел в окно и на мгновение замолчал. Шел час Дракона, и за окном в ярком солнечном свете можно было разглядеть озеро, окруженное ивами. Туман слегка скрадывал яркую зелень, создавая живописный пейзаж.

Через некоторое время Цзи Минфэн спросил:

– Каким другом?

В его словах нельзя было уловить ни радости, ни гнева.

Она опустила голову:

– Просто другом, с которым можно повеселиться.

Цзи Минфэн все еще смотрел в окно:

– У тебя много таких друзей?

Княжна по-прежнему смотрела вниз:

– Не очень много. Ну, несколько есть.

– Звучит так, будто я не так уж и нужен. Одним больше, одним меньше – какая разница?

Она тут же подняла голову, чтобы возразить:

– Нет, это не так, братец княжич, ты...

Но он снова перебил ее. Наконец Цзи Минфэн оторвал взгляд от озера и холодно сказал:

– Княжна, ты хочешь быть мне другом, но я быть тебе другом не хочу.

Девушка замерла:

– Но, братец княжич, в последние дни я, кажется, тебя не раздражала. Цин Лин даже сказала, что тебе нравится меня видеть. Сегодня ты просто...

Она долго пыталась найти подходящие слова, но так и не смогла.

Цзи Минфэн закончил за нее, спокойно глядя ей в глаза:

– Просто с сегодняшнего дня ты начала меня раздражать.

Прошло немало времени с того момента, как княжич ушел из зала, но Чэн Юй все еще стояла на месте. Она была напугана.

Молодой господин Юй не боялся укрощать диких лошадей, словно домашних кур, и заходить в змеиные логова, как в придорожные чайные, и злого духа он не устрашился бы. Даже Чжу Цзинь, ее злой рок, никогда не пугал ее по-настоящему. Но сегодня Цзи Минфэн заставил ее испытать страх.

Чэн Юй боялась, что юноша разозлится, и от его гнева сердце сжалось только сильнее. Она не понимала, почему он так разъярился. Она совершила ошибку, но не считала ее такой уж серьезной.

Она не хотела, чтобы Цзи Минфэн злился, поэтому на все его вопросы отвечала честно. Но, к ее удивлению, ни один из ее ответов не удовлетворил его.

Княжна никогда раньше не сталкивалась с подобным – чтобы ей приходилось так тщательно разбирать чьи-то мысли, так осторожно пытаться угодить и понравиться. У Чэн Юй никогда не было такого непредсказуемого друга, и не было опыта такой дружбы, от которой душа уходила в пятки.

Она знала, что к Цзи Минфэну трудно подобраться, и прилагала все усилия. Но сегодня, сделав всего один неверный шаг, она, казалось, вернулась к началу.

Ей было грустно. Она была разочарована.

Чэн Юй провела весь день в Южном зале, погруженная в свои мысли. То она думала, что если Цзи Минфэн не хочет быть ее другом, то и не надо. В глубине души она, конечно, сожалела, но это было не так уж важно. В жизни ей все равно придется столкнуться с тем, что некоторые люди, которых она очень любит, не станут ее друзьями. Девушка даже утешала себя, словно битый жизнью человек, размышляя, что жизнь, оказывается, полна разочарований.

Но через некоторое время она снова начинала думать, что не стоит так быстро сдаваться. Вдруг Цзи Минфэн просто сказал те слова в гневе? Хотя поначалу он считал ее надоедливой, за последние полмесяца, с тех пор как она начала приходить в Южный зал, он явно перестал так думать. Он даже делал пометки в ее книгах, и это служило доказательством его благосклонности. Хотя сегодня она сказала что-то не то и снова начала его раздражать, возможно, завтра его гнев утихнет, и он снова изменит свое мнение.

Чэн Юй то изо всех сил бодрилась, то падала в бездну отчаяния, борясь сама с собой весь день. В конце концов, она выбрала не опускать руки. Потому что, размышляя в зале, она задала себе вопрос: если она действительно так раздражает его, то разве Цзи Минфэн – тот, кому она надоедает больше всех? Нет, это определенно был Чжу Цзинь. Но Чжу Цзинь, который готов был бить ее по три раза в день, все равно не бросал ее. Разве не потому, что не мог не сдаться такой очаровательной ей?

Княжна убедила себя, что Цзи Минфэн, должно быть, просто сказал те слова в порыве чувств.

Когда она покидала зал в конце дня, то уже решила, что будет медленно возвращать расположение юноши. Но, вернувшись в свой двор, она обнаружила, что к ней пришел старый управляющий из имения княжича.

Слуга поднес ей стопку книг, наверху которой была «Толкование языка Хоту», которую она оставила в зале. Старый управляющий хриплым от постоянного курения трубки голосом не спеша объяснил ей:

– Княжич приказал мне передать вам все книги, которые вы недавно читали. Он также сказал, что с завтрашнего дня вам не нужно приходить в Южный зал. Если вам понадобятся новые книги, пусть вам их принесет Цин Лин.

Чэн Юй на мгновение замерла, затем осторожно спросила управляющего:

– Значит... братец княжич имеет в виду, что я могу вернуться в Южный зал, когда его гнев утихнет?

Управляющий помолчал, подбирая слова:

– Я думаю, княжич, скорее всего, имел в виду, что вам больше не следует ступать в Южный зал.

Этот разговор не мог пройти мимо Цин Лин, и, конечно, она узнала обо всем, что случилось в Южном зале.

Чэн Юй и не думала скрывать произошедшее от стражницы. Она приехала в имение Личуань одна, и за последние полмесяца, проведенные с Цин Лин, они стали очень близки. Она считала Цин Лин своей старшей сестрой и делилась с ней всеми своими переживаниями, потому что та была мудрой и понимающей, и, казалось, в имении Личуань не было ничего, чего она не могла бы понять или решить.

Действительно, Цин Лин не придала большого значения гневу Цзи Минфэна. При свете лампы она смотрела на Чэн Юй с полуулыбкой:

– Княжич злится на княжну, потому что... – Но она не закончила фразу, только оперлась на руку. – Княжич не хочет, чтобы княжна приходила в Южный зал? Вам стоит ему подыграть. Не такое уж большое дело, пусть княжич позлится пару дней. Как только гром отгремит, я сама поговорю с ним, чтобы узнать, как княжна может загладить вину. Это сэкономит вам время и силы, разве нет? – Затем она засмеялась, как будто вспомнив что-то смешное. – Княжич, конечно, так забавно раздражается.

Чэн Юй не обладала проницательностью и смелостью Цин Лин, поэтому не находила гнев Цзи Минфэна забавным – она боялась его. Однако безмятежность старшей сестрицы придала ей уверенности, что расположение княжича Цзи все же можно вернуть.

Но все же на сердце у нее было неспокойно.

Из-за подтачивавшей ее тревоги на следующее утро Чэн Юй уговорила Цин Лин пойти во двор Гибискусов к Цзи Минфэну. Как только Цин Лин вышла за ворота, княжна, не раздумывая, последовала за ней.

Она шла за стражницей на почтительном расстоянии, думая про себя, что просто украдкой, издалека посмотрит на княжича, чтобы понять, в каком он настроении сегодня и злится ли он все еще на нее.

Цин Лин встретила Цзи Минфэна у ворот двора Гибискусов.

Женщина, казалось, что-то сказала ему, и Чэн Юй увидела, как Цзи Минфэн поднял взгляд в ее сторону. Этот взгляд был очень коротким, она не успела толком все осознать, как он уже повернулся и направился к шестиугольной беседке, а Цин Лин последовала за ним.

Чэн Юй тоже медленно пошла за княжичем и его тенью, но не осмелилась подойти слишком близко, поэтому остановилась в конце тропинки перед беседкой. На таком расстоянии она не могла разобрать их слов и выражений лиц, но не смела подойти ближе из опасения, что Цзи Минфэн больше не станет ее терпеть. Она вздохнула, присела на корточки и стала ждать, играя с травинками.

Они проговорили недолго, не больше времени, необходимого для заваривания чашки чая, после чего Цзи Минфэн вышел из беседки. Чэн Юй быстро встала, бросив травинки, и чинно остановилась у края тропинки. Когда тот приблизился, она сглотнула и тихо сказала:

– Братец княжич, я...

Но он прошел мимо, не взглянув на нее.

Девушка замерла, затем быстро обернулась и снова позвала:

– Братец княжич.

Юноша не остановился, как будто не видел и не слышал ее.

Только когда Цзи Минфэн вошел во двор Гибискусов, Цин Лин подошла к ней. Обычно улыбчивая стражница больше не улыбалась, на ее лбу залегла глубокая складка. Чэн Юй никогда не видела Цин Лин такой озабоченной, и ее сердце сжалось. Наконец она смогла выговорить:

– Братец княжич действительно меня ненавидит. Он не хочет меня видеть, и теперь нет возможности загладить мою вину, да?

Она надеялась, что Цин Лин сразу же опровергнет ее слова.

Но та их не опровергла.

Чэн Юй стало трудно дышать.

Старшая сестрица, видя ее печаль, мягко утешила:

– Княжна такая умная и милая, как может кто-то ненавидеть вас?

Но Цин Лин знала, что Чэн Юй не трехлетний ребенок, которого можно утешить парой добрых слов. Она осторожно объяснила:

– Раньше я поддерживала ваше желание подружиться с княжичем, потому что он действительно относился к вам по-особенному. Он... не испытывал к вам неприязни. У княжича мало друзей, он строг и холоден, а вы, княжна, жизнерадостны и могли бы его отогреть. Я думала, очень хорошо, что вы хотите с ним подружиться. Но... ваши характеры оказались слишком разными, и, возможно, вам действительно не стоит быть друзьями.

Цин Лин принужденно улыбнулась:

– Княжне не нужно так переживать. Если не получится подружиться с княжичем, что с того?

Чэн Юй долго молчала, затем тихо сказала:

– Ничего. Просто... мне хотелось быть рядом с братцем княжичем, и я думала, что было бы здорово стать его другом.

Стражница серьезно посмотрела на нее и спросила:

– Княжна хочет быть рядом с княжичем, но он не хочет быть вам другом. Вы не думали о том, что вы сможете постоянно быть с ним рядом, став его женой?

Девушка резко подняла голову:

– Женой?

Цин Лин смотрела на нее некоторое время, затем покачала головой и горько улыбнулась:

– Забудьте, что я сказала. Я слишком много надумала.

Чэн Юй была поражена:

– Неужели сестрица Цин Лин думает, что я не могу быть другом княжича, но могу быть его женой? Это бессмыслица. Я раздражаю его даже в качестве друга. Тем более... – Она серьезно добавила: – Я княжна, и, скорее всего, меня отправят замуж в другую страну. Я не могу стать женой княжича Личуаня.

Цин Лин с трудом улыбнулась:

– Это всего лишь мои мысли, не обращайте внимания. Княжич, – она сделала паузу, – тоже не считает вас подходящей девушкой на роль его жены.

Чэн Юй кивнула:

– Я так и думала.

Старшая сестрица вздохнула:

– На этот раз княжич действительно...

Княжна Хунъюй прикусила губу.

– Я понимаю. – Она тихо сказала: – Порой человеку может внезапно опротиветь другой человек. И для этого нет никакой причины.

Ее глаза покраснели, она выглядела растерянной, как будто только что проснулась от долгого сна, и ее настигали запоздалые разочарование и печаль явного мира.

– Братец княжич окончательно отверг меня. Мне не стоит больше к нему приставать, это только разозлит его еще сильнее.

Цин Лин, глядя на ее покрасневшие и увлажнившиеся глаза, снова вздохнула.

– Княжич... – Но она не закончила фразу, только нахмурилась, а затем сказала: – Княжна, считайте, что это так и есть. Забудьте о княжиче. В Личуане много интересного, завтра я покажу вам окрестности, и через несколько дней вы снова развеселитесь. – Женщина мягко подняла уголки губ Чэн Юй, утешая ее. – Разве жизнь не полна разочарований? Живите легко, наслаждайтесь моментом, и все будет хорошо. Разве не так вы жили до встречи с княжичем?

Глава 14

В последующие дни в имении князя действительно было трудно встретить обитательниц двора Возвращения весны.

Цин Лин каждый день выводила Чэн Юй погулять.

На востоке города стояла высокая башня, и Цин Лин привела княжну туда, чтобы полюбоваться видом. На месте они открыли кувшин вина восемнадцатилетней выдержки, сели друг против друга и вместе его распили. Горный пейзаж нес душе умиротворение, тихо веял свежий ветерок. Цин Лин спросила:

– Княжна, нисходит ли на вас тут спокойствие?

Чэн Юй ответила, что да, вполне себе нисходит.

На западе города было изумрудное озеро, и Цин Лин взяла княжну покататься на лодке. На озерной воде они заварили суп из семян лотосов и выпили его, слушая как в соседней разукрашенной лодке певицы выводят сообразные времени года песенки. Окутанная завитками чайной дымки, Цин Лин спросила:

– Княжна, радостно ли вам тут?

Чэн Юй ответила, что да, ей очень тут радостно.

У стражницы был тонкий вкус, она чутко угадывала настроение и всегда знала, как развлечь Чэн Юй. Благодаря этому княжна постепенно начала забывать о Цзи Минфэне и вспоминала о нем все реже.

Прошло около десяти дней. Именно через столько времени девушка снова услышала о княжиче.

В то утро стоял туман. Чэн Юй погналась за журавлем, который вылетел со двора Возвращения весны, и случайно услышала, как шептались две служанки у искусственной горы. Одна из них сказала, что княжич Цзи недавно уезжал.

И вернулся с прекрасной гостьей. Девушка была красива, как нефрит, а ликом подобна луне и цветам, но княжич держал все подробности в строгой тайне, так что никто не знал, откуда взялась та дева.

Чэн Юй стояла за искусственной горой и думала, что два месяца назад Цзи Минфэн подобрал ее на горе Цило, а теперь откуда-то привез еще одну девушку. Кто бы мог догадаться, что княжич Цзи, который выглядел холодным и строгим, окажется сострадательным героем-спасителем, готовым помочь каждой деве в беде и заодно приютить несчастную в своем доме.

Над головой пролетела большая птица, и Чэн Юй, очнувшись, продолжила гнаться за журавлем.

Это был седьмой день четвертого месяца.

В этот день Чэн Юй услышала о княжиче Цзи. А на следующий день она его встретила.

То был восьмой день четвертого месяца, день рождения Будды. В этот день кланялись перед Его образом, приносили жертвы предкам, делали пожертвования монахам и участвовали в храмовых церемониях за городом.

Но Чэн Юй в этом году не была в столице, поэтому ей не нужно было делать ничего из перечисленного и она провела весь день, бесцельно слоняясь по улицам. Когда солнце начало садиться, княжна услышала, что в начале лета готовят новое вино и двадцать четыре винных дома Ханьчэна одновременно начнут продавать его сегодня в первый час после заката. В каждом таком доме предлагали вино с особым вкусом. Воодушевившись, она вместе с Цин Лин отправилась на улицу, где располагались винные дома.

Они заходили в каждый и пробовали вино. К двенадцатому дому Чэн Юй уже немного захмелела, и ей пришлось выйти на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. Там она встретила Цинь Сумэй, которая с хмурым лицом сидела у входа в лавку украшений.

Увидев девушку, госпожа Цинь обрадовалась и поспешно позвала:

– Княжна!

Она поклонилась Чэн Юй, но движение получилось неловким.

Цинь Сумэй вышла из дома, чтобы отнести зонт княжичу Цзи, который пил чай в известном ханьчэнском Северном зале. И поклонилась она неловко оттого, что очень торопилась к княжичу и подвернула ногу. Госпожа Цинь не взяла с собой служанку, поэтому, когда она поранилась, некому было отвести ее к врачу или отнести зонт. Так она и сидела у знакомой лавки украшений, не зная, что делать. Увидев Чэн Юй, Цинь Сумэй с облегчением попросила ее отнести зонт княжичу, чтобы он не промок по дороге домой. Вот такая история.

Чэн Юй посмотрела на небо и увидела, что тучи закрыли луну. Дождь явно собирался.

Она согласилась помочь госпоже Цинь и отправилась прямо в Северный дом, даже не вспомнив, что нужно предупредить Цин Лин.

Будь княжна трезва, она, быть может, поступила бы иначе. Хотя она знала, что Цзи Минфэн не хочет ее видеть, под влиянием вина девушка подумала: «Я же не нарочно иду ему докучать. Я просто помогаю госпоже Цинь отнести зонт, у меня есть уважительная причина. Княжич Цзи наверняка поймет».

Чэн Юй с зонтами двинулась по улице Цинъюань, дважды заблудилась, но в конце концов нашла Северный зал. Служанка, встретившая ее, попросила подождать внизу, а сама хотела пойти наверх, чтобы сообщить княжичу Цзи о ее прибытии, но Чэн Юй не стала ждать и последовала за ней на второй этаж, прямо к комнате Орхидей.

Когда служанка только начала открывать дверь, Чэн Юй, словно призрак, подплыла к двери с двумя зонтами в руках и, придержав ее, слегка нахмурилась:

– Когда мы с братцем княжичем стали так далеки? Я просто принесла зонт вместо госпожи Цинь, не думаю, что об этом нужно предупреждать заблаговременно.

Но ответа не последовало.

Княжич Цзи всегда избегал ее, а десять дней назад вообще перестал замечать. Отсутствия ответа Чэн Юй и ожидала. Потерев висок, подняла голову:

– Братец княжич, тебе не нужно так... я...

«Я» застряло у нее в горле.

Она заметила, что в комнате стоит не Цзи Минфэн, а красивая девушка. Она была одета в белые одежды ханьцев, но у нее были прямой нос, глубоко посаженные глаза, изогнутые брови и яркие губы. Она не походила на ханьцев, чаруя иноземной красотой.

Чэн Юй замерла.

– О, я ошиблась дверью. – Она обернулась к служанке: – Это ведь ты привела меня сюда, – с сомнением уточнила она, – ты ничего не перепутала?

Служанка уже собиралась ответить, но девушка в белом заговорила:

– Вы княжна Хунъюй?

Чэн Юй повернулась:

– Вы...

В этот момент из глубины комнаты вышел суровый юноша в сюаньи. Он встал перед девушкой в белом, скользнул равнодушным взглядом по Чэн Юй и вытянул руку, явно собираясь закрыть дверь. Княжна быстро всунулась в дверной проем наполовину:

– Если братец княжич закроет сейчас дверь, он меня прищемит.

На мгновение в комнате воцарилась тишина. Цзи Минфэн не стал закрывать дверь и больше не пытался забыть о присутствии княжны. Он ледяным тоном осведомился:

– Разве дядюшка Хай объяснил тебе все недостаточно ясно?

Дядюшка Хай был старым управляющим во дворе Гибискусов.

Хотя фраза без начала и конца звучала странно, Чэн Юй сразу поняла, что он имел в виду.

Цзи Минфэн перестал притворяться, будто она невидимка, и это уже был большой шаг вперед. Однако его слова звучали угрожающе. Чэн Юй посмотрела на него:

– Братец княжич...

Юноша равнодушно смотрел на нее, однако, услышав «братец княжич», слегка нахмурился. Чэн Юй немного струхнула. Даже захмелевшая, она не смела вести себя так же дерзко, как раньше. Она опустила голову и пробормотала:

– Дядюшка Хай только сказал, чтобы я больше не приходила в Южный зал. – Затем она быстро добавила: – Я больше не ходила туда.

– Ты всегда была умной, – ответил Цзи Минфэн спокойно. – Конечно, ты понимаешь, что значит «не приходить в Южный зал».

Чэн Юй понимала, но все равно серьезно покачала головой:

– Я не умная, я не понимаю.

Княжич Цзи долго молчал, затем, глядя на нее, сказал:

– Больше не попадайся мне на глаза. Разве это так сложно понять?

Северный зал существенно отличался от других чайных домов, которые Чэн Юй часто посещала в Пинъане. Здесь было очень тихо. В доме не было общего зала, только отдельные комнаты. Гости не шумели, и даже слуги ходили на цыпочках. Поэтому, когда разговоры в комнатах затихали, можно было услышать только звук гуциня из-за бамбуковой занавески на втором этаже. И сейчас Чэн Юй слышала только его. Она узнала мелодию. «Осенний ветер»^[113].

Цзи Минфэн все еще смотрел на нее. Равнодушно. Безразлично.

Он спросил, действительно ли это так сложно понять.

На самом деле, не так уж сложно. Смышленая Чэн Юй всегда понимала, что он имеет в виду.

Но сейчас она невольно пробормотала:

– Именно что сложно. – И повторила слово в слово: – Именно что сложно.

А затем увидела, как Цзи Минфэн нахмурился. Нахмуренный лоб означал раздражение и несогласие, подумалось ей. И через мгновение его лицо расплылось. Чэн Юй поняла, что плачет.

Понимала княжна и почему плачет. Она всегда знала, что Цзи Минфэн не хочет, чтобы она попадалась ему на глаза, что даже смотреть на нее ему противно. Но раньше она лишь думала об этом, и эти мысли никогда не обращались в действительность. Теперь, услышав их из его уст, Чэн Юй ощутила, как действительность вонзилась в ее сердце, словно тысячи игл. Девушка не смогла вытерпеть эту внезапную боль. Она всегда боялась боли и поэтому заплакала.

Но, очевидно, Цзи Минфэн не понимал ее печали. Он хрипло сказал:

– Перестань вести себя как ребенок, который рыдает по каждому поводу. Тебе почти шестнадцать.

Да, он ненавидел ее, поэтому даже ее печаль его раздражала.

Чэн Юй вдруг сильно разозлилась. Она говорила Цин Лин, что понимает, как иногда человеку может ни с того ни с сего опротиветь другой человек, но на самом деле она хотела знать причину. Почему он так внезапно возненавидел ее, почему не дал ей ни единого шанса? Это он вел себя неразумно!

Ярость подстегнула княжну, как никогда раньше. Она вдруг с силой швырнула два бамбуковых зонта перед Цзи Минфэном и изо всех сил закричала на него:

– Да, я ребенок! Я глупая! Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь! Мне больно, и я даже не могу поплакать?!

Ее речь утратила всякую связность, и она сама не понимала, что несет. Но юношу, казалось, ошеломила ее вспышка, и он на мгновение замолчал.

Слезы, непрерывно катившиеся по лицу, застилали глаза. Чэн Юй не могла разглядеть выражение лица Цзи Минфэна, но в глубине души все еще надеялась, что в его взгляде можно будет увидеть хоть каплю сомнения. Оно сказало бы ей, что княжич кривит душой, а вовсе не говорит ей то, о чем на самом деле думает. Она не ждала, что его ранит ее печаль. Она всегда была жизнерадостной, утешить ее не составляло труда, поэтому ей хватило бы даже капли сочувствия.

Княжна решительно смахнула с щек слезы, затем снова протерла лицо рукавом.

После этого Чэн Юй смогла разглядеть выражение лиц двух людей перед ней. Первой она увидела девушку в белом, стоявшую рядом с Цзи Минфэном. Она смотрела на нее изучающе. Чэн Юй могла бы сказать, что в этом взгляде было безразличие пополам с жалостью. Затем княжна посмотрела на княжича Цзи. Он все еще хмурился, а заметив, что она перестала плакать, потер висок:

– Хватит на сегодня твоих воплей. Уходи.

«Больше не попадайся мне на глаза».

«Перестань вести себя как ребенок».

«Хватит на сегодня твоих воплей. Уходи».

Чэн Юй замерла на мгновение, затем вдруг поняла, что все произошедшее сегодня вечером было бессмысленным и отвратительным. Раньше она редко печалилась. Почти всегда считала: все в порядке, этот мир так хорош. Она и не знала, что такое отвращение. Но сегодня она вдруг вспомнила, что в мире есть слово «отвращение», и именно его она сейчас ощутила.

Девушка помолчала. Затем тихо сказала:

– Да, мне пора уходить. – Она устало добавила: – Сегодня вечером я, наверное, показалась вам смешной. Так навязываться – действительно неприлично. Наверное, это из-за вина, что я выпила по дороге. – Чэн Юй подняла голову: – Княжичу не нужно беспокоиться. Кажется, я протрезвела. Сегодня вечером, – она слегка сжала губы, – я, наверное, позабавила княжича и молодую госпожу.

Она больше не лепетала умильно и бездумно, как делают маленькие дети. Теперь она говорила как взрослая девушка – сдержанно, достойно и вежливо.

Цзи Минфэн пошевелил губами, но в конце концов ничего не сказал.

Чэн Юй этого не заметила. Она задумалась на мгновение, затем безразлично сказала:

– Да будет так. Я уйду.

И действительно повернулась, собираясь уйти.

Она уже дошла до лестницы, когда услышала, как Цзи Минфэн сказал ей вслед:

– «Так» – это как?

Чэн Юй остановилась, но не обернулась. Запрокинув голову, полюбовалась на потолочную балку, как будто размышляя, и наконец сказала:

– Ровно так, как хочет княжич.

Затем она спустилась вниз. От лестницы донеслись звуки ее шагов: тук, тук, тук, тук. Ровные и неторопливые, как и подобает знатной девушке.

Она больше не называла его «братец».

С этого дня Чэн Юй больше никогда не называла Цзи Минфэна «братец».

Позже, когда Чжу Цзинь увез ее обратно в Пинъань, она и вовсе забыла это обращение.

В ту ночь в Ханьчэне шел дождь. Чэн Юй вернулась в имение только к третьей страже и, оглянувшись, заметила, что Цин Лин шла за ней на некотором расстоянии. Обе промокли до нитки.

Слуга, открывший ворота, испуганно уставился на нее, а когда опустил взгляд ниже, и вовсе едва выговорил:

– К-княжна, это...

Чэн Юй тоже посмотрела вниз и увидела, что половина ее юбки заляпана грязью и ею же покрыты края туфель. К носку туфли прилип полузасохший красный цветок, который при свете фонаря в руке слуги все еще казался довольно ярким и красивым.

Она упала на улице Цинъюань. Она помнила.

Летом дожди начинаются внезапно. Как только Чэн Юй вышла из Северного зала, хлынул ливень. Выйдя на улицу Цинъюань, она поняла, что пошла не в ту сторону, и повернула обратно.

Когда Чэн Юй снова приблизилась к Северному залу, то увидела, как Цзи Минфэн и девушка в белом выходят из чайного дома. Она остановилась под дождем и издалека смотрела, как Цзи Минфэн раскрыл бамбуковый зонт и вышел из-под навеса. Затем он наклонил зонт, и незнакомка, слегка приподняв юбку, шагнула под зонт. Ее движения выдавали, что она еще не привыкла к ханьской одежде. Цзи Минфэн снова наклонил зонт в сторону девушки. Вот так под одним зонтом они медленно уходили вдаль.

Чэн Юй задрожала от холода. Дождавшись, пока они отойдут на некоторое расстояние, она двинулась дальше. Ее трясло от холода, так что, сделав шаг, она поскользнулась и упала. Опустив взгляд на землю, княжна заметила, что дождь сбил множество цветов граната с деревьев по обеим сторонам улицы.

Она видела духов деревьев граната вокруг в форме юношей и девушек, съежившихся под хлесткими струями дождя, а от прекрасных цветов, что княжна наблюдала раньше, остались только разбросанные по земле красные лепестки. Эта мрачная картина будто оттеняла безысходность, поселившуюся в ее собственном сердце. Чэн Юй сидела на земле, сама не зная, о чем думает, пока не чихнула. Тогда она встала, определила направление и пошла к имению.

Вот как все вышло.

В ту ночь Цин Лин проследила, чтобы Чэн Юй отогрелась в горячей воде, напоила ее полной чашкой отвара имбирного корня и зажгла успокаивающие благовония. Княжна закуталась в одеяло и проспала всю ночь, проснувшись только к часу Змеи следующего дня.

В покоях раздавался только звук дождя, стучащего в окно. Цин Лин сидела у ее кровати. Увидев, что княжна проснулась, она тихо сказала:

– Один мудрец написал: «Пусть вчерашнее умрет вчера, а сегодняшнее родится сегодня»^[114]. Вчера вас обидели, вы горько плакали и попали под дождь. Вы хотите, чтобы вчерашнее жило или умерло?

Чэн Юй зевнула и спокойно ответила:

– Я хочу, чтобы вчерашнее умерло.

Потомки императорской семьи Чэн, будь то девушки или юноши, всегда отличались сильным и непреклонным характером. Подчас даже девы, которые выходили замуж за членов семьи, не уступали мужьям в силе воли. И самым непреклонным сыном семьи Чэн был император Жуй-цзун, правивший двадцать лет назад. С момента основания Великой Си прошло более двухсот лет. И с самого начала Северная Вэй была их заклятым врагом. Каждый император вел войны и заключал мир с Вэй, а также посылал туда принцесс, пытаясь породниться с вэйцами посредством брака. Только император Жуй-цзун сказал: «Довольно!» – и до конца своей жизни воевал с Вэй. Во время его правления на границе Си и Вэй хоронили только принцев. Ни одна принцесса не вышла замуж на чужбине. Такова была воля потомка семьи Чэн. И такова была его непреклонность.

А император Жуй-цзун был дедом Чэн Юй.

Больше всего на свете княжна Хунъюй восхищалась своим дедом, а затем – отцом. Унаследовав характер деда, Чэн Юй, хотя ей еще не было шестнадцати, в серьезных ситуациях проявляла знаменитую фамильную непреклонность. Раз она сказала, что вчерашнее умерло, значит, оно умерло без надежды на возрождение.

Покончив со вчерашним, Чэн Юй провела несколько дней в своей комнате за чтением книг. Она нашла где-то потрепанную книгу «Записки о тайнах гор», в которой говорилось, что в горах за пределами Ханьчэна немало потайных пещер и гротов. Книга так очаровала ее, что княжна не могла от нее оторваться, а дочитав, схватила Цин Лин и отправилась познавать неизведанное.

Весь четвертый месяц они провели в глухих лесах, сражаясь с волками и тиграми. Цин Лин, бывшая теневая стражница, не видела в этом ничего плохого. Но в конце месяца княжич Цзи побеседовал с Цин Лин и доходчиво донес свою мысль: если она еще хоть раз подвергнет княжну Хунъюй опасности, обеих запрут в имении. И этим спас всех волков, шакалов и тигров в округе.

Около двадцати дней Чэн Юй и Цзи Минфэн не виделись. Когда Цин Лин рассказала княжне о вмешательстве княжича, та просто кивнула и сказала, что раз она здесь гостья, то должна подчиняться хозяину – таковы уж законы гостеприимства. Затем она спокойно ушла в сад читать и кормить рыбок.

Цин Лин никогда раньше не видела ее такой и несколько дней ходила немало удивленная. Она не знала, что Чэн Юй воспитывали не только свободолюбивые цветочные духи – ее нрав обтесал императорский двор, живший согласно строгому церемониалу. Когда ситуация располагала, она могла побыть игривой и своевольной, но если от нее требовали соблюдения правил – она следовала им неукоснительно.

В пятом месяце Чэн Юй все время гуляла в саду имения, поэтому не раз встречала княжича Цзи и девушку, которую он привез. Цзи Минфэн вел себя с ней как обычно, а вот иноземка в белом, которая всегда была рядом с ним, относилась к ней иначе.

Иногда, когда девушка была с Цзи Минфэном, она, как и он, даже не смотрела в сторону Чэн Юй, словно той не существовало. Но когда иноземка гуляла одна, то, будто бы случайно проходя мимо беседки, в которой княжна кормила рыбок, бросала на нее мимолетные взгляды.

Чэн Юй была несчастной княжной, которой не раз приходилось думать, как отметить Новый Год в императорском дворце и выжить при этом. Она знала дворец – место, где женщины плели интриги на завтрак, обед и ужин. Конечно, она легко распознала во взгляде девушки и расчетливый интерес, и презрение. Однако Чэн Юй не обижалась. В конце концов, иноземная красавица ни в чем не виновата, княжна сама устроила сцену, расплакавшись в Северном зале.

О происхождении девушки в белом ходили разные слухи.

Слуги шептались, что ее зовут Ноху Чжэнь и княжич Цзи спас ее от конных разбойников племени Юэлин, одного из тринадцати варварских племен. Разбойники убили всю ее семью, и княжич, пожалев девушку, привез ее в имение. Если она будет хорошо служить княжичу, то он возьмет ее младшей женой.

Чэн Юй подумала, что княжич Цзи довольно строг в выборе друзей, зато жен подбирает наугад.

Цин Лин с ней не согласилась. Она считала, что историю, распространяемую слугами, на самом деле выдумал сам княжич, чтобы ввести в заблуждение недоброжелателей. Княжич Цзи был строг в выборе друзей, но и жен «подбирал» отнюдь не наугад.

Чэн Юй поспорила с Цин Лин на пятьдесят лянов золотом.

Ради этих пятидесяти лянов стражница быстро узнала новую историю. Оказалось, что Ноху Чжэнь княжич Цзи действительно нашел в племени Юэлин, однако он не спас ее случайно от каких-то там разбойников. Этого итога четыре теневых стража добивались в течение семи лет упорной работы.

Говорили, что госпожа Чжэнь – единственная выжившая дочь покойного правителя Южной Жань, оставшаяся после дворцового переворота пятнадцать лет назад. Поскольку она была потомком рода Мэн из Южной Жань, ее настоящее имя – Мэн Чжэнь. Княжич Цзи привез ее в имение ради книг Южной Жань, что хранились в древнем захоронении. В тех книгах содержалась вся тысячелетняя мудрость этого удивительного племени.

Южная Жань славились техниками ядов гу и техникой исчисления судьбы. Поэтому пятнадцать лет назад, когда там начались беспокойные времена, князь Личуань не смог воспользоваться таким хорошим моментом, чтобы присоединить земли племени к своим владениям. Но если бы удалось проникнуть в древние гробницы Южной Жань и разгадать тайны их древних книг, победа над непокоренными варварами стала бы лишь вопросом времени.

Для открытия древних гробниц Южной Жань требовалась кровь святой девы, а святая дева Южной Жань избиралась небом. Вот почему княжич Цзи вложил столько усилий в иноземную красавицу: святой девой нынешнего поколения страны и была принцесса Мэн Чжэнь, скрывавшаяся в племени Юэлин под именем Ноху Чжэнь.

И нынешний правитель Южной Жань, убивший своего брата и захвативший трон пятнадцать лет назад, также искал пропавшую святую.

Закончив рассказ, Цин Лин вздохнула вместо своего княжича:

– Хорошо, что княжич их опередил. – И высказала свое предположение: – Видимо, следующим шагом княжича будет исследование древних гробниц Южной Жань.

Выслушав старшую сестрицу, Чэн Юй осторожно вернула упавшую челюсть на место, несколько удивленная. Ради пятидесяти золотых Цин Лин продала княжича Цзи без малейших колебаний. Девушка немного беспокоилась за свою стражницу:

– Ты не боишься, что княжич узнает и накажет тебя?

Цин Лин кивнула:

– А то, как-никак, безотказно работающий закон: чем больше знаешь, тем быстрее умрешь. – Она загадочно посмотрела на Чэн Юй: – И теперь княжна знает столько же, сколько и я...

Та с грустью сказала:

– А княжна вообще не хочет знать так много. Я еще могу сделать вид, что ничего не слышала?

Цин Лин рассмеялась.

– Вы мудры. – Она многозначительно добавила: – Поэтому, если однажды госпожа Чжэнь начнет выводить вас из себя, не обращайте на нее внимания. Вы знаете, сколько усилий княжич потратил на то, чтобы ее заполучить, и должны понимать, что, если вы поссоритесь с госпожой Чжэнь, княжич, памятуя о своих великих планах, не встанет на вашу сторону, даже если вы будете правы. – Стражница вздохнула: – Такой уж наш княжич – человек великих дел.

Чэн Юй на мгновение задумалась, затем сказала, что понимает устремления княжича и его заботу о Мэн Чжэнь, а также понимает презрение Мэн Чжэнь к ней, но совершенно не понимает, с чего бы Мэн Чжэнь пытаться вывести ее из себя.

Цин Лин осторожно сказала:

– Разве вы не замечаете, что госпожа Чжэнь видит в вас соперницу?

Княжна удивилась:

– Почему она видит во мне соперницу?

Старшая сестрица с жалостью посмотрела на Чэн Юй, затем наконец ласково погладила княжну по голове:

– Вам не нужно понимать почему, просто слушайте меня.

Чэн Юй никогда не сомневалась в мудрости Цин Лин и восхищалась ее умением разбираться в людях. Но предсказание стражницы о Мэн Чжэнь она всерьез не восприняла. До тех пор, пока не прошло четыре дня.

Четыре дня спустя, ранним утром, Чэн Юй полулежала на мягкой кушетке в саду. Ее волосы были собраны, на лбу повязана темно-синяя повязка, в руке она держала веер, расписанный золотыми узорами, и постукивала им в такт песни певицы в красном платье.

В последние дни часто шел дождь, и княжна уже начинала уставать от сада. Обычные люди могли находить удовольствие в созерцании цветов под дождем, но Чэн Юй, гуляя среди них, видела только красавиц, заметно под ним приунывших. Цин Лин, стоя рядом, восхищалась:

– Посмотрите, как эта бегония стыдливо склоняется под дождем, что за упоительно прекрасное зрелище...

Но Чэн Юй видела лишь то, как холодный дождь за несколько дней чуть не извел красавицу в оранжевом платье... Пожалуй, только небо могло понять ее страдания. К счастью, Цин Лин выбрала из имения талантливую певицу, чтобы та развлекала княжну, и вокруг беседки, где они находились, не росли цветы. Так Чэн Юй и провела четыре дня.

Певица в красном играла на пипе и пела:

– Растоптаны прекрасные цветы, и благовоний аромат давно иссяк. Лишь западный ветер воет в ночи – печали да холода знак.

В этот момент вошла Мэн Чжэнь, с которой у Чэн Юй вообще не было никаких дел.

Певица замолчала, и княжна, улыбаясь, спросила гостью:

– Госпожа Чжэнь, вы пришли сюда, потому что услышали чудесное пение сестрицы Ляньинь и захотели к нам присоединиться... – Увидев, что Мэн Чжэнь стоит так прямо, будто палку проглотила, княжна поправилась: – ...или просто зашли ненадолго?

Мэн Чжэнь нахмурилась и холодно посмотрела на нее:

– Вы княжна Великой Си, почему вы называете ничтожных певичек сестрами?

Чэн Юй приложила веер ко лбу. Она называла сестрами не только певиц, но и служанок, и даже девушек из весенних домов в Пинъане. Сестрами она называла вообще всех, кого встречала. Девушкам нравились ее сладкие речи, к тому же она никогда не жалела денег, так что нравилась вообще всем. Княжна никогда не видела в этом ничего плохого и, впервые столкнувшись с таким обвинением, немного растерялась.

Мэн Чжэнь продолжила:

– За последний месяц я видела, как княжна любуется цветами, наблюдает за птицами, разводит домашних птиц и удит рыбу, а теперь даже веселится с певичками. Княжна собирается проводить так каждый день?

Чэн Юй считала, что ее нынешнее поведение можно уже смело назвать образцом сдержанности и самосовершенствования. Если бы она вела себя так в Пинъане, Чжу Цзинь на радостях возжигал бы благовония каждый день. Она улыбнулась и подняла брови:

– Неужели я веду себя недостаточно хорошо?

Иноземка оглядела ее с головы до ног, в ее глазах появилось презрение. Она слегка приподняла брови:

– Если княжна хочет жить такой жизнью, ей не следует оставаться в имении Личуаня. Оно отличается от домов знати в столице, и здесь совсем не место богатой, беззаботной и невежественной госпоже. Рано или поздно княжна станет обузой для княжича. Вам стоит поскорее вернуться в ваше имение Цзинъань. Так будет лучше и для княжны, и для княжича, и для имения.

Чэн Юй подперла подбородок кончиком веера.

Мэн Чжэнь холодно сказала:

– Прошу вас поразмыслить об этом.

Не дожидаясь ответа Чэн Юй, она вышла из беседки и, шагнув под моросящий дождь, невозмутимо удалилась.

Певица Ляньинь небрежно перебрала струны и заиграла ту же мелодию, что пела ранее. Чэн Юй, все так же подпирая подбородок веером, сказала:

– Цин Лин предупредила, что госпожа Чжэнь попытается вывести меня из себя, но, сестрица Ляньинь, мне кажется, что госпожа Чжэнь пытается вывести меня не из себя, а из имения.

Ляньинь мягко улыбнулась:

– Княжна, слово «вывести» звучит не очень хорошо. Думаю, более мягкое слово «попросить» подойдет здесь куда лучше.

Чэн Юй раскрыла веер, прикрыв половину лица, и вздохнула:

– Все хотят, чтобы я ушла.

Девушка, обняв пипу, снова запела:

– Оборваны прекрасные цветы, но благовоний аромат едва иссяк. Лишь западный ветер воет в ночи – печали и холода знак. – Она улыбнулась. – Княжна развлекается, сочиняя стихи и мелодии вместе с этой служанкой, зачем тратить силы на другие дела? Выбранная госпожой песня и так печальна, а с этими словами и вовсе разрывает сердце скорбью. Я поменяла два слова, как думаете, княжна, теперь песня звучит не так грустно?

Чэн Юй захлопнула веер и рассмеялась:

– Сестрица Ляньинь, умеешь же ты подбирать слова.

Но в конце концов княжна задумалась о том, чтобы уехать.

Она оставалась в имении Личуань по двум причинам: во-первых, она хотела подружиться с княжичем Цзи, а во-вторых, ее верному слуге Чжу Цзиню она надоела настолько, что он бросил ее здесь.

Чжу Цзинь сказал, что заберет ее через полгода. Она приехала в имение в середине второго лунного месяца, а сейчас идет только середина пятого.

Ее отношения с княжичем Цзи зашли в тупик, и далее жить в имении едва ли приемлемо. Однако в Личуане было не так спокойно, как в Пинъане, и если бы она вот так просто уехала из имения, а по дороге с ней что-то бы случилось... Что сделал бы император, неизвестно, но Чжу Цзинь точно разнес бы княжеское имение по камушкам... Пожалуй, отсутствие крыши над головой действительно доставило бы старому князю и его супруге немало хлопот.

Чэн Юй решила, что лучше пока остаться.

После этого, каждый раз встречая Мэн Чжэнь и видя в ее взгляде скрытый вопрос «Почему ты еще не уехала?», девушка делала вид, что не замечает его.

Однажды, пытаясь поймать бабочку, улетевшую к водопаду в саду, Чэн Юй осторожно подкралась и услышала, как Мэн Чжэнь и ее служанка разговаривают на языке Южной Жань. Они даже посвятили Чэн Юй несколько фраз.

Служанка сказала:

– Княжич каждый день гуляет в саду, госпожа, вы...

Мэн Чжэнь молчала.

Служанка с ненавистью процедила:

– Почему княжна Хунъюй до сих пор не уехала? Госпожа все ей объяснила, неужели она спокойно останется в имении, усевшись княжичу на шею и свесив ножки? Она не поняла ваших слов или...

Мэн Чжэнь заговорила:

– Она поняла, – холодно сказала она. – Просто у женщин Срединной равнины в голове пусто.

В этот момент они вышли из-за камней и увидели ее. У круглолицей служанки на лице проступила растерянность. Мэн Чжэнь оставалась спокойна и даже нахмурилась.

Чэн Юй расплылась в улыбке, приложила палец к губам, знаком прося замолчать, затем указала на бабочку, сидящую на большом красном цветке гибискуса. Она на цыпочках подкралась к цветку и бросилась на нее, словно ястреб на добычу. Почти сразу же раздраженная княжна выбралась из кустов:

– Эх, и как только упорхнула! – И побежала за улетающей бабочкой.

Ласковый ветерок донес до Чэн Юй, как круглолицая служанка с облегчением вздохнула:

– Хорошо, что она не понимает язык Южной Жань.

Мэн Чжэнь холодно ответила:

– Даже если бы она понимала, что с того? – В ее голосе звучала легкая злость. – Она попросту рабыня своих увлечений!

Преследующая бабочку Чэн Юй не остановилась.

Если бы подобное произошло в Пинъане и кто-то осмелился бы назвать княжну пустоголовой, она бы избила этого смельчака до полусмерти. Что там принцессу варваров – она бы и принцессу великой империи научила бы уму-разуму. Но сейчас Чэн Юй жила в имении Личуаня, и, как сказала Цин Лин, Мэн Чжэнь была очень важна для княжича. Хотя с последним у Чэн Юй отношения не заладились, он все же ее спас. Кроме того, в имении Личуаня о ней заботились три месяца. Поскольку слова Чжу Цзиня никогда не расходились с делом, а он сказал, что заберет ее через полгода, людям князя предстояло заботиться о ней еще три месяца.

В конце концов, люди имения Личуаня оказали ей милость.

И хотя бы из-за этого она могла бы потерпеть необъяснимую враждебность Мэн Чжэнь.

В разгар лета, когда солнце невыносимо палило, в саду стало слишком жарко, и Цин Лин повела Чэн Юй слушать рассказчиков за пределами имения, так что они редко видели Мэн Чжэнь. Стражница упомянула, что в последнее время в имении появилось много дел и княжич очень занят. Чэн Юй не задавала лишних вопросов, а Цин Лин больше ничего и не говорила. Они просто слушали рассказы, смотрели представления и развлекались.

Но в конце месяца случилось несчастье.

Княжич Цзи повел отряд превосходных воинов исследовать древнюю гробницу Южной Жань. Из восемнадцати человек вернулись только двое – Мэн Чжэнь и сам княжич Цзи, который, спасая ее, подставился под сильнодействующий яд.

Цзи Минфэн находился на грани жизни и смерти, и, по идее, это был отличный шанс улучшить их с Чэн Юй отношения.

Цин Лин, прочитав множество книг, хорошо знала, что, даже если юноша полагал, что между ними пролегла непреодолимая пропасть, если княжна будет со слезами на глазах ухаживать за ним у его постели, ослабленный княжич не устоит и обязательно сдастся.

Наблюдая в последнее время за княжной, Цин Лин поняла, что та действительно умела отпускать. Княжич Цзи считал ее наивной и неспособной встать с ним наравне, поэтому оттолкнул девушку. Но в итоге именно княжич втайне страдал и не мог ее отпустить. По мнению Цин Лин, ее план принес бы Цзи Минфэну только пользу.

Но проблема заключалась в том, что княжич Цзи был слишком строг и умел управлять подчиненными, поэтому Цин Лин узнала о его отравлении только через три дня. И как только она начала строить планы о том, как помочь княжне и княжичу помириться, она вскоре узнала, что яд уже обезврежен.

История, подобная тем, как пишут в легкомысленных книжках, действительно имела место быть. Когда прекрасный юноша находился на грани жизни и смерти, рядом с ним, как и всегда это бывает, обнаружилась красавица, которая заботилась о нем со слезами на глазах. Но это была не Чэн Юй.

Лекарство для княжича приготовила госпожа Чжэнь.

Ухаживала за ним госпожа Чжэнь.

И у постели наконец очнувшегося княжича Цзи слезами заливалась госпожа Чжэнь.

Цин Лин поняла, что отношения между княжичем и княжной испорчены, вероятно, непоправимо.

О том, что Цзи Минфэн был отравлен, Чэн Юй узнала только на седьмой день после его возвращения в имение. И поведала ей об этом не Цин Лин, а вишневое дерево у ворот двора Гибискусов, после чего княжна расспросила старшую сестрицу.

Чэн Юй посидела в зале некоторое время, затем перерыла все в поисках книги «Записки о тайнах гор», которую читала с таким увлечением несколько дней назад. Поля той книги она сплошь покрыла заметками мелким почерком, добавив описания многих гор и долин, которые она исследовала за пределами Пинъаня и которые перекликались с описаниями гор и озер Ханьчэна в книге. Цин Лин, прочитав их, тоже нашла это очень интересным.

Прижав к груди книгу, Чэн Юй вместе с Цин Лин отправилась во двор Гибискусов навестить больного.

Они ждали в зале, пока слуга доложит об их прибытии во внутренние покои, и как раз встретили Мэн Чжэнь, выходящую из них. Увидев гостий, она нахмурилась, но ничего не сказала и вышла из зала, унося чашку из-под лекарств. Вскоре слуга пригласил их войти. Цин Лин сделала несколько шагов, но, обернувшись, заметила, что Чэн Юй не двигается. Княжна сидела, держа чашку чая в левой руке, а правой опираясь на подлокотник кресла, ее ресницы были слегка опущены, и она, казалось, о чем-то думала.

Цин Лин окликнула ее:

– Княжна.

Чэн Юй наконец очнулась, но не торопилась вставать. Она лишь медленно провела пальцами правой руки от виска к щеке и посмотрела на Цин Лин из-под опущенных ресниц. Молчание и неспешность движений создавали образ расслабленной красавицы, что совершенно не походил на живость и бойкость княжны, которые завораживали людей в обычные дни. Слегка нахмурившаяся Чэн Юй казалась очень холодной и отстраненной.

Стражница вздохнула про себя, подумав, что, окажись она на месте княжича, никогда не смогла бы оттолкнуть девушку, красота которой смогла бы погубить страну^[115].

– На самом деле, я слишком торопилась прийти, – медленно заговорила Чэн Юй. Вид у нее был совсем не радостный. – Я и забыла, что княжичу Цзи претит мое присутствие и он злится всякий раз, стоит мне появиться в поле его зрения. Сейчас он болен, ему нужен покой, так что ему явно стоит поменьше злиться.

Она помолчала.

– Кажется, госпожа Чжэнь больше не казалась обеспокоенной, думаю, жизнь княжича вне опасности. Раз уж я пришла, Цин Лин, посмотри, как там княжич, а я пока прогуляюсь и подожду тебя в саду.

С этими словами девушка поставила чашку и встала, но взгляд ее упал на книгу «Записки о тайнах гор», лежащую рядом. Она замерла.

Наблюдавшая за ней Цин Лин осторожно предложила:

– Княжичу, наверное, скучно лежать в постели, может, я передам ему эту книгу от вашего имени?

Чэн Юй помолчала, затем взяла книгу.

– Вряд ли княжичу понравится то, чего касались мои руки. Забудь.

Она забрала книгу и вышла из зала.

Цин Лин некоторое время глядела ей вслед, затем тихо вздохнула.

Двор Гибискусов княжича Цзи получил свое название из-за множества растущих в саду гибискусов. Но поскольку эти цветы зацветали позже обычных, пока виднелась лишь зелень стеблей без бутонов. Так что Чэн Юй, случайно забредшая в этот сад, не испытала головной боли, а просто порадовалась оттого, что нашла тихое и уединенное место.

Княжна неспешно наслаждалась прогулкой, останавливаясь то тут, то там, и не заметила, как оказалась за ивой перед окном.

Из-за покоев вдруг раздался тихий голос:

– Дела обстоят так, а теперь я скажу кое-что другое. – Это был голос Цин Лин. Чэн Юй остановилась, затем услышала, как стражница сказала: – Она беспокоится о вас.

Княжна, которая только что расслабилась, снова нахмурилась. Она вспомнила, что за этим окном, вероятно, располагались внутренние покои Цзи Минфэна, и Цин Лин, скорее всего, говорила с их хозяином.

Женщина тем временем продолжала:

– Она сейчас в саду, а почему не заходит, наверное... вы понимаете. Вот до чего вы с ней дошли – этого ли вы хотели? Отнюдь не этого, верно?

Чэн Юй замерла. Она, конечно, понимала, что Цин Лин говорила о ней.

Цзи Минфэн, только что избавившийся от яда, был слаб и не мог заметить, что она находится за окном. Но Цин Лин была опытной стражницей и, конечно, знала, что Чэн Юй стоит под ивой. Она, возможно, думала, что княжна, которая не владела боевыми искусствами, не сможет услышать их разговор с такого расстояния. Однако слух у Чэн Юй был острее, чем у обычных людей.

Она поняла, что должна уйти. В конце концов, все уже случилось, и ей совершенно не нужно знать, почему они говорили о ней и как Цзи Минфэн на самом деле к ней относился.

Но когда она сделала шаг, то услышала хриплый голос княжича Цзи из-за окна:

– Она всегда будет наивной, невежественной княжной. Но у меня нет права желать такую девушку рядом. – Он сдержал кашель. – Она не сможет повлиять на будущее моего дома. Чем раньше она уйдет, тем лучше.

Чэн Юй остановилась.

В комнате снова воцарилась тишина.

Через некоторое время Цин Лин снова заговорила:

– А Мэн Чжэнь, значит, сможет повлиять на будущее вашего дома?

Цзи Минфэн не ответил.

Тень княжича тихо вздохнула.

– На самом деле, это не мое дело, но так как вы всегда считали меня другом, я позволю себе сказать еще одно. Мир так устроен: нужное нам – не всегда желанное, а желанное – не всегда нужное. Но раз княжич... упорно выбирает этот путь, лучше бы ему никогда не пожалеть об этом.

На этот раз Цзи Минфэн ответил.

Он закашлялся:

– О нас с княжной Хунъюй... нечего и говорить. Выбрось это из головы. Она не останется в имении надолго. – Юноша сделал паузу, затем понизил голос, как будто говорил сам с собой, но Чэн Юй все равно услышала: – После того как она уйдет, мы вряд ли встретимся вновь.

В комнате снова на миг повисла тишина. Цин Лин негромко спросила:

– Княжич, вам не жаль?

Голос Цзи Минфэна ответил так же, как и всегда, – с легким недоумением задал встречный вопрос:

– Чего не жаль?

Очевидно, ничего.

Чэн Юй опустила глаза, затем быстро ушла.

Разговор Цзи Минфэна и Цин Лин она понимала не до конца, особенно слова тени о том, что нужное нам – не всегда желанное, а желанное – не всегда нужное. Если речь шла о дружбе, то как будто бы дружба не требовала таких глубоких размышлений. Зато слова Цзи Минфэна она отлично поняла.

Оказывается, княжич Цзи начал ее ненавидеть, потому что она была «наивной, невежественной княжной». «Наивная, невежественная княжна» не могла помочь ему справиться со сложной ситуацией в Личуане, а с бесполезными людьми Цзи Минфэн не дружил.

Возможно, он презирал ее еще за то, что она была слабой и беспомощной. Княжич не хотел, чтобы она надолго оставалась в имении, и, даже если в будущем из-за разницы в статусе их пути больше не пересекутся, он не испытает сожалений.

О, она всегда его раздражала. С чего бы ему жалеть о том, что они больше не встретятся?

Раньше она не знала, что он так о ней думает. Но, впрочем, это не имело значения.

Почему же она тогда остановилась?

Цин Лин спросила Цзи Минфэна: «Вот до чего вы с ней дошли – этого ли вы хотели? Отнюдь не этого, верно?»

Как он ответит, она, в общем, могла представить, и не было необходимости подслушивать. Действительно, его ответ Цин Лин не содержал ничего нового.

Услышать его снова все равно оказалось больно.

Но тогда она остановилась.

Почему она остановилась, зная, что будет больно? Неужели она надеялась, что его явственное отвращение к ней вызвали какие-то непреодолимые обстоятельства?

Когда княжна вышла из зарослей гибискуса, то хлопнула себя «Записками о тайнах гор» по лбу. Удар вышел сильным, в голове зазвенело. Затем она отругала себя:

– О чем ты вообще думаешь?

Наступил вечер. Хотя гибискусы еще не зацвели, в саду распустились многие другие растения. Целый день они грелись под жарким летним солнцем, и теперь, когда их окутал прохладный вечерний ветерок, в воздухе поплыл густой, насыщенный аромат. Это был запах магнолии.

Чэн Юй вспомнила, что впереди, в небольшой роще, действительно росла огромная магнолия, древнее дерево, которому через несколько десятилетий суждено было превратиться в духа. Когда она каждый день ходила в Южный зал, то часто представляла, какой прекрасной будет эта магнолия, когда зацветет. Немного подумав, девушка не стала спешить к Цин Лин, а направилась к старой магнолии, вдыхая густой аромат.

Но, как оказалось, сегодня судьба так и подкидывала ей возможности погреть уши.

Когда княжна уже могла смутно разглядеть развевающиеся одежды древней магнолии, две знакомых девушки попались ей на глаза. Стоящая с заложенными за спиной руками была Мэн Чжэнь, а копавшая что-то лопаткой – та самая круглолицая служанка, с которой Чэн Юй столкнулась у водопада, когда гналась за бабочкой.

На этот раз они снова говорили на языке Южной Жань, снова упомянули ее, и снова круглолицая служанка ругала ее на чем только свет стоит.

Смысл был все тот же: как княжичу в великих делах помочь, так княжны нет, как княжич оказался на грани жизни и смерти, так княжны нет, а теперь, когда княжич в безопасности, эта княжна тут как тут, притворяется, что пришла навестить его. Надоедает княжичу, строя это свое невинное и ничего не понимающее лицо. Как же это мерзко!

Чэн Юй, уже случайно слышавшая, как Мэн Чжэнь и ее служанка обсуждают ее, знала, что Мэн Чжэнь считала себя выше подобных сплетен и не любила много говорить о ней. Но к удивлению Чэн Юй, на этот раз Мэн Чжэнь нарушила свое правило и, с трудом сдерживая раздражение, произнесла длинную речь:

– Женщины Срединной равнины всегда такие: слабые и бесполезные. Срединная равнина, конечно, породила множество героев, и мужчины, как правило, достойны восхищения, но их женщины – всего лишь придатки к мужчинам. Их оберегают и балуют, и все они в итоге ни на что не годятся. – Ее голос был полон презрения. – Даже благородные девушки из семьи императора Чэн с пеленок живут в роскоши и наслаждаются почестями. – Она холодно усмехнулась. – Лицо у нее, конечно, красивое. Она, пожалуй, на кое-что сгодится – на роль ручной зверушки. Ничтожество. Впредь не стоит и упоминания.

Круглолицая служанка смиренно согласилась, добавив, что женщины Срединной равнины действительно ни к чему не стремятся и редко можно встретить женщину, которая могла бы встать наравне с мужчиной. Даже среди благородных девушек та княжна, что сейчас живет в имении, не сравнится с их принцессой. Например, если княжич Цзи захочет воспарить в небо орлом, их принцесса тоже сможет стать орлом. Если княжич Цзи захочет стать тигром, властвующим в горах, их принцесса тоже сможет стать тигром. А та ленивая княжна с красивым лицом действительно не стоит и упоминания.

В ее голосе звучало самодовольство.

Мэн Чжэнь улыбнулась, но ничего не сказала, только напомнила служанке, копающей лекарственные травы, не повредить корни.

Чэн Юй постояла некоторое время, опираясь на огненное дерево, которое и три человека не смогли бы обхватить. Видя, что хозяйка и служанка не собираются уходить из рощи в ближайшее время, она почесала нос и выбрала другую дорогу, все еще держа путь к древней магнолии, чьи развевающиеся одежды манили ее в лунном свете.

Уже второй раз Чэн Юй слушала, как пренебрежительно и презрительно принцесса Южной Жань высказывается о ней. Это было неловко. Раньше она не обращала особого внимания на Мэн Чжэнь, но сегодня все было иначе.

Потому что сегодня она наконец узнала, как княжич Цзи на самом деле к ней относится. И взгляды княжича Цзи и Мэн Чжэнь, по сути, совпадали. Поэтому слова принцессы стали как бы пояснением к словам княжича и Чэн Юй впитала каждое из них.

Когда она беззаботно жила в Пинъане, будучи княжной Хунъюй и молодым господином Юем, она не обращала внимания на то, что о ней говорили другие. Люди считали ее распутным прожигателем жизни, а она считала тех людей дураками. Кто придает значение мнению дураков?

Но княжича Цзи девушка признавала, его мнение она ценила. Таких людей в ее жизни можно было пересчитать по пальцам одной руки. Именно потому, что их было мало, княжна слушала каждое их слово, дорожила каждым их словом и хранила каждое их слово в сердце. И именно потому, что она так дорожила этими словами, когда они ее ранили, то ранили очень глубоко.

Очень немногие могли ее ранить.

В ней смешались стыд и гнев.

Чэн Юй выросла сорванцом, развлекаться она умела более чем хорошо. Со стороны она казалась не очень серьезной. Кроме того, учитывая ее юный возраст, некоторые считали девушку пустышкой, которая могла жить в мире и благополучии только благодаря отцу, погибшему за страну. Но люди не знали, что эта княжна была также хозяйкой пагоды Десяти цветов, где жила сотня цветочных духов. И хотя Чэн Юй могла стать княжной империи Си благодаря отцу, погибшему за страну, она никогда бы не стала повелительницей сотни цветочных духов лишь по праву рождения.

Почему духи признали ее, простую смертную, своей повелительницей? Одной удачей такое не объяснить. Хотя цветочные духи считались самыми кроткими и послушными, все духи в какой-то мере своевольны. Даже цветы презирали условности. Они любили и уважали юную княжну не потому, что ее защищали Чжу Цзинь и Ли Сян. Они любили ее за безрассудную отвагу орленка, за силу и бесстрашие юного тигра, за необычайную смелость и поразительную напористость. За ее выдающуюся способность принимать решения.

Когда возникала проблема, Чэн Юй редко колебалась и всегда была решительной.

В лунном свете княжна, опершись на плакучую иву, смотрела на древнюю магнолию, которую видела в форме красавицы в желтом платье. Она поиграла с нефритовым кольцом на большом пальце правой руки и улыбнулась:

– Возможно, вы не видели это кольцо, но я думаю, вы о нем слышали.

Древняя магнолия, которая с любопытством разглядывала Чэн Юй, удивилась:

– Ты... со мной разговариваешь?

Девушка переменила позу и посмотрела на нее:

– Сестрица очень красивая.

Княжна провела пальцами левой руки по сверкающему нефритовому кольцу и беззаботно покрутила его.

– У этого кольца есть имя, данное владыкой пионов Яо Хуаном. Оно называется Тишина. Это название следует понимать исходя из фразы: «Великий звук звучит оглушительной тишиной»^[116].

Древняя магнолия, парящая в воздухе на высоте трех чи, широко раскрыла глаза, уставившись на нефритовое кольцо, и пробормотала:

– Владыка... пионов Яо Хуан, кольцо Тишины.

Через некоторое время она медленно перевела удивленный взгляд на Чэн Юй.

Ханьчэн был основан всего семьсот лет назад, но эта древняя магнолия жила здесь уже более двух тысяч лет. Хотя она еще не могла принять человеческий облик, она рано обрела разум и поэтому знала многое о мире.

Люди смотрели на этот мир и думали, что император осуществляет власть от имени Неба и под небом они, люди, должны почитать своего императора как сына Неба. Как говорится, «под простирающимся небом нет такой земли, что не была бы землей правителя. И вдоль пределов земли нет того, кто не был бы подданым правителя»^[117]. Но так думали только люди. Для духов, рожденных в этом мире, у людей был свой правитель, но это их никоим образом не касалось. У людей были свои великие дела, но это не имело к духам отношения. У духов были свои правители и свои великие дела.

Среди всех видов духов только цветочные духи были особенными, ведь только они уже много лет жили без повелителя. Вместо этого они выбирали сто духов из тысяч цветов и деревьев по всему миру, чтобы те исполняли обязанности главы.

В легендах, которые слышала древняя магнолия, цветочные духи не всегда обходились без повелителя. В те времена они еще не пали до уровня духов. У цветов было два повелителя.

Первого избрали не из их рода, но его статус был крайне высок. Он был сыном Небесного владыки Девяти небесных сфер, богом воды, управляющим всеми водами мира. В то время его высочество исполнял обязанности хранителя Нефритового пруда и по совместительству стал их повелителем.

Вторая повелительница, хотя и не имела такого высокого происхождения, была легендарной личностью. Она родилась в клане демонов и была красным лотосом с сильной демонической природой. С учетом такого происхождения она изначально не нравилась богам и едва ли когда-нибудь обрела бы бессмертие. Но она все же вознеслась и даже взяла на себя заботу о Нефритовом пруде, став повелительницей всех богов, бессмертных и духов цветов. На Небесах она провела двенадцать церемоний Тысячи цветов, каждая из которых произвела настолько сильное впечатление, что их описали в драгоценных небесных книгах. На Тридцать шестом небе она руководила семьюстами двадцатью церемониями небесного дождя из дурмана, за что удостоилась похвалы даже придирчивого Верховного владыки Дун Хуа; а пятьсот видов растений, которые она сама вырастила, помогли владыке Исцеления создать тринадцать тысяч новых средств, что принесло безмерную пользу всем живым существам... Во время ее правления цветы и деревья всегда пользовались большим уважением.

Двенадцать пышных церемоний Тысячи цветов, семьсот двадцать церемоний небесного дождя из дурмана – это семьсот двадцать лет на Девяти небесных сферах.

Ровно столько лет проправила эта повелительница цветов, а затем погибла, проникнув в Сковывающую пагоду на Двадцать седьмом небе, чтобы спасти друга. Небесный владыка был в ярости. Хоть она и умерла, он лишил ее звания повелителя цветов, намереваясь назначить нового, но, к его удивлению, десять тысяч цветов воспротивились этому и добровольно низверглись до уровня духов, последовав за почившей повелительницей, что еще больше разозлило Небесного владыку. Первоначально он хотел истребить все цветы, но, к счастью, Верховный владыка Дун Хуа остановил его, и тех только лишили статуса бессмертных и изгнали.

Но с тех пор в мире больше не было цветочных бессмертных и цветочных богов. Как бы ни совершенствовались десять тысяч цветов и деревьев, они могли стать только духами-оборотнями. Их судьбы отныне не заботили Девять небесных сфер, а они сами, проведя в мире смертных довольно долгое время, больше никогда не избирали повелителя цветов.

Но пятнадцать лет назад именно в этом мире смертных сотня глав цветочных кланов неожиданно избрала новую повелительницу.

Эта новая повелительница была смертной, которая, казалось бы, не имела ничего общего с духами.

Этот секрет знали только цветы и деревья, и его нельзя было раскрывать посторонним.

Говорили, что, хотя новая повелительница и обладала телом смертной, родилась она необычайной. Поскольку бренная оболочка не могла выдержать невероятную силу, сотни глав кланов объединили тысячи лет совершенствования, чтобы выковать кольцо-печать, которое юная повелительница цветов ныне носила не снимая.

Печать на это кольцо наложил сам владыка пионов Яо Хуан, самый уважаемый из сотен главных цветов. Он же и дал кольцу имя – Тишина.

Дух магнолии посмотрела на девушку в белых одеждах и увидела, как она слегка опустила глаза. В лунном свете ее лицо казалось немного холодным, но необычайно красивым. Если в мире смертных и был человек, достойный стать их повелителем, то он должен был обладать такой же потрясающей красотой.

Девушка подняла голову и моргнула. Она была молода и должна была казаться немного наивной, но в ее глазах светилась странная улыбка и совершенное спокойствие, отчего дух магнолии невольно содрогнулся. Эта красота гнула ее к земле. Она невольно преклонила колени прямо в воздухе, ее губы несколько раз дрогнули:

– Д-досточтимая повелительница ц-цвет...

Девушка отмахнулась.

– К чему эти пустые церемонии? – спокойно сказала она. – Я в общих чертах прочитала «Записки о Личуане», «Заметки о семнадцати путях», «Записки о тайнах гор», «Записи безмятежных снов»... Все книги, касающиеся гор, рек и обычаев Личуаня. Я полагаю, что во всем юге не найти совершенствующегося духа дерева старше тебя.

Она помолчала.

– Хотя сестрица не приняла человеческий облик и не может покинуть место, где пустила корни, но за тысячи лет цветочные семена, переносимые ветром, стаями птиц, прилетающих и улетающих на север и юг, должно быть, принесли тебе много вестей, верно?

Магнолия успокоилась, в ее голосе больше не было сомнений:

– Прошу повелительницу дать указания.

Девушка слегка улыбнулась:

– Мне интересно, насколько хорошо старшая сестра знакома с древней гробницей Южной Жань?

Древняя магнолия долго молчала.

– Двести лет назад в племени Южная Жань произошли большие беспорядки. После этого ни один смертный не смог войти живым в глубины той гробницы. – Ее голос был почти невесомым. – Я знаю, что хозяин этого княжеского имения хочет получить древние книги из гробницы, но в конце концов они лишь попусту теряют там людей. Им не получить те книги.

Девушка приподняла бровь:

– Тогда как ты думаешь, смогу ли их получить я?

Дух удивленно воскликнула:

– Даже повелительнице придется приложить для этого неимоверные усилия! Это всего лишь скучные распри смертных, зачем повелительнице вмешиваться?

Девушка небрежно сказала:

– Люди имения Личуаня оказали мне милость. – Она смотрела в только ей ведомую даль. – За эту милость до́лжно расплатиться.

Глава 15

^Цин Лин заметила, что после того, как они сходили во двор Гибискусов навестить больного княжича, Чэн Юй изменилась.

Княжна стала меньше говорить, меньше улыбаться и целыми днями едва шевелилась.

В прошлом месяце погода выдалась плохой, семь-восемь дней из десяти задували ветра и лили дожди, и тогда княжна тоже казалась вялой, но не так, как теперь. В то время она либо развлекалась с Цин Лин, либо с певицами, либо читала книги, играла в вэйци и слушала песни – обычные развлечения детей знатных семейств.

Теперь же она любила оставаться одна, находила место, где закрывала глаза и замирала, поджав ноги, подперев щеку и слегка прикрыв глаза. В таком положении она могла неподвижно провести полдня.

Цин Лин сообщила об этом Цзи Минфэну.

Княжич Цзи, прислонившись к изголовью кровати, читал длинное письмо и, услышав это, только сказал:

– Если ей не угрожает опасность, не нужно докладывать.

Вот так своеобразно Чэн Юй прожила около десяти дней, а затем однажды у нее возникло желание выйти из дома. Она захотела отправиться в Цаоси.

Уезд Цаоси располагался южнее Личуаня, за горой Цзуйтань, которую перейдешь – и окажешься на землях Южной Жань.

Половина всех знаменитых тушечниц мира производилась в Цаоси. Вполне естественно, что Чэн Юй, любившая заниматься каллиграфией, захотела посетить это место.

Дорога до этого уезда на повозке занимала два дня. Предполагалось далекое путешествие. Кроме того, Цаоси граничил с Южной Жань, и Цин Лин подумала, что, хотя княжне пока ничего не угрожало, в поездке она могла столкнуться с опасностью и об этом нужно было доложить княжичу.

Цзи Минфэн помолчал, а после сказал:

– Она изначально приехала путешествовать. Ей будет полезно развеяться. Пусть Цзи Жэнь и еще трое тайно следуют за ней.

В Цаоси Цин Лин отправилась верхом, а Чэн Юй в повозке.

Два дня пути выдались солнечными и ясными, поэтому занавески повозки никогда не опускались. Заглянув в окно, можно было увидеть, что Чэн Юй лежит на мягкой подстилке, согнув ноги, подперев щеку рукой и прикрыв глаза, – точно так же, как она отдыхала в имении.

Цин Лин впервые так близко наблюдала за княжной в этой позе, и отчего-то у нее появилось странное ощущение, что та не отдыхает, а скорее прислушивается к чему-то.

У стражницы был превосходный слух, и она тоже закрыла глаза, сосредоточившись на звуках. Однако кроме песен деревенских женщин вдали да щебетанья птиц в ближайших горах, она не услышала ничего особенного.

Когда они прибыли в уезд Цаоси, Чэн Юй наконец вернула былой настрой, с которым приехала в Личуань, и каждый день выходила на прогулку.

За первые два дня она посетила нескольких мастеров по изготовлению тушечниц; на третий день она нарочно отправилась к реке Цаоси, где добывают камень для тушечниц, – хотела насладиться живописными видами горных ручьев и ущелий; на четвертый день она собиралась подняться на гору Цзуйтань – все так же для того, чтобы полюбоваться местными красотами, но Цин Лин предупредила ее, что в горах неспокойно, и княжна не стала настаивать. Вместо этого она устроила себе послеобеденный сон у подножия горы, а затем вернулась с Цин Лин в город.

В последующие дни она каждый день бесцельно бродила по улицам, сегодня покупая несколько жемчужин и кувшин золотых шариков, завтра – рогатку и два куска шелка, а послезавтра – кинжал и несколько пар мягкой обуви. Все покупки она совершала без какого-либо порядка. Казалось, она скупает все, что попадается под руку.

Затем однажды Чэн Юй вдруг спросила Цин Лин, хорошо ли Мэн Чжэнь разбирается в ядах и противоядиях, и стражница ответила, что да. На следующий день она увидела, как княжна откуда-то достала книгу о ядах и читала ее днем и ночью, словно вознамерившись превзойти Мэн Чжэнь на поприще ядотворения. Поскольку рядом с их постоялым двором располагалась лекарская лавка, Чэн Юй стала в ней частым гостем. Иногда видели, как она возится с принесенными оттуда травами.

Цин Лин не заподозрила ничего.

Она действительно не могла подумать о чем-то другом, потому что в глубине души полностью соглашалась с княжичем Цзи, полагая, что Чэн Юй действительно наивная и невежественная княжна. Даже когда девушка оказалась у подножия горы Цзуйтань, Цин Лин и в голову не пришло, что эта наивная княжна на самом деле приехала сюда, чтобы исследовать древние гробницы Южной Жань.

Здравый смысл твердил: эта девочка, которой еще не исполнилось и шестнадцати, не могла знать, что древнее захоронение Южной Жань скрыто в горе Цзуйтань. Все тот же здравый смысл подсказывал: даже если бы она каким-то образом узнала о местонахождении гробницы, она не могла бы так безрассудно отправиться в одиночку исследовать это опасное место, в котором совсем недавно погибли шестнадцать опытных воинов княжича Цзи. По заверениям все того же здравого смысла, без крови святой девы княжна в любом случае не смогла бы открыть дверь гробницы и войти внутрь.

Поскольку Цин Лин всегда прислушивалась к своему здравому смыслу, она совершила самую большую ошибку в своей жизни, позволив Чэн Юй прямо у нее под носом не спеша собрать все инструменты и лекарства для исследования древних захоронений Южной Жань.

В ночь на второе число восьмого лунного месяца княжна взяла кувшин вина с османтусом и забралась на восточную стену постоялого двора, где легла и принялась пить вино, глядя на луну.

Цветочные ду́хи больше всего ценили в своей повелительнице смелость и бесстрашие, однако Чэн Юй не была безрассудной. Потери княжича Цзи в гробнице заставили ее понять, насколько там опасно, поэтому на этот раз она была крайне осторожна и даже сняла кольцо Тишины.

Сняла после долгого разговора с древней магнолией в имении княжича Цзи. Это случилось месяц назад.

С тех пор она не могла выспаться.

Гадатель сказал, что ее ждут три испытания, первое из которых – болезнь. Она столкнулась с этим испытанием, когда ей был всего год. Хотя наставник государства не смог определить, что это была за странная болезнь, он выяснил, что для ее лечения ее отцу нужно отыскать сто видов деревьев и цветов, построить пагоду и поклоняться им. Затем то ли ее отец нашел Чжу Цзиня, то ли Чжу Цзинь сам нашел ее отца, но сто глав кланов цветочных духов один за другим вошли в пагоду Десяти цветов по приглашению, и все получилось.

На самом деле, ее родители так и не поняли, чем она болела. В их простом понимании ее всегда терзали злые духи.

Чжу Цзинь рассказал ей правду, лишь когда она повзрослела.

Это была не болезнь, а пробуждение необычайной силы, присущей повелительнице цветов. Эта так называемая необычайная сила заключалась в способности слышать голоса и мысли всех цветов и деревьев в мире. Цветы называли ее силой всеведения.

Поскольку Чэн Юй не любила сплетни, она вообще не понимала, для чего нужна эта способность слышать голоса всех цветов и деревьев. Если бы ей дали выбор, она бы предпочла что-то более приземленное. Например, без способности летать на мече она бы еще обошлась, но вот способность превращать камни в крупные бумажные деньги... К сожалению, выбора ей никто не предоставил, и Небеса просто всучили ей эту бесполезную силу всеведения, которая приносила одни страдания.

Девушка помнила, как в то время, будучи годовалым ребенком, маленьким и хрупким, ощутила пробуждение этой силы. Множество голосов, преодолев тысячи ли, зазвучали в ее ушах, заполняя разум и сбивая с толку. Она не могла избежать их, но и не могла этого вынести. К счастью, Чжу Цзинь и Яо Хуан действовали быстро, создав для нее кольцо Тишины, и, когда она едва не шагнула за край, чудом спасли ее несчастную жизнь.

Кольцо Тишины было печатью. Когда Чэн Юй надевала его, оно запечатывало ее особые силы, позволяя ей спокойно расти.

Кольцо Тишины также было важным инструментом для совершенствования. Ему нужно было ежедневно поглощать духовную силу сотен старейшин цветов, чтобы восстановить духовное тело повелительницы цветов в ее смертной оболочке, дабы однажды она смогла овладеть ее силой всеведения.

Чжу Цзинь сказал, что если Чэн Юй овладеет этой силой, то, даже сняв кольцо Тишины, когда тысячи голосов снова хлынут в ее голову, она не испытает страданий и боли, а сможет свободно плавать в океане мыслей. Тысячи цветов и деревьев могли бы говорить с ней тысячами слов, и она могла бы услышать, понять и осмыслить их в мгновение ока. Если бы княжна захотела узнать больше, она могла бы мысленно общаться с цветами и деревьями. Она услышала бы обо всех делах под небесами, не выходя из тихой комнаты. Такую способность и впрямь можно было назвать силой всеведения.

Кольцу Тишины приходилось поглощать духовную силу ста цветов в течение пятнадцати лет, чтобы восстановить духовное тело повелительницы цветов.

Вот почему Чэн Юй вынужденно оставалась в Пинъане пятнадцать лет.

И когда все эти пятнадцать лет заточения говорили, что Чэн Юй не может покинуть пагоду Десяти цветов, на самом деле имели в виду, что она не может расстаться с кольцом Тишины.

Кольцо Тишины не могло покинуть пагоду Десяти цветов, поэтому Чэн Юй тоже не могла уйти.

Теперь кольцо висело на носике белого фарфорового чайничка с вином. Когда Чэн Юй отпивала глоток вина с османтусом, печать ударялась о ее верхнюю губу.

Древняя магнолия из двора Гибискусов действительно много знала и подробно рассказала княжне о ядовитых ловушках и механизмах в древних гробницах, но цветы и деревья тоже могут лгать, а иногда их воспоминания не очень точны. Поэтому, чтобы восстановить полную картину древнего захоронения Южной Жань, Чэн Юй пришлось выслушать множество мнений и основательно подготовиться.

В первую ночь после снятия кольца Тишины тысячи голосов в ее голове едва не свели ее с ума, но спасло духовное тело повелительницы цветов, созданное кольцом в ее смертной оболочке. Хотя у Чэн Юй звенело в ушах, болела голова и глаза налились кровью, она больше не падала в обморок, как в детстве.

Промучившись несколько дней, она постепенно начала различать, о чем говорят эти голоса.

К сегодняшнему дню, хотя снятие кольца Тишины все еще вызывало у нее головную боль и она могла различать сведения только от цветов и деревьев на сто ли вокруг, по сравнению с началом у нее выходило намного лучше. И для исследования древнего захоронения Южной Жань этого было достаточно.

Чэн Юй мучила себя месяц и теперь в основном понимала, как выглядит древняя гробница. По дороге в Цаоси она осознала: самой большой проблемой оставалось только то, как получить кровь святой девы Мэн Чжэнь, чтобы открыть дверь гробницы.

Княжич Цзи действительно хорошо охранял Мэн Чжэнь, и за двадцать дней в имении Чэн Юй не представилось ни единого шанса. Она приехала в Цаоси под предлогом осмотра каменных тушечниц, чтобы расспросить цветы и деревья на сто ли вокруг о том, есть ли другой способ открыть гробницу.

Княжна изначально не питала больших надежд, думая, что если ничего не выйдет, то можно будет вернуться в имение и все обдумать, но, к ее удивлению, проблема быстро решилась.

Когда она отдыхала у подножия горы Цзуйтань, древний кипарис рядом с гробницей и сосна, растущая в глубине гор, рассказали ей, что первый день лунного месяца – это начало месяца и время зарождения жизненной силы. В этот день с полуночи до предрассветных часов нужно было собрать воду, отражающую луну, из естественных водоемов по восьми направлениям, соответствующим прежденебесному порядку триграмм^[118] с гробницей в сердце построения. Затем воду с восьми направлений необходимо смешать в одном сосуде. Это и будет ключом бога воды, который тоже мог открыть гробницу.

Вчера был первый день лунного месяца, и прошлой ночью, усыпив Цин Лин, Чэн Юй выполнила эту важную задачу. Теперь в левой руке она держала голубой фарфоровый сосуд, в котором находился этот изысканный ключ от гробницы.

В последние дни на княжну обрушилось много дел, и она совсем не нашла времени, чтобы снова пообщаться с тем древним кипарисом и сосной. Сегодня она закончила все приготовления, и ей оставалось лишь завтра отправиться в горы, поэтому у Чэн Юй появилось свободное время, чтобы узнать, откуда взялся этот новый способ открытия гробницы, о котором ей рассказали.

Среди тысяч шумных голосов она различила голос древнего кипариса: «Повелительница спрашивает, почему вода с восьми направлений тоже может открыть дверь гробницы? Все потому, что муж богини Наланьдо – это достопочтенный бог воды, управляющий всеми водами мира».

Чэн Юй задумалась, что это за богиня Наланьдо такая.

Древний кипарис проявил понимание: «Повелительница не слышала о богине Наланьдо? Это неудивительно: нынешние смертные давно сменили веру, и даже среди духов мало кто помнит эти древние легенды».

Он объяснил: «В древних легендах богиня Наланьдо была Богиней-Матерью смертных, которой поклонялись первые смертные в этом мире. А первым правителем смертных был Абуто, называемый владыкой людей Абуто, посланник богини Наланьдо. Древняя гробница в горе Цзуйтань – это скорее не гробница предков Южной Жань, а предка всего человечества, потому что в ней хранятся останки владыки людей Абуто. Конечно, за тысячи и десятки тысяч лет...»

Чэн Юй не успевала за ним и мысленно нахмурилась: «Говори помедленнее».

Древний кипарис исправился: «Конечно, за тысячи и десятки тысяч лет смертные давно забыли, кто похоронен в этих гробницах, помня только, что это священное место...»

Княжна, которая уже почти могла справляться с болью в голове и успевать за его скоростью, щелкнула пальцами: «Не нужно так медленно».

Даже у нее в голове дух умудрился промолчать очень осуждающе.

Древний кипарис вернулся к обычной скорости речи: «Поскольку они помнили, что это священное место, смертные бесчисленное количество раз чинили и перестраивали гробницу. Это привело к тому, что ее строение и назначение в последующие эпохи сильно изменились. Но даже в этом случае смертные не могли изменить способ открытия гробницы: это должна быть либо кровь владыки людей Абуто в мире смертных, либо вода, отражающая луну, собранная в первый день лунного месяца. Легенды гласят, что оба этих способа открытия гробницы установил сам владыка людей Абуто при жизни...»

Как только Чэн Юй привыкла к скорости речи древнего кипариса, ее мозг быстро заработал, и она сразу же ухватилась за суть: «Абуто – очень занятная личность. Если бы эта гробница была гробницей Наланьдо, еще можно понять, почему ключ бога воды тоже мог открыть дверь гробницы, ведь бог воды был ее мужем. Но здесь лежит Абуто, а для открытия гробницы все еще нужен ключ бога воды. Неужели Абуто тоже нравился бог воды?»

Преданный своему делу кипарис от такого предложения запнулся: «Повелительница, я не говорил вам, что владыка людей Абуто был мужчиной и бог воды тоже был мужчиной?»

Чэн Юй отозвалась: «О, они оба мужчины, я забыла, мужчина не должен любить мужчину».

Много повидавший древний кипарис не смог не возразить против ее устаревших взглядов: «Повелительница, ваше мнение не совсем верно... но Абуто не мог любить бога воды, потому что Абуто любил богиню Наланьдо и, говорят, это была настоящая любовь».

Княжна удивилась: «...Ты и такие сплетни знаешь?»

Древний кипарис скромно ответил: «Случайно услышал».

Видя, что разговор ушел в сторону, он кашлянул и вернулся к сути: «Хотя в этой гробнице похоронены останки владыки людей Абуто и это можно считать его гробницей, говорят, что она была построена на месте, где развоплотилась богиня Наланьдо. Богиня Наланьдо родилась из света, и когда она развоплотилась ради человечества, то снова превратилась в свет и исчезла в Хаосе».

«Владыка людей Абуто был посланником богини Наланьдо и долгое время следовал за ней. После того как богиня развоплотилась, Абуто, тоскуя по ней, написал книгу, записав многие слова богини Наланьдо».

«В этой книге имелся разговор богини Наланьдо с Абуто о строительстве гробницы для нее. Богиня сказала владыке: “Если ты построишь для меня гробницу, то пусть все, кто сможет войти в нее, почитают бога воды. Тогда, даже если я развоплощусь, последний луч моего неугасимого света снизойдет в эту гробницу”».

Из-за огромного объема поступающих сведений Чэн Юй на мгновение застыла, переваривая услышанное, затем подытожила: «Значит, эта древняя гробница на самом деле не гробница Абуто, или не только его гробница. В ней просто покоятся его останки. Настоящая хозяйка гробницы – это Наланьдо, и эту гробница Абуто построил для нее».

Девушка спросила: «Он надеялся, что однажды развоплотившаяся Наланьдо снизойдет в гробницу, где хранятся его останки, и озарит ее своим последним неугасимым светом, да?»

Древний кипарис вздохнул: «Любовь владыки людей была глубока».

Чэн Юй повторила для себя: «Если ты построишь для меня гробницу, то пусть все, кто сможет войти в нее, почитают бога воды. Тогда, даже если я развоплощусь, последний луч моего неугасимого света снизойдет в эту гробницу...»

Ей стало интересно: «Даже если Абуто любил Наланьдо, но ведь Наланьдо любила бога воды, ведь так?»

Кипарис загадочно ответил: «Кто знает? Согласно записям владыки людей, когда богиня Наланьдо развоплотилась, ее муж, бог воды, еще не родился».

Немая пауза.

Чэн Юй поняла, что напрасно выстроила целый любовный треугольник, и с недоумением спросила: «Значит, семья бога воды заключила с богиней Наланьдо договор о будущем браке?»

Она удивилась: «Судя по твоим словам, Наланьдо тоже была могущественной древней богиней. Как она могла согласиться и признать нерожденного ребенка своим мужем?»

Древний кипарис мягко ответил: «Никто не мог заставить богиню Наланьдо. Она признала бога воды своим мужем, потому что обладала способностью предвидеть будущее. В записях владыки людей говорится, что богиня Наланьдо увидела сон и, проснувшись, сказала владыке, что бог воды, который родится через десятки тысяч лет, станет ее мужем».

Чэн Юй вздохнула: «Проклятые суеверия».

Затем спросила: «Почему Наланьдо все рассказывала владыке людей?»

Ее вопрос был немного неожиданным, и древний кипарис на мгновение задумался, как ответить, затем сказал: «...Возможно, у нее просто не было других друзей...»

Княжна хмыкнула и спросила: «Что за сон увидела богиня Наланьдо?»

Древний кипарис, который знал ответы на все вопросы, сказал: «Не ведаю. Владыка не записал его. Вы, возможно, не совсем понимаете, что значит “развоплотиться”, поэтому не видите, что ключ к этому делу на самом деле не в том, какой сон увидела богиня Наланьдо. Нужно знать, что, если небесный бог развоплощается, это означает, что его дух и тело уничтожаются, обращаясь в пепел, и он больше не сможет возродиться. Но богиня Наланьдо, перед тем как принести себя в жертву во имя человечества, увидела пророческий сон, в котором узнала, что в будущем выйдет замуж за бога воды. Это на самом деле означало, что даже после развоплощения она сумеет вернуться. Поэтому Абуто построил эту гробницу не только для того, чтобы последний луч неугасимого света богини Наланьдо озарил его останки, но и для того, чтобы она возродилась в его гробнице».

Чэн Юй помолчала, затем снова подытожила: «Древняя гробницы Южной Жань до сих пор стоит, и войти в нее – сплошная головная боль, а это значит, что Наланьдо еще не возродилась».

Она вдруг вспомнила: «Но тот бог воды, которого признала Наланьдо, он уже родился?»

Древний кипарис надолго замолчал. «Видно, повелительница не очень хорошо знает историю цветов и деревьев, – сказал он наконец многозначительно. – Вам неведомо, что наш первый повелитель был тем самым богом воды?»

Девушка допила вино, дослушала сказку на ночь от древнего кипариса, слезла с восточной стены и снова надела кольцо Тишины.

Она собиралась поспать.

Обычно, даже если Чэн Юй снимала кольцо Тишины всего на половину большого часа, ей приходилось пролежать в постели не меньше полутора больших часов, чтобы заснуть, и сон был неспокойным. На этот раз удивительная легенда так увлекла ее, что она сняла кольцо Тишины на весь большой час.

Княжна предполагала, что этой ночью ей поспать не удастся и она будет просто лежать с закрытыми глазами, но, к своему удивлению, быстро заснула. Перед сном она снова вспомнила слова Наланьдо.

«Если ты построишь для меня гробницу, то пусть все, кто сможет войти в нее, почитают бога воды. Тогда, даже если я развоплощусь, последний луч моего неугасимого света снизойдет в эту гробницу».

Ей показалось, что эти слова полны глубокого смысла, в них и правда будто звучала настоящая любовь. Но ведь Наланьдо никогда не видела бога воды, как она смогла сказать такие серьезные и глубокие слова, которые отдавались в сердцах услышавших сожалением, а может быть, даже болью? Она задумалась о том, какой сон увидела Наланьдо, и с этими мыслями заснула.

Затем ей приснился сон.

Чэн Юй знала, что это сон, но ей не хотелось просыпаться.

В тумане она шла по длинному темному проходу. Девушка ничего не видела, но знала, как дойти до конца. Она шла долго и наконец увидела слабый свет впереди. Очнувшись, она обнаружила, что уже стоит босиком на пустынной равнине.

Камни впивались ей в ступни, совсем как наяву.

Огромная луна висела на краю неба, которое казалось очень близким. Серебряный свет озарял всю равнину. Туранговые тополя росли тут и там, и, хотя была ночь, их золотистые листья, казалось, все еще хранили тепло солнечного света. Ласковый ветер дул из рощи, касаясь ее лица и развевая края одежд.

То была пустынная равнина поздней осенью. Хотя Чэн Юй никогда не бывала на таких равнинах, она знала, что осенний ветер на них дует отнюдь не ласковый. Поэты, писавшие о пограничных землях, очень хорошо живописали эти безлюдные бесплодные места – их холодные и резкие строки напоминали лезвие обнаженного клинка. Чэн Юй казалось, что пустынные равнины все дики и опасны, как одинокий запертый зверь, но теперь луна, золотые туранговые тополя и нежный ветер, несущий ароматы трав, казались даже более нежными и чарующими, чем весенние пейзажи Пинъаня.

Вся нежность мира собралась вокруг раздуваемого края ее юбки, щекоча босые ноги.

Мягкий лунный свет и нежный ветерок. Казалось, кто-то приручил дикую пустоту.

Чэн Юй невольно закрыла глаза и в этот момент услышала собственный голос, словно шепчущий кому-то:

– Как же ты собираешься загладить вину?

Голос звучал очень тихо и нежно, с оттенком полушутливого упрека.

Она не помнила, чтобы говорила так, и была уверена, что не открывала рта, но это действительно был ее голос.

Княжна резко распахнула глаза, и перед ней вдруг появился изящный деревянный домик.

Оттуда донесся тихий голос мужчины:

– Я подарю тебе стихотворение, хорошо? – сказал он. Голос звучал немного хрипло, слегка прохладно, но приятно. Чэн Юй его не узнавала.

– Какое стихотворение? – Из домика снова раздался ее голос.

Мужчина тихо засмеялся:

Луна освещает впервые

Драгоценный красный нефрит.

Теперь сердце лотоса^[119] тайно

Аромат рукавов хранит.

– Не дразни меня, – снова зазвучал голос девушки, все такой же тихий, мягкий, словно кошачья лапка, щекочущая сердце.

Чэн Юй не удержалась и толкнула дверь.

Та медленно открылась, и княжна наконец увидела происходящее внутри. Тусклый свет лампы, большая кровать, белые шелковые занавеси, небрежно зацепленные серебряными крючками у изголовья. Из-за того, что она открыла дверь, внутрь ворвался ветер, и тусклый свет лампы дрогнул. Колыхнулись и белые занавеси.

В уединенных покоях рождалось нечто сокровенное и притягательное.

Но двое, лежащие на застеленной белым шелком кровати, казалось, не заметили ни внезапно открывшейся двери, ни Чэн Юй, стоявшую на пороге. Конечно, они также не обратили внимания на неожиданно теплый осенний ветер.

Чэн Юй прислонилась к двери, растерянно глядя на лежащую в постели женщину. Взгляд княжны скользнул по яркому красному платью, облегающему стройное тело, и остановился на нежной шее.

Выше белело лицо. Каждое утро, причесываясь, она видела это лицо в зеркале. Свое собственное лицо. Очень и в то же время не совсем знакомое лицо.

Потому что она никогда не видела себя такой.

Тусклый свет лампы не помогал, зато луна светила ярко.

В этом ярком лунном свете ее большие, как абрикосы, глаза казались влажными, внешние уголки их покраснели. От кончиков глаз легкая краснота уходила к бровям, словно кожу в этих местах тронули румянами. Увлажнившиеся глаза подчеркивали слегка порозовевшие скулы, притягивая взгляд.

У Чэн Юй сильно забилось сердце.

Девушка увидела, как та, лежащая на белом шелке она, слегка прикусила нижнюю губу. Хотя она коснулась только нижней, когда зубы разжались, обе губы заалели, как цветы граната. Цветы граната она видела. Разбросанные по земле, омытые дождем, они имели чистую, но в то же время обольстительную красоту.

Сердце Чэн Юй забилось еще сильнее.

Княжна заметила, как на кровати она заговорила, слегка толкнув правой рукой молодого мужчину, лежащего на ней. Уголки ее губ слегка сжались, и она невинно произнесла:

– Не дразни меня.

Она будто бы сердилась, но даже сердитость казалась притворной.

«Не дразни меня».

«Не дразни».

Каждое слово, каждый вздох щекотали что-то внутри.

Лицо Чэн Юй покраснело, и если бы она не прислонилась к двери, то вряд ли бы устояла. Но ту, лежащую на кровати ее, казалось, совершенно не смущала такая поза.

Княжна услышала, что молодой мужчина тихо ответил:

– Как можно.

Затем она увидела, как его белые пальцы коснулись ее уха, и вдруг на ее маленьких мочках появились жемчужные серьги тонкой работы. Молодой мужчина тихо сказал:

– «Луна».

Его пальцы задержались на мочках ушей девушки, затем медленно опустились, и в этот момент Чэн Юй почувствовала, как мир вокруг нее закружился, и когда она снова пришла в себя, то обнаружила, что сама оказалась под тем мужчиной и, кажется, слилась с собой, лежавшей на кровати. Однако ее зрение немного размылось.

Теперь она наконец могла ощутить тепло его пальцев, таких горячих, что ее слегка затрясло. Девушка не могла понять, обдают ли ее жаром пальцы мужчины или в жаре плавится она сама. Пальцы переместились к ее шее, и вместе с этим незнакомец прошептал:

– «Красный нефрит».

Разгоряченной шеи коснулось нечто прохладное – то было прикосновение ожерелья.

Луна, красный нефрит. «Луна освещает впервые драгоценный красный нефрит».

Затем пальцы скользнули к кончикам ее пальцев и слегка сжали безымянный. Молодой мужчина снова выдохнул:

– «Сердце лотоса».

Она повернула голову и увидела кольцо.

Ее пальцы и пальцы мужчины переплелись, одинаково белые. Но при ближайшем рассмотрении Чэн Юй поняла, что, возможно, его пальцы белее, как фарфор или нефрит. Ее бледные пальцы тоже были белы, но от легких прикосновений к ним приливала кровь, отчего они розовели.

Молодой мужчина снова слегка сжал ее пальцы, затем провел правой рукой по ее запястью, обведя косточку, и она почувствовала прикосновение браслета. Ее осенило, и она быстро сказала:

– «Аромат рукавов».

Сердце лотоса, аромат рукавов. «Теперь сердце лотоса тайно аромат рукавов хранит».

Луна освещает впервые

Драгоценный красный нефрит.

Теперь сердце лотоса тайно

Аромат рукавов хранит.

Он сказал, что подарит ей стихотворение. Но оказалось, что стихотворение было не стихотворением, а целым набором украшений.

Мужчина тихо засмеялся:

– Наша А-Юй очень умна.

Но его пальцы не остановились, чуть задержались на ее красном платье, скользнули по талии, по ноге, дошли до лодыжки и наконец коснулись ее обнаженной косточки на щиколотке. Затем с силой обхватил ту горячей ладонью.

Пламя внутри ее тела полыхнуло еще сильнее, чем раньше, и Чэн Юй чуть не заплакала, но крепко сжала губы, не издав ни звука.

Княжна слегка пошевелила правой ногой и услышала слабый звон колокольчика. На щиколотке, кажется, повязали тонкую веревочку. У девушки кружилась голова, когда она хрипло спросила молодого мужчину:

– В стихотворении только четыре украшения, как называется эта цепочка?

Мужчина наконец отнял пальцы от ее тела. Он, казалось, смотрел на нее, его левая рука лежала на ее правом плече. Чэн Юй повернула голову и увидела его белый рукав. Она даже могла разглядеть вышитые серебряными нитями узоры из трав и облаков на нем, но, когда ее взгляд поднялся выше, к его лицу, она не смогла разглядеть его черты.

Чэн Юй широко раскрыла глаза, но различила только его губы и подбородок: бледная, как холодный нефрит, кожа, жесткая линия губ. Он, казалось, улыбнулся, и оттого губы дрогнули, разрушив эту мнимую жесткость.

Княжна видела только нижнюю часть его лица, но могла представить, каким красивым оно должно быть, когда откроется полностью.

Затем Чэн Юй уловила, как он наклонился, и почувствовала прикосновение к уху. Его опалило дыханием. Раздался хриплый голос:

– Это... «Шаг рождает лотос».

Чэн Юй внезапно проснулась.

На следующий день было третье число восьмого месяца.

Цин Лин заметила, что сегодня девушка встала очень рано. С тех пор как княжна поссорилась с княжичем Цзи и перестала ходить в Южный зал, она никогда не вставала в час Кролика. Но сегодня, когда предрассветные звезды еще висели в восточной части неба, а далекая гора Цзуйтань была лишь силуэтом в туманном утреннем свете, Чэн Юй уже сидела во дворе и пила чай.

Стражница спросила ее:

– Княжна, вы плохо спали прошлой ночью?

Чэн Юй размышляла о чем-то своем, в ее глазах появилась легкая растерянность, словно туман набежал на полноводное озеро. Услышав слова Цин Лин, она нахмурилась и невнятно произнесла:

– Вчера ночью мне приснился сон...

Старшая сестрица с любопытством спросила:

– Какой сон?

Девушка пробормотала еще более невнятно:

– Не очень... хороший сон. – Слегка сжав уголки губ, она с досадой сказала: – Ладно, хватит об этом, я немного посижу, а потом мы пойдем в зал есть кашу.

Цин Лин больше не спрашивала.

Чэн Юй еще немного посидела во дворе.

Прошлой ночью она внезапно проснулась ото сна и долго сидела на кровати. Руки дрожали, сердце бешено колотилось.

Чэн Юй сидела с третьей стражи до рассвета, но так и не успокоилась. Она подумала, что, может быть, ветер поможет ей прийти в себя, и вышла во двор. Простояв большой час на утреннем ветру, княжна наконец ощутила, что руки прекратили дрожать, а сердце перестало стучать так беспокойно. Вот только лицо все еще горело.

Все это очень походило на какую-то болезнь, поэтому Чэн Юй решила, что сон – причина такого состояния – был явно нехорошим.

Она помнила каждую подробность сна, и малейшее воспоминание о нем вызывало у девушки учащенное дыхание. Ни Чжу Цзинь, ни Ли Сян никогда не рассказывали ей о таких вещах. Никто не говорил ей, что существуют такие сны.

Если бы ее близкая подруга Хуа Фэйу оказалась рядом, она могла бы объяснить ей этот сон. Она сказала бы Чэн Юй, что он называется «весенним». Девушки в определенном возрасте могут видеть такие сны, и в этом нет ничего страшного.

Но поскольку Хуа Фэйу рядом не обнаружилась, Чэн Юй не знала, что в этом нет ничего страшного.

Однако ветер все же помог.

Прежде чем солнце прогрело утренний воздух, княжна наконец пришла в себя. Она заварила чай для Цин Лин, используя лепесток цветка Чжу Цзиня, который всегда носила при себе.

На такую опытную стражницу, как Цин Лин, даже сильнейшее снотворное в мире не подействовало бы. Но вот незадача – лепесток, сорванный с истинного тела Чжу Цзиня, сам по себе снотворным не являлся, хотя и обладал дурманящим действием. Хотя хороший теневой страж никогда не попадет в одну и ту же ловушку дважды, действия Чэн Юй давным-давно вышли за рамки обычного, поэтому Цин Лин все так же без колебаний попала в ловушку. Выпив чашку чая, она крепко уснула.

Княжна посмотрела на небо, набила сумку раннее купленными вещами, перекинула ее через плечо и села на лошадь Цин Лин по имени Снежок. Лошадь стражницы была очень быстрой и, увы, норовистой. Однако Чэн Юй была опытной наездницей, поэтому справилась с ней без особых усилий. Настоящей проблемой стали четыре теневых стража, которые следовали за ней.

Когда они только покинули Ханьчэн, Цин Лин упомянула, что Цзи Минфэн послал несколько человек для ее защиты, и Чэн Юй это запомнила.

Она не умела сражаться, поэтому не могла справиться с тенями в открытом бою. Но в лесу Цзуйтань, где росли густые и высокие деревья, можно было устроить ловушку. У нее не вышло бы справиться с тенями силой, но хитростью и магией – вполне. В детстве она считала себя небесной девой, потому что училась очень быстро. Десяти дней ей хватило, чтобы освоить сложное магическое построение. И сегодня она действительно заманила всех четырех теней в ловушку у подножия горы Цзуйтань.

Казалось, все шло по плану, но княжна понимала, что у нее есть только один шанс исследовать гробницу. Если она потерпит неудачу, второго такого не выпадет, Цзи Минфэн не позволит ей попытаться снова. То, что сегодня она зашла так далеко, – итог, с одной стороны, ее тщательной подготовки, с другой – попустительства недооценившего ее княжича.

Успех или провал. Лишь одна попытка.

В час Обезьяны, когда солнце уже клонилось к закату, перед ней наконец появилась древняя гробница Южной Жань. Древние деревья, растущие близко друг к другу, огромными кронами создавали плотный зеленый заслон, сквозь который лишь изредка пробивались лучи солнца, отчего пространство вокруг гробницы утопало во мраке.

Сама гробница, однако, оказалась не такой скрытой, как Чэн Юй ожидала. У входа стояли два изваяния злобных стражей^[120]. Казалось, никто не боялся, что мир узнает: здесь упокоился предок племени Южной Жань.

Когда Чэн Юй вставила ключ бога воды в углубление на двери гробницы, древний кипарис, охраняющий гробницу, узнал ее. Вместо тысячи слов он свел все к одному серьезному предупреждению:

– С тех пор как знаменитый мастер из народа Южная Жань вошел в гробницу двести лет назад, чтобы починить ее, в стране произошел дворцовый переворот, и секреты механизмов гробницы были утеряны в той смуте. За двести лет, даже если люди открывали гробницу, никто не смог добраться до последней комнаты. Мы рассказали вам о тайнах этой гробницы, но они далеко не полны. Повелительница цветов, будьте осторожны, действуйте по обстоятельствам и вернитесь живой!

Когда слова «вернитесь живой» прозвучали в ушах Чэн Юй, ее правая рука слегка дрогнула ровно в момент, когда последняя капля воды из фарфорового сосуда попала в каменное углубление, однако дверь гробницы внезапно открылась.

Княжна спокойно убрала сосуд в сумку.

Она знала, что, переступив порог этой двери, она либо выживет, либо погибнет. Но девушка не колебалась, не останавливалась и не оглядывалась. Через дверь проникал лишь лучик слабого света. Будто чудовище разверзнуло перед ней пасть, готовое поглотить всех, кто осмелится войти.

Как выжить в этой древней гробнице?

Факелы использовать нельзя – малейшее тепло испаряет яд, нанесенный на стены. Нужно использовать светящиеся жемчужины.

Двигаться следует тихо, чтобы не разбудить ядовитых насекомых, дремлющих в глубине гробницы.

Необходимо обращать внимание на каждую деталь, так как никто не знает, какие новые механизмы добавил мастер, вошедший в гробницу двести лет назад.

Затем держаться главного прохода.

Когда преодолеешь треть пути, взгляду откроется пруд, заполненный водой, что способна растворить кости. Над ним перекинут деревянный подвесной мост, пересекать его нужно с большой осторожностью.

После моста она увидит, что по обеим сторонам прохода стоят огромные камни, расписанные цветными красками. Их нельзя трогать и нельзя подносить к ним факелы, так как каждый цвет на камнях – это смертельный яд, который легко испаряется и проникает через кожу. Если яды попадут в тело, то от них уже никак не избавиться. Даже при свете жемчужин не следует рассматривать те картины вблизи. Пусть они и красивы, однако могут одурманить, захватить душу и разум.

Если удастся безопасно миновать этот опасный проход, она выйдет к пяти путям, расположенным в ряд. Нужно выбрать средний. Что произойдет, если выбрать другие проходы, Чэн Юй не знала, растения ей об этом не рассказывали. На их памяти все, кто выжил в этой гробнице, выбирали средний.

За ним должен быть внутренний дворик.

Чэн Юй внимательно осмотрела возникшую перед ней стену. Она ожидала увидеть двор. И этот двор должен был стать самым опасным местом во всей гробнице: он тоже представлял из себя пруд с растворяющей кости водой. На противоположной стороне стояли семьдесят две медные куклы-неваляшки. Если правильно раскачать куклы, из пруда поднимется дорога, по которой можно пересечь двор. Но если раскачать не те куклы, двор зальет вода из пруда.

Какие именно неваляшки нужно раскачивать, определяла последовательность, вроде тех замудренных, которые меняются каждый день. Однако Чэн Юй уже выучила ее наизусть и заготовила рогатку с золотыми шариками для стрельбы по куклам. Изначально она думала, что этот этап не будет слишком сложным, но теперь перед ней выросла высокая стена, отделяющая ее от последнего опасного испытания, защищающего гробницу.

Если она не сможет преодолеть эту стену, то, хотя она и зашла дальше, чем кто-либо за последние двести лет, все ее усилия будут напрасны.

Разумеется, она не могла этого допустить.

Вероятно, это был один из новых механизмов, добавленных мастером двести лет назад. И механизм оказался серьезным.

Чэн Юй высоко подняла светящуюся жемчужину и внимательно осмотрела стену перед собой.

На ней отсутствовали какие-либо следы соединения, словно это был один огромный камень, отделявший внутренний двор от прохода. Но таких огромных камней не существует. Стена была разделена на три области слева направо, каждую из которых размечала сетка из клеток восемнадцать на восемнадцать. Они полностью покрывали поверхность стены. Их назначение оставалось загадкой. Больше ничего особенного не наблюдалось.

Народ Южной Жань любил использовать яды, поэтому Чэн Юй не осмелилась трогать стену руками. Она достала кинжал и постучала несколько раз по краям, услышав в ответ глухой звук. Стена оказалась по́лой. И, возможно, ее обманывало зрение, но после этих случайных ударов стена слегка наклонилась в ее сторону. Чэн Юй испугалась и остановилась. Непроизвольно отступив на шаг, она увидела, как стена заметно опустилась. Очевидно, она сделала неверный шаг.

Она посмотрела вниз и увидела, что стоит на клетке.

Клетка.

В голове Чэн Юй что-то щелкнуло. Если говорить о клетках, то она все это время ступала по ним.

Гробница была огромной, и главный проход тоже оказался очень широким. Когда она вступила в него, то заметила, что на полу нарисованы восемнадцать клеток. Проход тянулся вглубь гробницы, и клетки шли до самой стены, словно одна доска сменяла другую.

Сначала княжна подумала, что это просто украшение, но все же обратила на него внимание. Теперь, когда она взглянула на три поля на каменной стене, могла сделать некоторые выводы: третье поле было самым коротким, второе – самым длинным, а первое составляло половину второго... Первый отрезок, вероятно, обозначал путь от входа до пруда Изменения костей, это была треть дороги. Второй отрезок – от пруда до пяти проходов, вторая треть дороги. Третий отрезок, вероятно, обозначал путь от проходов до этой стены, и она помнила, что прошла сто двадцать один шаг.

Чэн Юй не отрываясь смотрела на третье игровое поле на стене, считая клетки: восемнадцать по горизонтали и сто двадцать одна по вертикали.

Некоторое время она стояла на месте. Руки дрожали. Древний кипарис говорил, что создатель этого механизма был знаменитым мастером, а значит, своего рода гением. Только по-настоящему одаренные люди могли работать в этой гробнице. А гении любят простые, но изобретательные решения.

На лбу Чэн Юй выступила тонкая испарина. Она достала из сумки веревку, которую взяла на всякий случай, сделала петлю и закинула ее на каменный лотос под потолком. Подергала за веревку – хорошо закрепилась. Затем девушка поднялась по веревке, достала кинжал и посмотрела на первый ряд клеток на первом шахматном поле.

После долгих раздумий она затаила дыхание и кончиком кинжала легонько постучала по двенадцатой клетке в первом ряду, считая справа налево. Это была первая клетка, на которую она наступила, войдя в гробницу. Дун! – раздался гулкий звук, и Чэн Юй вздрогнула. Дун! – послышался такой же звук от стены, словно та отвечала на удары кинжала. Однако стена не наклонилась, как это произошло, когда Чэн Юй сделала неверный шаг на земле. Каменная стена осталась неподвижной.

Княжна немного успокоилась. Держа кинжал, словно это был барабанный молоток, она продолжала постукивать по странной шахматной доске. Тук, тук, тук, тук – каждый удар соответствовал клетке, на которую она наступала, идя по гробнице.

У Чэн Юй была отличная память. На первом участке, состоящем из двухсот двенадцати шагов, она один раз перешагнула через две клетки. На втором участке, состоящем из ста тринадцати шагов, она наступила на линию между тринадцатой и четырнадцатой клетками. Княжна помнила все это, так как древний кипарис предупредил ее быть осторожной, и, даже если что-то казалось бесполезным, она все равно обращала на это внимание. А то, на что она обращала внимание, она редко забывала.

Когда девушка постучала по последней клетке, из-под земли раздался грохот, словно взревел запертый зверь, и вся каменная стена внезапно опустилась вниз. Не успев опомниться, Чэн Юй упала на землю. Правая рука заболела от удара. Наконец она могла выдохнуть. Только сейчас Чэн Юй поняла, что почти не дышала с тех пор, как взобралась на стену, и теперь жадно глотала воздух.

Княжна угадала. Эта высокая стена была связана со всем главным проходом, а способ ее перемещения заключался в том, чтобы повторить путь, который прошел тот, кто добрался до этого места. Воистину – невероятно искусно.

Только сейчас Чэн Юй испугалась. Если она не ошибалась, то ей повезло, что сегодня она вошла в гробницу одна. Иначе шансов выжить бы не было.

Судя по тому, что она испытала, главный проход, вероятно, мог запоминать шаги только одного человека, передавая их стене. Затем нужно было точно воспроизвести все шаги, чтобы пройти дальше.

Если бы с ней был еще кто-то, механизм стены, скорее всего, уже сработал бы, и как только они оба прошли бы последнюю клетку и оказались перед стеной, она бы рухнула и раздавила их. Даже будь Чэн Юй одна, если бы она не смогла разгадать загадку стены и попыталась вернуться, стена бы обрушилась и раздавила ее. В миг, когда она случайно наступила на последний ряд клеток, стена наклонилась, предупреждая ее.

Это действительно был еще один выбор между жизнью и смертью. К счастью, сегодня удача сопутствовала девушке, и она разгадала загадку.

Но кто знает, оставил ли мастер двести лет назад в гробнице еще какие-то механизмы? Чэн Юй уже хорошо понимала, на что способен этот мастер, и потому не смела расслабиться, даже пройдя этот этап. Она была напряжена до предела.

Княжна долго сидела с закрытыми глазами, прежде чем осмелилась открыть их и посмотреть, что ждет ее в следующем испытании.

В тусклом мерцании светящейся жемчужины клубился белый туман. Она увидела мрачный внутренний двор и пруд Изменения костей, над которым стелился белый дым. На другом конце пруда располагались семьдесят две медные куклы причудливой формы. Рядом с прудом стоял каменный столб с написанным единым росчерком: «Море Нефритовой пустоты».

Чэн Юй выдохнула.

Это был последний опасный заслон, защищающий гробницы, о котором говорили растения. Она знала, как его пройти.

Княжна спокойно достала из дорожного мешка рогатку с золотыми шариками и прицелилась в куклу, выполненную в виде улыбающегося всадника, стреляющего в солнце^[121].

Серп лунный в ночь третью сияет

Над пустотою Нефритовой.

Кто в солнце осмелится выстрелить —

Тот путь себе золотом выстелит.

Золотой шарик полетел вперед.

Чэн Юй вошла в гробницу в час Обезьяны, а к часу Петуха успешно проникла в самую охраняемую часть древней гробницы Южной Жань.

Поскольку в легендах говорилось, что в гробнице хранились книги, содержавшие в себе тысячелетнюю мудрость этого племени, княжна, стоя за пределами комнаты, представляла, что внутри будет множество книг, а если там и стоит гроб, то, вероятно, в нем тоже окажутся книги.

Однако, войдя в гробницу, она поняла, что гроб действительно имелся, но внутри лежали не древние книги, а древние останки.

Каменный гроб стоял без крышки.

Увидев останки, Чэн Юй вдруг вспомнила, что это древняя гробница.

Древняя гробница изначально предназначалась не для хранения книг, а для хранения тела.

По правде говоря, княжна немного боялась останков и костей в целом, но за сегодняшний день она натерпелась столько страха, что на него попросту не осталось больше душевных сил. Она хладнокровно посмотрела на древние останки и даже наклонилась поближе, чтобы внимательно их рассмотреть.

В тусклом свете жемчужины девушка увидела, что останки облачены в золотые доспехи, а голова закрыта золотой маской. Даже потускневшее за годы пребывания во тьме золото не умалило ее богатства и великолепия. Чэн Юй поднесла жемчужину к маске. Чем дольше княжна ее рассматривала, тем больше ее настигало странное чувство узнавания: эта высокая переносица, эти тонкие губы... Лицо маски с закрытыми глазами удивительно походило на лицо княжича Цзи из имения Личуаня.

В замешательстве Чэн Юй обратила внимание на то, как располагались останки в гробу. Величественный воин в доспехах с головы до ног, однако лежал он в очень скромной и замкнутой позе: руки сложены на груди, золотые напальчники скрывают кости пальцев, которые, скорее всего, уже представляли из себя пугающее зрелище. Воину следовало держать в руках клинок или меч, и если уж в гробу полагалось находиться погребальным дарам, то для воина было бы уместно положить ритуальный нефритовый меч, используемый как раз для церемоний подобного толка. Однако в сложенных руках золотой воин очень бережно держал цветок лотоса неестественно красного цвета.

Чэн Юй присмотрелась. Лотос вырезали из красного нефрита. В мерцании ночной жемчужины он едва заметно сиял, переливаясь бликами. Лотос походил на настоящий – если не присматриваться, можно было решить, что выдающийся воин, который сжимал цветок так нежно и бережно, только что сорвал его из лотосового пруда, где он, умытый росой, впитывал тепло лучей утреннего солнца.

Золотой воин, похожий на Цзи Минфэна; красный лотос в его руках; старый гроб, к которому никто не приближался сотни лет; древняя гробница...

Чэн Юй поискала вокруг, но не нашла никаких записей о том, кто лежал в гробу.

Она вспомнила таинственную иноземную легенду, о которой поведал ей древний кипарис. В ней говорилось, что в начале времен правителем людей был Абуто, называемый владыкой людей, а гробница Южной Жань была местом его упокоения.

Но «начало времен» явно пришлось не на вчера, как останки сохранились до сих пор? Эта мысль лишь мелькнула в ее голове, как облачко на небе, и так же быстро куда-то утекла.

Чэн Юй подумала, что, возможно, предки княжича Цзи породнились с племенем Южной Жань и человек в гробу был одним из его предков.

Поэтому она быстро перестала терзаться раздумьями и сосредоточилась на поиске древних книг Южной Жань, спрятанных в гробнице.

На самом деле, ни о каком множестве книг тут и речи ни шло. Не оказалось ни гроба с книгами, ни хотя бы полки. Чэн Юй обыскала все помещение и нашла только пять тоненьких книжиц.

То были очень древние книги, написанные чернилами на бумаге и прошитые нитками. Но чернила за сотни лет не потускнели, бумага не истлела, и нитки не порвались.

Это было действительно удивительно, и, даже найдя только эти пять книг, Чэн Юй не потеряла интереса. Она долго вертела их в руках, пока не убедилась, что на обложках нет даже названий, и не решила пролистать их, чтобы узнать, о чем они.

Неожиданно княжна увлеклась и, перелистывая страницы при тусклом свете жемчужины, закончила все пять книг к полуночи. Только тогда она поняла, что слишком задержалась и пора покидать гробницу.

В одной книге были собраны знания Южной Жань о земле, горах и реках, в другой – истории и легенды, в третьей – описания техник исчисления судьбы, в четвертой – способы ядотворения, и в пятой – техники гу. Первые две книги ей очень понравились, а сквозь последние три девушка продралась с трудом, зато с неутихающим интересом.

Впоследствии Чэн Юй много раз спрашивала себя, почему она тогда забыла о времени. Если бы она покинула гробницу хотя бы на мгновение раньше, возможно, Цин Лин не погибла бы.

Но сделанного не воротить.

В ту ночь княжна покинула гробницу в последней четверти часа Крысы, унося с собой пять древних книг. На обратном пути, пройдя две трети каменного прохода, она увидела впереди свет огня.

А затем начался кошмар, который мучил ее бесчисленное количество раз в самые темные ночи.

Чэн Юй пропала в гробнице слишком надолго, и Цин Лин, наконец проснувшись, догадалась, где она находится, и отправилась вслед за ней.

Как и любой, кто не знал тайн гробницы, Цин Лин зажгла факел для освещения. Жар от огня и запах смолы разбудили ядовитых насекомых на дне гробницы, а также задействовал яды, скрытые повсюду. К счастью, стражница не успела зайти слишком далеко, а Чэн Юй заранее приготовила противоядия, которые временно обезвредили яды в их телах.

Они бежали, надеясь пересечь пруд с растворяющей кости водой у входа в гробницу и оставить ядовитых насекомых позади, но кто-то перерезал веревки, на которых держался единственный подвесной мост через пруд.

Чтобы безопасно переправить Чэн Юй на другой берег пруда, Цин Лин погибла в его водах.

Последнее, что она услышала от старшей сестрицы, было ее хриплое предупреждение:

– Княжна, бегите!

Последний раз она увидела Цин Лин в тусклом свете, проникающем через вход в пещеру, когда из пруда Изменения костей внезапно взметнулись белые брызги.

Цин Лин погибла, не дожив до двадцати восьми лет.

То ли в сознании, то ли во сне – Чэн Юй не помнила, как именно она выбралась из гробницы после того, как Цин Лин погибла.

В ее памяти зиял провал.

Воспоминания о гробнице обрывались на том леденящем и безнадежном моменте, когда она дрожащим голосом звала Цин Лин и все тянулась к обжигающей воде пруда.

В трезвом уме княжна никогда не решалась вспоминать тот момент, поэтому так и не смогла понять, зачем она, после того как Цин Лин толкнула ее на другой берег, с плачем поползла обратно. Возможно, она хотела вытащить подругу.

Когда Чэн Юй приблизилась к воде, ее руки сразу же покрылись волдырями от пара, что подтверждало: Цин Лин, упавшая в воду, действительно исчезла без следа. Девушке не стоило глупить, пытаясь ее ухватить, ведь у нее бы не получилось. Чэн Юй никогда не была глупой. Но, возможно, в тот момент у нее не было выбора, она просто хотела удержать Цин Лин, удержать живой или мертвой.

Затем все вокруг опустело, словно из нее выбили душу.

Но ощущение пустоты длилась недолго.

Следующее воспоминание о том, что произошло за пределами гробницы, возникло вместе с лунным светом.

Тонкий серп луны сиял прямо у них над головой. Стояла глубокая ночь.

За пределами гробницы выстроились два ряда всадников. Облаченные в черное стражи княжеского имения сидели верхом, как безмолвные каменные изваяния, и только факелы в их руках горели ярким пламенем. Тусклый желтый свет, словно утренние лучи солнца, освещал вход в гробницу, стражей и мрачный лес перед ней, отчего казалось, что наступил день.

Цзи Минфэн сидел на гнедом коне позади стражи в черном. Чэн Юй не могла разглядеть его лицо, но почувствовала, когда его холодный взгляд пал на нее.

Через мгновение он медленно заговорил:

– Что ты здесь делаешь?

Три дня назад она встречала Цзи Минфэна на улице. Тогда он направлялся в винный дом с Мэн Чжэнь и не заметил ее. Она подумала, что они пришли сюда исследовать гробницу во второй раз, поэтому, получив ключ бога воды в первую ночь, она отдохнула всего день и отправилась в горы Цзуйтань. Княжна хотела их опередить.

Еще вчера Чэн Юй думала, что, если ей удастся выйти из гробницы живой и вынести древние книги, она, возможно, выберет тихую ночь, чтобы подарить их Цзи Минфэну и таким образом полностью отплатить за спасение жизни. Судьба свела их вместе в ночь полнолуния, пятнадцатого числа второго месяца. Их пути пересеклись в лунную ночь и разойдутся в другую лунную ночь – хотя от этого понимания и накрывало чувство полной безысходности от неспособности сопротивляться судьбе, поступить так казалось правильным.

Но судьба не дала ей действовать по своему усмотрению.

Чэн Юй вышла из гробницы живой, вынесла древние книги, но Цин Лин погибла.

Однако княжна все еще не сдавалась, она открыла рот, пытаясь заново обрести потерянный голос. Укрывшись в тени огромного стража гробницы, она хрипло спросила Цзи Минфэна, стоявшего в нескольких шагах от нее:

– Где Цин Лин?

Раздался стук копыт, княжич Цзи приблизился к ней на два шага, свет от факелов озарил его лицо. Лицо, принявшее очень жесткое и жестокое выражение. Затем послышалось еще более безжалостное:

– Она погибла. Погибла из-за тебя.

Казалось, он недоумевал:

– Когда ты попросила Цин Лин отправиться с тобой познавать неизведанное по «Запискам о тайнах гор», я велел ей предостеречь тебя, чтобы ты не натворила бед. Ты действительно ошибешься сто раз, но не раскаешься, да?

Эти слова вонзились в Чэн Юй, как острый меч, пронзили ее, заставив судорожно выдохнуть.

Да, Цин Лин погибла.

Боль, которую девушка почувствовала в тот момент, когда Цин Лин упала в воду в гробнице, снова охватила ее, но на этот раз она не издала ни звука. Не смогла. Только схватилась за грудь покрытой кровавыми волдырями правой рукой, сжимая одежду так сильно, что волдыри полопались, перепачкав белую ткань, но сама княжна не испытала боли.

Она задыхалась, но так тихо, что никто не заметил. И когда она наконец смогла заговорить, взгляд Цзи Минфэна снова упал на нее.

Чэн Юй словно спрашивала себя или кого-то еще:

– Это так?

Она хрипела, голос напоминал скрип наждачной бумаги, – грубый и неприятный. Потом она подумала, что Цзи Минфэн был прав – Цин Лин погибла из-за нее. Поэтому она тихо ответила сама себе:

– Да, это так, это моя вина.

Никто на это ничего не сказал. Факелы светили далеко, а луна близко, но в ее сиянии Чэн Юй казалось, что она леденеет.

Через некоторое время Цзи Минфэн наконец снова заговорил, его голос больше не был таким безжалостно холодным, как раньше. Княжич спокойно сказал:

– Цин Лин, – он закрыл глаза, – отдала жизнь за тебя. Она выполнила свой долг. Но ее смерть не должна быть напрасной. – Цзи Минфэн посмотрел на Чэн Юй, пристально и требовательно. Он спросил: – Княжна, сможешь ли ты с этого момента держаться границ дозволенного и сидеть смирно, перестав лететь в пекло очертя голову? Раз уж ты не способна защитить себя, не могла бы ты перестать своевольничать и постоянно подвергать себя опасностям?

Она долго приходила в себя, прежде чем с трудом произнесла:

– Ты хочешь сказать, что раз я бесполезна, то не должна причинять беспокойство другим? Цин Лин... – Произнеся это имя, девушка сдавленно всхлипнула, но сдержалась, подавила огромный ком в горле и хрипло сказала: – Цин Лин не должна была так легко отдать жизнь, она не должна была платить за упрямство и невежество княжны... – Губы Чэн Юй дрожали. – Наше путешествие не было полностью бесполезным. Мы с ней, мы вместе достали древние книги Южной Жань, которые ты хотел.

С этими словами она дрожащими непослушными пальцами открыла свой дорожный мешок. Когда она собиралась достать пять древних книг, раздался резкий и встревоженный женский голос:

– Не надо!

Это вскрикнула Мэн Чжэнь, которая все это время сидела верхом рядом с Цзи Минфэном.

Как только отзвучало это резкое «не надо», Чэн Юй с ужасом пронаблюдала, как пять древних книг в мгновение ока обратились в пыль, а ночной ветер развеял ее в бескрайней тьме, как бесполезный пепел, оставшийся после фейерверка.

Взгляд Чэн Юй задержался на следах этой пыли. Она не могла отойти от потрясения.

В страшной тишине вдруг раздался гневный голос Мэн Чжэнь:

– Княжна, раз уж вы смогли достать священные книги моего народа из гробницы, полной ловушек, как вы могли не знать, что эти книги должны оставаться в гробнице для переписывания? Как вы могли не знать, что каждая из них заклята и превратится в пыль, стоит ветру их коснуться?

Конь принцессы сделал пять или шесть шагов вперед, ее лицо посерело от злости.

– Княжна, отлично же вы исследовали гробницу! Вы отрезали нам все пути. Как по мне, смерть Цин Лин полегче пушинки будет, она попросту...

Чэн Юй побледнела.

Цзи Минфэн внезапно взял слово. Он спросил ее:

– Что ты здесь делаешь?

Это был тот же вопрос, который он задал вначале. Тогда она ему не ответила, а сейчас княжич, казалось, больше не нуждался в ее ответе. Просто произошедшее будто отказывалось укладываться у него в голове, поэтому он продолжал спрашивать:

– Что ты, ради Неба, хотела сделать?

Чэн Юй не могла вымолвить ни слова.

Вопросы Цзи Минфэна сыпались один за другим:

– Почему ты не сказала мне, что пошла за книгами Южной Жань? Ты знаешь, насколько они важны? Сколько невинных жизней можно было бы спасти на поле боя, если бы мы получили те записи?

Она попыталась заговорить, но ее хватило только на:

– Я...

Но княжич закрыл глаза, отказываясь слушать любые ее оправдания, будь то даже словами раскаяния. Цзи Минфэн казался смертельно уставшим, словно у него не осталось сил сдержать свой гнев на нее. Он очень тихо произнес:

– Княжна Хунъюй, ты слишком самоуверенная, ведешь себя как вздумается. Ошиблась сто раз, но ни разу не раскаялась. Сегодня Цин Лин умерла из-за тебя, и еще больше мужчин Личуаня умрут из-за твоей прихоти завтра. Ты сможешь понести ответственность за всех погибших? – И безжалостно предположил: – А может, ты, драгоценная княжна, думаешь, что их жизни ничтожны от рождения, и на самом деле тебе плевать, сколькие отдадут их за тебя?

Это уже была не боль от удара острого меча.

Чэн Юй сидела там, в замешательстве думая, что, наверное, сегодня ночью она упала в пруд Изменения костей вместе с Цин Лин, но ее вытащили. Она не умерла, но ее плоть уже отделилась от костей. Она все еще жива и должна терпеть муку, которая хуже смерти.

Может быть, потому что Чэн Юй очень удачно сидела у входа в гробницу и до сих пор не расплакалась, она выглядела сильной и равнодушной, поэтому они думали, что она и впрямь либо легко справляется с обрушившимися на нее испытаниями, либо ничего не чувствует. Никто не знал, что девушка всегда выглядела так, когда ее боль достигала предела. И поэтому никто не обратил внимания на ее боль.

Цзи Минфэн, казалось, больше не мог смотреть на княжну и после слов, которые почти уничтожили ее, развернул коня, взмахнул плетью и уехал. За ним последовали Мэн Чжэнь и его стражи.

Чэн Юй думала: она разрушила планы Цзи Минфэна, разумеется, он был в своем праве, когда злился на нее.

Она не винила его. Просто ей было очень больно.

Вскоре перед гробницей снова опустились тишина и мрак.

Луна холодно светила с необозримой высоты, дул ледяной ветер. До ушей Чэн Юй донеслось только чириканье пары ночных птиц, но даже они будто кого-то оплакивали.

Княжна наконец не выдержала и осела на землю в тени, отбрасываемой стражем гробницы.

Она крепко обхватила себя руками, свернувшись в крохотный комочек.

Целый месяц никто не догадывался, через какие мучения она проходит. Как и сказала в тот день магнолия, даже повелительнице цветов потребовались неимоверные усилия, чтобы получить древние книги Южной Жань.

Никто не знал, какой ценой ей давались бессонные ночи после того, как она сняла кольцо Тишины; никто не знал, как тот шум сводил ее с ума днем и ночью, превращая жизнь в пытку; никто не знал, через какие опасности она прошла в лунную ночь, когда добывала ключ бога воды; и уж точно никто не знал, что произошло в эту ночь.

Этой ночью, в те моменты, когда жизнь Чэн Юй повисала на волоске, ей правда было страшно.

А потом смерть Цин Лин, внезапно превратившиеся в пепел древние книги и резкие слова Цзи Минфэна – для нее одной всего этого было слишком.

Сердце болело так сильно, что ей хотелось умереть.

Девушка отчаянно нуждалась в том, чтобы кто-то подарил ей немного тепла, чтобы кто-то хоть чуть-чуть облегчил эту боль, но с тех пор, как она приехала в Личуань, только Цин Лин окружала ее теплом и заботой. Но теперь воспоминания о Цин Лин только усиливали ее боль.

Кто еще был ласков с ней в последнее время? В холодной и тяжелой реке воспоминаний только вчерашний сон казался теплым, вынырнув, как драгоценная жемчужина, коснувшаяся ее пальцев и согревшая ее душу.

В том сне она видела пустыню, по которой разливалась нежность, в том сне мягко сияла луна и ветер нежно касался ее кожи. Тогда рядом с ней был тот, кто тихо и ласково сказал: «Я подарю тебе стихотворение, хорошо?»

Тот мужчина заботился о ней, пусть даже если он и был лишь плодом ее сновидений.

Благодаря этой крупинке тепла Чэн Юй наконец нашла в себе силы заплакать. Ее плач эхом разнесся по мрачному лесу, словно крик зверька, потерявшего своих близких.

И поскольку никто не взял ее за руку, утешая ее, когда она оказалась на грани срыва, раздавленная чувством вины, поскольку никто не сказал ей, что она не так уж сильно виновата, что смерть Цин Лин была одним большим несчастным случаем, – этот крошечный кусочек тепла из воспоминаний придал ей силы и смелости. И вместе с тем именно он заставил княжну мысленно согласиться со словами, которые обрекли ее на вечные муки.

Это ее своеволие погубило Цин Лин, а ее невежество лишило смерть Цин Лин смысла. Эту ошибку не исправить, и ей придется нести этот груз вины всю жизнь.

Последующие события тоже прошли для Чэн Юй как в тумане.

Кажется, в ту ночь ее все же забрали, и спустя два дня утомительного пути она вернулась в имение князя Личуаня, где ее заперли.

Чэн Юй заболела и проводила дни напролет, мечась на грани сна и яви, поэтому она не помнила, сколько именно дней ее держали взаперти.

Кажется, с Цзи Минфэном они больше не виделись, зато однажды служанка, ухаживающая за ней, сказала, что в имении готовятся к свадьбе: госпожа Цинь выходит замуж и станет княжной. Чэн Юй какое-то время не могла понять, о ком идет речь, но потом догадалась, что, вероятно, речь о женитьбе Цзи Минфэна, после чего ее снова одолела сонливость. В те дни она постоянно хотела спать, словно никак не могла выспаться.

Кажется, на следующий день за ней пришли Чжу Цзинь и Ли Сян. Тайком.

Когда она увидела Чжу Цзиня, ее сознание наконец прояснилось, и она перестала напоминать живого мертвеца. Управляющий с ужасом обнял ее и с сожалением сказал:

– Если бы я знал, что тебе придется пройти через такие страдания, я бы никогда не оставил тебя здесь одну!

Чжу Цзинь всегда был резок на слова, но мягок в душе. Казалось, он больше всех ее ругал, но на самом деле он больше всех ее ценил. А Чэн Юй, страшно измученная и обессиленная, едва успела сказать ему, чтобы он поискал в ее памяти те пять томов древних книг Южной Жань, переписал их и оставил в княжеском имении Личуаня. Она натворила бед, и теперь это надо исправить. После этого девушка потеряла сознание.

Очнулась она уже в усадьбе Поздней вишни, принадлежащей императорской семье. Хотя она и находилась в Личуане, но далеко от Ханьчэна.

Чжу Цзинь не стал с ней советоваться и запечатал в ее памяти все, что было связано с чувством вины перед Цин Лин, – все, что княжна не могла вынести в здравом уме. Все те мучительные чувства и сцены прощания с Цин Лин, которые терзали ее в ночных кошмарах, были запечатаны Чжу Цзинем глубоко в ее сердце. Поэтому все, что происходило в Личуане, хорошее и плохое, под действием заклинания осталось для Чэн Юй лишь смутным, лишенным какой-либо окраски отголоском.

Через полгода Чэн Юй вернулась в Пинъань, снова став той Чэн Юй, которая до пятнадцати лет никогда его не покидала. Чэн Юй, которая так и не повзрослела.

У берегов реки Байюй ивы клонились к воде. Ночь давно вступила в свои права, звуки пипы девы Цзинь, доносившиеся из бамбукового дома, давно стихли. Вместе с ними исчезла и радость цветущих улиц, уступив место тишине полуночи, что навевала сладостные и пленительные сны. Поэтому вся река Байюй опустела, только вода продолжала тихо течь да ночной ветерок легко шелестел в ветвях.

Лянь Сун сидел на траве, согнув колени и подперев щеку рукой, слегка хмурясь.

Чэн Юй чувствовала некоторую растерянность.

Она впервые так подробно вспоминала те события. Хотя она и не рассказала братцу Ляню все до конца, но в целом все было именно так. Те тайны, которые нельзя было раскрывать, оставались нераскрытыми – она дала клятву в пагоде Десяти цветов, поэтому все, что касалось повелительницы цветов, кольца Тишины, древних легенд и общения с растениями, включая древние останки в гробнице, она опустила. А из-за некоторых девичьих соображений она также умолчала о паре личных моментов, как, например, о том сне с пустыней.

Но Лянь Сун был слишком умен, и княжна не знала, обманули ли его уловки в ее рассказе. И не знала, была ли она честна сама с собой, когда поведала ему эту полуправду. Поэтому, когда она смотрела на его нахмуренный лоб, ее сердце начинало биться чаще. Чэн Юй с грустью подумала, что не хотела бы обманывать его, но у нее не было выбора.

Однако Лянь Сун думал не об этом.

Когда он хмурился, он думал о той ночи и беспомощности, что переполняла ее перед мрачной древней гробницей. Думал о том, как эта девушка, сидящая перед ним сейчас с покрасневшими глазами, сжалась в крохотный комочек. Так же как он видел в четырех временах года ее сердца, где она в одиночестве стояла на заснеженной улице, крепко обняв себя и пытаясь согреться? На сердце у третьего принца потяжелело.

Теперь, когда печать была снята, Чэн Юй стала настоящей Чэн Юй – той, кто, едва повзрослев, упал с перебитыми крыльями. На ее хрупких плечах лежало бремя вины, которое те не могли вынести. Она не знала, что делать, словно бабочка, которая только что вырвалась из кокона, но уже сломала крылья и по воле чужой жестокости застыла на пути мучительного преображения.

Княжна не могла вернуться в кокон, чтобы снова стать беззаботной куколкой, но и не могла расправить крылья и стать свободной бабочкой. Она застыла в своей боли.

Чэн Юй первая нарушила эту немного пугающую тишину.

Она спросила Лянь Суна:

– Я плохой человек, да?

Молодой мужчина положил руку ей на плечо. В лунном свете его пальцы источали свет и казались даже более светлыми и чистыми, чем белый нефрит лучшего качества. Лянь Сун тихо ответил:

– Нет, они говорят глупости.

– Но... – прошептала она.

Третий принц слегка сдавил ее плечо.

– Я могу вновь запечатать эти чувства и воспоминания, и ты снова сможешь жить беззаботно.

Чэн Юй с недоумением посмотрела на него, как вдруг Лянь Сун приблизился и крепко взял ее за руку. Он тихо сказал:

– Но, А-Юй, я все же хочу, чтобы ты продолжала расти.

Его низковатый голос прошелестел у ее уха, показавшись каким-то до боли знакомым. Вот только она никак не могла понять, где именно она его слышала.

А потом перед глазами княжны все завертелось.

Глава 16

Когда Третий принц и княжна Хунъюй исчезли прямо в воздухе у берегов реки Байюй, наставник государства мысленно выругался.

Он порадовался, что успел завязать глаза Цзи Минфэна куском ткани. Иначе как бы он объяснил, что два живых человека попросту растворились прямо у него перед носом?

Единственное хорошее в этой ночи заключалось в том, что третий принц исчез и Су Цзи не знал, куда он отправился. Наставник государства предположил, что его высочество таким образом намекнул, что следовать за ними не нужно. Наконец эта ночь неудач подошла к концу.

Но прежде чем наставник государства успел вздохнуть с облегчением, он заметил двух порхающих перед ним черных бабочек, которые сначала выписывали в воздухе иероглиф «один», а затем «восемь».

Су Цзи на миг застыл. А потом у него заломило в висках. Впервые в жизни он пожалел, что ему так много известно. Он не только знал, что эти бабочки – это бабочки-проводники душ из Загробного мира, но и понимал, для чего они нужны.

Совершенно очевидно, что бабочек ему оставил третий принц.

Его высочество, вероятно, отправился с княжной в Загробный мир, а к Су Цзи направил этих бабочек-проводников явно за тем, чтобы он, прихватив Цзи Минфэна, пошел за принцем. Прикинуться дурачком будет трудновато.

Поскольку дерево, под которым они сидели, росло на некотором расстоянии от берега реки, наставник государства не расслышал, что княжна говорила третьему принцу. Поэтому он не мог понять, зачем Лянь Сун взял с собой смертную в Загробный мир и почему он хочет, чтобы Су Цзи привел туда еще одного. Однако сил удивляться у наставника государства уже не осталось. Одна мысль о том, как объяснить княжичу Цзи, что они отправляются на прогулку в Загробный мир, уже сводила его с ума.

Бабочки-проводники душ облетели их три раза. Раз те уже здесь, размышлять бесполезно. В конце концов, бабочки либо подцепят их души и утащат в Загробный мир насильно, либо они пойдут добровольно, и тогда на входе их души и тела не разделятся.

Наставник государства отстраненно думал: «И почему в эту ночь я должен страдать из-за третьего принца? Неужели потому, что предыдущий император умер слишком рано? Дорогой господин, ты умер слишком рано! Почему же ты не забрал меня с собой?»

Одновременно с этими мыслями он ухватил княжича Цзи за руку и сотворил заклятие. А затем, как того и хотел третий принц, отправился с Цзи Минфэном в Загробный мир вслед за бабочками.

В мире смертных существует множество легенд о Загробном мире. Большинство из них описывают его как место глубоко под землей, куда попадают души покойных.

Но на самом деле Загробный мир находился не под землей. Он существовал в Хаосе, за пределами четырех морей и восьми пустошей, где обитали боги, и мириад миров, где жили смертные. Загробным миром управляли брат и сестра: Белая владычица Се Хуалоу и Черный владыка Се Гучоу.

От сотворения мира и до сегодняшнего дня, в ходе долгого развития мироздания, люди, которых Шао Вань отправила в мир смертных, давно изменили свои верования и, естественно, забыли истинное происхождение и значение Загробного мира, так же как забыли, откуда они сами пришли.

Даже наставник государства, как один из самых образованных смертных, знал совсем немного связанных с Загробным миром понятий: Источник Непостижимого, Врата Прерывания Жизни, Проход Утрат, Река Забвения, Река Воспоминаний, Терраса Перерождений и бабочки – проводники душ. Половину из этого он узнал от своего учителя, а половину – от третьего принца.

И вот теперь наставник государства в оцепенении стоял перед Источником Непостижимого. Хотя его называли источником, на самом деле он представлял из себя длинную реку. Поскольку в этом месте отсутствовали солнце, луна и звезды, было трудно определить направление течения реки – с востока на запад или с юга на север.

В мерцании серебристого света, наполняющего безграничную пустоту вокруг, можно было увидеть лишь то, как река будто вытекает из густых облаков и снова в них впадает.

Су Цзи вдруг понял, что эти густые облака, возможно, и есть то, что зовется Хаосом.

Княжич Цзи, наконец освободившийся и сдернувший с глаз повязку, стоял рядом с наставником государства и, запрокинув голову, некоторое время рассматривал каменную стелу высотой в сто чжанов, высившуюся у берега реки. На ней была высечена надпись: «Непостижимое». Затем княжич огляделся и, нахмурившись, спросил наставника государства:

– ...Где это мы?

У наставника государства сразу же разболелась голова.

Источник Непостижимого был первой пограничной заставой Загробного мира. Только переправившись через него, можно было добраться до истинного входа в Загробный мир – Врат Прерывания Жизни.

Когда Су Цзи был ребенком, учитель рассказывал ему о хозяевах Загробного мира, не покидавших его круглый год. Из-за того, что во владениях Се Хуалоу и Се Гучоу подчас было нечем заняться, они любили мучить смертных, заставляя их достигать просветления. Источник Непостижимого был удачным творением Белой владычицы Се Хуалоу.

После смерти души людей попадали в Загробный мир. Первым делом они должны были войти в Источник Непостижимого и трижды подумать: о прошлом, о настоящем и о будущем. Какой смысл в прошлом? Какой смысл в настоящем? И какой смысл в будущем? Это был барьер, помогающий душам оглянуться на свою жизнь, встретиться с самими собой и ответить на свои внутренние вопросы.

Души с развитым сознанием, проведя несколько дней в Источнике Непостижимого, обычно более-менее просветлялись, даже если в их прошлом было много страстей и обид. Например, если двое влюбленных перед смертью договорились ждать друг друга три года на берегу Реки Забвения, тот, кто умер первым, после погружения в Источник Непостижимого обычно быстро прозревал и сразу же нарушал обещание, отказываясь дожидаться у Реки Забвения. Источник Непостижимого был ужасным, возмутительным местом. Нетрудно догадаться, что Белая владычица Се Хуалоу, несомненно, являлась врагом всех влюбленных в мире.

Увидев, что наставник государства долго молчит, княжич Цзи снова спросил:

– Господин наставник государства, где это мы?

Су Цзи помолчал.

– А, ну, видите ли, это ваш сон. Вы спите. А откуда здесь я? Да так, заглянул развлечения ради. – Он нарочито беззаботно оглянулся и суховато засмеялся. – Ха-ха-ха, у вас такое богатое воображение, княжич.

Цзи Минфэн тоже помолчал.

– Досточтимый наставник, мне не три года, и я могу отличить сон от действительности. – Княжич посмотрел на Су Цзи. – По легендам, есть место под названием «Источник Непостижимого» – это вход в Преисподнюю. После смерти духи людей оказываются здесь, у Источника Непостижимого.

Улыбка наставника государства застыла.

– ...Княжич Цзи обладает обширными познаниями. – Осознав, как трудно обмануть княжича, Су Цзи сдался и честно сказал: – Это действительно то место, о котором вы думаете. Однако слово «Преисподняя» – это всего лишь определение смертных. Преисподней не существует, есть только Загробный мир. И «духи» – это тоже выдумка смертных. В Загробном мире нет духов, там есть только души.

Кажется, княжич Цзи был не совсем готов принять такую действительность, и его спокойствие дало трещину:

– ...И вы притащили сюда меня.

Наставник государства быстро поддержал княжича Цзи.

После того как Цзи Минфэн пришел в себя, то не выхватил меч, чтобы зарубить наставника государства на месте, что уже значительно превзошло ожидания последнего. Он невольно проникся к юноше добрыми чувствами и попытался его утешить:

– Вам не о чем беспокоиться, мы с вами не души, мы все еще живые люди из плоти и крови. Просто есть некоторые дела, которые требуют нашего присутствия здесь.

Конечно, это княжича Цзи не утешило, но, по крайней мере, отвлекло. Он нахмурился:

– Вы хотите сказать, что А-Юй здесь?

Наставник государства поразился проницательности княжича Цзи, но сейчас было не самое подходящее время для восторгов. Он посмотрел на противоположный берег и выразил свое беспокойство:

– Они не стали нас дожидаться и уже переправились через Источник. Сейчас, вероятно, они уже у Врат Прерывания Жизни. Но без помощи моего старшего брата-соученика... – Наставник государства потер лоб. – Ах да, мой старший брат-соученик – это великий генерал. Вот почему он смог привести княжну Хунъюй в Загробный мир.

Су Цзи изо всех сил старался придумать правдоподобную историю, но вдруг вспомнил, что в глазах смертных третий принц намного моложе его... Он замолчал на мгновение, а затем попытался исправить ситуацию:

– Кстати, в нашей школе учеников принимают по их способностям. Кто способнее, тот и становится старшим соучеником. Великий генерал невероятно одарен, поэтому, хотя и присоединился к школе последним, стал нашим старшим соучеником.

Наставник государства украдкой взглянул на Цзи Минфэна и, увидев, что тот верит ему на слово, облегченно вздохнул.

– Но я не знаю, как переправиться через Источник Непостижимого без помощи великого генерала. Видите, здесь нет моста, нет лодки, и мы не можем переплыть его, потому что вода Источника для нас опасна. Я думаю... – Наставник государства замолчал.

После слов «я думаю» мужчина увидел, как бурлящие воды Источника Непостижимого вмиг замерзли. Застывшие темно-синие воды уподобились огромному драгоценному камню, встроенному в русло реки. От него исходил холодный свет. Множество серебристых теней, застывших подо льдом, были не чем иным, как душами, переправлявшимися через реку.

Бог воды управляет всеми водами на свете. Только он мог мгновенно заморозить реку Загробного мира. Скорее всего, это и было делом рук бога воды. Даже если третий принц не ждал их, он, несомненно, должен был оставить на берегу какую-то магическую печать, чтобы помочь им переправиться. Наставник государства поражался всякий раз, когда видел силы третьего принца в деле. Вот уж воистину небесный бог.

Полюбовавшись на замерзшую реку, Су Цзи закончил свою речь:

– Я думаю... мы можем просто пройти по льду.

После того как они пересекли Источник Непостижимого, перед ними встали Врата Прерывания Жизни. Эта часть Загробного мира была более известна среди смертных, чем Источник. Смертные не знали об Источнике Непостижимого, но многие слышали легенды о Вратах Прерывания Жизни, которые охранял огромный свирепый зверь по имени Ту-бо^[122].

Согласно легендам, Ту-бо имел острые рога, тигриную морду с тремя глазами и тело, похожее на туловище могучего быка. Такой кошмарный страж и охранял Врата Прерывания Жизни, пропуская только души, притянутые в Загробный мир Ключом Перерождения.

Цзи Минфэн посмотрел на распахнутые настежь створки.

Перед ними возвышались огромные каменные ворота с каменной же перемычкой, на которой были высечены три размашистых красно-бурых слова: «Врата Прерывания Жизни». Слева виднелась кроваво-красная подпись: «Написано Се Хуалоу».

Княжич Цзи, смирившийся и успокоившийся, посмотрел на надпись, а затем на огромного зверя с острыми рогами, который валялся перед воротами на последнем издыхании. Цзи Минфэн нахмурился и, указав рукоятью меча на Ту-бо, который даже подняться не мог, спросил:

– Это дело рук великого генерала?

Наставник государства тоже смотрел на зверя. Он не сомневался, что его потрепал третий принц, но, если он скажет, что это сделал его необычайно одаренный соученик, возникнет закономерный вопрос: как мог смертный, не достигший просветления, так сильно ранить зверя Загробного мира? Объяснить подобное невозможно. У наставника государства знакомо закололо в висках.

– Конечно нет, – сказал он. – Должно быть, кто-то еще пытался проникнуть в Загробный мир. Неизвестно, друг это или враг и не случится ли что с княжной. Мы...

Уловка сработала. Как только Цзи Минфэн услышал, что с Чэн Юй может что-то случиться, то сразу же бросился во Врата Прерывания Жизни и поспешно ступил на Проход Утрат.

Наставник государства посмотрел ему вслед и вдруг вспомнил, что на Проходе Утрат обитают звери Загробного мира. Беда.

Кровь на теле Ту-бо еще не остыла, значит, третий принц ступил на Проход Утрат совсем недавно и, скорее всего, еще не разобрался с пятью зверями Загробного мира, которые, по слухам, были еще более свирепыми, чем Ту-бо. А княжич так опрометчиво сунулся следом... Если Цзи Минфэн, смертный из плоти и крови, столкнется с этими зверями, которые едят все, кроме душ с большим количеством заслуг, то, несомненно, лишится и плоти, и крови.

По коже Су Цзи пробежали мурашки, и он, не раздумывая, поспешил за княжичем.

Хотя при слове «проход» может представиться некий туннель, на самом деле туннель это место не напоминало. Полом необъятно широкого пространства служили пурпурные кристаллы, а стенами – черные. На очень высоких балках были встроены бесчисленные светящиеся жемчужины.

Возможно, из-за того, что пространство было слишком велико, хотя жемчужины освещали дорогу, у тех, кто в нем оказался, перед глазами все расплывалось.

Вступив внутрь, наставник государства резко побледнел. Он ничего не видел впереди и не чувствовал никакой опасности, но стоило ему расслабиться, как невидимый коготь вонзился в его левую руку. Ощутивший резкую боль Су Цзи по наитию выхватил меч, чтобы защититься, но его удары лишь попадали в пустоту.

Невидимый, бестелесный, но способный ранить – это был зверь Загробного мира.

Наставник государства уже собирался бросить меч и сотворить заклинание, когда мимо него промчалась фигура в белом. Толчок черного железного веера отбросил его назад. Су Цзи на мгновение потерялся в пространстве и вдруг услышал жалобный крик хищной птицы. Из его левой руки вырвалась струйка дыма, которая, приняв форму черной птицы, быстро исчезла, убегая. Это был один из пяти зверей Загробного мира – Черная птица.

– Присмотри за ней, – раздался рядом холодный голос, и наставник государства почувствовал, как острая боль от когтей мгновенно утихла. Затем ему в руки влетело что-то тяжелое, и Су Цзи понял, что третий принц толкнул к нему княжну.

Наставник государства успел только выкрикнуть: «Генерал!», как вдруг в нескольких чжанах от него вырос кристаллический барьер, моментально заполнив все пространство снизу доверху. Краем глаза он заметил княжича Цзи, который стоял на коленях с мечом в руках. Похоже, его тоже ранили. Внезапно возникший кристаллический барьер отделил их от опасности, а третий принц, который только что спас ему жизнь, ветром промчался за барьер и исчез в глубине Прохода, прежде чем княжна успела схватить его за рукав.

Хотя Лянь Сун толкнул княжну в его объятья, наставник государства понимал, что едва ли ему стоит их смыкать. Он осторожно поддержал Чэн Юй правой рукой.

Наставник государства впервые оказался так близко к повзрослевшей княжне. Подумав, что она, смертная девушка, впервые попавшая в Загробный мир и только что ставшая свидетельницей битвы третьего принца со зверями Загробного мира, наверняка напугана, он хотел было утешить ее, но никак не ожидал, что она внезапно оттолкнет его руку и бросится в сторону, куда исчез генерал.

Су Цзи на миг растерялся, но его тело тренированного даоса среагировало быстрее него, метнувшись вслед за княжной.

Чэн Юй подбежала к барьеру, но, вопреки ожиданиям наставника государства, не стала бить по нему в панике. Она просто остановилась перед ним и, слегка сжав губы, всмотрелась в конец Прохода. Постояв немного, она, видимо, поняла, что не сможет увидеть битву третьего принца с зверями Загробного мира. Княжна подняла руки, прижала их к прозрачному барьеру и слегка наклонила голову, будто к чему-то прислушиваясь.

Наставник государства остановился, заинтересованный. Княжич Цзи опередил его, в два шага оказался возле Чэн Юй и, не слушая никаких разъяснений, попытался оттащить ее от барьера:

– Здесь опасно, не стой так близко!

Когда Цзи Минфэн протянул руку, Чэн Юй быстро отступила на два шага, все так же прижимаясь к плотному кристаллическому барьеру. Разглядев княжича Цзи, она на мгновение замерла, а затем прижала палец к губам и прошептала:

– Не говорите.

Су Цзи подумал и тоже подошел к барьеру, прижавшись к нему, как княжна. Когда до него донеслись отдаленные звуки битвы, он понял, что она делала. И действительно, почти сразу девушка тихо объяснила:

– Я просто хочу знать, в безопасности ли третий братец Лянь.

Лицо княжича Цзи помрачнело, но после паузы он все же уступил:

– Тогда я останусь здесь, чтобы защитить тебя.

Чэн Юй не ответила. Она странно посмотрела на Цзи Минфэна, как будто не могла понять истоков такой заботы.

Су Цзи их разборки не интересовали. Он посмотрел на Чэн Юй, которая всем сердцем переживала за третьего принца, и отстраненно подумал: «Вместо того чтобы беспокоиться о безопасности его высочества, нам лучше озаботиться безопасностью тварей Загробного мира».

Хотя наставник государства увидел Лянь Суна лишь мельком, он был уверен, что не ошибся: третий принц все еще сражался со зверями Загробного мира железным веером с двадцатью семью спицами. Веер со спицами из холодного железа и шелком морского народа, натянутым между ними, действительно был редким магическим оружием, однако отнюдь не являлся основным оружием его высочества. Видимо, третий принц даже не воспринимал их всерьез, а попросту развлекался.

Из глубины Прохода внезапно раздался жалобный звериный вой. Видимо, генерал одержал верх. Наставник государства заметил, как напряженное лицо княжны слегка расслабилось.

Поскольку ситуация выправилась, Су Цзи решил, что раз уж им все равно нечем заняться, самое время скрасить досуг занимательной беседой. Он воспользовался возможностью завязать с Чэн Юй разговор:

– Не поведал ли генерал княжне, куда он вас привел?

– ...Разве это не Загробный мир?

– А объяснил ли генерал княжне, почему ему достало сил привести вас в Загробный мир?

– ...Разве не потому, что братец Лянь – ваш старший соученик?

Наставник государства никак не ожидал, что они с третьим принцем на редкость единодушно сойдутся в этом вопросе, и на мгновение опешил. Но больше всего его интересовало другое:

– Тогда вы знаете, зачем генерал привел вас в Загробный мир?

Чэн Юй ответила не сразу. Она вдруг посмотрела на Цзи Минфэна, и, когда тот поднял голову, она сразу же опустила ресницы. Через некоторое время девушка тихо произнесла:

– Он сказал, что привел меня увидеть Цин Лин.

Су Цзи не знал, кто такая Цин Лин, и этот ответ оставил его в полном недоумении. Однако он заметил, как вдруг замер Цзи Минфэн.

Наставник государства спросил:

– А Цин Лин – это?..

Княжич застывшим голосом выдавил:

– Я не знал, что смерть Цин Лин так тебя...

Тут наставник государства увидел, что лицо княжны вновь приняло удивленное выражение. Она слегка нахмурилась, словно не могла понять ответа княжича Цзи:

– Как вы могли не знать? Ведь именно вы сказали мне, что Цин Лин умерла из-за меня, что это моя глупость и невежество погубили ее, что я ошиблась сто раз и не подумала раскаяться. – Ее глаза вдруг покраснели. – Я знаю, что должна вечно нести эту тяжесть, я не забыла тот день, когда вы и Мэн Чжэнь мне это сказали.

Цзи Минфэн замер, его лицо постепенно залилось белизной. Он, казалось, хотел что-то сказать, но в этот момент кристаллический барьер внезапно содрогнулся от сильного удара.

Наставник государства едва успел схватить Чэн Юй за руку, как черный дым прорвался сквозь заслон и охватил их обоих. Су Цзи быстро сотворил печать, вонзил меч в дым и услышал, как взвыл зверь Загробного мира. Но вряд ли он был ранен смертельно.

Наполовину воплотившийся зверь Загробного мира, черный лис, швырнул даоса о землю. Хотя наставника государства и освободили, Чэн Юй все еще висела в воздухе, крепко опутанная взъерошенным черным хвостом. Су Цзи быстро сотворил печать на крови, но его скорости явно не хватало, чтобы догнать проворное существо. Хотя для смертного меч Цзи Минфэна и считался невероятно быстрым, он также не смог причинить вреда ловкому зверю.

Уже то, что черный лис сумел прорваться через барьер третьего принца, говорило о его свирепости. Су Цзи предположил, что его высочество, вероятно, занят четырьмя другими тварями Загробного мира в конце Прохода и поэтому не может прийти на помощь. Сердце даоса замерло.

Зверь, казалось, понял, что получил преимущество, и самодовольно принял человеческую форму, создав барьер в воздухе. За ним он, все еще удерживая Чэн Юй хвостом, коснулся длинным когтем ее щеки и насмешливо произнес:

– С тем богом не развлечешься, а вот с тобой, юная красавица, очень даже.

Чэн Юй испугалась, но не закричала, а только задержала дыхание и отвела голову назад, пытаясь уклониться от приближающегося лица мужчины. Она услышала, как он дразняще прошептал:

– Не уворачивайся, красавица.

Она смутно понимала, что он собирается сделать, и отчаянно рванулась, но как могла смертная противостоять потусторонней твари? Когда княжна в страхе закрыла глаза, то услышала знакомый голос позади них:

– Смерти ищешь.

Голос переполнял гнев.

Чэн Юй резко открыла глаза и увидела вблизи искаженное лицо черного лиса. Копье пробило его грудь слева, а затем резким движением отбросило зверя за кристальный барьер, который мгновенно нарастил еще три слоя.

Лянь Сун с мрачным лицом поймал Чэн Юй, которая, освободившись от лисьего хвоста, начала падать. Однако объятие длилось лишь мгновение, и, прежде чем княжна опомнилась, ее уже подхватил наставник государства.

Не успев ни о чем подумать, она потянулась к Лянь Суну, желая схватить его за руку, но коснулась лишь пальцев. Даже легкое прикосновение отдалось в ней неизмеримой тоской, нахлынувшей после пережитого страха. Однако оно было недолгим. Чэн Юй попыталась снова ухватить его пальцы, но не смогла. Она почти ощутила обиду, но в следующий миг Лянь Сун крепко сжал ее руку, а затем отпустил:

– Будь умницей, – только и сказал он.

Все это произошло в одно мгновение, пока генерал окончательно не растворился за барьером. Чэн Юй все еще пребывала в легком оцепенении.

Наставник государства, наблюдавший за всеми этими мелкими жестами третьего принца и княжны, остро ощутил, что ему нужна пауза на подумать. Но времени на подумать не было. В следующий миг Су Цзи увидел, как бесчисленные волны хлынули из глубины Прохода Утрат, мгновенно заполнив пространство по ту сторону барьера.

Там разлилось глубокое море.

А каждое море на свете – безраздельное владение бога воды.

Наставник государства наконец понял, что имел в виду третий принц, когда сказал: «Смерти ищешь».

Да, он заметил, что оружие в руках Лянь Суна сменилось. Теперь это был не железный веер, а легендарное копье Преодоления, выкованное из редкого холодного железа глубин Северного моря. Это копье было запечатано тысячу лет и пробудилось, напившись крови тысячи водных драконов. Это было бесподобное оружие, принадлежавшее Верховному богу воды, владыке всех морей. Обычно третий принц предпочитал использовать веер, иногда меч, но его самым удобным оружием было это копье. Это означало, что теперь бог воды сражался всерьез.

Как будто чтобы подтвердить догадки наставника государства, Загробные звери, которые мастерски скрывались в воздухе, теперь не могли спрятаться в глубоком море бога воды. Малейшее движение их тел считывалось по воде третьим принцем, который спокойно стоял в сердце магического строя с копьем Преодоления в руках. Звери, однако, не осознавали этого и все еще думали, что и в воде смогут сыграть по своим правилам. Они собрались атаковать Лянь Суна с пяти направлений. Особенно ярился черный лис, которого генерал отбросил копьем за барьер. Несмотря на тяжелые раны, зверь так и пылал жаждой расправы.

Когда звери атаковали, изначально спокойные воды внезапно взорвались огромными волнами, взвившись пятью исполинскими водяными столбами. Каждый из них, словно страшный водоворот в глубинах океана, разрушивший бесчисленное количество кораблей, с силой затянул точно по одному зверю. А третий принц, стоящий между столбами, с самого начала ни разу не пошевелился.

Наставник государства не мог не преклониться перед такой непреодолимой мощью. Способность бога воды управлять всеми водами мира действительно внушала благоговейный трепет. Такой размах был несравним с магией смертных даосов. Проявление подобной силы заставляло сердце замирать от восторга – и в то же время от страха.

Пяти зверям Загробного мира пришлось вернуться в их истинные формы: черного тигра, черного леопарда, черной лисы, черной змеи и черной птицы^[123]. Похоже, слишком долгое нахождение в Загробном мире плохо сказалось на их умственном здравии, раз они, будто не понимая, с кем связались, упрямо кричали:

– Ты осмелился вторгнуться в Загробный мир, и наш, священных зверей, долг – преподать тебе урок! Ты связал нас такими порочными чарами, это тяжкое преступление против Загробного мира! Немедленно отпусти нас, и мы, возможно, смягчим твое наказание!

Лянь Сун усмехнулся. Улыбка вышла ледяной.

– Жалкие твари мрака еще смеют говорить со мной о преступлениях.

Как только его голос стих, пять водяных столбов начали замерзать с внешнего края, и нетрудно было представить, что произойдет с этими зверями, когда лед дойдет до них.

Только тогда пять Загробных зверей наконец испугались. Они позабыли о своих высокопарных речах и, прежде чем лед полностью сковал их, в ужасе завопили:

– Ты не можешь убить нас! Убийство Загробных зверей – это тяжкое преступление против Загробного мира!

– О, правда? – с холодной насмешкой молвил третий принц.

Повинуясь его небрежному взмаху руки, ледяные столбы, сковавшие зверей, внезапно исказились, и твари мрака взвыли так отчаянно, словно в этот самый миг им ломали кости.

Но самое ужасное было еще впереди. Искаженные ледяные столбы начали трескаться с внешнего слоя, и куски льда отваливались один за другим – еще немного, и трещины дойдут до зверей. Если это не остановить, все пять тварей мрака попросту растрескаются на осколки льда. И погибнут.

На лбу Су Цзи выступила испарина. Он не знал, собирался ли третий принц настолько сильно испортить отношения с Загробным миром. Пусть черный лис и заигрывал с княжной, достаточно было убить только его. Наставник государства уже собирался вмешаться, но княжна его опередила.

На этот раз Чэн Юй не была так спокойна. Она изо всех сил стучала по утолщенному кристальному барьеру, пытаясь привлечь внимание генерала:

– Братец Лянь, не делай этого!

Когда Лянь Сун посмотрел на нее, княжна уже приготовилась уговаривать его не ссориться с владыкой Загробного мира и отпустить зверей, но ее слова заглушил более звонкий голос. Он раздался из глубины Прохода Утрат, и торопливо вылетавшие слова переполняла тревога:

– Третий господин, прошу, пощадите!

Из глубины Прохода Утрат засиял свет, сотканный из звезд, и вместе с ним появилась женщина в сюаньи, одетая в придворный наряд, словно некая чиновница. За ней следовала длинная колонна бессмертных служительниц Загробного мира. Однако третий принц даже не обернулся. Он поднял руку, и ледяной ветер заморозил путь в Проход Утрат. Бессмертные служительницы застыли, оказавшись в ловушке посреди внезапно рассвирепевшего ветра и снега.

Чэн Юй изумленно смотрела на эту бурю. За кристальным барьером Лянь Сун встретился с ней взглядом. Когда их взгляды пересеклись, он заговорил. Его голос должен был звучать очень тихо, ведь никак не мог пробиться через плотный барьер, который генерал сам же и создал. Но кажется, она услышала его слова. Прохладный голос спокойно зазвучал прямо у нее в голове:

– Я не расслышал, что ты сказала.

Девушка поспешно ответила:

– Я сказала, братец Лянь, не убивай их, не ссорься с Загробным миром.

– Почему? – Он усмехнулся. – Боишься, что я не справлюсь с местным владыкой?

– Я... – Чэн Юй замолчала на мгновение. – Я волнуюсь. – Она нахмурилась, прижав ладони к холодному барьеру, словно таким образом могла стать ближе к нему. – Даже если ты справишься с владыкой Загробного мира, пожалуйста, не заставляй меня волноваться, братец Лянь! Я очень беспокоюсь за тебя. – Она говорила очень серьезно и очень искренне. – Прошу, не заставляй меня волноваться!

Хотя княжна говорила негромко, когда ее слова прозвучали, ледяные столбы внезапно перестали трескаться, а яростная метель в Проходе Утрат мгновенно стихла. Снежинки превратились в тысячи звездных искр, медленно летящих вниз.

Молодой мужчина в белом, стоявший в окружении падающих звезд с копьем в руках, слегка наклонил голову. Уголки его губ приподнялись, а пальцы, сжав древко оружия, слегка повернули его. Всплеск огромной силы прошел по земле и достиг пяти ледяных столбов. В следующий момент столбы, упирающиеся в балки, начали падать. В миг падения весь лед обратился в воду, образовав широкий водопад, который низвергался с балок Прохода.

Такое величественное преображение казалось проявлением силы природы, но не было ею, что вызывало страх и трепет. Внутри огромного водопада твари мрака наконец смогли перевести дух, но больше не осмеливались буйствовать.

Длинный ряд служительниц Загробного мира наконец пришел в себя среди звездных искр. Увидев живых Загробных зверей, которых в воздухе удерживал поток воды, все девы одновременно поклонились:

– Благодарим третьего господина за милосердие.

Чиновница, возглавлявшая прислужниц, после общего поклона поклонилась отдельно:

– Повелитель Загробного мира давно установил правило: если кто-то из живых желает обратиться в Загробный мир с просьбой, он должен миновать Врата Прерывания Жизни и Проход Утрат. Если он преодолеет их, владыка исполнит одно желание просителя, связанное с Загробным миром.

Чиновница в сюаньи снова поклонилась:

– Поскольку ни Ту-бо, ни звери мрака не смогли остановить третьего господина, владыка обещает исполнить ваше желание. Поэтому я, Пяо Лин, осмелюсь спросить: зачем третий господин прибыл в Загробный мир? Чем мы можем вам служить?

Лянь Сун уже убрал копье и теперь стоял спиной к водопаду, что удерживал пятерых зверей. Когда чиновница договорила и склонилась в ожидании ответа, он наконец произнес:

– Мне нужно найти человека на Террасе Перерождений. Прошу, проведите меня. – Третий принц опустил голову и оправил рукава. Он говорил вежливо, но не удостоил служительниц Загробного мира и взглядом. Так вели себя облеченные властью.

Как же должен быть высокомерен смертный, который так обращается с девами Загробного мира! Наставник государства всегда был внимателен к деталям и не мог пропустить такое вопиющее несоответствие. Скрепя сердце он попытался объясниться перед Цзи Минфэном:

– Мой старший брат по учению, э-э, очень силен в даосских практиках, часто путешествует между мирами и видел множество богов, потому служительницы Загробного мира его и не удивляют, оттого и отношение к ним такое... прохладное.

Су Цзи даже попытался рассмеяться, чтобы разрядить обстановку.

Но Цзи Минфэн не обратил на него внимания. Княжич Цзи смотрел только на Чэн Юй.

Он увидел, как кристальный барьер исчез и Чэн Юй, подобрав подол платья, бросилась к Лянь Суну. Он и не подозревал, что она умеет так быстро бегать. В этот миг генерал повернулся и раскрыл для нее объятия под осыпающимися звездами. Она бросилась в них, крепко обняв мужчину.

Цзи Минфэн вдруг вспомнил слова, которые когда-то сказала ему Цин Лин.

Она говорила, что мир так устроен: нужное нам – не всегда желанное, а желанное – не всегда нужное. Но раз княжич упорно выбирает этот путь, лучше бы ему никогда не пожалеть об этом.

Когда Цин Лин говорила это, в ее глазах светилось сочувствие. Раньше княжич не понимал, почему она жалела его, но теперь наконец осознал. Потому что сожалеть уже было поздно.

Когда Чэн Юй была рядом с ним, он обращался с ней очень плохо.

На самом деле, все это было его внутренним демоном, проклятым семенем безумия, которое он посеял в себе еще в ту первую встречу с ней на горе Цило.

В ту ночь у подножия горы он впервые в жизни так внимательно рассматривал девушку.

В холодном свете луны ее лицо предстало перед его взором: темные, словно нарисованные брови, ясные глаза. Невероятная красота. Она только что спаслась от разбойников, но сохраняла удивительное спокойствие. Вскинув на него глаза, девушка приподняла брови, и в ее глазах появилась улыбка:

«Я не видела княжича, но видела его подвеску. А то, что мне понравилось, я запомню на всю жизнь».

Ее голос пролился влагой первого дождя над пустынными горами. Невесомый. Волнующий сердце.

Позже Цзи Минфэн много раз думал, что в тот момент, когда она с улыбкой сказала ему: «А то, что мне понравилось, я запомню на всю жизнь», он уже стоял на краю ада. Закономерно, что впоследствии он рухнул в ад бесконечной борьбы с ее именем на устах.

И в этом аду княжич жил один.

Потому что она не знала ничего.

Юноша радовался ее намеренным попыткам сблизиться с ним, он был разочарован, когда она нарушила их уговор и ушла слушать иволг, он сходил с ума от ее невинных слов и злился, когда видел ее незамутненные глаза. Всегда он один. А она просто хотела быть его другом.

В том заключалась ее искренность, ее наивность и ее жестокость.

Но эта наивность и жестокость вернули Цзи Минфэну рассудок в ночь, когда он напился в Северном зале. Он понял, что его безумие действительно было лишь безумием.

Княжич Цзи был наследником Личуаня, которому было суждено завершить объединение шестнадцати племен. Наивная и простодушная княжна Хунъюй, выросшая в роскоши столицы, балованная и беззаботная, не могла встать с ним плечом к плечу и пойти в одном направлении. Она хотела быть его другом, но он не хотел, чтобы она была его другом. Юноша хотел, чтобы она стала его женой, но она не могла стать женой наследника Личуаня. Он всегда был решительным человеком, поэтому выбор не занял у него много времени. Он выбрал отдалить ее от себя, потому что наивная и невежественная княжна, неспособная защитить себя, никак не могла присоединиться к нему в совершении его великого дела.

Его борьба и боль, все это будто бы касалось Чэн Юй, но на самом деле не имело к ней никакого отношения. Цзи Минфэн прекрасно это понимал. Он просто мучил себя. И не мог сдержать гнев на нее. Вот почему юноша раз за разом вынуждал себя обливать ее безразличием.

Он знал, что, с тех пор как они поссорились, ее жизнь в Личуане утратила радость. Но тогда не осознавал, что его показное безразличие причиняло ей боль, и не понимал, что она страдала.

Как Чэн Юй могла страдать? Она была всего лишь ребенком, который не получил сладость и теперь дулся. Разве это можно назвать болью? Он получил строгое воспитание и давно притерпелся к боли, поэтому забыл, что не только боль от любви может быть мучительной.

Они и впрямь провели вместе не так много времени.

А потом случилась та ночь, когда она самовольно проникла в древнюю гробницу Южной Жань.

Цзи Минфэн понимал, что вся ее нынешняя отчужденность, холодность и безразличие к нему происходили из той ночи. Именно слова, которые он сказал ей тогда, привели к тому, что сегодня они стали чужими. В тот момент он не думал о том, как сильно эти слова ранят Чэн Юй. Ее дерзость лишила его рассудка, казалось, тогда он хотел лишь одного – чтобы ей было больно. Очень больно. И еще больнее. Хотел, чтобы боль заставила ее выучить урок.

С тех пор как в юности на его плечи легли заботы по управлению уделом, в его расчеты случалось иногда закрадываться ошибкам. Ее самовольное проникновение в гробницу, нарушившее его планы, тоже было всего лишь непредвиденной ошибкой. Но именно княжна совершила ее. Она снова поступила опрометчиво и своевольно, снова доказала, что не может быть женой наследника. Это вызывало в нем гнев, боль и даже отчаяние. Цзи Минфэн никогда ни с чем не затягивал, но только в том, что касалось ее, он, хотя и принял решение, каждую ночь, просыпаясь от сна, в глубине души надеялся, что однажды у них еще будет шанс. Он все еще безнадежно барахтался в аду ее имени и не мог найти выхода.

Весь гнев и боль княжича происходили из его собственного безумия, но он не мог не злиться на нее, словно, причиняя ей боль, мог облегчить свои страдания. В ту ночь, когда он в последний раз взглянул на нее, девушка в одиночестве сидела в тени огромного стражника гробницы, и в ее глазах не было ни единой искры жизни. В тот момент он вспомнил их первую встречу, вспомнил ее в белом платье, с улыбающимися глазами, сияющими ярче лунного света.

«А то, что мне понравилось, я запомню на всю жизнь».

Развернув коня, он в отчаянии подумал: теперь мы оба в аду.

Впервые в жизни Цзи Минфэн полюбил кого-то, но, скованный слишком многими мирскими обязательствами, запретил себе выбрать эту любовь. Все, что он делал, только отдаляло княжну от него, и он думал, что это правильно. Но как юноша, не имевший ни малейшего представления о том, как любить кого-то, мог понять, что на самом деле правильно?

Тогда Цин Лин сказала ему: «Лучше бы ему никогда не пожалеть об этом».

Лучше бы ему никогда не пожалеть об этом.

Благодаря проводникам из числа служительниц Загробного мира, путь через Реку Забвения к Террасе Перерождений не занял много времени.

Когда они переправлялись через Реку Забвения, то плыли в разных лодках с Лянь Суном и Чэн Юй. Едва они сошли на берег, третий принц повел княжну прямо к Террасе Перерождений, а наставника государства и Цзи Минфэна бессмертные девы пригласили отдохнуть и выпить чаю на плавающих в воздухе у Террасы Перерождений листьях лотосов из пурпурных кристаллов.

Наставник государства уже боялся оставлять третьего принца и Цзи Минфэна вместе в одном пространстве и больше всего на свете хотел, чтобы расстояние между ними сегодняшней ночью составляло хотя бы триста чжанов. Сегодня Лянь Сун вообще не следил за тем, как его слова и действия воспримут остальные, а княжича Цзи было не так-то просто обмануть. Несколько раз Су Цзи чувствовал, что уже не может придумывать для Цзи Минфэна хоть сколько-то правдоподобную чушь, и только благодаря рассеянности княжича ему пока удавалось выкрутиться. Стоило наставнику государства об этом подумать, как у него снова начала неудержимо болеть голова, поэтому предложение служительниц Загробного мира пришлось ему как нельзя кстати.

Но кто бы мог подумать, что стоило им сесть, как ветер донесет до них голоса третьего принца и княжны с Террасы? Су Цзи выплюнул чай и с отчаянием спросил у бессмертной девы, стоявшей рядом:

– Можете ли вы отодвинуть этот лист подальше от Террасы Перерождений?

Наследник Цзи, до этого молчавший, вдруг произнес:

– Оставьте как есть.

Терраса Перерождений находилось не слишком далеко от них, но и не слишком близко.

На парящей в воздухе Террасе из черных кристаллов росло Дерево Перерождений, благодаря которому души отправлялись в следующую жизнь. Огромное дерево пронзало высь Загробного мира, а его крону лениво окутывало серебристо-белое облако – вход в следующую жизнь.

Серебристым светом на листьях были прикрепленные к ним души. Дерево росло прямо на глазах: его ветви непрерывно уходили в серебристое облако на вершине, а у основания ствола появлялись новые ветви и листья, к которым прикреплялись новые души.

Лянь Сун и княжна Хунъюй стояли под деревом.

Княжич Цзи после слов «Оставьте как есть» больше не произнес ни звука. Казалось, он внимательно прислушивался к голосам, доносившимся с Террасы Перерождений.

Наставник государства заметил, что лицо Цзи Минфэна мрачнеет все сильнее, и, заинтересовавшись, тоже отставил чашку и навострил уши.

Первым до него донесся голос княжны. Су Цзи не знал, о чем шла речь ранее, но понял, что они обсуждали что-то крайне печальное. Он снова услышал имя Цин Лин.

Легкий ветерок принес очень хриплый голос княжны:

– Ты сказал, что только Цин Лин имеет право судить, виновата я или нет, но даже на Террасе Перерождений нам не удалось ее отыскать. Она... она, должно быть, не хочет меня видеть. В ту ночь княжич Цзи все верно сказал: это мои опрометчивость и своеволие погубили Цин Лин, поэтому даже после смерти она не хочет меня видеть. Она ненавидит меня.

– Они болтали вздор, у нее нет причин ненавидеть тебя. – Низкий голос третьего принца звучал успокаивающе.

Но девушка почти не задумываясь ответила:

– Есть причины, братец Лянь. – Она коротко всхлипнула. – Потому что я погубила ее, потому что я... плохая. – Но следующий всхлип Чэн Юй сдержала и, словно мучая себя, продолжала искать причины: – Потому что я не могу защитить себя, но всегда подвергаю себя опасности, потому что я дерзкая и своевольная княжна, которая сто раз ошибется – и не исправится, потому что я... я преступница. – Ее голос дрожал, когда она спросила у Лянь Суна: – Видишь, сколько причин?

Наставник государства услышал, как генерал на мгновение замолчал.

– Это княжич Цзи изобрел для тебя все эти причины?

Княжна не ответила на этот вопрос, ее голос дрожал:

– Вот почему я преступница. – Она с трудом сглотнула. – Я знаю, что я преступница, это мне следовало упасть в пруд Изменения костей, это мне следовало умереть. В ту ночь, когда они оставили меня в роще перед гробницей, я все время думала: как было бы хорошо, если бы умерла я, почему же я осталась в живых?

Су Цзи снова услышал, как третий принц замолчал и только спустя довольно долгое время произнес:

– Поэтому Чжу Цзинь и запечатал эти воспоминания. Если бы он этого не сделал, ты не смогла бы жить, верно?

Возможно, Чэн Юй кивнула, а возможно, и нет, Су Цзи не мог разглядеть, но зато услышал, что голос княжны охрип еще больше:

– Я думала, что если буду достаточно плохой, как сказал княжич Цзи, то смогу вынести это бремя и продолжить жить в свое удовольствие. Но я не настолько плохая, я... – Ее голос дрожал. – Братец Лянь, я не могу жить, потому что я не настолько плохая, я не могу жить с виной за смерть Цин Лин. – Она долго пыталась сдержаться, тяжело дыша. Девушка не плакала, но ее хриплый и дрожащий голос звучал крайне отчаянно, от этого голоса жалость сжимала сердце. Она отчаянно сказала Лянь Суну: – Я не знаю, что делать. Жить слишком тяжело.

Наставник государства увидел, как княжич Цзи резко вздрогнул, а от его и без того бледного лица будто разом отхлынула вся кровь.

– Это не так, – прохрипел юноша, словно выдавил эти слова из горла неимоверными усилиями, отчего они прозвучали очень тихо.

Естественно, они не долетели до Террасы Перерождений, но в тот же миг Су Цзи услышал, как третий принц произнес ровно то же:

– Это не так.

– Это не так, – отозвалась Чэн Юй.

Но эти простые слова заставили ее надолго задуматься. Она плотно сомкнула губы, растерянно глядя на мужчину в белом, что стоял перед ней. Поскольку княжна никогда не думала, что у этой истории может быть другая сторона, она на миг растерялась, а после ее лицо стало пустым.

– Если это не так, то... как же все было на самом деле?

Лянь Сун спокойно ответил:

– Вина за смерть Цин Лин не лежит полностью на тебе, и ты вовсе не преступница, понимаешь?

Ничто не шевельнулось в его лице, будто он лишь излагал то, что само собой разумеется, и на самом деле все обстояло истинно так, как он сказал. Видя его уверенность, Чэн Юй тоже хотела поверить, что его слова правдивы, но не могла.

– Нет, это моя вина. – Она остановилась, с трудом сдерживая слезы. – Я... – Девушка через силу сглотнула. – Я тоже искала себе оправдания, думала снова и снова. Я говорила себе: перед тем как войти в гробницу, я узнала о ловушках. Однако исследовать ее в одиночку я решила вовсе не из гордости. Просто даже если бы я все рассказала княжичу Цзи, он необязательно бы преуспел, ведь я знала не все. Я могла рискнуть своей жизнью, но не могла рискнуть жизнями других. Вот какие отговорки я нашла.

Лянь Сун не сразу ей ответил.

Он поднял руку, провел пальцем по ее щеке, слегка касаясь, словно она плакала. Чэн Юй моргнула, и в ее глазах действительно появилась влага. Она слегка запрокинула голову, пытаясь сдержать слезы, и тогда услышала его все такой же спокойный голос:

– Это не отговорки. Все было именно так, как ты сказала.

Она закрыла глаза, покачала головой.

– Нет, это... – Княжна сглотнула комок в горле. – Это просто красивые слова, которые я себе придумала, чтобы уменьшить чувство вины. Но княжич Цзи прав, я могла не идти в гробницу, и тогда Цин Лин не погибла бы.

Палец мужчины на ее щеке остановился.

– Опять княжич Цзи, – произнес он, и в его голосе прозвучало недовольство. Чэн Юй распахнула глаза. Она не помнила, чтобы третьему братцу Ляню когда-то нравилось высмеивать кого-то, но сейчас уголки его губ изогнулись в язвительной насмешке.

– Думаю, когда он ругал тебя, он как-то не упомянул, что, если бы ты не пошла в гробницу Южной Жань, он вряд ли нашел бы кого-то еще, кто смог бы успешно достать древние книги. Пожалуй, это привело бы к гибели еще большего числа невинных людей на поле боя, не так ли?

Девушка замерла. Действительно, никто никогда не говорил ей этого.

Его палец, вытиравший слезы, замер у нее на щеке. Затем Лянь Сун положил руку ей на левое плечо, слегка наклоняя ее к себе.

– Заново отыскать давно утраченный способ войти в гробницу Южной Жань было уже непросто; добыть те неясные сведения, подготовиться и решиться войти в гробницу – это уже нечто для богоподобных; а при столкновении с неожиданными ловушками в гробнице суметь быстро примениться к обстоятельствам... Будь я тем княжичем Цзи... – Лянь Сун замолчал, и она запрокинула голову, глядя на него. Он слегка наклонился и прошептал ей на ухо: – Я бы только подумал: какая же наша А-Юй умница, раз смогла вернуться живой.

«Какая же наша А-Юй умница, раз смогла вернуться живой».

Горло перехватило, Чэн Юй не могла вымолвить ни слова. Она попыталась сдержать рыдания, как делала раньше, но на этот раз не получилось. Слезы, которые она сдерживала столь долго, наконец хлынули из ее глаз. Сначала девушка тихо всхлипывала, но, когда Лянь Сун обнял ее за плечи, наконец разрыдалась.

Княжна, словно маленькая лодка, измученная бурей, которая наконец нашла тихую гавань, крепко схватилась за края одежд у него на груди и прижалась к нему. Казалось, все ее обиды нашли выход. Она плакала так, что уже не могла остановиться. Однако еще не все сомнения были разрешены. Содрогаясь от рыданий в его объятьях, Чэн Юй с трудом, прерываясь на каждом слове, выдавила:

– Про-сто... ты... все-гда... на мо-ей... сто-ро-не. Вот... и... го-во-ришь... так.

– Нет, – тихо ответил мужчина. – Цин Лин погибла, но ты спасла множество других жизней. Это никогда не было ошибкой. – Он продолжил: – Я тоже принимаю много решений на поле боя. Зачастую я жертвую частью людей, чтобы спасти больше жизней. Я не вижу в этом ничего плохого и не чувствую вины. Цин Лин умерла, спасая тебя. Если ты виновата в смерти Цин Лин, то разве я не повинен в куда более страшном?

Чэн Юй медленно подняла голову в его объятьях, будто не только выслушала, но и услышала его слова, однако в ее глазах все еще стояла растерянность.

Вот так смертные вечно теряются – упорствуя в своих заблуждениях. Когда хоть раз, беседуя на Небесах с Верховным владыкой Дун Хуа о Пути, третий принц был так многословен? Но даже теперь, когда он сказал столь много, что это выходило за все рамки разумного, он не смог ее убедить и вывести на верный путь. Прежде Лянь Суну давно бы надоело это дело и он бы умыл руки, ведь все эти бесконечные страдания смертных казались ему пустыми.

Но этой ночью он словно открыл в себе бездну терпения. Третий принц даже попытался поставить себя на место смертной, чтобы помочь ей найти выход, следуя понятным ей соображениям:

– В этом мире было, есть и будет множество неизбежных смертей и жертв, А-Юй. Это наши сожаления, а не наши преступления.

Чэн Юй наконец немного заколебалась, казалось, она начала верить, что вовсе не совершила какое-то преступление. Но, возможно, та ночь причинила ей слишком много боли. Выбравшись из одной петли, она немедленно влезла в другую:

– Пусть это не мое преступление, но... Цин Лин наверняка ненавидит меня. Стоит мне подумать об этом, и я...

– В ней нет ненависти к тебе, у нее даже нет сожалений. – Эти слова сорвались с его губ, и Лянь Сун на мгновение замер.

Его высочество наконец осознал, как он сегодня чудовищно терпелив. Все в мире непостоянно, непостоянство суть пустота, и спорить с «пустотой» – бессмысленное занятие. Но сейчас он помогал Чэн Юй спорить с этим непостоянством, с этой «пустотой». Его рассудочный ум подсказывал ему, что сейчас принц занимается непонятно чем. Но чтобы она наконец освободилась, он должен был довести это непонятно что до конца. Именно для этого он сюда ее привел.

Лянь Сун потер виски. Чтобы облегчить страдания девушки, придется все же попытаться глубже понять этих смертных.

– Души, которых нет на Террасе Перерождений, могут оказаться только в двух местах: либо в следующей жизни, либо в желудке тварей Загробного мира. Поскольку в книге перерождений записано имя Цин Лин, она успешно миновала Проход Утрат и попала на Террасу Перерождений. А раз ее сейчас здесь нет, значит, она уже переродилась. Она не избегает тебя, это не то решение, которое она могла бы принять.

Чэн Юй широко раскрыла глаза и неуверенно прошептала:

– Правда?

Мужчина посмотрел на нее:

– Видишь ли, души с сожалениями не так быстро перерождаются. Цин Лин не здесь, значит, у нее нет сожалений. Что значит «нет сожалений»? – Он продолжил терпеливо объяснять. – Это значит, что она не жалеет о том, что спасла тебя. Даже если бы ей пришлось выбирать снова, она бы опять пожертвовала собой, чтобы ты жила. В этой истории, кроме тебя самой, никто ни о чем не сожалеет. – Лянь Сун спокойно добавил: – Даже княжич Цзи, возможно, не сожалеет.

Губы Чэн Юй задрожали, но она не смогла вымолвить ни слова.

Третий принц посмотрел на нее, затем спросил:

– Ты веришь мне?

Через некоторое время она тихонько кивнула.

Он снова заговорил:

– Ты сможешь освободиться от этого прошлого?

Чэн Юй снова замолчала, но в конце концов кивнула. Когда он уже собирался отпустить ее, она тихо спросила:

– У меня так много сожалений. Это потому, что я слишком слабая?

Какой наивный вопрос.

Лянь Сун остановился, не отпуская ее.

Но в этой наивности была своя прелесть.

Мужчина внимательно изучил выражение ее лица, подметил неприкрытое сомнение и робость в глазах. Ну что за неуклюжесть. Однако к ее глазам медленно возвращался блеск. И пускай она выглядела так неуклюже, это чуть-чуть улучшило его настроение.

Генерал снова обнял ее за плечи, позволив уткнуться лбом себе в грудь.

– В сожалениях нет ничего плохого, – тихо сказал он. – В жизни каждого они есть. На своем пути ты переживешь еще немало сожалений. Прими их, и сможешь повзрослеть. – Прежде чем княжна подняла голову, он закончил: – Потому что именно так растут смертные.

Смерть Цин Лин – это сожаление. «Прими их, потому что именно так растут смертные».

Как же ей справиться с горем? Девушка получила новый ответ, совершенно отличный от того, что говорили ей Цзи Минфэн и Мэн Чжэнь.

Чэн Юй не знала, о чем задумалась в этот безумно долгий миг. Она будто снова оказалась в роще перед гробницей Южной Жань.

В ту жестокую ночь все покинули гору, и лишь Чэн Юй осталась сидеть в тени стража. Яркая, но холодная луна да звери, печально кричавшие из леса, – вот и все ее спутники. Ей было холодно и больно. Но на этот раз, когда она крепко обняла себя и зарыдала, кто-то наконец пришел к ней.

Он протянул ей руку, обнял ее и согрел.

Он сказал ей, что во всем этом не только ее вина. Так бывает, в жизни есть сожаления, и она должна научиться их принимать, чтобы повзрослеть.

Обездвиженная бабочка наконец вырвалась из кокона.

Чэн Юй крепко обняла молодого мужчину перед собой. Из ее глаз выкатились две слезы. Она подумала: это будут последние слезы, которые она прольет за Цин Лин и за ту себя, которая не могла встретиться лицом к лицу с прошлым. Ей пора повзрослеть.

Крона огромного Дерева Перерождений раскинулась над ними, словно изумрудное облако. Легкий ветерок шевелил листья-души, и шелест их в ночной тиши, казалось, приветствовал грядущую новую жизнь. А необозримую высь над ними заполонили серебристые сияющие точки, что танцевали в ночи, словно множество светлячков, зажигая бесчисленные огни в необъятной тьме Загробного мира.

Глава 17

Поскольку все смертные после кончины должны попасть в Загробный мир, а пространство в оном ограничено, чтобы вместить непрерывно прибывающие души, время тут шло гораздо медленнее, чем в мирах смертных. В Загробном мире не сменялись день и ночь, только шли большие часы – один за другим. Двенадцать больших часов Загробного мира равнялись времени, за которое в мире наставника государства и остальных можно было выпить чашку чая.

Это означало, что, даже если третий принц и юная княжна проведут здесь десять-пятнадцать дней, они все равно смогут вернуться в угодья Извилистых потоков до первых петухов в мире смертных. Су Цзи вздохнул с облегчением. Ведь если они не вернутся вовремя, а кто-то поднимет шум, что княжна пропала на целую ночь, именно его бросят на растерзание императору.

Бедный невезучий наставник государства.

Большой час назад третий принц спустил маленькую княжну с Террасы Перерождений, и служительницы Загробного мира временно устроили их в одном из дворцов. Чэн Юй заснула, а генерал все это время играл в вэйци сам с собой во дворе.

Наставника государства не удивляла бодрость его высочества – в конце концов, тот был богом. Однако очень даже смертный княжич Цзи, пережив эту полную потрясений ночь, тоже не спешил отдыхать и одиноко стоял в крытом проходе вокруг дома, глядя на дворец, где спала княжна. От его фигуры веяло безысходностью.

Наблюдавший за ним всю ночь наставник государства понимал, почему Цзи Минфэн так подавлен. И впрямь от любви порой только вздыхать и остается. К счастью, сам Су Цзи еще в юности стал даосским монахом.

Когда явилась чиновница в сюаньи, назвавшаяся Пяо Лин, наставник государства как раз очнулся от дремоты.

Чиновница сообщила, что владыка Загробного мира приглашает третьего принца на встречу, и замерла в стороне. Лянь Сун продолжил играть в вэйци и, только закончив, встал. Заметив наставника государства, он небрежно сказал:

– Идем со мной.

В Загробном мире есть две реки: Забвения и Воспоминаний.

Река Забвения находилась в передней части Загробного мира – она заставляла души забывать. Река Воспоминаний же текла в глубине – она возвращала память. Говорят, что, разок глотнув воды из этой реки, душа может вспомнить прошлую жизнь, а испив целую чашу – даже несколько жизней. Проблема состояла в том, что души, прошедшие через Источник Непостижимого и Реку Забвения, становились как чистый лист бумаги и даже не думали о том, чтобы отправиться к Реке Воспоминаний. Поэтому за десятки тысяч лет, кроме владыки Загробного мира и служащих ему бессмертных дев, практически никто не ступал в это место.

Серебристое сияние, заполнявшее Загробный мир, освещало длинную реку.

Река Воспоминаний звалась рекой, однако не имела течения. Ее воды казались застывшими, будто замороженными. Но если сказать, что вода застывшая и мертвая, то почему тогда на ее поверхности пышно цвели кувшинки? В вышине сиял подобный звездному свет, всю реку покрывали пурпурные кувшинки. В изумрудных водах, словно в зеркале, отражались тени цветов. На стыке света и тени стояла шестиугольная беседка из черных кристаллов.

Чиновница в сюаньи остановилась у реки и жестом пригласила уважаемых гостей пройти к беседке. Однако от берега к той не вело никакой дорожки. Наставник государства хотел спросить, как переправиться через реку, когда увидел, что третий принц уже ступил на пурпурные кувшинки в реке и те не прогнулись, уверенно удержав его высочество. Су Цзи последовал за его высочеством, шагая по цветам и размышляя: до чего же одновременно необычайно и чудесно! Он снова осознал, насколько мир смертных отличается от мира богов и насколько смертные отличны от небожителей.

Едва подойдя к беседке, наставник государства услышал легкий кашель, прервавший его мысли. Раздался глуховатый голос:

– Пяо Лин сказала, что третий господин желает получить книгу перерождений владыки людей Абуто.

Услышав имя Абуто, наставник государства с удивлением посмотрел на Лянь Суна.

Третий принц шагнул в беседку.

– Последний раз я видел владыку Гучоу на большом собрании моего отца семь тысяч лет назад.

Его собеседник скупо улыбнулся:

– У третьего господина хорошая память.

Говоривший стоял за письменным столом. Похоже, до их прихода он занимался живописью. Стол также был сделан из черных кристаллов, но более прозрачных. На нем стоял горшок с орхидеей. Бледный мужчина в темных одеждах владыки Загробного мира и с полагающейся ему по статусу заколкой-гуань на голове небрежно бросил кисть в полоскательницу.

– На самом деле я проснулся более пятисот лет назад, но в последние несколько столетий третий господин не посещал большие собрания Небесного владыки, отчего у нас не было возможности встретиться.

Договорив, он снова закашлялся.

В Загробном мире только его повелитель мог подняться на Небеса для участия в придворном собрании. Наставник государства остолбенел. В мире смертных бога, управляющего Загробным миром, называли владыкой Янем, и в храмах его всегда изображали свирепым злыднем. Однако перед Су Цзи стоял бледноватый красивый мужчина несколько болезненного, но явно далекого от свирепости вида. Наставник государства был озадачен.

Лянь Сун спокойно сказал:

– Большие собрания устраиваются Небесным владыкой нарочно для Загробного мира и мира смертных. Я управляю четырьмя морями, и ни мир смертных, ни Загробный мир не имеют ко мне отношения. Спустя тысячу собраний я осознал, что в моем присутствии там нет надобности.

Владыка Загробного мира сотворил два черных кристальных сидения для гостей, жестом пригласил их сесть, затем сложил свои картины и на освободившейся поверхности стола создал чайный набор. Заваривая чай, он произнес:

– Во всех восьми пустошах только третий принц может позволить себе столетиями пропускать большие собрания.

Заварив чай, владыка Гучоу снова заговорил:

– Третий господин всегда был проницателен, наверное, вы уже догадались, зачем я вас сюда пригласил?

Опустив голову, Лянь Сун огладил белую кристальную чашку, которую только что передал ему повелитель Загробного мира:

– Владыка Гучоу хочет заключить со мной сделку?

Наставник государства понял, что, хотя третий принц, казалось бы, задавал вопрос, в его словах не прозвучало ни капли сомнения.

Повелитель Загробного мира снова закашлялся и кашлял довольно долго, прежде чем остановился. Он посерьезнел:

– Верно. Если искать бога, у которого самые обширные связи с демонами, то, как ни крути, можно остановиться только на третьем принце. Если вы сможете найти для меня одного демона, я обеими руками вручу вам книгу перерождений владыки людей Абуто.

Лянь Сун покрутил крышку чашки.

– Кого хочет найти владыка Гучоу?

Спустя время повелитель Загробного мира с каким-то явно едва сдерживаемым чувством произнес:

– Младшего сына владыки лазурных демонов.

– А, наследник рода Янь из Южной пустоши. – Третий принц бросил взгляд на Су Цзи. – Помню такого... Как там его зовут?

Наставник государства, конечно, не мог ответить на этот вопрос. Он даже не знал, что за зверь этот владыка лазурных демонов, так что лишь невинно посмотрел на генерала.

– Янь Чиу.

Повелитель Загробного мира ответил за него с таким непередаваемым выражением лица, что становилось очевидно: он не желал произносить это имя ближайшую вечность.

– Бог желает найти демона, да еще с таким необычным статусом. – Третий принц улыбнулся. – Владыка Гучоу не откроет мне причину, по которой он это делает?

Повелитель Загробного мира очень долго молчал.

– Его ищет моя старшая сестра.

Наставник государства показалось, что он услышал зубовный скрежет.

Лянь Сун наконец оставил крышку чашки в покое и отпил чаю.

– Я слышал, что, когда владычица Хуалоу странствовала по Южной пустоши, она случайно спасла одного юношу.

Се Гучоу слегка удивился.

– Оправдываете вашу славу. – Он помедлил. – Да, это и есть причина.

Повелитель нахмурился, снова закашлялся и, едва кашель отступил, продолжил:

– Моя сестра замкнута и надменна, об этом известно во всех четырех морях. Я сам не знаю, почему она спасла демона и даже взяла его в ученики. Пробудившись, я увидел письмо, которое она оставила мне, прежде чем заснуть, и тоже нашел это нелепым. Говорят, что у младшего сына Янь Но, кроме смазливого личика, нет иных достоинств.

Черный владыка сдвинул брови и с отчетливо написанным на лице нежеланием процедил:

– Я до сих пор нахожу эту ситуацию сущей нелепостью и не могу понять, почему сестра взяла такого идиота в ученики. Однако я должен сделать все возможное, иначе, когда она проснется, я не смогу перед ней объясниться.

Третий принц посмотрел на Су Цзи.

– Кажется, ты хочешь что-то сказать?

Это была не та ситуация, в которой наставник государства мог вставить хоть слово – он, по сути, вообще не понимал, о чем говорят Лянь Сун и Се Гучоу. Однако у Су Цзи действительно имелось свое мнение насчет причин, побудивших сестру повелителя Загробного мира взять в ученики идиота, чего решительно не понимал досточтимый владыка. Наставник государства поколебался, прежде чем обратиться к Се Гучоу:

– Поскольку владыка Загробного мира упомянул, что молодой господин Янь красив, возможно, именно его невероятная красота заставила вашу сестру сделать исключение и взять его в ученики. – Затем он несколько смущенно обратился к Лянь Суну: – Третий принц знает, что в мире смертных много таких случаев.

Повелитель Гучоу тут же хмыкнул, не соглашаясь:

– Если говорить о красоте, то первая красавица четырех морей и восьми пустошей – это Бай Цянь из Цинцю, а вторая – Хуалоу из Загробного мира. Как бы красив ни был Янь Чиу, он не может быть красивее самой Хуалоу. С чего бы ей выделять того, кто не красивее ее самой?

Его высочество также внес свою лепту:

– В списке красавиц восьми пустошей госпожа Хуалоу лишь немного уступает Бай Цянь из Цинцю, но я не считаю, что Бай Цянь самая красивая. Это дело вкуса.

После его слов на лице Се Гучоу появилось удовлетворенное выражение, и он перестал пытать наставника государства. Су Цзи, однако, мысленно покачал головой. «Досточтимый владыка Загробного мира, вы правда думаете, что третий принц таким образом похвалил вашу сестру? Вы слишком наивны».

Наставник государства на миг восхитился собственной проницательностью, а уже в следующий миг приуныл: приличному даосу проявлять проницательность в таких делах вообще не до́лжно... Особенно приличному. Су Цзи немного погрустил.

Вскоре Лянь Сун попрощался с владыкой Загробного мира.

На обратном пути наставник государства, будучи не в силах совладать с любопытством и страстной жаждой знаний, надоедал третьему принцу вопросами всю дорогу. В итоге он понял, что сестра и брат – Белая владычица Се Хуалоу и Черный владыка Се Гучоу – осуществляли управление Загробным миром особенным образом: с самого рождения эти двое никогда не появлялись в мире одновременно. Когда во главе Загробного мира стояла Белая владычица, Черный владыка спал, и наоборот. Поэтому Се Гучоу и сказал, что его сестра оставила ему письмо с наказом позаботиться о Сяо-Яне.

Также наставник государства понял, зачем третьему принцу вдруг понадобилась книга перерождений предка людей Абуто.

Оказывается, когда они прибыли в Загробный мир, Лянь Сун также расспросил княжну Хунъюй о записях в древних книгах Южной Жань, касающихся красного лотоса богини Цзу Ти. Однако по воспоминаниям княжны, в первоисточнике не описывалось, куда исчезло божественное тело Цзу Ти, превратившееся в красный лотос. Страница, которую они видели, в изначальной книге также была пустой. Таким образом, следы богини снова потерялись.

Но, к счастью, они оказались в Загробном мире, где хранятся книги перерождений смертных, поэтому Лянь Сун решил попутно попросить у владыки Загробного мира книгу Абуто.

Если Абуто все еще находится в кругу перерождений, то по книге можно узнать, в каком он теперь мире и кем является. Если найти его и дать выпить большую чашу воды из Реки Воспоминаний, можно узнать, куда делось то семя красного лотоса, и, возможно, найти следы богини Цзу Ти.

Наставник государства подозревал, что третий принц вообще позабыл о поисках красного лотоса, и был приятно удивлен, узнав, что тот уже так далеко продвинулся в этом направлении.

А когда Лянь Сун занимался действительно серьезными делами, наставник государства был только счастлив разделить его тяготы.

– Значит, вы взяли меня на встречу с владыкой Загробного мира, потому что я могу как-то помочь вам с обменом книги перерождений Абуто? – Су Цзи был решительно настроен помочь. – Если у вас есть какое-то поручение, только прикажите, я готов все выполнить.

Третий принц посмотрел на него с недоумением:

– Чем ты можешь помочь?

Наставник государства посмотрел еще более озадаченно, чем его высочество:

– Если я ничем не могу помочь, то зачем вы взяли меня с собой на обсуждение такого важного дела с владыкой Загробного мира?

– Просто так.

Су Цзи чуть не упал.

– Просто так? Просто... это как?

Лянь Сун странно посмотрел на наставника государства, как будто никак не мог взять в толк, почему тот не может понять что-то настолько очевидное:

– Думаешь, если ты останешься во дворе, тот княжич Цзи, который ставит свою гордость выше небес, пойдет и объяснится с А-Юй? Извинится перед ней?

Наставник государства, конечно, всегда был образцом надежности, иначе при дворе предыдущего императора ему не доверяли бы важные дела. Однако идущие путем самосовершенствования не задают вопросы о человеческом сердце^[124], из чего следует, что Су Цзи понятия не имел, что творится в этих самых сердцах. Он озадаченно заметил:

– Но княжна Хунъюй уже освободилась от своих забот, дело завершено.

– Из-за него эти заботы у А-Юй и появились, и, пока он с ней не объяснится, дело не будет завершено. Иначе зачем я велел тебе его сюда привести? Чтобы он посмотрел, как я сражаюсь?

Наставник государства все еще не понимал:

– Но на Террасе Перерождений вы уже спросили княжну, освободилась ли она. Хотя я не слышал ее ответа, когда мы уходили, мне показалось, что ей полегчало. Я не понимаю, зачем вам нужно, чтобы княжич Цзи снова встретился с княжной наедине. Разве это не усложнит ситуацию?

Видимо, опасаясь, что если он не ответит, то наставник государства продолжит донимать его бесконечными вопросами, третий принц взвесил все за и против и, сдержав раздражение, сказал:

– Цзи Минфэн прекрасно понимает, на ком лежит наибольшая вина за смерть Цин Лин. В тот день он обвинил А-Юй только из-за своих личных интересов. А-Юй доверяет мне, поэтому когда я сказал, что она не виновата, то приняла эту точку зрения. Но Цзи Минфэн, как главный виновник, должен сказать ей, кто на самом деле виноват, чтобы она могла освободиться полностью. То неуместное чувство вины глубоко в нее въелось, и выкорчевать его не так просто. А я привел ее сюда именно для того, чтобы она избавилась от этого груза окончательно.

Наконец Су Цзи все уразумел и преисполнился восхищением. Всю ночь он на всякий случай бдел, чтобы третий принц и Цзи Минфэн не передрались из-за Чэн Юй, и никак не ожидал, что расчеты его высочества окажутся таковы. Подобные опасения выставляли даоса низким человеком. Порядком смущенный своей ограниченностью, он искренне произнес:

– Ваше высочество так великодушны и проницательны, что я, презренный, не нахожу себе места от стыда.

Лянь Сун кивнул, принимая его похвалу. Дальше они шли молча и через половину времени, необходимого для заваривания чашки чая, вернулись во двор.

У круглого прохода во внутренний дворик, под деревом жуи, они и впрямь увидели княжича Цзи и Чэн Юй, стоящих рядом. Наставник государства уловил, что третий принц замер, и тоже остановился.

Заглянув во двор, Су Цзи увидел, что тот залит серебристым светом. В тени, отбрасываемой кроной дерева, Цзи Минфэн и княжна Хунъюй стояли друг напротив друга. Оба они были высокого роста, их одежды танцевали на ночном ветру. Издалека казалось, что это прекрасный цветок вырос рядом с нефритовым деревом.

Княжна стояла к ним спиной, похоже, не заметив их возвращения, а княжич Цзи так сосредоточенно смотрел на девушку, что, очевидно, тоже не увидел их, замерших у прохода.

Наставник государства прислушался, но не разобрал, о чем они говорят. Случайно повернув голову, он вздрогнул.

Лицо третьего принца было страшно.

От него веяло мрачным спокойствием темных вод и холодом льдов.

Су Цзи глупцом не был и, поразмыслив, понял, что к чему. Он серьезно сказал:

– Это вы сказали, что им необходимо полностью разрешить ситуацию и освободить княжну от забот. Вы нарочно создали для них возможность оказаться наедине, но теперь, увидев их вместе, злитесь. – Он развел руками. – Скажите, стоило оно того?

Лянь Сун бесстрастно спросил:

– Я злюсь?

Наставник государства кивнул.

Его высочество все так же ровно сказал:

– Возможно, потому, что когда делаешь что-то, это одно, а когда видишь итог – совсем другое?

Даос не осмелился ответить, но, проследив за выражением лица третьего принца, предложил:

– Так я пойду, заберу княжну? – Он прошел пару шагов, но не удержался и вернулся, чтобы посоветовать: – Или, может, все же лучше сосредоточиться на главном?

Бог воды мрачно промолчал, но против необходимости сосредоточиться на главном не возразил. Спустя долгое время он взмахнул рукавом:

– Пойду-ка я проветрюсь.

Наставник государства сдержался и не напомнил третьему принцу, что здесь и так ветрено, лишь покорно кивнул. Он понял, что только что зря восхищался. И стыдился тоже зря.

Чэн Юй, только что проснувшись, не нашла никого в покоях и вышла поискать братца Ляня снаружи. Она обошла двор, но не увидела его, зато встретила княжича Цзи. Девушка по наитию подумала, что нужно избежать встречи, но, стоило ей подойти к дереву жуи, как Цзи Минфэн заступил ей дорогу. Выглядел он неважно.

По мнению княжны, говорить им было не о чем, поэтому она неловко застыла, не заметив, что Лянь Сун вернулся во двор.

Она молчала, молчал и Цзи Минфэн. Наконец, когда это молчание начало ее напрягать, юноша заговорил:

– Я знаю, что ты освободилась от прошлого.

Это были его первые слова.

Чэн Юй замерла, а потом все ее тело в мгновение ока охватил холод. Прошло много времени, прежде чем она вновь обрела дар речи:

– Княжич считает, что я не заслуживаю освобождения от прошлого, и потому снова напоминает о нем?

В ее глазах поднялось множество чувств – будто слоями, каждый отделен от предыдущего. Сначала недоумение, затем боль.

– ...Да, я нарушила ваши планы, но разве я не оставила вам древние книги Южной Жань взамен? Почему вы так желаете увидеть, как я страдаю?

Княжич Цзи немедленно вскинул голову. Он смотрел на нее, в его лице не было ни кровинки.

– Я не хочу, чтобы ты страдала, – быстро сказал юноша.

Ее реакция оказалась для него полной неожиданностью. Перед тем как произнести эти слова, Цзи Минфэн много думал. Он предполагал, что княжна, возможно, возненавидит его или станет упрекать. Он не ожидал, что не встретит ни ненависти, ни упреков. Чэн Юй даже не выразила недовольство. Она просто неправильно его поняла. Но он предпочел бы, чтобы она сейчас кричала на него, била или ругала. Все это было бы менее болезненно, чем вот такое ее непонимание, которое разрывало ему сердце. Раньше княжич всегда думал, что держать ее на расстоянии – это правильно, но теперь со всей очевидностью осознал: ничто не причиняет ему больше страданий, чем ее непонимание.

Его голос звучал хрипло.

– Той ночью у гробницы я говорил неискренне. Это не ты виновата в смерти Цин Лин, – наконец юноша произнес то, что должен был сказать давно. – Настоящий преступник тот, кто перерезал веревку подвесного моста над прудом Изменения костей.

Чэн Юй вздрогнула и резко подняла голову.

– Это сделала служанка Мэн Чжэнь, – продолжил он. – Ее служанка прекрасно разбиралась в ядовитых испарениях и была хорошо знакома с горой Цзуйтань. Прибыв в Цаоси, мы приказали ей охранять гробницу. Как только древняя гробница открылась, она не закроется, пока те, кто вошел, не умрут внутри или не выйдут наружу. Цин Лин вошла в гробницу после тебя, и, увидев это, служанка сама перерезала веревку, чтобы запереть вас внутри.

Княжич Цзи выглядел очень бледным, в его глазах читалась горечь, когда он смотрел на ошеломленное лицо девушки.

– Генерал Лянь был прав, у Цин Лин не имелось сожалений. Ее долг – защищать тебя. Она была теневым стражем, и, пока ты жива, у нее не будет никаких сожалений.

Прошло немало времени, прежде чем до Чэн Юй дошел смысл сказанного. Она отступила на шаг и оперлась на ствол дерева жуи.

Верно. Она вспомнила. В ту ночь кто-то и правда перерезал веревку, удерживающую мост, и именно из-за этого Цин Лин пожертвовала собой, чтобы переправить ее на другой берег. Но после случившегося именно Цзи Минфэн первым сказал ей, что это она погубила Цин Лин. Охваченная сильной болью утраты, Чэн Юй приняла это объяснение, упустив из виду, что имелся еще один виновник – тот, кто перерезал веревку, что непосредственно привело к гибели Цин Лин. Она никогда не думала переложить вину за смерть Цин Лин на этого человека. Княжне казалось, поступив так, она будто попытается уклониться от ответственности, что было постыдно.

Теперь, конечно, она больше не кидалась в такие крайности. Девушка долго молчала.

– Тогда ты... – Она хотела спросить, почему, если княжич с самого начала знал правду и понимал, как все обстояло на самом деле, он... Но в какой-то момент ей показалось, что это уже не имеет значения. Ведь все уже в прошлом. Цин Лин благополучно переродилась, а сама Чэн Юй больше не страдала из-за этого. Хотя она все еще скучала по Цин Лин, в ее сердце поселилось спокойствие.

Цзи Минфэн, похоже, понял, о чем она думала, и сам начал объяснять:

– Той ночью я вышел из себя и болтал что ни попадя. Всему виной мои чувства. Я ведь...

Чэн Юй не сказала ни слова, просто молча слушала его объяснения. Но юноша вдруг оказался не в силах продолжить. Что он мог ей сказать?

Сказать, что все его действия, причинившие ей боль, происходили из его одержимости, его... любви к ней? Но это было бы всего лишь жалкое оправдание. Ведь истина заключалась в том, что Цзи Минфэн причинил ей боль. Из-за него княжне весь этот год снились кошмары. Если он не способен даже это принять, как он смел надеяться, что сможет обуздать своих внутренних демонов и перестать ее мучить? Поэтому он не стал продолжать.

Княжич Цзи долго молчал, а затем произнес:

– Ничего нельзя объяснять. Все это моя вина. – Ценой невероятных усилий он поднял на нее взгляд и задал вопрос, задать который хотел больше всего этой ночью: – Ты можешь простить меня? Можем ли мы начать все заново?

Конечно, Чэн Юй сильно удивилась. Казалось, его извинения и просьба о прощении удивили ее даже больше, чем рассказ о том, кто на самом деле был виновен в смерти Цин Лин. Княжич считывал каждое ее выражение лица, и каждое сомнение отдавалось в нем тупой болью.

Девушка прислонилась к стволу дерева жуи и наконец ответила:

– По правде говоря, тут не о чем говорить – прощать или не прощать. – Она опустила голову, словно размышляя. – Той ночью вы думали, что я уничтожила древние книги Южной Жань и разрушила планы княжеского дома. Я могу понять ваши упреки. Это не ваша вина, и я никогда не винила вас. Просто...

Чэн Юй подняла голову и слегка нахмурила брови:

– Зачем нам начинать все заново?

С недоумением она продолжила:

– Если вы заговорили про «новое начало», потому что чувствуете себя виноватым и хотите загладить вину, памятуя, как раньше я хотела дружить с вами, то не нужно. – Княжна все еще хмурилась. – Раньше я была наивна, но теперь поняла, что княжич Цзи не заводит... – Чэн Юй запнулась, подбирая слова. – Княжич Цзи не заводит друзей просто так. – Она улыбнулась. – А я бесполезная княжна. Вам ни к чему себя принуждать. Наша с вами судьбоносная связь порвалась в Личуане, и это, возможно, к лучшему.

Цзи Минфэн понял: она хотела сказать, что он не заводит бесполезных друзей. Внезапно каждый цунь вен его тела наполнился холодом. Он сжал пальцы так сильно, что они побелели. Лишь спустя время юноша смог заговорить:

– Кто сказал тебе, что я не завожу бесполезных друзей?

Она не ответила, но очень вежливо улыбнулась. Улыбкой знатной дочери императорской семьи. Улыбкой, означающей вежливый отказ и нежелание дальше обсуждать этот вопрос.

Княжич Цзи сдержал холод, охвативший его тело, и через некоторое время тихо сказал:

– Ты не бесполезная княжна.

Как сказал Лянь Сун на Террасе Перерождений, достать древние книги Южной Жань из гробницы – это не то, что может сделать обычный человек. Раньше он всегда считал ее наивной и невежественной – Цзи Минфэн мнил о себе слишком много. После той ночи, когда он думал, что книги уничтожены, он еще трижды вместе с теневыми стражами пытался проникнуть в гробницу.

Первые две попытки княжич Цзи сделал, когда Чэн Юй все еще была заперта в имении князя Личуаня. Он потерял тридцать превосходных воинов, но не смог миновать даже проход с огромными камнями. Затем она ушла, оставив пять книг, написанных ее рукой. Мэн Чжэнь, гордая и упрямая, даже после того, как они получили книги, тайно попыталась проникнуть в гробницу, горя желанием доказать, что она не хуже Чэн Юй. Когда Цзи Минфэн со стражей вытащил принцессу из магического строя каменного прохода, та, придя в себя в последние мгновения перед смертью, вынуждена была признать, что недооценила Чэн Юй. Она оказалась далеко не так умна и способна, как изнеженная княжна Срединной равнины. А затем Мэн Чжэнь умерла, с сожалением и обидой на душе.

На самом деле, они все недооценили Чэн Юй. Эта юная княжна из столицы обладала невероятным умом и смелостью. Третий принц использовал слово богоподобная. Действительно, только она смогла достать книги и выйти живой из гробницы, которая пожрала столько человеческих жизней. Только кто-то богоподобный был способен на это.

Но сейчас княжна Хунъюй, казалось, не придала значения его признанию. Когда-то Цзи Минфэн ошибочно назвал ее слабой и бесполезной, и она приняла те слова близко к сердцу. Сегодня он сказал правду, но она не восприняла ее всерьез.

Чэн Юй спокойно стояла перед ним. Некоторое время она молчала. Затем улыбнулась.

– Я не так уж хороша, княжич Цзи и раньше это знал. – Хотя она улыбалась, эта улыбка не коснулась глаз, он не видел в них ни капли тепла. Даже в лунную ночь их первой встречи девушка не смотрела на него так отстраненно. Той ночью, по крайней мере, он видел в ее глазах доверие. Сейчас в них не было ничего.

Юноша причинил ей боль, поэтому Чэн Юй больше никогда не станет ему доверять.

От этой улыбки у него болезненно сжалось сердце, но княжна все еще продолжала говорить, вежливо и сдержанно:

– Я поняла все, что вы сказали. Прошлое больше не беспокоит меня, и я надеюсь, что и вы не будете держать на меня зла. Давайте больше не будем говорить об этом. А я...

И она повернулась, собираясь уйти.

– Пусть ты не веришь, что я искренне хочу стать твоим другом, – Цзи Минфэн быстро сделал два шага, преградив ей путь, и серьезно посмотрел на нее, – но раньше ты всегда шла за мной. Теперь позволь мне идти за тобой.

Все ее предыдущее удивление не шло ни в какое сравнение с тем, что она испытала сейчас. Княжна на мгновение замерла, прежде чем смогла заговорить, и в ее глазах читалось недоумение:

– Зачем вам это? Мы даже для дружбы не очень-то подходим друг другу. Вы ведь ненадолго в столице, давайте просто...

Но княжич перебил ее, хотел взять за руку, но, поймав недоверчивый взгляд, замер. Он нахмурился и очень серьезно повторил, словно произнося клятву:

– Позволь теперь мне идти за тобой.

После того как они распрощались с Цзи Минфэном, Чэн Юй некоторое время стояла в оцепенении. Этот разговор оставил ее в полном недоумении, ведь она всегда думала, что княжич Цзи ее недолюбливает.

Это он раздражался из-за нее и велел не попадаться ему на глаза. Это он считал ее наивной и бесполезной и хотел, чтобы она поскорее покинула имение, чтобы не доставлять ему хлопот. Девушка действительно не могла понять его сегодняшнее поведение. Он вдруг сказал, что во всем виноват он, и захотел снова стать ее другом.

Чэн Юй не солгала Цзи Минфэну ни словом. Она никогда не испытывала к нему ненависти, потому что, ставя себя на его место, не видела в его действиях ничего плохого. Конечно, княжич мог предвзято относиться к ней и, конечно, мог не хотеть с ней дружить. Он говорил, что она его раздражает. Да, конечно, он имел полное право из-за нее раздражаться.

Ее печаль в то время не имела к нему никакого отношения. Чэн Юй сама напросилась. И, когда это до нее дошло, она обуздала свой нрав и поумерила пыл.

Цзи Минфэн поступал так, как ему вздумается. Теперь ему вздумалось начать все заново. Но она уже сделала свой выбор: они с Цзи Минфэном не очень подходили для дружбы.

Однако сегодня княжич Цзи говорил так убедительно, так стремился расположить ее к себе, что, если бы княжна твердо отказала, это выглядело бы мелочно. Чэн Юй вздохнула. На самом деле, они вполне могли стать пусть не близкими друзьями, но рядовыми знакомыми, о которых говорят «встретились, как ряски на воде»^[125] и которые разве что чуть кивали друг другу при встрече. На этом она успокоилась.

Подняв голову, девушка увидела наставника государства, который, неведомо когда вернувшись, теперь стоял рядом. Чэн Юй сразу же забыла о своих печалях и спросила у него, куда направился Лянь Сун. Наставник государства задумчиво разглядывал ее лицо, словно хотел что-то сказать, но промолчал. Наконец он протянул:

– Вы, кажется, не очень понимаете, что Цзи Минфэн чувствует к вам...

Чэн Юй с недоумением посмотрела на Су Цзи.

– Княжичу Цзи передо мной стыдно? Хотя мне его стыд без надобности, если он так говорит, то я верю ему. Что вы хотите сказать, досточтимый наставник?

Наставник государства мысленно посочувствовал Цзи Минфэну. Но вежливое обращение Чэн Юй напомнило ему, что он даос. А даосам воистину не следует вмешиваться в подобные любовные дела. Он кашлянул и сдержал рвущиеся с языка слова, вместо этого пробормотав:

– Ничего. – Он указал на выход из сада. – Генерал на улице... проветривается. – И предупредил: – Генерал не в лучшем настроении, будьте осторожны.

Чэн Юй быстро нашла Лянь Суна.

Дворец – даже целый дворцовый город владыки Загробного мира – находился за Террасой Перерождений.

За воротами города виднелись несколько островов, парящих в воздухе. Дворцовые здания располагались на этих островах, соединенных между собой крытыми мостами.

Следуя за переливчатыми звуками музыки, Чэн Юй очутилась перед островом, будто одетым в серебристо-белый наряд.

Остров словно окутывал снег, хотя при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что это отнюдь не так. На самом деле, это у деревьев на острове росли серебристые ветви и листья, а дорожки были выложены белым камнем, отчего казалось, что тут совсем недавно выпал сильный снег.

Идя на звуки музыки, Чэн Юй вошла в лес, и через несколько шагов перед ней открылось пространство.

В источнике, окруженном белолиственным лесом, несколько танцовщиц в красных одеждах порхали на поверхности воды. Когда танцовщицы из построения лепестков рассыпались в стороны, Чэн Юй заметила Лянь Суна, которого до этого скрывали их силуэты. Он сидел, откинувшись на длинной белой нефритовой скамье, держа в руке кувшин с вином.

Одна из танцовщиц, заигрывая, бросила в сторону третьего принца свой белый струящийся рукав^[126]. Легкая шелковая ткань скользнула по его левой руке, поддерживающей щеку, коснулась тыльной стороны ладони и огладила часть лица. Чэн Юй, успевшая многое повидать, вспомнила, что танцовщицы из дома Драгоценных камений тоже владели подобным искусством. Когда девушки так делали, их гибкие фигуры, чарующие лица и таившийся в струящихся рукавах аромат цветов порой завораживали даже ее.

Лянь Сун поднял голову, и танцовщица, покачивая бедрами, уже собиралась прильнуть к его груди, но в тот же миг выброшенный ею белый рукав внезапно рассыпался на тысячи осколков, превратившись в хлопья снега, медленно опадающие в воздухе. Третий принц откинулся назад и холодно посмотрел на нее.

Танцовщица, испуганная ледяным взглядом его высочества, замерла. Другая, более сообразительная дева, сделав разворот, ступила под падающие снежинки и легонько потянула за рукав первую:

– Вернись в строй, не порти танец и настроение третьему господину.

Красавицы снова выстроились в ряд, и снежинки к этому моменту уже исчезли.

После этого Чэн Юй заметила, что Лянь Сун неведомо когда уже ее обнаружил. Его взгляд пересек весь источник и остановился на ней. Она не могла понять, что скрывалось в его глазах, но, когда мужчина остановил взор на ее лице, ощутила его тяжесть.

Чэн Юй вспомнила слова наставника государства о том, что у братца Ляня плохое настроение, и теперь убедилась, что он действительно не в духе.

Когда княжна обошла источник и приблизилась к нему, генерал уже отвел взгляд и снова взялся за вино. Будь он зол или в плохом настроении, она никогда его не боялась, поэтому, небрежно обмахнув рукавом место рядом с ним на скамье, села и беззаботно заговорила:

– Наставник государства сказал, что ты, братец Лянь, вышел проветриться, как же ты оказался здесь? Пришлось же мне тебя поискать.

Он равнодушно посмотрел на нее:

– Зачем ты сюда пришла?

Над источником танцовщицы закончили свой танец, и одна особенно красивая дева поднесла новые фрукты и вино, которые держали служанки, тихо стоявшие в отдалении. Чэн Юй, выбирая фрукты с лакированного подноса, сказала:

– Чтобы забрать тебя обратно.

– И что мы будем делать?

Это был не тот вопрос, который она ожидала услышать от своего проницательного брата Ляня. Чэн Юй, выбрав гроздь винограда, с недоумением посмотрела на третьего принца:

– Отдохнем, а потом вернемся в мир смертных.

Мужчина продолжил пить, ничего не ответив. Княжне его поведение показалось странным, и она внимательно присмотрелась к его лицу, но кроме того, что оно невероятно красивое, ничего по нему не поняла. Она задумалась и спросила:

– Ты пока не хочешь отдыхать?

Лянь Сун не торопился ей отвечать. В этот момент танцовщица в красном, держащая лакированный поднос, мягко улыбнулась:

– Ваша забота о третьем господине очень трогательна, но почему вы решили, что третьему господину не отдыхается здесь?

Ее голос был слегка хрипловатым, но приятным, словно выдержанное фруктовое вино.

Чэн Юй узнала ту сообразительную танцовщицу, которая выручила девушку, что бросила рукав.

Красавица слегка прищурилась:

– Скажу вам честно, третий господин редко посещает Загробный мир, и мы с сестрами готовились усладить его взор своими лучшими танцами. Но если вы уведете господина сейчас, наше заветное желание останется неисполненным.

Хотя эти слова звучали несколько дерзко, из уст этой танцовщицы они не вызывали раздражения.

Чэн Юй, подперев щеку рукой, ждала продолжения, и дева слегка улыбнулась, отчего у нее на щеках появились милые ямочки:

– Сегодня наш владыка устроил этот пир с танцами для третьего господина. Хотя это скромный прием, но по правилам Загробного мира, если госпожа хочет увести третьего господина раньше времени, вам придется посостязаться с нами в мастерстве. Почему бы нам не сравнить наши навыки? Мы с сестрицами сумеем исполнить свои чаяния, показав третьему господину танец, а если госпожа превзойдет нас, это, несомненно, еще больше осчастливит третьего господина, и он, вероятно, охотнее последует за вами. Что думаете, госпожа?

Хотя виновником торжества был Лянь Сун, танцовщица в красном обратилась именно к княжне, видимо, понимая, что третий принц не будет возражать. Судя по его немногословности, он и впрямь не собирался уходить раньше времени.

Чэн Юй, очищая виноград, подумала, что танцовщица действительно находчива, но вот незадача: сама княжна совсем не умела танцевать, и в этом состязании ей точно не победить. Но поскольку она часто посещала весенние дома, то не считала поражение в таком деле чем-то зазорным. Столько девушек жаждет станцевать для братца Ляня – это же прекрасно! Она и сама бы с удовольствием посмотрела.

– Замечательное предложение, так и сделаем, – с воодушевлением сказала она танцовщице в красном, откладывая виноград.

Кувшин с вином вдруг выскользнул из рук третьего принца и упал на землю.

Зазвучала музыка, и девушки одна за другой начали исполнять свои танцы над источником, каждая по-своему очаровательно. Хотя Чэн Юй сама не умела танцевать, она видела много выступлений. Княжна наблюдала ритуальные танцы во время церемоний жертвоприношений на окраине города, проводимых императорской семьей, видела большие танцевальные представления на дворцовых пирах, любовалась варварскими плясками, исполняемыми ху в качестве дара императору, а также поскольку она часто посещала на досуге весенние дома, то хорошо знала и народные танцы.

Несмотря на такой богатый опыт, в этот вечер танцы дев Загробного мира по-настоящему поразили ее воображение. И впрямь: форма еще не изменилась, а ритм духа^[127] уже проявился. Кроме того, танцовщицы Загробного мира были невероятно гибкими.

Чэн Юй завороженно следила за происходящим, на особенно впечатляющих моментах даже восклицая:

– Посмотри на этот облачный шаг, она и правда будто плывет по облакам, так легко и изящно! А прыжок летящей ласточки, как она так прямо ноги вытянула! Ты видел, как она прогнулась назад, братец Лянь? Как она это делает? Как у нее так поясница гнется?..

Княжна ела виноград, наблюдала за танцами и казалась очень спокойной, будто уже имела в уме готовый бамбук – точно знала, что и как сделать. Лянь Сун нахмурился и задал ей вопрос:

– Ты наконец научилась танцевать и теперь готова с ними состязаться?

– Нет.

Великий генерал поднял и поставил кувшин с вином.

– Значит, ты просто хотела посмотреть на их танцы и поэтому согласилась на их предложение, да?

Она, не задумываясь, ответила:

– Да.

И тут же поняла, что проговорилась. Сердце ее испуганно трепыхнулось.

Третий принц посмотрел на нее и вдруг усмехнулся. Он некоторое время ее рассматривал, а затем сказал:

– Ты так легко согласилась на их предложение, потому что изначально не собиралась бороться за меня с ними, да?

Чэн Юй подумалось: это конец. У нее разболелась голова. Она очень долго думала, прежде чем наконец сказала:

– Это потому, что ты, кажется, не очень-то хочешь возвращаться...

Мужчина не позволил ей уйти от ответа и холодно сказал:

– Говори правду.

Княжна вздохнула.

– Я... – Она сложила руки башенкой и подперла подбородок. – Я... – Чэн Юй снова протянула «я», но под леденящим взглядом Лянь Суня сдалась. – Ну, всем свойственно стремление к прекрасному.

Она безнадежно махнула рукой и, как водится, из-за крохотной трещинки грохнула весь сосуд:

– Красивые девушки хотят потанцевать для тебя, конечно, им не стоит отказывать. Они станцуют и порадуются, я посмотрю и порадуюсь, видишь, все будут довольны и счастливы. А после того, как налюбуюсь на их танцы, я признаю поражение и уйду, ведь я не умею танцевать, а это ж не преступление. К тому же они правы: ты можешь отдохнуть и здесь, тебе не обязательно возвращаться. Так почему ты злишься?

Закончив, княжна обдумала свои слова еще раз и решила, что они прозвучали очень разумно.

У третьего принца на виске дернулась вена:

– Я не злюсь.

– Ладно, – пробормотала Чэн Юй, – ты не злишься. – Она съела виноградину и почистила одну генералу, пытаясь его задобрить. – Будешь виноградик?

– Не буду.

И он отстранил веером ее руку.

Чэн Юй не смутилась и съела виноградину сама. Княжна уже знала, как уговорить Лянь Суна, когда он злится, но сегодня она пережила столько печалей и радостей, что у нее у самой еще буря в душе не улеглась. Девушка боялась, что не справится и только усугубит ситуацию, поэтому решила временно оставить братца Ляня. Кто знает, может, он и сам успокоится.

Вот только это она намеревалась оставить третьего принца, а он отпускать ее не собирался. Лянь Сун поднял бровь и требовательно спросил:

– Ты оставляешь меня здесь одного отдыхать и не беспокоишься, как бы чего не случилось после?

Княжна действительно не беспокоилась и, не удержавшись, задала встречный вопрос:

– Эти танцовщицы – слабые девушки. Ты не боишься даже зверей мрака, что эти девы могут тебе сделать?

Музыка вдруг взлетела ввысь, и вместе с ней подскочила танцовщица на источнике. Ее красная юбка взметнулась. Чэн Юй тут же на нее отвлеклась, но, заметив, что Лянь Сун все так же смотрит на нее с каменным лицом, быстро вернула взгляд обратно.

Третий принц смотрел так недобро, будто с трудом сопротивлялся желанию ее стукнуть. Чэн Юй бессознательно отодвинулась к краю скамьи.

Проследив за ее движением, великий генерал потер виски и приказал танцующим на источнике девам:

– Остановитесь.

Музыка внезапно замолкла, и танцовщица так резко остановилась, что едва не упала в воду.

Чэн Юй с недоумением посмотрела на третьего принца.

Однако он будто даже не удосужился обратить на нее внимание и лишь спокойно обратился к танцовщицам:

– Состязайтесь в другом. – Его высочество взмахнул веером, и в воздухе появилось несколько книг. – От танцев у меня в глазах рябит. Проверим, у кого память лучше: у вас или у нее. Кто быстрее выучит целую сутру, тот и победит.

Чэн Юй остолбенела. На обложке одной из плавающих в воздухе книг значилось хорошо известное ей название: «Сутра лотоса»^[128]. Эту сутру она переписывала для великой вдовствующей императрицы. Вся сутра состояла из семидесяти восьми тысяч иероглифов – слов было невероятно много.

Она все запоминала с первого взгляда и в этом состязании с очень высокой вероятностью победила бы. Княжна еще не открыла ту длиннющую сутру, а все семьдесят восемь тысяч иероглифов уже встали у нее перед глазами.

Но... зачем братец Лянь настаивает на этом состязании?

Чэн Юй в замешательстве уставилась на третьего принца. Лянь Сун поманил ее пальцем. Она послушно наклонилась, и он самым мстительным образом начал ей... угрожать:

– Если ты даже на этот раз не победишь и осмелишься меня здесь бросить, то после этого пиршества я брошу тебя в Загробном мире. – И очень ласково уточнил: – Поняла?

Хотя шансы на победу были высоки, что, если среди танцовщиц найдется ярая приверженка буддизма, которая знает эту сутру наизусть? Чэн Юй вздрогнула.

– Ты... – Она облизала губы. – Ты серьезно?

Третий принц неспешно похлопал ее веером по плечу, затем наклонился к ее уху и усмехнулся:

– Угадай.

Наставник государства долго ждал в саду, но Чэн Юй так и не вернулась с ушедшим «проветриться» генералом. Обеспокоенный, он отправился на поиски. Су Цзи не так повезло, как Чэн Юй, и он потратил немало времени, чтобы найти этот парящий остров.

Миновав белолиственный лес, он наконец увидел третьего принца и княжну, сидящих на скамье и о чем-то разговаривающих. Однако внимание даоса привлекли не они, а несколько девушек в красных одеждах, сидящих в источнике перед ними.

Девушки – судя по одежде, танцовщицы – расположились на источнике, каждая с «Сутрой лотоса» в руках, и вслух старательно заучивали текст.

– Почему наш Поводырь^[129] все озарил великим светом, испущенным из пучка белых волосков^[130] между бровей?...^[131] – звучали голоса девушек.

Наставник государства оторопел. И когда только эти лысые ослы-буддисты успели? Уже и до Загробного мира добрались со своими сутрами.

Он долго не мог прийти в себя, а затем, когда ему наконец это удалось, вытащил из-за пазухи небольшую книжечку и бесшумно подкрался к одной из танцовщиц, сидящей с краю. Он похлопал ее по плечу:

– Девушка, не хотите ли ознакомиться с нашим даосским «Каноном Великого Благоденствия»?^[132]

Танцовщица безмолвно, одним взглядом выразила все, что думала о даосизме в целом и о наставнике государства в частности.

Чэн Юй все же доказала свою состоятельность, не дав третьему принцу шанса бросить ее в Загробном мире.

На самом деле она успела выучить только первые три тысячи иероглифов, как танцовщицы единогласно признали поражение. Никто не захотел соревноваться с ней до конца. Чэн Юй все поняла: девушки не хотели заучивать сутру и торопились поскорей проиграть, чтобы прекратить это мучение. И осознала также, что если Лянь Сун снова посетит Загробный мир, то больше не удостоится такого приема, когда десяток танцовщиц наперебой умоляли станцевать для него. Хорошо еще, если ему не поднесут ножей.

Когда Чэн Юй «отыграла обратно» третьего принца и увела его от источника, она все еще размышляла, зачем он настаивал на том, чтобы княжна за него боролась. Как это пришло ему в голову, а точнее, не стряслось ли у него чего с этой самой головой? Поэтому она не заметила, что Лянь Сун был пьян.

Позже она узнала, что владыка Загробного мира Се Гучоу любит вино и в его погребах хранится множество изысканных напитков. Некоторые вина были мягкими на вкус, но очень крепкими, и в тот вечер Лянь Сун выпил одно из лучших таких вин.

Сначала ни она, ни наставник государства не заметили, что третий принц пьян, ведь со стороны тот казался трезвее трезвого.

До тех пор, пока они не сошли с крытого моста.

После него они должны были пойти на восток, но Лянь Сун выбрал противоположное направление. Наставник государства в замешательстве спросил:

– Генерал, куда вы направляетесь?

Его высочество замер.

– ...Во дворец.

Су Цзи указал на восток, где виднелась рощица:

– Генерал, дворец в той стороне.

Чэн Юй действительно удивилась, как это Лянь Сун мог перепутать. Перед их дворцом росла небольшая роща, и ее невозможно было не заметить. Она подумала, что, возможно, он ушел глубоко в себя и не обратил внимания на дорогу.

Но когда они обогнули рощу, третий принц снова пошел не туда. Наставник государства спокойно напомнил:

– Генерал, нам нужно повернуть налево.

Теперь Чэн Юй начала что-то подозревать.

Насилу добравшись, они вошли во дворец, и на этот раз Лянь Сун надолго встал перед круглым проходом во внутренний двор. Су Цзи тоже покорно застыл с опущенной головой, и Чэн Юй, не выдержав, храбро спросила:

– Третий братец Лянь, ты что, забыл, в какой стороне твоя комната?

Лицо третьего принца снова напряглось. Наставник государства проявил не в пример ей большую сообразительность – он сразу же вышел вперед, показывая дорогу и одновременно делая вид, что ругает девушку:

– Как генерал может не помнить, в каком зале он живет? Княжна, горазды же вы на выдумки!

Лянь Сун сначала посмотрел на наставника, а затем одарил ледяным взглядом ее. Он промолчал, но воспользовался данной возможностью и последовал за Су Цзи в главный зал.

Чэн Юй окончательно убедилась: третий братец Лянь действительно был пьян.

Она тоже когда-то напивалась и знала: если заметно, что человек напился, значит, ему в этот момент плохо. Хотя генерал не проявлял никаких признаков опьянения, кто знает, может, он просто изо всех сил сдерживался?

Очень плохо, когда в такой ситуации рядом нет того, кто о тебе позаботится.

Чэн Юй поспешила за ним.

Она размышляла: пусть даже Лянь Сун держит лицо при наставнике государства, при ней ему не нужно притворяться. Если она твердо вознамерится остаться в зале и позаботиться о братце Ляне, тот ее не прогонит. Княжна замечательно все придумала и действительно хорошо понимала третьего принца, но, когда она уже почти добилась своего, на ее пути внезапно возник княжич Цзи и начал всеми силами ей мешать.

Цзи Минфэн яростно воспротивился ее намерению пойти в покои генерала и позаботиться о нем. По его мнению, Чэн Юй, незамужней девушке, не подобало оставаться глубокой ночью в одних покоях с мужчиной, пусть даже только для того, чтобы позаботиться о захмелевшем человеке.

Более того, Цзи Минфэн, как расчетливый княжич, не просто возразил, но и предложил жизнеспособное решение. Он заявил, что, помимо нее, о Лянь Суне могли позаботиться наставник государства и он сам, что было бы более уместно. Сколько бы Чэн Юй ни объясняла, что они с Лянь Суном названые брат и сестра и потому между ними не может быть никаких запретов, связанных с различиями между мужчиной и женщиной, княжич Цзи загораживал дверь и отказывался ее пускать.

Стоявший в стороне наставник государства наблюдал сначала, как все сильнее мрачнеет лицо третьего принца после появления Цзи Минфэна, а затем – как оно леденеет всякий раз, когда княжна говорила, что они с его высочеством всего лишь брат и сестра. Су Цзи уже не хватало на все это душевных сил. Он со всей очевидностью признал: такие поля битвы асуров с Индрой^[133] совершенно не то место, где он может что-то сделать. Ему оставалось лишь попытаться спасти свою жалкую жизнь в этой мясорубке, и он вымучил еще одно решение:

– Поскольку и княжна, и княжич Цзи одинаково хотят присмотреть за генералом, почему бы вам не пойти вместе? Тогда княжич не будет беспокоиться о репутации княжны, а княжна не будет волноваться, что мы, мужчины, плохо позаботимся о генерале. Выгодно со всех сторон...

– Утихните, – наконец не выдержал третий принц, потирая виски с выражением крайнего раздражения, – все вон.

И с грохотом захлопнул дверь.

Наставник государства посмотрел на Чэн Юй, а Чэн Юй – на наставника государства. Они некоторое время поиграли в гляделки, а затем девушка повернулась к княжичу Цзи, все еще стоящему у дверей зала, и пожаловалась:

– Это все из-за тебя, – с досадой сказала она. – Это тяжело, когда ты напиваешься, а о тебе некому позаботиться.

Княжич Цзи на этот раз смягчился и пошел на попятную:

– Да, это моя вина, – тихо сказал он, глядя на нее. – Но генерал на вид более чем трезв. Думаю, он сможет позаботиться о себе сам.

Княжна с тревогой ответила:

– Ты ничего не понимаешь. Третий братец Лянь, наверное, просто держится из последних сил.

Цзи Минфэн больше ничего не сказал, но снова нахмурился.

Наблюдавший за этой сценой наставник государства глубоко вздохнул.

Третий принц тем временем уже лег на кровать и теперь размышлял. В Загробном мире не было дня и ночи, и Лянь Сун мог вполне обойтись без отдыха.

Он действительно был пьян, но его ум оставался ясен. Генерал вспомнил Чан И, о которой не думал уже давно.

Почему он вспомнил о ней именно сейчас? Он нахмурился, глядя на полог кровати, и подумал, что, возможно, оттого, что все его понимание и восприятие любви происходило от нее.

Чан И смогла стать бессмертной во многом благодаря ему.

Лянь Сун впервые встретил Чан И после пира у владыки Цин Ло в Южной пустоши. Она появилась в его покоях глубокой ночью и не побоялась предложить себя, лишь бы получить белую ци. Второй раз он увидел ее совсем скоро, в Северной пустоши, где он подавлял беспорядки. Чан И спасла нескольких его воинов и попросила указать ей путь к бессмертию.

Все это она делала ради младшего брата, с которым жила вместе. Ее брата ранил двукрылый тигр из пещеры Семи глубин Южной пустоши, и для его лечения требовалось использовать белую ци в сочетании с травой сижун, растущей на берегу священного моря Беспорочности на Тридцать шестом небе, чтобы выплавить пилюли в печи восьми триграмм древнего владыки. Для полного исцеления эти пилюли нужно было принимать по одной в день в течение трехсот лет. Белая ци, трава сижун и печь Верховного владыки Тай Шана – все это принадлежало богам. Если бы Чан И стала бессмертной, эти сокровища всегда были бы у нее под рукой. Именно поэтому она осмелилась на подобные просьбы.

А почему Лянь Сун тогда помог ей стать бессмертной?

Он нахмурился, вспоминая. Ах да. Ему показалась забавной идея, что красный лотос, которого презирали все демоны Южной пустоши и который не мог цвести, сумеет стать бессмертным.

После этого третий принц потратил много сил, чтобы с помощью белой ци бессмертных избавить Чан И от темно-красной ци духов-оборотней, помог ей выдержать небесное испытание и, наконец, вознестись. Он также договорился с Верховным владыкой Дун Хуа, ведающим списками бессмертных, чтобы она получила должность повелительницы цветов, позволяющую ей управлять Нефритовым прудом. Однако, хотя Лянь Сун и много ей помогал, тогда, как и до этого, он никогда не обращал на нее особого внимания. Она была интересной, непохожей на многих богинь и демониц, которых он встречал, но все же не более того.

Бог воды действительно обратил на нее внимание только после того, как она влюбилась в Сан Цзи. На Небесах множество правил, и одно из них гласит: существа, которые не родились бессмертными, а стали ими путем совершенствования, должны отринуть семь желаний и усмирить шесть чувств, иначе их лишат ранга бессмертного и отправят в круг перерождений. Поэтому, даже влюбившись в Сан Цзи, она не могла признаться в этом, а лишь молча наблюдала за ним.

Лянь Сун знал о ее чувствах к его старшему брату с самого начала. Чан И тайно наблюдала за вторым принцем сотни лет, а третий, в свою очередь, наблюдал все это время за ними.

Все в мире непостоянно; непостоянство – это прилив и отлив, начало и конец. За сорок тысяч лет он ни разу не видел, чтобы что-то оставалось неизменным, что-то длилось вечно. Он думал, что все в мире пусто и бесплодно. Даже его сердце. Но крошечная цветочная демоница, ничего не смыслившая в буддизме или даосизме, пронесла свою глупую любовь, самую непостоянную из всех вещей, сквозь сотни лет и, казалось, была готова беречь ее до конца времен. Это не могло не удивить его.

Пускай мир считал третьего принца самым любвеобильным господином в мире, он на самом деле никогда не знал, что такое любовь.

Чан И иногда была робкой, а иногда удивительно смелой. Хоть она и знала, что тема любви для нее как для бессмертной была запретной, когда недавно вознесшиеся цветочные бессмертные тайком заговорили о сердечных делах, Чан И все же осмелилась высказаться:

– Когда любовь только зарождается, это может быть просто приязнь; когда любовь укореняется, появляется ревность; когда листья любви пышно распускаются, возникает жажда обладания; а когда лоза любви, покрытая листьями, опутывает все сердце, ее уже не вырвать...

Молодые бессмертные, жутко заинтересованные, поторопили ее:

– А что потом?

– А потом?.. Потом... уже поздно сожалеть, и ты уже не знаешь, что делать. На все пойдешь, только бы ему было хорошо.

Тогда Лянь Сун случайно услышал эти слова, но они не произвели на него особого впечатления, только показались интересным сравнением, вот он их и запомнил. Но сегодня эти слова снова всплыли в памяти, и казалось, что каждое из них было сказано нарочно для него.

«Когда любовь укореняется, появляется ревность; когда листья любви пышно распускаются, возникает жажда обладания».

Ревность.

Жажда обладания.

Его ревность к Цзи Минфэну.

Его желание обладать Чэн Юй.

Это и есть любовь.

Это любовь.

Не просто приязнь или восхищение; не просто поиск мимолетного удовольствия; не легкое увлечение, когда совершенно безразлично, есть она рядом или нет.

Это любовь. Рожденная в глубине его сердца. Любовь, которая часто злит его, но не оставляет его сердце пустым.

Осознав это, Лянь Сун на мгновение застыл, не в силах прийти в себя.

И в этот момент он услышал, как с легким стуком открылось окно. Кто-то запрыгнул внутрь.

Чэн Юй очень порадовало, что братец Лянь забыл сегодня закрыть окно.

Она собиралась дождаться, пока княжич Цзи и наставник государства вернутся в свои покои, а затем тихо пробраться к генералу, чтобы позаботиться о нем. Она слишком хорошо знала, каково это – быть пьяным, и очень беспокоилась. Но княжич Цзи, казалось, угадал ее мысли и стоял у ее двери, не давая ей выйти.

Девушка могла победить Цзи Минфэна в споре, но не смогла бы одолеть его в бою, поэтому сдалась и позвала служительницу Загробного мира, чтобы та принесла воду для купания, решив просто лечь спать. Однако, выйдя после купания, она обнаружила, что княжич Цзи исчез.

Княжна тут же воспользовалась этой возможностью, даже не успев переодеться, и, крадучись вдоль стены, добралась до окна третьего принца. Она толкнула окно и легко запрыгнула внутрь.

В комнате было темно. Чэн Юй осторожно позвала:

– Третий братец Лянь?

Ответа не последовало.

В Загробном мире не было солнца и луны, поэтому снаружи сиял только разлитый в пустоте подобный звездному свет, но он не проникал в покои, и внутри приходилось использовать светящиеся жемчужины. Чэн Юй торопилась и забыла взять жемчужину, поэтому могла лишь приоткрыть окно, чтобы слабый свет снаружи помог ей разглядеть, где находится кровать.

– Братец Лянь, ты спишь? – тихо спросила она, направляясь к нефритовой кровати. Ответа не последовало.

Чэн Юй знала, что Лянь Сун всегда начеку, но сейчас он не откликался, и это ее беспокоило. Она быстро подбежала к кровати, чтобы проверить, как он себя чувствует. Однако кровать находилась в глубине комнаты, и слабый свет не достигал этого места. Впотьмах девушка не могла понять, что с Лянь Суном.

Княжна задумалась на мгновение, затем скинула обувь и, забравшись на кровать, протянула руку, чтобы проверить, не вспотел ли генерал. Она коснулась его лба – испарина не выступила, но лоб был холодным. Это могло быть признаком воздействия нехорошей среды. Однако Ли Сян, ухаживая за пьяным Чжу Цзинем, рассказывала ей, что некоторых людей, выпивших слишком много, после того как хмель отступает, может начать знобить и в таких случаях нужно пить имбирный чай, чтобы согреться.

Чэн Юй не могла понять, было ли это воздействие холода или просто озноб после вина, поэтому приложила руку к его щеке. Она была такой же холодной, как и лоб. Ее пальцы естественным образом переместились к его шее. Когда девушка попыталась прощупать его пульс у воротника, ее запястье внезапно схватили.

Мир вокруг закружился, и когда Чэн Юй пришла в себя, то поняла, что Лянь Сун, оказывается, уже проснулся и, держа ее за правую руку, прижал княжну к кровати.

Даже когда они находились так близко друг к другу в этом темном углу кровати, Чэн Юй не могла разглядеть выражение его лица. Она лишь чувствовала прикосновение его прохладной руки на запястье, давление его внушительного тела и теплое дыхание, медленно приближающееся к ней.

От него пахло вином, но не сильно. Вместо этого аромат белого агарового дерева, исходящий от его рукавов, внезапно усилился, окутывая ее, отчего у нее немедленно закружилась голова. Хотя Чэн Юй не понимала, что происходит, она по наитию хотела что-то сказать, но Лянь Сун свободной рукой внезапно коснулся ее горла, и его прохладные пальцы так там и замерли.

Княжна не знала, от чрезмерного удивления или напряжения, но ей вдруг отказал голос.

Она ошеломленно смотрела на третьего принца, но в полумраке покоев ничего не могла рассмотреть.

Лянь Сун на самом деле не спал.

Хотя вокруг кровати и правда царила тьма, он отчетливо видел каждое ее движение с того момента, как девушка запрыгнула в покои. Он слышал ее тихие попытки привлечь его внимание, но не отвечал, лишь молча наблюдал за ней, стоящей у окна.

Чэн Юй, должно быть, вымылась и надела ночную рубашку из тонкого шелка с вышитыми бабочками, а ее длинные волосы, собранные днем в узел, теперь были распущены и ниспадали шелковой тканью, черные и блестящие. Генерал никогда не замечал, что у нее такие длинные волосы. Они лежали поверх ночной рубашки, застегивающейся на двенадцать тканевых пуговиц от воротника до подола. Ворот слегка распахнулся, обнажая изящные ключицы.

Длинные черные волосы, слегка нахмуренные брови, белая ночная рубашка, вышитые серебряными нитями бабочки, что, казалось, готовы были взлететь.

Мужчина смотрел на нее в темноте и не мог отвести взгляд.

Он знал, что сейчас неподходящее время для встречи с ней. Ни за миг до того, как он осознал свои чувства к ней, ни сейчас он не должен был ее видеть. Ему требовалось многое обдумать, и он еще этого не сделал. И если она останется в этой темной комнате еще хоть на мгновение, он вообще лишится способности мыслить.

Лянь Сун знал, зачем она пришла. Он думал, что, если притворится спящим, княжна уйдет. Но когда он увидел, как она торопливо подошла к его кровати, без колебаний сняла обувь и забралась к нему, то на мгновение потерял связь с действительностью.

Когда девушка босиком взобралась на его кровать, светлая ткань ее ночной рубашки слегка приподнялась, обнажив еще более белую голень. Эта белизна, такая ослепительная и совершенная, резанула ему глаза, причиняя боль. Он никогда не обращал такого внимания на тело женщины, еще и с подобными мыслями. Лянь Сун понял, что действительно пьян. Не в силах больше смотреть на нее, он закрыл глаза.

Но из-за этого обострились ощущения.

Он почувствовал, как она приблизилась.

Все ее тело будто окружал водяной пар, и, когда Чэн Юй наклонилась к нему, этот теплый туман окутал и его. Прозрачный и мягкий воздух, казалось, вот-вот прольется благодатным дождем. И когда это произойдет, это будет чистый, тонкий дождь, который оросит все в этом мире, неся с собой умиротворение, очищение и нежность. Как будто подтверждая его мысли, она коснулась пальцами его лба.

Третий принц резко открыл глаза. Но она, не замечая этого, переместила пальцы к его щеке.

Будто боясь разбудить его, княжна касалась легко-легко, словно перышком. Бесчувственно, но в то же время нежно.

Он прекрасно понимал, что Чэн Юй всякий раз касается его с чистыми намерениями: она беспокоилась о нем, потому что он много выпил. Но сейчас эта непорочность стала для него искушением, которому он не мог противостоять. В чувственном отношении она была чиста, как белый лист, но при этом от природы обладала способностью сводить его с ума. Раньше Лянь Суна всегда раздражала эта противоречивость в ней, но теперь он оказался попросту не в силах противиться ее обаянию и притяжению.

Каким-то хищным бессознательным движением он прижал ее к постели.

Нельзя дать ей заговорить. Он знал ее слишком хорошо. Если Чэн Юй откроет рот, то непременно скажет то, что ему не понравится. Поэтому он переместил пальцы к ее горлу и едва ощутимо коснулся.

В темноте генерал увидел, как в ее глазах в форме абрикосовых косточек появилось удивление. В такие моменты она всегда плохо соображала. Княжна, конечно, подумала, что не может говорить из-за себя самой, и в ее глазах промелькнуло замешательство. Удивление, растерянность. Это обнажало ее уязвимость.

Раньше они тоже оказывались так близко друг к другу, но тогда она либо проявляла ребяческую наивность, либо неуместно болтала, что всегда мгновенно выводило его из себя. Лянь Сун предпочел бы, чтобы в такие моменты она казалась более уязвимой.

Ее черные волосы, словно тушь, растеклись по его постели. Ночная рубашка с вышитыми бабочками облегала ее тело – тело, которое могло принадлежать только изящной молодой женщине, стройное, но при этом соблазнительно округлое. Он отпустил ее запястье, и княжна не шевельнулась. Его левая рука на мгновение задержалась в ее рукаве, а затем медленно коснулась предплечья. Чэн Юй напряглась. Ночная рубашка обтягивала ее фигуру, подчеркивая изгибы, но рукава были широкими, и его пальцы беспрепятственно скользнули по ее предплечью, слегка согнутому локтю, затем по плечу и, наконец, дошли до лопаток. Тело только что искупавшейся девушки было мягким и теплым, как шелк, и еще источало легкий запах влаги.

Его свободная рука погрузилась в ее черные волосы. Пряди обвили его бледные пальцы с четко очерченными костяшками, рождая чувство необъяснимой близости и нежности. Молодой мужчина намеренно не обращал внимания на ее внезапно затуманившиеся глаза, видя лишь алую точку меж ее бровей, которая сейчас казалась особенно яркой и соблазнительной.

Он наклонился и коснулся губами ее лба. Чэн Юй вздрогнула. Словно струна циня, издала один-единственный звук – дрожь, полную хрупкой волнующей красоты.

Ее трепет манил его продолжать, смелее касаться этого прекрасного лица, заходить в дерзких ласках все дальше. Лянь Сун нежно поцеловал ее брови, затем перешел к глазам, к переносице. Его ладонь плотно прижималась к ее маленьким изящным лопаткам, поглаживая и сжимая. Изначально он хотел ее успокоить, но чем дальше, тем больше в его движениях проступала тень необузданной порочной страсти.

Третий принц с трудом сдерживался, становясь все более напористым – в поцелуях, в прикосновениях. Но когда его губы попытались приблизиться к ее губам, он почувствовал, как девушку всю трясет, а ее плечи и все тело постепенно деревенеют под ним. Он остановился, тяжело дыша. И услышал ее дыхание – тихое, едва уловимое. Лянь Сун приблизился к ее уху и хрипло попытался успокоить:

– Не бойся.

Но это не помогло, она задрожала еще сильнее.

Он немного отодвинулся от нее. И в этот момент наконец снова увидел ее глаза. В этих глазах, затуманенных влагой, не было ни удивления, ни растерянности – один всепоглощающий страх.

Его будто окатило ледяной водой. Третий принц застыл, а через мгновение очнулся и осознал, что делает. Когда он снял печать с ее голоса, то услышал, как она, словно маленький перепуганный зверек, робко и отчаянно пыталась до него достучаться:

– Братец Лянь, ты, наверное, перепутал? Это я, А-Юй.

Она сама придумала для него оправдание.

Лянь Сун отпустил ее. Прежде чем в нем поднялось привычное раздражение, его сердце выстудило ощущением полной опустошенности. Его срыв, его ласка, его несдержанность – ей это все несло лишь боль, лишь страх. Она никогда ничего не понимала, совершенно ничего.

Прошло много времени, прежде чем он смог бесстрастно сказать:

– А-Юй.

Перепуганная, она все еще лежала на кровати, пытаясь отдышаться, и, только услышав, как он позвал ее по имени, наконец облегченно вздохнула.

– Да, это я, А-Юй, – сказала княжна с остатками пережитого страха в голосе, а затем, помолчав, поспешно добавила: – Я знаю, что братец Лянь просто перепутал. Я не сержусь на тебя.

Как же его в этот момент взбесила ее извечная уверенность в собственной правоте! Однако слова «Я не перепутал» застряли у него в горле.

Что произойдет, если он скажет это? Как она это воспримет? И что будет делать он сам? Третий принц всегда считал себя умным, но сейчас не мог найти решения этой задачи. Поэтому после долгого молчания он лишь бесцветно произнес:

– Цзи Минфэн был прав. Впредь не заходи поздно ночью в покои к мужчине, это опасно.

Чэн Юй уже полностью успокоилась, села рядом с ним и, нахмурившись, попыталась объяснить:

– Я никогда и не заходила ночью в покои к другим мужчинам, и я бы никогда этого не сделала. Я просто хотела позаботиться о братце Ляне, поэтому...

Глядя на переливающийся серебряный свет за окном, он прервал ее:

– Я тоже опасен, понимаешь?

Княжна нахмурилась еще сильнее.

– Не понимаю, – сказала она, глядя на него с безграничным доверием в глазах. – Третий братец Лянь никогда не причинит мне вреда. Ты тот человек, который точно никогда не сделает мне больно.

Он наконец повернулся к ней:

– Я только что...

Она уверенно его перебила:

– Это потому, что ты перепутал. Ты не знал, что это я.

В жизни третьего принца редко случались моменты противоречий, но Чэн Юй всегда вызывала в нем внутреннюю борьбу. Например, только что он не знал, отпустить ее или нет. Или сейчас – он не понимал, радоваться ли ее доверию или раздражаться из-за того, что она так ему доверяет. Он мог лишь холодно приказать ей:

– Впредь даже в мою комнату не входи.

Девушка сразу же выпрямилась и спросила:

– Почему?

Лянь Сун знал, что она обязательно спросит – в этом была она вся. Но этот словесный поток легко оборвать, не нужно даже объяснять причины. Он всегда знал, как с ней справляться.

– Никаких «почему». Нельзя, и все.

Она удрученно опустила голову и, как и ожидалось, отступила:

– Хорошо, раз нельзя, значит, нельзя. Но...

Мужчина не дал ей закончить, решительно выпроваживая:

– Можешь идти.

Княжна немного замешкалась, прежде чем встать с кровати, затем надела туфли и подошла к окну. После обернулась и обеспокоенно спросила:

– Братец Лянь, с тобой все в порядке? Тебе правда не нужно выпить чашку имбирного чая?

– Не нужно, – отрезал он, не глядя на нее.

Только когда принц услышал, как она выпрыгнула из окна, то снова вернулся к нему взглядом. С уходом Чэн Юй мерцающее сияние за окном будто потускнело. Казалось, это уставшие светлячки едва светят во тьме.

На комнату опустилась тишина.

Все произошедшее напоминало сон. Красивый сон о любви.

И только после того, как девушка ушла, к Лянь Суну вернулась способность мыслить.

Он не знал, что такое любовь. Не знал, откуда она берется и почему она возникла у него к Чэн Юй. Он мог лишь сделать выводы, что если это и есть любовь, то она была ошибкой с самого начала.

Проблема состояла не в Чэн Юй, не в том, что она видела в нем только старшего брата, не в ее чистоте и наивности. Вина лежала на нем. С того момента, как в генерале зародились чувства к ней, все пошло не так. Он был богом, а она – смертной. Их любовь не принесла бы ничего хорошего ни ей, ни ему. Третий принц должен был понять это еще до того, как она влезла в его окно. Но он упустил это из виду.

А теперь вдруг вспомнил, что это и было самым важным.

Внезапно он вспомнил ее шутливый вопрос, который Чэн Юй когда-то задала ему: «Неужели, если бы сегодня императрица-бабушка снова даровала брак, ты, третий братец, изменил бы мнение и женился на мне?»

Тогда Лянь Сун застыл, потому что никогда не задумывался о женитьбе. Как бог он еще не достиг возраста, когда нужно было бы рассматривать такой вопрос.

Но сейчас, когда он впервые серьезно задумался о слове «жениться», испытал лишь смятение и разочарование.

Даже если он полюбил Чэн Юй, лучше ему здесь и остановиться.

Потому что третий принц не мог жениться на смертной.

Потому что он никогда не смог бы жениться на смертной.

Он всегда злился из-за ее наивности и несообразительности, и порой его накрывало настолько, что он даже хотел спросить: а не Чжу Цзинь ли вырастил ее такой дурашкой? Но теперь Лянь Сун не мог не признать: очень хорошо, что Чжу Цзинь воспитал Чэн Юй именно такой. Она никогда не испытывала к нему чувств? Замечательно.

И для него, и для нее это было благом.

Записки у изголовья
Сон о возвращении в Хаос

«Сон о возвращении в Хаос» – это продолжение истории Бай Фэнзю и Дун Хуа из «Записок у изголовья», которое происходит через некоторое время после окончания истории «Шаг рождает лотос». Данные главы содержат спойлеры к истории Чэн Юй и Лянь Суна, поэтому решение о том, читать их сейчас или после всех книг «Шаг рождает лотос», – на усмотрение читателей. (Прим. ред.)

Глава 1

Говорят, в начале времен мир представлял из себя сплошной Хаос и напоминал куриное яйцо. В том яйце зародился древний бог, первопредок всех богов. Имя ему было Паньгу. Открыв глаза, он не вынес мрака вокруг, схватил огромный топор и разрубил им тьму перед собой. Так небо и земля мира восьми пустошей отделились друг от друга.

Однако раскол мира – трудоемкое дело, потому вскоре Паньгу умер от истощения. Его духовные силы вернулись к небу и земле, породив первых богов.

Бог-Отец и Богиня-Мать, самые могущественные из них, имели сознание и, воплотившись, естественным образом унаследовали дело Паньгу. Следуя пути Неба, они сдвинули четыре моря, установили шесть направлений и сотворили восемь пустошей, упорядочив первозданный хаос. Таким образом после отделения неба от земли постепенно образовались солнце, луна и звезды, начали сменяться четыре времени года, сформировались горы, реки и моря, выросли травы и обратились густым лесом деревья.

Так возникли четыре моря и восемь пустошей – мир богов. Позже из собственных духовных сил неба и земли появились пять кланов: боги, демоны, темные, духи-оборотни и люди. Все вместе они расселились по миру. Мужчины начали соединяться с женщинами, давая жизнь новым поколениям.

Первые сто пятьдесят тысяч лет пять кланов жили в добром согласии, но население каждого из них росло и становилось все более очевидно: собственной земли каждому не хватает. Клан пошел на клан – и так началась долгая череда кровавых войн. Однако хотя происходящее и получило название Войны пяти кланов, на самом деле в ней сражались только боги, демоны и темные. Духи-оборотни и люди были слишком слабы и могли выжить, лишь подчинившись сильнейшим. В этой долгой, затяжной войне, которая то разгоралась, то затихала и которой, казалось, не будет конца, ни у духов-оборотней, ни у людей не было права голоса. Особенно страдали люди – они первыми становились жертвами, пожранными пламенем войны.

Хотя Бога-Отца, жизнь которого уже клонилась к закату, беспокоили межклановые войны, он был не в силах их остановить. После долгих раздумий он основал школу Стоячих вод в долине Вечного расцвета^[134], что к востоку от Куньлуня.

Туда Бог-Отец пригласил самых одаренных представителей молодого поколения из каждого клана. Он надеялся, что знатные дети пяти народов, учась под одной крышей, лучше узнают друг друга и в будущем смогут положить конец распрям.

Вместе с тем, повинуясь воле Неба и судьбы, Бог-Отец разбросал в хаосе за пределами четырех морей и восьми пустошей семена цветов Падма, что выросли после смерти Паньгу, питаясь кровью и плотью древнего бога. Цветами Падма звались алые лотосы. Их лепестки впитали силу созидания Паньгу, и каждый превратился в отдельный мир, раздробив хаос на бесчисленные мелкие мирки. Так родились три тысячи великих тысячных миров смертных.

Но каждый из этого множества миров, появившихся из алых лотосов, изначально нес в себе скверну.

Последующие десятки тысяч лет Бог-Отец одновременно занимался тем, что подавлял скверну миров смертных и наставлял юные умы в уединении школы Стоячих вод. Он чаял воспитать дух товарищества и взаимопомощи в учениках, чтобы те, вернувшись к своим кланам и заняв там важные должности, относились к другим народам дружелюбно и уважительно.

Разумеется, Бог-Отец, проживший сотни тысячелетий, не был столь наивен. Он ясно осознавал, что вероятность исполнения этого замысла невелика, и потому довольствовался малым. Будет уже хорошо, решил он, если удастся взрастить хотя бы несколько достойных учеников, способных унаследовать его дело и спасти слабейший из родов – человеческий – от полного истребления.

К несчастью, при жизни Бога-Отца ни одно из его ожиданий не сбылось. Хуже того, в последнее из отведенных ему столетий он был вынужден наблюдать, как Мо Юань, один из самых любимых его учеников, его родной сын, без колебаний вступил на путь, который сам старый бог считал недопустимым, – путь прекращения войны войной. И даже когда его отец развоплотился, Мо Юань ни разу не обернулся на этом пути.

Хотя Бог-Отец не одобрял то, что Мо Юань запятнал руки кровью, отвечая ударом на удар, всего за семьсот лет на полях сражений Мо Юань, возглавивший богов, сокрушил и темных, и духов-оборотней, положив конец многовековым междоусобицам. Так завершилась эта затянувшаяся кровопролитная война.

С тех пор темные и духи-оборотни подчинились богам. Слабый человеческий род также полностью перешел под покровительство небожителей. Демонов, отступивших сразу после того, как Мо Юань стал ключевой фигурой в Войне пяти кланов, не вынудили платить дань, как и не заставили признать себя подданными богов. Однако отныне согласно договору, заключенному между двумя сторонами на горном хребте Чжанвэй^[135], демоны были ограничены Южной пустошью и обязались не выступать против других народов.

После сотни тысячелетий беспорядков, казалось, наконец воцарятся долгожданные мир и покой.

Однако в тот момент, когда над Девятью небесами высший бог Мо Юань намеревался вновь распределить ранги небожителей, завершить тем самым старую эпоху и открыть новую, установив новые же порядки, Шао Вань, богиня-предок клана демонов, которая всегда сочувствовала людям, воспользовалась тем, что боги заняты церемонией возведения в ранг, и сожгла истинным огнем нирваны феникса врата Жому, отделявшие мир богов от мириад миров смертных, отправив туда людей. Сама же она, исчерпав все силы, развоплотилась и исчезла без следа.

В те времена тысячи миров смертных хоть и были полностью избавлены от скверны, в них, как и раньше, повсюду бушевали иссушающие ветра и пылало кармическое пламя, что делало их непригодными для жизни. Однако Шао Вань подготовилась – перед нирваной она обратилась за помощью к богине света Цзу Ти, жившей в уединении на горе Гуяо^[136].

Цзу Ти, выполняя просьбу Шао Вань, сразу после ее развоплощения поспешила в мир смертных и принесла себя в жертву Хаосу, породив все сущее и дав людям возможность обосноваться на новом месте. Благодаря ей человечество окончательно отделилось от мира богов и бессмертных, избежав печальной участи – веками во всем зависеть от сильных кланов, что в конце концов неминуемо привело бы к его гибели.

Развоплощение Шао Вань, разрушение врат Жому, переселение людей и жертва Цзу Ти потрясли небо и землю, вызвав смятение среди четырех кланов.

Некоторые проницательные и многомудрые старейшины духов-оборотней тайком переговаривались, что, учитывая железную хватку и безжалостность досточтимого Мо Юаня, он непременно воспользуется тем, что демоны лишились главы в лице Шао Вань, соберет армию и попросту раздавит демонов, завершив великое дело по объединению мира. Большая церемония возведения в ранг небожителей, скорее всего, будет отложена на неопределенный срок.

Однако вопреки предположениям многомудрых старейшин, боги отнюдь не начали готовиться к войне. Шесть дней спустя церемония возведения в ранг небожителей состоялась над Девятью небесами – точно в срок.

В день великой церемонии высший бог Мо Юань восседал на троне, облаченный в белое, ликом подобный нефриту. Прекрасный бог, сменивший доспехи на простые одежды, будто вновь превратился в того утонченного благородного господина, подобного орхидее в уединенной горной долине^[137], каким он был когда-то в школе Стоячих вод.

Но все же он изменился.

Семьсот лет жестоких сражений запятнали лепестки орхидеи кровью.

От Мо Юаня, некогда чистого и нетронутого мирской суетой, ныне веяло жестокостью и беспощадностью. В глубине его глаз таилась сдерживаемая властная сила – сила Верховного бога.

Церемония длилась семь дней. Впервые со времен Паньгу, отделившего небо от земли, в мире, пребывавшем в беспорядке почти пятьсот тысяч лет, у каждого места появился свой бог, а у каждого бога – свое место. Впервые был установлен единый свод законов, определяющий правила, обязательные для всех пяти кланов. Все это знаменовало завершение эпохи первозданного хаоса, эпохи смуты и войн.

Присутствовавшие на церемонии главы небожителей, темных и духов-оборотней все до единого склонились перед этим облаченным в простые одежды молодым высшим богом, от которого, однако, шла чудовищная подавляющая сила. Видевшие Мо Юаня искренне верили, что под его правлением времена безысходности и, казалось бы, непрекращающихся войн однажды все же закончатся и наступит столь желанный мир.

Но никто во всех восьми пустошах не ожидал, что спустя три месяца после церемонии возведения в ранг, когда дела четырех кланов только пошли на лад, этот всесильный Верховный бог, которому верили и на которого полагались, исчезнет.

Боги перевернули небо и землю, но за три года не нашли и следа своего повелителя. В конце концов, всем пришлось смириться: их Верховный бог пропал, бросив свое великое дело на полпути. Вот только никто не знал почему.

Один мелкий божок, любивший почитать легкомысленных книженций на досуге и обладавший чрезвычайно богатым воображением, как-то шепнул товарищу, разумеется, когда они остались одни:

– А не из-за богини ли Шао Вань исчез досточтимый? Сам посуди: она развоплотилась – и вскоре пропал наш повелитель... Поговаривают, когда они учились в школе Стоячих вод, они были своего рода друзьями...

Товарищ не только ему не поверил, но и сразу же возразил, приведя ясные доказательства:

– Какими-такими друзьями? Из тех, что друг друга скорее поубивают, да? Весь мир знает, что богиня Шао Вань и наш повелитель были непримиримыми врагами! Да я скорее бы поверил, что ему попросту надоело править и он сбежал! Взять хотя бы Верховного владыку Дун Хуа с Лазурного моря пробудившейся жизни: он ведь плечом к плечу прошел с нашим повелителем всю войну, и как он сражался! Я тогда еще думал: если боги таки объединят мир, кто его возглавит: досточтимый наш повелитель или Верховный владыка Дун Хуа? Кто бы мог подумать, что однажды последний заявит, что устал от войны и жаждет уединиться на родном Лазурном море?..

После слов товарища обладатель богатого воображения тоже вспомнил Верховного владыку Дун Хуа и тут же осознал, что тот очень даже прав. Любитель сомнительных книжиц с тяжелым сердцем кивнул:

– Восемь мудрейших долины Вечного расцвета сплошь чудаки. Наш повелитель – один из этих восьми, кто знает, что взбрело ему в голову...

Высший бог Чжэ Янь, хозяин леса Десяти ли персиковых цветков, некогда учился и служил вместе с Мо Юанем, Дун Хуа и Шао Вань и по праву звался богом сплетен. Пройдя невидимым мимо парочки божков, он тайком подслушал их разговор. Не удержавшись, Чжэ Янь посмотрел в сторону далеких гор Чжанвэй и печально вздохнул. Ему было жаль Мо Юаня и Шао Вань. Этих двоих тысячелетиями связывали весьма сложные отношения, о которых, однако, не знал никто в мире. В итоге о них только и могли сказать четыре слова: «Они были непримиримыми врагами». И все, и больше ничего. Жаль, очень жаль.

Глава 2

Лазурное море пробудившейся жизни являло собой священное место с самой насыщенной духовной силой во всех четырех морях и восьми пустошах. Располагалось оно на краю неба, а его хозяином был Верховный владыка Дун Хуа.

Высший бог Чжэ Янь сидел под деревом колокольчиков Будды, что росло у Каменного дворца Лазурного моря, и смотрел на сребровласого молодого мужчину напротив, держащего белый камешек для игры в вэйци. Они не виделись с Дун Хуа три года, и на языке у Чжэ Яня крутилось множество вопросов, да только он не знал, какой задать первым.

С началом новой эпохи Дун Хуа был возведен в новый ранг – Мудрейший Нефритового дворца, спаситель мира, Верховный владыка востока Дун Хуа из Пурпурного двора. Для него же воздвигли дворец на Тринадцатом небе. Верховный владыка был высшим повелителем всех восьми пустошей. Его духовное звание подразумевало, что он стоит над небожителями всего мира, и это была крайне важная, самая что ни на есть настоящая, а не только по названию должность. Все знали, что Дун Хуа действительно отправился в Рассветный дворец на Тринадцатом небе и прожил там три месяца, занимаясь делами управления. Однако уже на следующий день после исчезновения Мо Юаня Верховный владыка покинул Тринадцатое небо и вернулся на Лазурное море, с тех пор полностью отрешившись от мирских дел.

Не то чтобы уход Верховного владыки, по времени почти совпавший с исчезновением высшего бога Мо Юаня, не вызвал у небожителей подозрений. Подобное совпадение означало, что досточтимый Дун Хуа мог знать истинную причину пропажи высшего бога. Некоторые боги даже намеревались отправиться на Лазурное море, чтобы задать вопросы самому Верховному владыке, однако его дом оказался запечатан на целых три года. Покуда сам досточтимый Дун Хуа не снял бы запретительные барьеры, даже комар не просочился бы в сокровенные земли – и небожителям пришлось оставить попытки дознаться до правды.

Сегодня высшему богу Чжэ Яню посчастливилось-таки усесться под деревом колокольчиков Будды и сыграть в вэйци с Верховным владыкой. И все исключительно благодаря тому, что он три года ждал в засаде у задних ворот Лазурного моря, лишь изредка отлучаясь. С огромным трудом он дождался, когда управляющему досточтимого владыки Дун Хуа, бессмертному чиновнику Фэй Вэю, понадобится выйти по делам. Только тогда-то он заметил Чжэ Яня и пригласил внутрь.

Белый камень лег на доску. Владыка взглянул на Чжэ Яня, чей лоб прорезала глубокая складка.

– Ты ведь столько прошел не для того, чтобы сыграть со мной в вэйци?

Чжэ Янь вздрогнул и улыбнулся:

– Досточтимый брат, ты, как всегда, прямолинеен... Я и впрямь явился с вопросом... – Феникс помолчал. – Тебе что-то ведомо об исчезновении Мо Юаня? Он ушел из-за Шао Вань? Ты знаешь, где он сейчас?

Владыка не ответил ни на один из трех посыпавшихся на него вопросов. Он отпил чаю и только потом невозмутимо сказал:

– В школе ты входил в круг сторонников Мо Юаня, вас вроде как должны связывать куда более тесные отношения. Если даже ты не знаешь, где он, откуда знать мне?

Чжэ Янь подавился и тут же мысленно успокоил себя: владыка вечно говорил так, чтобы у всех вокруг позастревали слова в горле, нечего обращать на это внимания. К тому же в словах Дун Хуа имелась доля истины. Если уж сравнивать, сам Чжэ Янь и впрямь был с Мо Юанем куда ближе.

Высший бог погрузился в воспоминания о делах минувших лет.

Хотя, впрочем, лет минуло немного – едва ли пара десятков тысячелетий.

Некогда в школе Стоячих вод выделялись восемь наиболее влиятельных учеников, про которых говорили «криком вызывают ветер и тучи»^[138]. Прочие соученики уважительно величали их восемью Мудрейшими долины Вечного расцвета. И эти мудрейшие, которых было-то всего восемь, как-то умудрились расколоться на два лагеря. Четверо из клана богов на одной стороне – сам Чжэ Янь, Мо Юань, девятихвостый лис Бай Чжи из Цинцю и Си Ло, ныне достигший буддийского просветления. Их предводителем был Мо Юань – сын Бога-Отца. Трое из клана демонов на другой стороне – Шао Вань, Сэ Цзя – младший брат Си Ло – и Се Мин, тело которой ныне обратилось Загробным миром. Троицу демонов возглавляла прародительница их клана – Шао Вань.

Очевидно, помимо четырех богов и трех демонов имелся среди восьмерки Мудрейших и тот, кто неожиданно не выбрал ни одну из сторон. Это был Дун Хуа.

В те времена боги и демоны на дух друг друга не переносили, отчего и среди восьми Мудрейших долины Вечного расцвета – этого собрания незауряднейших и далеко не обделенных силой личностей – не стихали внутренние распри. Как предводители противоборствующих сторон, Мо Юань и Шао Вань то и дело попадали на развороты школьной газеты. Вот почему в ту пору имя Шао Вань гремело куда громче, чем Дун Хуа. Однако если уж говорить о боевых искусствах, то равным противником Мо Юаню была вовсе не демоница, а владыка Дун Хуа, который редко доставлял неприятности, достойные освещения в школьной газете.

Это было удивительно, однако великий и ужасный Дун Хуа, тот, кто силой своих кулаков приструнил и местных демонов, и духов-оборотней, гроза небесных окраин, оказавшись в школе, беспорядков почти не устраивал. Как полагал Чжэ Янь, причина была проста: Дун Хуа нечасто оказывался на занятиях в этой самой школе. Если же владыка снисходил до посещения уроков, то лишь для того, чтобы поспать прямо на глазах у наставника. А вот досточтимая Шао Вань – пусть и главная школьная смутьянка – уроки никогда не пропускала.

Дун Хуа и Шао Вань дружили с детства. Чжэ Янь помнил, как вечный прогульщик Дун Хуа всегда брал записи у Шао Вань, чтобы подготовиться к экзаменам, происходившим каждые десять дней. Но разве главная школьная смутьянка могла всерьез вести записи? Поэтому первые годы оба неизменно проваливали все предметы, вроде разъяснения канонов, искусства расчетов и истории, требующих зубрежки. На второй год их не оставляли только из-за высоких оценок по стрельбе из лука, боевым и магическим искусствам. Что ж, драться они и правда умели.

Впоследствии в школьной газете все чаще стали мелькать сообщения о том, что между двумя противоборствующими сторонами страсти накаляются все сильнее. Это всерьез обеспокоило наставников, которые тоже любили почитать эту газету на досуге. Хотя Мо Юань всегда слыл достойным господином, подобным орхидее, учителям, которым школьная газетенка серьезно промыла мозги, в те дни так и чудилось, что малейшее разногласие – и они с Шао Вань устроят смертоубийство прямо посреди занятия. Дрожа от страха, наставники долго ломали головы и выдумали, по их мнению, гениальное решение: они рассадили Шао Вань и Мо Юаня. Новым соседом Шао Вань стала Се Мин. С Мо Юанем же теперь сидел Дун Хуа, который прежде с ним особо и не пересекался.

Чжэ Янь вспомнил: кажется, владыка пару раз списал у Мо Юаня – просто потому что тот оказался ближе всех – и неожиданно на следующем экзамене разделил с Мо Юанем первое место.

Хотя об этом прямо не говорили, большинство считало, что это заслуга записей Мо Юаня, и какое-то время те были в школе нарасхват. Но в следующем месяце Мо Юань вдруг заболел и не пришел, так что никто не мог одолжить его записи, и Дун Хуа в том числе. Остальные еще могли кое-как подготовиться к грядущему экзамену по собственным заметкам, но вот Дун Хуа их никогда не делал, поэтому ему все равно пришлось искать, у кого бы списать. По совпадению Шао Вань, которая раньше давала ему свои записи, тоже заболела и не пришла, так что Дун Хуа переписал заметки у Бай Чжи – и в итоге снова занял первое место на экзамене.

Все быстро смекнули, да и сам Дун Хуа тоже понял, что, когда ему хватает ума не списывать у Шао Вань, он обычно сдает экзамены лучше всех.

Чжэ Янь припоминал, что в дальнейшем Дун Хуа в основном списывал только у троих – Мо Юаня, Бай Чжи и Се Мин. Поскольку ближе всех владыка сидел к Мо Юаню, именно его заметки переписывал чаще. Однако, кроме списывания, Дун Хуа, казалось, и правда не был с ним близок: пара фраз при передаче записей – вот и все общение. В остальное время они, похоже, вообще не разговаривали.

Позже, во время Войны пяти кланов, никто – даже Чжэ Янь – толком не понимал, почему Дун Хуа решил сражаться плечом к плечу с Мо Юанем. Их взаимодействие на поле боя тоже было для Чжэ Яня загадкой: со стороны казалось, что между ними есть доверие – они без колебаний прикрывали друг другу спины, когда враги окружали их со всех сторон, – но назвать их близкими друзьями язык не поворачивался. В обычное время они, похоже, по-прежнему едва обменивались и парой слов.

Видимо, как владыка и сказал, его и правда связывали с Мо Юанем не такие тесные отношения, как с Чжэ Янем.

Бессмертный отрок подошел добавить чаю, и только тогда Чжэ Янь очнулся от воспоминаний.

В словах владыки не к чему было придраться, однако высший бог Чжэ Янь тоже был не трехлетним дитем, которого так просто обвести вокруг пальца. Возможно, Дун Хуа и правда не знал, куда направился Мо Юань, но как владыка, который ведал все и обо всех на тысячи ли вокруг, мог не знать о причинах его исчезновения?

Чжэ Янь задумался, а затем сменил тактику:

– Мо Юань... – Феникс помолчал, подбирая слова. – Хотя в последнее время боги постепенно ожесточаются, Мо Юань никогда не жаждал битв и убийств. Сдержанный и благородный, словно орхидея в пустынных горах, во время обсуждений он никогда не высказывался в пользу войны, ты и сам это знаешь. Не буду скрывать: когда семьсот лет назад он без колебаний вступил в Войну пяти кланов, нас с Бай Чжи это потрясло. Однако я слышал, что в ночь перед тем, как принять это решение, он виделся с Богом-Отцом и Шао Вань. Поэтому все эти годы я и задавался вопросом: не сказали ли они Мо Юаню нечто такое, что заставило его избрать путь войны?

Отпив чаю, Верховный владыка поднял взгляд на Чжэ Яня. Кажется, вопрос вызвал у него недоумение.

– Чем спрашивать сейчас у меня, не разумнее было тебе спросить самого Мо Юаня, пока он еще оставался с нами те последние несколько сотен лет?

Чжэ Янь вновь ощутил, как слова застревают в горле. Сегодня, с тех пор как он вошел во владения Дун Хуа, не считая сообразных приветствий, на каждое его слово владыка отвечал так едко, что фениксу только и оставалось хватать ртом воздух, не в силах вымолвить ни слова. Но о Чжэ Яне не зря ходила слава ловкача, который, как говорится, умел танцевать с длинными рукавами^[139]. Скрипнув зубами, он принужденно рассмеялся и перевел тему:

– Ха-ха, да вот как-то не успел спросить. Кто ж знал, что он возьмет да пропадет?

Вот только Чжэ Яню уже надоело испытывать на себе ядовитый язык владыки. Он и первые-то вопросы задал, чтобы расположить Дун Хуа к разговору, но раз тот не поддается, смысл утруждать себя дальнейшей игрой в любезность? Лучше быстрее передать поручение старейшин Небесного клана и покончить на этом. Чжэ Янь кашлянул и, отбросив всякие церемонии, прямо изложил цель визита:

– Что ж, те вопросы я задал лишь из праздного любопытства, не хочешь отвечать – не надо. По правде говоря, сегодня я пришел главным образом по просьбе старейшин клана богов. Они просят тебя явиться в Девять небесных сфер. – Чжэ Янь прямо посмотрел на Дун Хуа. – Старейшины надеются, что ты, уважаемый брат, вернешься в Рассветный дворец и вновь возьмешь бразды правления в свои руки.

Владыка наконец воздержался от едких замечаний.

– О? Прошло всего три года – и у богов уже беспорядки?

Не поднимая глаз от доски, он задумчиво вертел в пальцах камешек для игры.

Услышав слово «беспорядки», Чжэ Янь вздохнул – и в этом вздохе не было ни капли притворства.

– Именно.

Он вкратце обрисовал сложившееся непростое положение дел:

– Мо Юань исчез, ты удалился в уединение. Поэтому два года назад боги избрали правителем сподвижника Мо Юаня. У того было два ближайших помощника: Хоу Чжэнь и Фу Ин. Владыка Хоу Чжэнь возглавил клан, и Фу Ин, разумеется, воспротивился его назначению. У каждого имеются свои сторонники, и теперь они противостоят друг другу в Заоблачном зале. Ныне ситуация стала крайне напряженной. Несколько старейшин обратились ко мне. Они посетовали, мол, если бы Мо Юань перед уходом мог хотя бы в двух словах открыто и честно высказаться насчет назначения преемника, клан богов не погрузился бы в такой хаос.

Чжэ Янь беспомощно развел руками:

– Как ты понимаешь, ни Хоу Чжэнь, ни Фу Ин не примут главенство друг друга. Если так продолжится, внутренняя борьба за власть перейдет в открытое противостояние. Единственный способ избежать этого бедствия – призвать на трон высшего бога, власть которого безоговорочно признают все восемь пустошей. После обсуждения старейшины пришли к выводу, что правителем можешь быть лишь ты, досточтимый брат.

Тук. Черный камешек лег на доску. Лицо Дун Хуа осталось невозмутимым.

– Когда я покинул Рассветный дворец, многие старейшины не скрывали своего ликования от такой приятной неожиданности. Теперь, когда они не могут справиться с неразберихой, порядок должен навести я?

Владыка, конечно, насмехался, однако следующие его слова прозвучали так бесстрастно, что могли сойти за искреннее любопытство:

– Я у них что, на посылках?

Соглашаясь выполнить просьбу старейшин, Чжэ Янь понимал, что сделать это будет очень непросто. Ответ Дун Хуа оказался именно таким, как он предполагал. Смущенный, высший бог проговорил:

– Мне тоже кажется, что те старики поступили не совсем... Эх... Если бы Мо Юань не исчез так внезапно и назначил преемника, не дошло бы того, что...

Тук. Еще один черный камешек занял свое место на доске. Владыка вдруг – невиданное дело – перебил Чжэ Яня:

– Мо Юань пошел путем объединения пяти кланов лишь затем, чтобы не дать Шао Вань открыть врата Жому и погибнуть во имя спасения смертных. Кто бы мог подумать, что волю небес нельзя изменить?^[140] Врата Жому все равно были открыты, а Шао Вань сожгла себя в пламени нирваны феникса. Все, ради чего он боролся, утратило смысл. Разумеется, у него не было причины оставаться. Его сердце обратилось пеплом. То, что он дождался, пока наладятся дела четырех кланов, уже верх предусмотрительности. А вы еще жалуетесь, что он перед уходом не оставил преемника?..

Произнося эти слова, Дун Хуа по-прежнему не отрывал взгляда от доски, будто и говорил-то между делом. Его лицо оставалось бесстрастным, а голос – ровным, однако Чжэ Янь все же услышал скрытый намек на недовольство. Один белый камень съел три черных. Владыка скользнул взглядом по Чжэ Яню.

– Он завоевал весь мир и вручил его вам. Если боги настолько никчемны, что не могут его удержать, темным и демонам стоит снова попытать счастья.

Чжэ Яня, который еще не отошел от осознания, что Дун Хуа сам заговорил о причинах исчезновения Мо Юаня, настиг новый удар: и впрямь Мо Юань пропал из-за Шао Вань. Когда же до феникса дошел смысл последних слов владыки, лицо его пошло пятнами стыда.

– Твои слова, конечно, не лишены смысла, – хотя высший бог Чжэ Янь обычно избегал мирских дел, он, как лекарь, сердцу которого полагается болеть за всех живых существ, не мог не тревожиться за судьбу Небесного клана, – но если допустить усиление темных и демонов, они неизбежно нападут на нас, и тогда весь мир снова... – Тут Чжэ Яня осенило, и он уставился на Дун Хуа. – Ты... Двести лет назад ты внезапно покинул поле боя и удалился на Лазурное море... Неужели ты уже тогда предвидел, что наступит сегодняшний день, и поэтому?..

В глубине обычно бесстрастных глаз владыки мелькнул проблеск:

– О? И до чего же ты додумался?

Чжэ Янь уловил это и еще больше утвердился в своих догадках:

– Ты уже тогда знал, что у Шао Вань есть способ открыть врата Жому – и что это будет стоить ей жизни. Ты понимал: как только Шао Вань развоплотится, Мо Юань тоже все бросит и уйдет. И тогда Небесный клан снова превратится в блюдо сыпучего песка – каждый сам за себя, тронь – и все посыпется. Мир погрузится в хаос, и продолжать борьбу станет бессмысленно. Поэтому ты ушел в затвор, когда все боги распевали победные песни, да?

Сребровласый молодой мужчина ответил не сразу.

Но если так... В голове Чжэ Яня сложился новый вопрос:

– Если ты вернешься на Небеса и займешься делами управления, как просят старейшины, то уход Мо Юаня не приведет к хаосу ни в клане, ни в мире. Тогда зачем ты?..

Верховный владыка сжал только что съеденный черный камешек и впервые за день прямо посмотрел на Чжэ Яня:

– А ты и впрямь умен, – сказал он с уважением. И, словно в награду за проявленную сообразительность, с готовностью пояснил: – Чтобы объединить мир за семьсот лет, Мо Юань был беспощаден на поле боя, а вот внутренним делам внимания уделял недостаточно. Разумеется, так долго продолжаться не могло. Все эти годы среди богов плодились интриги. Будь я всегда рядом, как бы все комары, мухи, крысы и тараканы явили свое подлинное обличье?

Чжэ Янь внезапно осознал: и в самом деле, будь у власти Дун Хуа, никто не посмел бы баламутить воду. Но стоит водам забурлить – и сразу всплывет вся грязь, что в них таилась. Лишь обнаружив источник болезни, можно вырезать разложившуюся плоть, удалить прогнившие кости и назначить верное лечение. Размах этой игры в вэйци оказался куда больше, чем он думал.

Дун Хуа поставил на доску последний камешек, и Чжэ Янь только тогда заметил, что, пока он размышлял о делах мира, владыка уже забрал его черные камни и в одиночку завершил партию, играя сам против себя. Потрясенный высший бог надолго застыл, не зная, что и сказать. Наконец он выдавил двусмысленную похвалу:

– Уважаемый брат и впрямь мастер долгих игр.

– А, да, – только и ответил Дун Хуа с обычной безмятежностью.

Поняв намерения владыки, Чжэ Янь разом успокоился. Теперь он примерно представлял, что ответить старейшинам. К тому же ему надоело мучить себя играми с владыкой – в вэйци ли, словесными ли, поэтому он встал, собираясь попрощаться. Внезапно к ним торопливо приблизился бессмертный Фэй Вэй и тихо доложил, что на Лазурное море прибыл еще один гость.

Владыка не проявил особого интереса, продолжая собирать камешки для игры в вэйци, только небрежно спросил:

– О? И кого ты привел на этот раз?

Фэй Вэй поспешно сложил руки перед собой в знак почтения:

– Этого гостя привел не ваш покорный слуга – он сам прошел сквозь ваши защитные заклятия, владыка.

Дун Хуа так и замер с камешком в руках. Он уже собирался что-то сказать, как его опередил Чжэ Янь с выражением потрясения на лице:

– Что?! Даже я не смог прорваться сквозь эти барьеры! Кому бы еще хватило на это сил? Неужели это... Мо Юань?

Верховный владыка задумался:

– Мо Юань тоже не смог бы. Пройти сквозь эти заклятья могут лишь те, кому я позволяю, как, например Фэй Вэй. Либо же те, кто связан со мной кровными узами. Но, увы, у меня нет ни родителей, ни братьев с сестрами.

Тут и сам Дун Хуа заинтересовался и взглянул на Фэй Вэя:

– Неужели я дозволил проходить барьер кому-то, кроме тебя?

Фэй Вэй замялся.

– Тот гость... Должно быть, смог пройти сквозь заклятие потому, что связан с вами кровными узами.

Владыка, который не повел и бровью за все то время, пока обсуждал с Чжэ Янем проблемы миропорядка, застыл с совершенно пустым выражением лица. Спустя какое-то время он вымолвил:

– Насколько помню, я сирота. У меня нет ни братьев, ни сестер.

Фэй Вэй покачал головой:

– Он не ваш брат и не ваша сестра.

Дун Хуа тут же добавил:

– У меня и родителей нет.

Бессмертный небожитель снова покачал головой.

– Он не ваш родитель.

Дун Хуа нахмурился.

– Тогда он?..

Фэй Вэй, набравшись смелости, выпалил:

– Он утверждает, что он ваш сын. Его зовут Бай Гуньгунь.

Немая сцена.

Высший бог Чжэ Янь, уже поднявшийся, чтобы отправиться восвояси, замер. Более того, сделал два шага назад и снова уселся на место с видом полнейшей невозмутимости.

Это что еще за дела? Да эта сплетня разорвет небо и землю! Внешне Чжэ Янь сохранял ледяное спокойствие, но внутри него бушевали волны: не зря он три года выжидал у задних ворот Лазурного моря! Ох как не зря!

Глава 3

Проснувшись, Бай Гуньгунь обнаружил, что лежит в зарослях цветов варшики. Белые цветы источали густой аромат, в котором чувствовалась свежесть, что наполняет воздух после дождя. Бай Гуньгунь невольно чихнул, поднялся на ноги и, оглядевшись, с удивлением понял, что оказался на Лазурном море.

Маленькая головушка Бай Гуньгуня на мгновение перестала соображать. Десять лет назад в смертоубийственной схватке с темной девой Мяо Ло его отец и Цзю-Цзю получили ранения. Матушке пришлось выпить несколько чашек отцовской ало-золотой крови вместе с чудесными пилюлями досточтимого Чжэ Яня, чтобы восстановиться. Через несколько месяцев Цзю-Цзю встала на ноги, только вот ее духовные силы пока не вернулись. Впрочем... возвращение сил матушки Гуньгуня не требовало особой срочности, зато весь клан богов очень волновало, как скоро сможет восстановить былую мощь его отец. Старший братец Чун Линь говорил, что если бы отец мог спокойно проспать несколько столетий, то полностью бы восстановился. Однако сам владыка не хотел, чтобы Цзю-Цзю вернулась на Небеса и снова осталась одна. Да и пропускать взросление своего маленького Гуньгуня он тоже не желал. Поэтому выбрал каждый год уходить в уединение на три-пять месяцев, растянув восстановление на тысячу лет.

И вот снова настал день ежегодного затворничества отца. Он уединялся в зале Чтимых книг, в самой глубине Рассветного дворца. Каждый раз, когда отец уходил в затвор, матушка увозила Гуньгуня в Цинцю. Пока Цзю-Цзю, не в силах оторваться от отца, прощалась с ним у входа в зал, Гуньгунь, чувствуя себя лишним, тайком улизнул, намереваясь заглянуть в каждый дворец тридцати шести небес и попрощаться со всеми детьми других небожителей, с которыми он играл.

Проходя мимо дворца Изначального предела, Гуньгунь подумал, что, хотя там нет маленьких небожителей, дядя Лянь Сун всегда был к нему добр и перед возвращением в Цинцю стоит с ним попрощаться. Но едва Гуньгунь переступил порог дворца, как на него обрушилась световая волна и он потерял сознание...

Да, именно так все и произошло несколько мгновений назад.

Закрыл глаза – открыл и оказался на Лазурном море, что, как говорится, в ста восьми тысячах ли^[141] от Девяти небесных сфер. А перед воротами Лазурного моря собралась огромная толпа богов. Некоторые из них рубили защитные заклятия его отца так, будто намеревались копьями и шестами снести весь дом.

Неужели нашлись безумцы, осмелившиеся напасть на Лазурное море? Что вообще происходит?

Озадаченный Бай Гуньгунь подошел ближе, устроился в незаметном местечке и, присев, стал внимательно наблюдать. Вскоре до него донесся разговор двух молодых богов.

Первый юноша, устремив взгляд вдаль, вздохнул:

– Такое неуважение к Верховному владыке... Если мы его сейчас правда дозовемся, нам всем несдобровать, да?

Второй более пылкий юноша возразил:

– Если владыка появится, какая разница, что с нами будет? Небесный клан уже на грани гибели! Если нам удастся вынудить владыку покинуть уединение, пусть даже он нас убьет, мы погибнем не напрасно!

Первый юноша, еще не лишившийся рассудка, осторожно заметил:

– Говорят, старейшины также обратились к высшему богу Чжэ Яню. Если мы терпеливо здесь подождем, даже если владыка не появится, возможно, досточтимый Чжэ Янь найдет способ с ним свидеться. Мне кажется, нам вовсе не обязательно действовать так опрометчиво...

Бай Гуньгунь, послушав их, пришел в замешательство. Получается, отец сейчас на Лазурном море? Разве он не должен был уйти в затвор в Рассветном дворце? Почему он вдруг отбыл сюда?

Он направился к тем небожителям, что изо всех сил пытались разрушить отцовские защитные заклятия, но не подошел слишком близко, а снова устроился поудобнее в безопасном месте.

Похоже, у этих небожителей было срочное дело к отцу, но разве можно разрушить его заклятия такими беспорядочными ударами?

Однако Бай Гуньгунь прекрасно понимал, что с его скромными силами ему не справиться с этими здоровенными небожителями, поэтому не стал даже пытаться отговорить их прекратить попытки ломать ворота его семьи.

Только когда некоторые боги-генералы устали рубить, он поднялся, подошел к ним и очень вежливо кивнул:

– Подскажите, пожалуйста, вы устали и хотели бы чуток отдохнуть?

Генералы, и впрямь собиравшиеся передохнуть, растерянно переглянулись, внезапно обнаружив перед собой ребенка.

– А, тогда посторонитесь, пожалуйста, – сказал Бай Гуньгунь и осторожно прошел между ошеломленными генералами.

Боги изумленно проследили, как этот неизвестно откуда взявшийся малыш беспрепятственно прошел сквозь золотистый защитный барьер, который они безуспешно атаковали полгода, и без малейших усилий достиг ворот Лазурного моря. Ошарашено смотрели, как мальчик медленно достал из-за во́рота одежды ключ, встал на цыпочки и, чуть пошатываясь, вставил его в нефритовый замок. Щелк – и ворота, которые они штурмовали три года, задействовав силы и знания сорока девяти воинов, ворота, края которых они не смогли коснуться и за тысячу девяносто пять дней осады, открылись с поразительной легкостью.

Все остолбенели.

Бай Гуньгунь, совершенно не замечая повисшей за спиной гробовой тишины, непринужденно вошел внутрь. Повернувшись, чтобы закрыть ворота, он еще раз кивнул потрясенным воинам через защитный барьер владыки и, как хорошо воспитанный ребенок, сказал:

– Спасибо, что пропустили меня.

Затем под прицелом потрясенных недоверчивых взглядов вежливо закрыл ворота.

Привычно взобравшись в маленькую лодку, Гуньгунь поплыл через заросшее цветами и деревьями озеро. Только когда он приблизился к Каменному дворцу, то почувствовал неладное: сад, который раньше соединял правую часть дворца с озером, исчез – вместо него теперь рос густой молодой лес; да и на воротах висела не та нефритовая доска с надписью, которую он в прошлом году начертал вместе с отцом, а какая-то незнакомая с резными иероглифами.

Пока Гуньгунь пребывал в раздумьях, сверху спустился незнакомый молодой небожитель и, преградив ему путь, представился бессмертным Фэй Вэем, управляющим Лазурного моря.

В этот момент Бай Гуньгунь вообще перестал что-либо понимать.

Он знал бессмертного Фэй Вэя. Так звали первого управляющего Лазурного моря, развоплотившегося десятки тысяч лет назад дедушку братца Чун Линя.

Когда Фэй Вэй осторожно полюбопытствовал, кто он, в конце концов, такой и как смог пройти в Лазурное море, впавший в ступор малыш впервые в жизни начал заикаться:

– Я сын... с-своего отца... то есть... в-владыки... то есть В-верховного в-владыки Д-Дун Хуа... З-звать меня Бай Гуньгунь.

Теперь и Фэй Вэй впал в ступор.

Только по дороге к отцу-владыке, к которому повел его отмерший Фэй Вэй, маленький Гуньгунь начал кое-что понимать. После знаменательных событий в Куньлуне три года назад вернувшаяся богиня света Цзу Ти затворилась во дворце Изначального предела, чтобы залечить раны. Поговаривали, третий дядюшка Лянь Сун отдал весь свой дворец под один огромный восстанавливающий силы магический строй. Видимо, когда этим утром Гуньгунь отправился во дворец, то нечаянно натолкнулся на строй и, подобно героиням любимых книжек тетушки Бай Цянь, совершил путешествие во времени. В конце концов, самой известной способностью богини Цзу Ти было как раз управление временными потоками. Гуньгунь соприкоснулся с магическим строем богини света и поэтому попал в эпоху, когда дедушка братца Чун Линя был еще жив, – такое единственное самое что ни на есть разумное объяснение произошедшему.

И вот Бай Гуньгунь сидел перед владыкой. Нарочно для мальчика Фэй Вэй сотворил небольшой стульчик, и теперь малыш, опершись на нефритовые подлокотники, с любопытством разглядывал отца. Гуньгуня нисколько не беспокоило, что магический круг богини Цзу Ти отправил его на десяток или два десятка тысяч лет назад. Рядом был его всемогущий отец – а значит, Гуньгунь в полной безопасности. Отец непременно придумает, как отправить его обратно.

Его молодой отец-владыка после недолгого молчания изрек:

– Говоришь, ты мой сын? Но я никогда не был женат.

Бай Гуньгунь на мгновение опешил. Его потрясло, что отец отказывается его признавать:

– Но... Но я же маленький бессмертный с серебряными волосами! Сразу видно, что я ваш ребенок.

Даже такое яркое доказательство будто бы не произвело на его отца впечатления:

– Чан Бо и У Цюэ из демонов, Ин Учэнь из духов-оборотней, Чэн Хуэй из богов – все они тоже сребровласые.

Гуньгунь и представить себе не мог, что в мире этой эпохи обнаружится столько обладателей серебряных волос, помимо его отца. Немного поразмыслив, он заявил:

– Но я такой красивый! Кроме вас, ни у одного из этих дяденек и тетенек с серебряными волосами не могло получиться такого прекрасного ребенка!

Отец-владыка снова окинул его коротким взглядом.

– Хм, с этим я согласен. – Он сделал паузу и добавил: – Но я действительно никогда не был женат.

Тут Бай Гуньгунь наконец сообразил:

– Ах да, я забыл вам сказать! – Он старательно подбирал слова, пытаясь внятно изложить суть дела: – Я ваш ребенок не из этого времени, а из будущего. Сегодня утром мы с мамой проводили вас в уединение, потом я пошел во дворец Изначального предела попрощаться с дядей Лянь Суном и случайно задействовал защитный магический строй богини Цзу Ти, который и перенес меня сюда.

– Цзу Ти? Цзу Ти еще жива? – Этот вопрос задал не отец Гуньгуня, а высший бог Чжэ Янь, все это время сидевший рядом и пивший чай.

Когда малыш повернулся к нему, Чжэ Янь, с трудом сдерживая удивление, очень ласково спросил:

– Сяо-Гуньгунь, раз ты из будущего, можешь сказать, сколько лет отделяет вас от нашего времени?

Бай Гуньгунь всегда старался все разложить по полочкам, вот и теперь собирался отвечать на все вопросы высшего бога по порядку:

– Уважаемый Чжэ Янь, богиня Цзу Ти действительно жива, она недавно вернулась.

Но он все же оставался ребенком, который легко все забывал. К тому времени, как он ответил на первый вопрос, из его головы уже вылетело, о чем еще его спрашивали. Гуньгунь беспомощно уставился на Чжэ Яня. После его подсказки малыш вспомнил:

– А, я не знаю, сколько лет отделяет нас от вашего времени. – Он задумался. – Но знаю, что, когда я родился, отцу было уже четыреста тысяч лет.

Высший бог Чжэ Янь мгновенно произвел в уме вычисления и резко выдохнул:

– Значит, между нашим и вашим временем двести шестьдесят тысяч лет? – Он тут же ухватился за самую интересную часть этой сплетни: – Говоришь, ты появился у отца в очень почтенном возрасте, когда ему исполнилось целых четыреста тысяч лет. Выходит, ты самый младший в семье? Сколько у тебя братьев и сестер?

Бай Гуньгунь покачал головой:

– У меня нет братьев и сестер. Я единственный ребенок отца и единственный молодой хозяин Рассветного дворца.

Договорив, он повернулся к стоявшему рядом Фэй Вэю:

– Братец Фэй Вэй, я хочу пить. Можно воды?

Управляющий тут же принялся хлопотать.

Владыка тем временем изучающе разглядывал малыша, который, держа чашку обеими руками, чинно пил воду глоток за глотком.

Этот ребенок, называвший себя Бай Гуньгунем, и вправду был как две капли воды похож на него. Да и Цзу Ти в самом деле могла быть еще жива – а живая Цзу Ти определенно способна отправить ребенка на двести шестьдесят тысяч лет назад. Но самое важное – малыш беспрепятственно прошел сквозь его защитные заклятия. Даже если бы ребенок лгал, вряд ли бы он смог придумать столь безупречную историю. Значит, этот красивый ребенок и вправду был его сыном.

Дун Хуа, всю свою жизнь равнодушный к любовным делам, установив, что Бай Гуньгунь – его сын, не проявил любопытства к личности своей будущей супруги. Зато его сильно озадачил другой вопрос. Подумав, он обратился ко все еще пьющему воду малышу:

– Четыреста тысяч лет? Почему мы с твоей матерью завели тебя в таком преклонном возрасте?

Бай Гуньгунь поднял голову от чашки и моргнул:

– Матушке не четыреста тысяч лет, она еще очень молодая. В нашей семье четыреста тысяч лет только вам, отец.

Мальчик старательно припомнил, как Цзю-Цзю себя описывала. Вскоре его осенило. Сжав правую руку в кулачок и стукнув им по правой ноге для убедительности, он с большой уверенностью повторил:

– Сама матушка говорила, что она еще очень юна, она ваша молоденькая женушка.

На словах «молоденькая женушка» лицо владыки приобрело отсутствующее выражение.

Высший бог Чжэ Янь фыркнул от смеха:

– Малыш, а ты вообще понимаешь, что значит «молоденькая женушка»?

Гуньгунь поставил чашку и взмахнул маленькими ручками, будто пресекая все возражения:

– Конечно понимаю! Цзю-Цзю говорила, что вышла за отца, как только достигла брачного возраста – молодая, привлекательная, так и лучащаяся жизнью, – очевидно, она «молоденькая женушка».

На застывшем бесстрастном лице Дун Хуа мелькнула тень сомнения:

– И насколько же я старше твоей матери?

Гуньгунь посчитал про себя:

– На триста семьдесят тысяч лет.

Воцарилось молчание. Лицо владыки посерьезнело:

– Слово «тысяч» тут, случаем, не лишнее?

Мальчик помотал головой и для большей убедительности состроил гримасу, подражая отцу:

– Нет.

Затем тщательно объяснил:

– Вы женились на маме, когда вам было четыреста тысяч лет, а ей – тридцать тысяч. Четыреста тысяч лет минус тридцать тысяч лет – триста семьдесят тысяч лет. – И добавил: – Без «тысяч» тут никак не обойтись.

Владыка снова замолчал, а после слегка отрешенно поинтересовался:

– Почему я женился на ней при такой разнице в возрасте? Меня что, заставили?

Чжэ Янь, впервые видевший Дун Хуа в таком состоянии, чуть не умер от смеха. Заметив, что Гуньгунь растерялся, не зная, что и ответить на такой вопрос, феникс, с трудом сдерживая радость, все же справедливо заметил:

– Брат мой, даже сейчас во всех четырех морях и восьми пустошах никто не посмеет тебя принуждать – что уж говорить о том, как перед тобой, должно быть, трепещут двести шестьдесят тысяч лет спустя! Похоже, женился ты более чем охотно!

И обратился к озадаченному малышу:

– Видимо, твоя матушка обладает какими-то необыкновенными достоинствами, раз владыка пренебрег подобной разницей в возрасте и женился на ней. Кстати, из какой семьи эта выдающаяся девушка?

На этот вопрос Гуньгунь ответ знал. Малыш тут же воспрял духом и, повернувшись к Чжэ Яню, сказал:

– Мою матушку вы не знаете... – Он задумался на мгновение. – Зато вы очень хорошо знакомы с ее дедушкой. Это ваш старый друг, высший бог Бай Чжи.

Чжэ Янь, не успев проглотить чай, выплюнул его.

Прямо на Гуньгуня.

Мальчик потрясенно застыл.

Дун Хуа наконец очнулся от своих мыслей, перевел взгляд с Чжэ Яня на Гуньгуня, затем жестом показал Фэй Вэю, чтобы тот переодел ребенка.

Гуньгунь ушел с управляющим, а под цветущим деревом колокольчиков Будды остались лишь два растерянно воззрившихся друг на друга высших бога.

Наконец Чжэ Янь нарушил повисшую под деревом тишину, его лицо выражало смесь веселья и полнейшего недоверия:

– Так ты женился на внучке Бай Чжи?!

Не успел владыка ответить, как в сад вприпрыжку вбежали два юных небожителя с огненно-красной лисичкой на руках.

Дун Хуа смерил их взглядом, чувствуя, как начинает болеть голова:

– А у вас еще что?

– Владыка-владыка! – защебетали небожители, с гордостью протягивая девятихвостую лису. – Мы нашли эти диковинную лисичку у озера Цзиньцзин. Мы подумали: вы ведь любите пушистиков, вот мы и принесли ее вам. Вот, вы только возьмите ее на руки!

Дун Хуа действительно любил пушистиков и правда не мог пройти мимо, не погладив милого зверька. Поэтому он взял лисичку на руки и, заметив, что ее глаза плотно закрыты, спросил:

– Что с ней?

– Она уже была без сознания, когда мы ее нашли, – поспешно объяснили небожители. – Но ничего страшного, мы дали ей пилюли очищения сердца, она должна скоро очнуться!

Владыка кивнул, погладил лисичку по голове и распорядился:

– Оставьте ее во дворце, будет духовным зверем. И постройте для нее удобный шалаш.

В этот момент Фэй Вэй привел переодетого Бай Гуньгуня. Услышав слово «шалаш», он заинтересованно пробормотал:

– Какой еще шалаш? – Затем завернул за угол крытого прохода вокруг дома, увидел лису на руках отца и, широко распахнув глаза, закричал: – А-а-а! Мама!

Чжэ Янь посмотрел на Гуньгуня, потом на владыку, потом на лису у последнего на руках.

– А, – сказал он. – Вся семья в сборе.

Лицо Дун Хуа в который раз приняло отсутствующее выражение. Он застыл с лисой в руках, не зная, бросить ее или нет, и вообще не понимая, кто он, где он и что здесь происходит.

Два небожителя переглянулись и тихонечко, очень робко спросили:

– Э-э... Владыка, вы что, женитесь на этой лисичке? Так нам... строить для нее шалашик или нет?

Глава 4

^Фэнцзю потерла глаза и села. Что-то было не так. Опустив взгляд, она обнаружила, что находится в истинном облике. Это было удивительно – она уже давно не засыпала в форме лисицы. Фэнцзю обратилась человеком, встала с кровати, затем сунула ноги в туфли, смяв задники, и подошла к окну.

На востоке высоко в небе висела полная луна, под ней пурпурная дымка окутывала горы, по Лазурному морю шла рябь – то был хорошо знакомый ей вид.

В чем же дело? А дело было в том, что та парочка юных небожителей, накормившая Фэнцзю пилюлями очищения сердца, по невнимательности дала лисичке запить лекарство не чистой водой, а крепким вином. Действие вина наложилось на действие снадобья, и Фэнцзю уснула крепче обычного. Теперь, когда она проснулась, в ее голове стоял густой туман. Фэнцзю совершенно позабыла, как в поисках сына переместилась во времени через магический строй Цзу Ти. Она думала, что их семья, как обычно, приехала отдохнуть на Лазурное море.

Лунный свет освещал покои. Фэнцзю, осмотревшись, узнала боковой зал.

Почему она спала в боковом зале?

Снова накатила сонливость. Прикрыв рот рукой, Фэнцзю зевнула и, не желая больше размышлять, прошла мимо двух крепко спящих у двери бессмертных отроков и по хорошо изученной дороге пошаркала во внутренние покои владыки.

Дун Хуа проснулся, едва распахнулась дверь зала Зимних холодов^[142]. Ночной прохладный ветерок, ворвавшись внутрь, колыхнул занавески и принес с собой легкий женский аромат.

Владыка замер.

Такого, чтобы посреди ночи к нему в постель пробиралась незнакомка, не случалось с ним уже десятки тысячелетий.

Когда-то, чтобы напитать меч Высокого долга кровавой демонической ци, владыка ненадолго перебрался в Южную пустошь. Дерзкие и распущенные демоницы так и лезли к нему в кровать с непристойными предложениями. Надоели эти развратницы ужасно, а бороться с ними особо не получалось. Да и бесстрашные девицы преодолевали защитные заклятья дома Дун Хуа лишь потому, что владыка ставил щиты кое-как – огороди он бамбуковый домик слишком серьезными заклятиями, кровавая ци не смогла бы сквозь них пробиться, и меч Высокого долга остался бы без пищи. Неудивительно, что и демоницы могли туда вломиться.

Но теперь Дун Хуа находился в Лазурном море, и запретительные барьеры стояли тут отнюдь не шуточные. Разве имелась хоть одна бессмертная, демоница или девица из духов, которая могла проникнуть в его покои под покровом ночи?

И тут владыка осознал.

А, вообще-то, одна как раз таки имелась.

Мать Бай Гуньгуня, которую он разместил в боковом зале.

Лунный свет был тусклым, кисейный занавес загораживал обзор, и владыка увидел лишь то, что нежданная гостья облачена в красное, а фигура ее стройна и легка. И даже просто идя по залу, отметил он, двигалась девушка изящно и завораживающе.

Обычно владыка бы уже принял меры – хотя бы воздвиг барьер, чтобы вышвырнуть вон нахальную девицу. Однако сейчас он ничего не делал, лишь тихо наблюдал за приближающейся фигурой.

Дун Хуа было немного любопытно, как она выглядит.

Девушка быстро подошла к кровати и уже собиралась откинуть полог, как вдруг тихо ахнула, словно внезапно что-то вспомнила:

– Нужно переодеться в спальное.

С этими словами она привычно, будто делала это тысячу раз, обошла нефритовое ложе и направилась к шкафу в дальней комнате. Вскоре ее нежный голосок раздался вновь:

– А? Где мое? Почему тут только одежды владыки? Шкаф вроде тот... Ладно, спать хочется, надену его.

Послышался шелест снимаемой и надеваемой одежды.

Владыка сел и взмахом руки раскрыл раковину в изножье ложа, обнажив жемчужину размером с куриное яйцо, источающую мягкое сияние. Свет был тусклым, но его хватило, чтобы осветить пространство внутри полога.

Раздались быстрые шаги, и в следующий миг занавеси отодвинули. В слабом свечении жемчужины облик девушки предстал перед владыкой как на ладони. Дун Хуа приподнял голову, и их взгляды встретились.

Перед ним было невероятно утонченное лицо – изящное, еще не растерявшее чистоты и невинности, оно, несомненно, принадлежало совсем юной девушке. Облако густых темных волос, ниспадающих на спину, тонкие чернильные брови, большие влажные глаза, прямой нос, маленький рот и губы, нежно-розовые, словно цветы вишни, – даже владыка, всегда равнодушный к женской красоте, не мог не признать, что совершенство черт этого лица волнует сердце. Дун Хуа не знал, нарочно ли она наклеила меж бровей цветочное украшение-хуадянь или то было родимое пятно, однако эта крошечная алая точка, похожая на перо феникса, делала девичье лицо еще очаровательнее, завершая дивный образ.

Дун Хуа подумал, что и спустя двести шестьдесят тысячелетий он обладал безупречным вкусом, вот только эта разница в возрасте...

Однако девушка даже не заметила, что владыка ее разглядывает. Ее направленный на него взгляд был чист и спокоен, будто за свою жизнь она бессчетное количество раз вот так стояла у постели Дун Хуа в его спальной одежде и для нее это давно превратилось в обыденность.

Небрежно прикрыв рукой вишневый ротик, девушка зевнула и промолвила:

– Ты еще не спишь? Ждал меня?

Владыка задумался, как ей ответить и как бы повежливее попросить ее на выход, но не успел принять решение, как она, скинув туфли, уже забралась на постель и, скользнув в его объятия, пробормотала:

– Как же хочется спать...

Три щелчка пальцами, и ее дыхание выровнялось. Девушка уснула.

Верховный владыка на мгновение потерял дар речи. Он не знал, что делать, – а такое редко с ним случалось. И все же он не прогнал ее.

Пространство внутри полога постепенно наполнилось свежим и сладким дыханием молодой девушки.

Спустя время горения палочки для благовоний владыка обнаружил одну проблему.

Днем, когда его гостья была маленькой лисичкой, Дун Хуа ничего не почувствовал, но теперь, когда она пребывала в человеческом облике да еще так тесно к нему прижалась, он ясно ощущал ее дыхание. И что удивительно – помимо цветочного аромата юной девы, от ее кожи, волос и самой крови исходил его собственный дух. Тонкий аромат сандала мог укорениться в самой ее сути лишь по одной причине – она выпила его единственную в своем роде ало-золотую кровь. И, похоже, выпила ее немало.

Незнакомка слегка сжала его одежду тонкими, словно луковые стрелки, пальчиками. Владыка не мог не заметить кольцо на ее указательном пальце. На алой стеклянной поверхности украшения мастер вырезал перья феникса, точь-в-точь повторяющие родимое пятнышко на лбу девушки. В глубине кольца, словно утренняя заря, мягко светились вкрапления золота. Дун Хуа сразу узнал защитный артефакт, наполненный его силой. Более того, артефакт необычный: только вещица, созданная из его плоти и крови, могла вместить так много его сил и нести на себе столь явный отпечаток его духа.

Дун Хуа не знал, какие чувства спустя двести шестьдесят тысячелетий он испытывал к этой прекрасной девушке, раз берег и защищал ее так, чтобы каждый сразу видел: она – часть его. Владыка наконец понял, почему она беспрепятственно вошла в Лазурное море. Она вся была пропитана его ци, а значит, все его принадлежало и ей. Любые его барьеры, даже самый сложный барьер Звездного света, вряд ли смогли бы ее остановить.

Однако, разобравшись, владыка, кроме первоначального удивления, не испытал особого потрясения, лишь легкое недоумение и растерянность.

– М-м, жарко.

Прижавшаяся к нему девушка вдруг перевернулась, слегка отстранилась и в полусне потянула ворот. Его одежды для сна и так были ей велики, а теперь и вовсе едва прикрывали грудь, обнажая ключицы и участок белоснежной кожи. Владыка бросил взгляд и отвел глаза.

Девушка то вытягивалась в струнку, то раскидывалась звездой, а под конец снова закатилась к владыке в объятия. Одежды на ней совершенно растрепались, и Дун Хуа, закрыв глаза, запахнул ее ворот. Но едва он привел ее одежду в порядок, как девушка бесцеремонно закинула правую ногу ему на поясницу. Вот так взяла, беспечно высунула ногу из-под белоснежной ткани и закинула. Что он там думал о ее походке? Изящная и завораживающая? Если бы он не видел своими глазами, никогда бы не подумал, что эта «изящная» дева вытворяет во сне. Сегодня определенно была ночь открытий.

Хотя владыка не увлекался женской красотой, каких-либо предрассудков насчет разделения полов он не имел. Он схватил девицу за ногу, собираясь сбросить, но неожиданно замер, пораженный шелковой гладкостью кожи, и только спустя два удара сердца одернул руку. Возможно, почувствовав его прикосновение, девушка дернулась и сама убрала ногу, но не прошло и мгновения, как тонкие руки обвили его снова.

Владыка помолчал, затем разбудил ее, слегка подтолкнув:

– Спи спокойно, не вертись.

Потревоженная девушка сонно моргнула и пробормотала:

– Но мне неудобно.

– Что неудобно?

– Кровать жесткая.

Ей было неудобно спать, и она привередничала – это был прекрасный повод отослать ее в боковые покои, но в тот момент владыка совершенно забыл о такой возможности, словно исполнение всех ее желаний было единственно верным решением. Владыка взмахнул рукой, и на кровати появилось несколько облачных одеял.

Дун Хуа велел своей гостье сесть и подложил все одеяла под нее. Девушка легла проверить, а затем моргнула:

– Кажется, теперь слишком мягко.

Владыка кивнул, попросил подняться, убрал два одеяла и снова предложил прилечь:

– Теперь как?

Девушка пару раз перекатилась по одеялам:

– Вроде сойдет, но нужно еще проверить.

С этими словами она снова перекатилась, оказавшись в его объятиях.

Он замер:

– Разве тебе не жарко?

Она уткнулась лицом в его шею:

– Нет.

– Тогда тебе холодно?

Девушка зевнула и пробормотала:

– А разве нельзя обнимать тебя просто так? – Затем подняла на него подозрительный взгляд: – Ты что, разлюбил меня?

Владыка, что случалось с ним крайне редко, не нашелся с ответом.

И тут она ни с того ни с сего вдруг расплакалась.

Никогда не имевший дела с подобным Дун Хуа окаменел:

– Ты... не плачь.

Девушка посмотрела на него сквозь слезы, затем внезапно фыркнула и рассмеялась.

Приподнявшись, она самодовольно вскинула подбородок:

– Ну что, владыка, мой притворный плач достиг совершенства? Я смогла тебя обмануть? Я долго тренировалась!

Дун Хуа тоже сел. Она обманула его, но он не чувствовал раздражения – напротив, ее оживленное личико казалось ему прекрасным:

– Зачем ты тренировалась?

– Затем, что раньше тебя было не обмануть! – Она наигранно разозлилась, округлив глаза. – Ты злодей! Мало того, что не пожалел меня, когда я притворно плакала, так еще и сказал, чтобы я плакала погромче, мол, тебе нравится доводить окружающих до слез!

Требовать, чтоб тебя жалели за притворные слезы, а потом еще злиться, что не жалеют? Что за вздор. Но девушка смотрела на него сияющими глазами так доверчиво и невинно, что даже нелепые слова казались милыми и трогательными.

– Почему ты молчишь? – спросила она.

Дун Хуа вскинул бровь:

– Если слезы ненастоящие, с чего бы мне тебя жалеть?

Она снова напустила на себя суровый вид и легонько стукнула его по плечу:

– И даже не раскаиваешься! – Подумав, она добавила: – Ладно, раньше мне техники не хватало, вот ты меня и раскусил – сама виновата. Но теперь я подготовилась как следует и обманула тебя по-настоящему! Скажи, я молодец?

Владыка и не подумал отвечать на этот детский вопрос, а вместо этого поинтересовался:

– Ты назвала меня злодеем. Я плохо с тобой обращаюсь?

– Э-э... это... – Она внезапно смутилась, потупила взгляд и пробормотала что-то невнятное, прежде чем тихо признать: – Нет, ты очень хороший. Когда я назвала тебя злодеем, то не хотела сказать, что ты ужасен или кошмарно ко мне относишься... Конечно, ты постоянно меня дразнишь, но все же ты всегда был добр ко мне.

Слова отзвучали, и наступила тишина. Хотя на лице Фэнцзю еще отражалось смущение, уже в следующий миг она, набравшись храбрости, взяла владыку за руку и, прижавшись к ней щекой, потерлась – то была ласка игривой лисички. Затем нежно коснулась алыми губами тыльной стороны его ладони – в ласке уже отнюдь не лисьей. Пальцы владыки дрогнули, кожу руки будто опалило огнем.

Не заметив этой странной дрожи, Фэнцзю обвила руками его шею. Широкие рукава одежд соскользнули вниз. Шеей он ощутил прикосновение ее кожи, нежной и гладкой, словно нефрит. Владыку окутало теплое дыхание, ароматное, как орхидея. Голос девушки звучал мягко, обволакивая, точно пар над водой. Она ласково, чуть заискивающе прошептала:

– Ну хватит разговоров, так хочется спать.

– Тогда спи, – спустя время будто бы со стороны услышал Дун Хуа свой негромкий ответ. Голос прозвучал спокойно, но владыке послышалась в нем какая-то неестественность. Всю эту ночь его преследовало смутное чувство иллюзорности происходящего.

Владыка снова лег на кровать рядом с девушкой. Ему потребовалось немало времени, чтобы прийти в себя.

Похоже, он и впрямь добровольно женился на ней. И жили они душа в душу.

Она была прекрасна, лукава, немного рассеяна и ласкова, как ласков только ребенок в стремлении добиться своего. Когда она смотрела на него, в ее глазах зажигались звезды, а на лице читалось восхищение. Она вся была пропитана его дыханием и силой. Хотел он того или нет, она бесцеремонно вторглась в его владения, запросто миновав все защитные барьеры. Она привычно приблизилась к нему, обняла, наговорила столько ласковых слов, прижалась лицом к его руке... Владыка опустил руку на грудь. Ему показалось, что сердце на мгновение замерло.

Он не мог не признать, что эта девушка очаровательна.

Кажется, найти ответ на вопрос, почему он на ней женился, будет не так уж и сложно.

Когда Фэнцзю проснулась и увидела перед собой лицо спящего владыки, то по привычке потянулась, чтобы поцеловать его, но вдруг задумалась: «Разве владыка не ушел в затворничество? Я же сама проводила его в зал Чтимых книг...» – и все же склонилась к нему.

Когда ее губы почти коснулись его, она вдруг осознала происходящее, вздрогнула и, резко отпрянув, выпрямилась.

Да, она действительно проводила владыку в зал Чтимых книг для медитации, а затем покинула Рассветный дворец, чтобы забрать Гуньгуня и вернуться с ним в Цинцю. Но тут к ней поспешно подошла небесная дева Тянь Бу, управляющая дворца Изначального предела, и сообщила, что у третьего принца к ней срочное дело. Последовав за Тянь Бу во дворец, Фэнцзю узнала, что Гуньгунь случайно нарушил магический строй, созданный богиней Цзу Ти на время затворничества, и мальчика перенесло на двести шестьдесят тысяч лет назад – в эпоху первозданного хаоса.

Богиня Цзу Ти успокоила Фэнцзю, сказав, что ничего страшного не стряслось: судя по направлению распространения световой волны магического строя, которая перенесла Гуньгуня, малыш вернется самое большее через четыреста сорок девять дней.

Цзу Ти, повидавшая немало великих событий, не придала случившемуся значения, но Фэнцзю так не могла. Встревоженная, она умоляла богиню отправить и ее вслед за сыном.

Магия, разумеется, сработала, и Фэнцзю перенеслась в прошлое. Однако она точно помнила, что заклинание должно было отправить ее к озеру Цзиньцзин. Почему же тогда она оказалась в постели владыки?

Мысли Фэнцзю путались, в памяти мелькали обрывки воспоминаний о прошлой ночи, но от этих мельканий в голове все перемешалось лишь сильнее. В этот миг молодой мужчина тоже проснулся, сел и спокойно воззрился на нее.

Фэнцзю знала лишь одно: перед ней владыка из эпохи, что была двести шестьдесят тысяч лет назад, и он не должен ее знать. Заикаясь, лисичка попыталась объясниться:

– Во-во-вообще, ты мне, возможно, не поверишь, но... я твоя жена. Я пришла из будущего, миновала двести шестьдесят тысяч лет. Я ищу своего сына... ну, то есть нашего сына. Он случайно попал в магический барьер богини Цзу Ти и оказался здесь. Если не веришь... – она собралась с духом, – ...я могу сказать, что у тебя на пояснице есть...

– Верю, – прервал ее владыка. – Гуньгунь, которого ты ищешь, сейчас в Каменном дворце.

Услышав, что с сыном все в порядке, Фэнцзю облегченно выдохнула. И в то же время кое-что ее изумило:

– Ты... Ты вот так просто мне поверил? – Она растерянно уставилась на него. – Как ты можешь быть таким доверчивым?

– Ну, у меня правда есть родинка на пояснице, – невозмутимо ответил Дун Хуа.

Фэнцзю покачала головой: он совсем утратил бдительность!

– А вдруг я просто подглядывала, когда ты мылся?

Владыка был само терпение:

– Вряд ли бы ты смогла остаться после этого невредимой.

Фэнцзю задумалась. И то верно.

– И то верно... – пробормотала она уже вслух. – Но все-таки, может быть, я...

– Ты хочешь, чтобы я тебе поверил, или нет? – снова перебил ее владыка.

Она запнулась.

– К-конечно, хочу, чтобы поверил...

Дун Хуа кивнул и поднялся с постели:

– Я верю тебе. Я сейчас же отведу тебя к Бай Гуньгуню.

Он замолчал, а после с непроницаемым лицом будто бы между делом спросил:

– И тогда ты сразу же заберешь его и уйдешь, да?

Фэнцзю покачала головой:

– Богиня Цзу Ти сказала, что нам придется пробыть здесь около четырехсот дней в ожидании подходящего момента. Только тогда мы сможем вернуться.

– А, – владыка поправил рукава, – четыреста дней...

Он посмотрел на нее:

– И что вы собираетесь делать все это время?

Пока они разговаривали, обрывки воспоминаний о прошлой ночи наконец сложились в ее голове в единое полотно событий.

Фэнцзю тихо ахнула.

Стоящий перед ней владыка казался холодным и отстраненным, таким же недосягаемым, как снега небесных гор. Однако в постепенно возвращающихся воспоминаниях этот неприступный сереброволосый мужчина вовсе не был таким уж суровым...

Неужели он уже знал, что она его будущая жена, и потому позволял ей так много? Не только разрешил ей спать рядом, но и заботился, удобно ли и спокойно ли ей спится?

Хм, владыка всегда был проницателен, так что это вполне возможно.

Впрочем, ладно. Все это неважно. Важно то, что, даже не зная Фэнцзю, он все равно был с ней терпелив.

Этого уже было довольно для счастья. В груди потеплело.

Перед ней стоял Верховный владыка – каким он был двести шестьдесят тысяч лет назад, в его юности, которую она не застала. Сердце Фэнцзю забилось в радостном предвкушении.

А тут он еще сам спросил, чем она собирается заняться в эти четыреста с лишним дней. Чем же?

Хе-хе.

Не в силах справиться с внутренним демоненком, Фэнцзю вдруг подскочила, очутилась на краю кровати и одним плавным движением оседлала владыку, обвив руками его шею и обхватив ногами поясницу.

Тот, кажется, опешил, но не задумываясь тут же взял Фэнцзю за талию, удерживая от падения.

Фэнцзю задорно вскинула бровь, с довольной улыбкой разглядывая ослепительно красивого сереброволосого мужчину:

– Чем собираюсь заняться? Конечно же, буду есть за счет владыки, одеваться за счет владыки, жить у владыки, а потом расплачусь своим телом и счастливо-счастливо проведу эти четыреста дней с тобой!

Дун Хуа остолбенел. Его лицо стало абсолютно бесстрастным. Он надолго замолчал.

Раньше это он всегда дразнил ее, и когда бы ей удалось провернуть такое с ним, да еще и преуспеть? Фэнцзю уже торжествовала и собиралась добить, так сказать, почти лежачего – поцеловать владыку и посмотреть, что он сделает. Но едва она вытянула губы, как поняла, что что-то не так. Опустив взгляд, она едва не выругалась вслух.

Владыка... превратил ее обратно в лису!

Увидев за завтраком маму, Гуньгунь очень обрадовался и даже съел на одну чашку риса больше. Однако Цзю-Цзю, похоже, была не в духе и вяло ковыряла рис палочками.

Гуньгунь не мог не забеспокоиться и с участием спросил:

– Цзю-Цзю, почему ты такая грустная? Блюда слишком пресные? – Он озабоченно кивнул. – Я знаю, ты любишь еду поострее.

Фэнцзю покачала головой:

– Нет, дело не в этом. – С сыном она всегда была откровенна. – Просто сегодня утром я хотела поцеловать твоего отца, а он взял и превратил меня в лису! Скажи, это ж ни в какие ворота не лезет, да?

– Ого! – От удивления Гуньгунь проглотил баоцзы, толком не прожевав. – Я слышал от Чэн Юй... то есть от богини Цзу Ти, что в таких случаях говорят «сухарь бесчувственный». – Малыш многозначительно посмотрел на отца. – Богиня Цзу Ти еще говорила, что такие сухари обречены на одиночество – и в трех жизнях не найти им жены!

Владыка поднял на него взгляд:

– Если бы я не нашел жену, откуда бы взялся ты?

Гуньгунь на мгновение замешкался. Фэнцзю, проткнув палочками маньтоу, тихо поддержала сына:

– Даже если ты меня нашел, то скоро потеряешь!

Дун Хуа спокойно посмотрел на нее:

– Я обладаю тобой меньше дня и еще не успел привыкнуть. Думаю, я легко переживу твою потерю.

Владыка.

Мать и сын растерянно переглянулись, но так и не придумали, как ответить, чтобы переломить ситуацию в свою пользу, и просто молча принялись за еду.

После завтрака Фэнцзю взяла Гуньгуня запускать воздушного змея в горах.

Гуньгунь был маленьким бессмертным, рожденным в мире людей. Двести лет он прожил, не зная отца, и, лишь когда Фэнцзю взяла его на Небеса, он попал в Рассветный дворец, где их семья и воссоединилась. Тогда же он впервые увидел владыку. И с самой первой встречи запомнил, как трепетно и нежно тот заботился о его матери.

Но сегодня за завтраком владыка вдруг сказал, что легко переживет ее потерю. Это серьезно обеспокоило мальчика, и он осторожно спросил:

– До моего рождения с отцом всегда... было так сложно?

Фэнцзю, лежа в траве и покусывая тростинку, вздохнула:

– Да, с ним было очень сложно. – Затем с гордостью добавила: – Но твоей маме все-таки удалось его покорить! Скажи, я молодец?

Гуньгунь восхищенно кивнул, но тревога не уходила.

– Но сейчас отец так холоден... А если он передумает быть с тобой? Что тогда?

Фэнцзю как ни в чем не бывало рассмеялась:

– Ничего. Главное, что он нас кормит и дает крышу над головой. – Она прищурилась и лукаво улыбнулась. – Мне просто интересно посмотреть, каким твой отец был в молодости. Неважно, хочет ли он быть со мной сейчас, потому что я уже получила самого лучшего владыку в самое подходящее время!

Гуньгунь кивнул, хотя ничего и не понял. Фэнцзю ласково потрепала его по голове.

Правда, она пока не осознавала одной вещи: не существует «самого подходящего времени» или «самого лучшего владыки».

Потому что в любом времени он был для нее самым лучшим.

Впрочем, очень скоро она это поймет.

Глава 5

Лазурное море пробудившейся жизни – удивительное место. С тех пор как сто тысяч лет назад был создан Каменный дворец и Лазурное море отошло досточтимому Дун Хуа, став его личными владениями, здесь ничего не изменилось. За эти сто тысяч лет тутовые рощи не раз превращались в безбрежные моря, и даже границы пяти кланов сдвигались множество раз, но на Лазурном море каждая травинка, каждое дерево, каждая беседка и терраса оставались такими, как прежде, и никогда не менялись.

Главный управляющий Лазурным морем Фэй Вэй какое-то время очень завидовал своему товарищу по работе – управляющему Фэн Сину, который служил у богини Шао Вань и жил в горах Чжанвэй. Богиня Шао Вань любила создавать магические построения и разбивать сады, поэтому горы Чжанвэй постоянно перестраивалась, почти каждый год меняя облик. Фэй Вэй завидовал Фэн Сину, который каждый год жил будто бы на новом месте, и эта зависть рвала его печень^[143] и прочие внутренности на мелкие кусочки. Он несколько раз намекал владыке, что Лазурное море давно пора немного обновить, но тот со свойственной ему прямолинейностью зарубил все надежды управляющего на корню, заявив, что ему лень этим заниматься.

Фэй Вэй сто тысяч лет смотрел на бескрайнее Лазурное море, над украшением которого работала разве что природа, и уже смирился с мыслью, что никогда не увидит здесь перемен. Но чудо все-таки произошло. Он всего лишь отлучился на пять дней, чтобы передать письмо, а когда вернулся, обнаружил, что участок справа от Каменного дворца, который владыка именовал садом, а сам Фэй Вэй куда честнее – диким лесом, – действительно превратился в сад в общепринятом понимании.

Там появились очаровательные пестрые цветники, извилистые проходы, искусно вырезанные каменные горки и даже прелесть какой изящный пруд с лотосами. Теперь этот сад был ничуть не хуже садов Чжанвэй, которым Фэй Вэй так отчаянно завидовал.

Управляющий окликнул Бай Гуньгуня, запускавшего в саду воздушного змея, и спросил, что же здесь произошло.

Гуньгунь, обожавший всех поучать, позабыл про змея.

– Вот как было дело, – начал он объяснять. – Четыре дня назад матушка разговаривала с отцом о том лесе, что рос здесь раньше. Она сказала, что ей он не нравится. Куда больше ей по душе сад, который появился на том месте потом, – тот, что она сама придумала. Там были и горы, и воды, и пруд с лотосами, даже огород – и красиво, и полезно.

Малыш изобразил руками, как все было:

– Слово за словом мама нарисовала отцу план. Отец посмотрел и сказал, что у мамы нет вкуса и что такой обычный сад не может сравниться с естественным очарованием его дикорастущего леса. А потом... срубил лес и сделал сад по маминому рисунку.

Фэй Вэй помолчал.

– Юный господин, то, что было после «а потом», как-то не очень стыкуется с тем, что было до...

Поскольку написание сочинений давалось ему не слишком хорошо, Гуньгунь, потому особенно трепетно относившийся к законам построения историй, широко распахнул глаза:

– Правда? И что же делать, надо пересказать по-другому? А... а как именно?

– Нет, не надо. – Фэй Вэй потрепал мальчика по головке. – Дело не в вас, юный господин. Дело во владыке.

И правда, с владыкой творилось что-то не то.

Фэй Вэй всегда считал Дун Хуа никогда не меняющимся, даже немного скучноватым богом. Именно поэтому служить ему было легко.

Но с недавних пор угодить владыке стало куда сложнее.

Например, раньше Дун Хуа мог десять лет подряд есть одно и то же блюдо. За сто тысяч лет он ни разу не заглядывал на кухню и не интересовался, как еда на ней появляется. А теперь вдруг стал постоянно спрашивать, что Фэй Вэй собирается приготовить на следующий прием пищи, и даже устраивал обсуждения способов приготовления.

Фэй Вэй был прямым, как палка, мужланом, каких изысков от него можно было ожидать? Раньше он попросту слегка обжаривал что-то, и владыку это вполне устраивало. Но теперь досточтимый не только заказывал блюда, но и предъявлял требования к приправам...

Кроме того, хотя у Верховного владыки и был безупречный вкус в одежде, во всем мире шла война – всем хотелось просто поесть досыта да одеться потеплее, какие уж тут новшества. Поэтому Фэй Вэй ради удобства часто шил владыке сразу по сотне одинаковых нарядов – из одной ткани, одного кроя, даже одного цвета. И тот мог носить их по сто лет, не высказывая ни слова недовольства.

Но в последнее время владыка вдруг заинтересовался редкими тканями и стал посылать Фэй Вэя на их поиски, еще и четко указывая, какого цвета, плотности и с каким узором они должны быть.

Первые семь дней Фэй Вэй совсем не мог понять, что происходит, и даже задумался, не одержим ли владыка злыми духами.

На восьмой день, когда двум младшим слугам поплохело от переедания фруктов и ему пришлось обслуживать за трапезой владыку и госпожу Сяо-Бай, сообразительный Фэй Вэй наконец понял причину новых пристрастий Дун Хуа в еде.

На самом деле владыка все так же ел то, что дадут, но госпожа Сяо-Бай была девушкой утонченной. А утонченных девушек нужно баловать изысками, а не потчевать чем попало.

На девятый день, когда Фэй Вэй увидел, что редкие ткани, которые он с таким трудом раздобыл, достались госпоже Сяо-Бай, до него наконец дошло, почему владыка вдруг стал так привередлив в выборе тканей.

По правде говоря, сам Дун Хуа все так же носил то, что дадут, но госпожа Сяо-Бай была девушкой утонченной. А утонченных девушек нужно окружать прекрасным, а не одевать во что попало.

Фэй Вэй наблюдал за ними полмесяца. Со стороны могло показаться, что владыка относится к госпоже Сяо-Бай в своей обычной манере. Например, он любил подколоть собеседника – и, что ужасно, с госпожой Сяо-Бай вел себя точно так же. Из-за этого она часто сердилась на него, и порой доходило до того, что она могла и вовсе не разговаривать с ним целый день.

Управляющий вздохнул. Госпожа Сяо-Бай, должно быть, думала, что владыка плохо к ней относится. Но он-то знал, сколько владыка для нее сделал, проявляя поистине тщательную заботу. Вот только сама госпожа Сяо-Бай, ежедневно страдающая от его язвительных замечаний, пребывала в полном неведении относительно этих усилий. Она искренне полагала, что прекрасная еда и одежда – целиком заслуга предусмотрительного управляющего Фэй Вэя. Но куда уж ему до такой предусмотрительности!

Что касается этого недоразумения, то владыка, кажется, не придавал ему значения и даже велел Фэй Вэю не болтать почем зря. Почему? Разве плохо, если госпожа Сяо-Бай узнает о внимательности владыки? Может быть, владыка просто никогда не ухаживал за девушками? Он явно питал к госпоже Сяо-Бай нежные чувства, но все свои мысли тщательно скрывал, не зная, как их выразить. Быть может, отсюда и проистекало такое странное поведение?

Понаблюдав за этой семьей еще две недели, Фэй Вэй убедился в своей догадке. Несомненно, он был весьма сообразительным малым! Вот только спросить у Дун Хуа, действительно ли он угадал те тайные мысли, что скрывались в его непостижимом сердце... Фэй Вэй не посмел.

В мгновение ока пролетело три месяца.

За это время в мире произошли важные события.

Не сумев выманить владыку из Лазурного моря, старейшины клана богов посовещались и решили на время оставить повелителем высшего бога Хоу Чжэня. Однако, опасаясь, что высший бог Фу Ин поднимет мятеж, они пожаловали ему все земли Северной пустоши, позволив там править независимо от Девяти небесных сфер.

Старейшины считали, что все предусмотрели. Хотя у Фу Ина и была сильная армия, по численности она уступала объединенным войскам его противника Хоу Чжэня и всего совета старейшин. Так что начнись открытое противостояние, еще неизвестно, кто вышел бы победителем. К тому же Фу Ину предоставили удобный предлог для мирного разрешения проблемы, позволив править Северной пустошью. Кто-то благоразумный, разумеется, воспользовался бы этой возможностью вместо того, чтобы развязывать междоусобицу и идти против всех с отчаянной решимостью генерала, за спиной которого водная преграда^[144].

В суждениях старейшин, конечно, имелся смысл, но досточтимые мужи не учли одного – Фу Ин стремился вершить великие дела и любил бросать вызов трудностям. Он действительно отправился на Северную пустошь со своими сторонниками, но сразу по прибытии вступил в союз с темными и духами-оборотнями, посулив им большую выгоду. Три силы быстро объединились в многочисленную армию и двинулись на Девять небесных сфер, намереваясь уничтожить совет старейшин, свергнуть Хоу Чжэня и возвести Фу Ина на трон в качестве нового правителя восьми пустошей.

Хоу Чжэнь и совет старейшин поспешно собрали войска для отражения атаки. После нескольких дней противостояния армии застряли у реки И.

В сердцах богов поселилась тревога. Никто не знал, чем обернется эта война.

Высший бог Чжэ Янь еще дважды посетил Лазурное море. Вскоре за ним последовал и высший бог Хоу Чжэнь, а затем к Лазурному морю вереницей потянулись небесные старейшины.

Хоу Чжэнь со всем советом старейшин семь дней ожидали у врат Лазурного моря, прежде чем владыка смягчился и согласился покинуть уединение, чтобы временно принять титул Верховного бога и возглавить армию богов в войне против объединенных сил Фу Ина, темных и духов-оборотней.

Погрузившись в важные дела, владыка, само собой, стал реже видеться с Фэнцзю и Гуньгунем. Если раньше они вместе ели трижды в день, то теперь уже было неплохо, если они разделили хотя бы одну трапезу.

Фэй Вэй полагал, что молодой госпоже Сяо-Бай будет трудно привыкнуть к такому положению вещей. Однако, к его удивлению, девушка проявила неожиданную рассудительность – понимая, что владыка занят, она не беспокоила его, а находила себе развлечения поблизости, оставаясь в прекрасном расположении духа.

Пока Дун Хуа был занят, госпожа Сяо-Бай с Гуньгунем исследовали все окрестности Лазурного моря и даже успели ненадолго вернуться в Цинцю, где издали увидели лисьего владыку Бай Чжи и его супругу Нин Чан. Ныне же они вознамерились отправиться к горам Чжанвэй.

Фэй Вэй, разумеется, пришел испросить дозволения у владыки, ведь в отличие от Цинцю, куда можно было добраться за день, горы Чжанвэй отстояли от Лазурного моря на десятки тысяч ли. С учетом их нынешнего уровня совершенствования путь занял бы не менее трех-четырех дней.

В это время Верховный владыка в своих покоях разбирал свитки с планом расстановки войск. Услышав вопрос управляющего, он поднял глаза:

– С чего это ей захотелось на Чжанвэй?

Фэй Вэй честно ответил:

– Госпожа Сяо-Бай говорит, что в ее эпохе нет женщины, которая не восхищалась бы богиней Шао Вань. Раз уж ей выпал шанс оказаться в нашем времени, она во что бы то ни стало должна посетить обитель богини Шао Вань, дабы засвидетельствовать свое почтение.

Владыка на мгновение задумался.

– Что ж, пусть так, – кивнул он.

Управляющий решил, что владыка боится отпускать госпожу Сяо-Бай одну в столь дальний путь, и потому, как подобает верноподданному, тут же заверил:

– Не извольте тревожиться, досточтимый владыка. Я непременно защищу госпожу Сяо-Бай и юного господина, им ничто не угрожает.

Дун Хуа снова помолчал, затем свернул свиток с планом расстановки войск и небрежно сказал:

– Не стоит. У меня там собрание, нам с ними как раз по пути, так что отправимся все вместе.

Бесхитростный Фэй Вэй поверил.

Так собрание, которое высший бог Хоу Чжэнь, стремясь умилостивить Верховного владыку, назначил в Лазурном море, внезапно перенеслось в горы Чжанвэй, что располагались в десятках тысяч ли от владений Дун Хуа.

Лишь когда к Фэй Вэю начали обращаться встревоженные боги с вопросами о том, почему место изменили так внезапно, управляющий сообразил, о каком собрании упомянул владыка, и понял, насколько изреченное владыкой «как раз по пути» было совсем не «как раз» и отнюдь не «по пути».

Боги же не переставали со всем возможным почтением допытываться у него о причинах изменений. Фэй Вэй и сам не знал, что ответить. Разве можно было сказать: госпожа Сяо-Бай собралась на Чжанвэй, а владыка беспокоился, как она там будет одна, и потому перенес очень важное собрание? Вряд ли подобное благоприятно отразится на добром имени досточтимого владыки...

На пределе напряжения ума Фэй Вэй выдавил:

– Возможно... это дань памяти дружбе с богиней Шао Вань...

К его удивлению, боги поверили. Раздались вздохи:

– Как же владыка дорожит дружбой! – И все разошлись, утирая слезы умиления.

Фэй Вэй вытер пот со лба и мысленно похвалил себя за находчивость.

Фэнцзю же ничего об этом не знала. Искренне полагая, что собрание и вправду по случайному совпадению назначили в горах Чжанвэй, а владыке так же случайно оказалось с ней по пути, она радостно отправилась вместе с ним.

Дун Хуа отбыл на собрание, а Фэнцзю тем временем водила Гуньгуня по всем окрестным горам и долинам. Вернувшись, она увидела, как Фэй Вэй хлопочет о переносе ее вещей. Оказалось, служители, не знавшие статуса Фэнцзю, приняли ее за служанку Лазурного моря и отвели соответствующие покои. Теперь Фэй Вэй распорядился перенести ее вещи во двор владыки.

Фэнцзю как-никак была правительницей Цинцю, так что дела продумывала скрупулезно. Она сочла, что здесь, в отличие от Лазурного моря, такое внимание к ней может вызвать пересуды и повредить репутации владыки, поэтому велела Фэй Вэю просто выделить ей отдельные покои во дворе прислуги. Узнав, что владыка все еще на собрании, она пожалела своего занятого мужчину и приготовила чай с женьшенем, поручив Фэй Вэю его отнести.

Фэй Вэй, почтительно приняв чашу с чаем обеими руками, удалился. Фэнцзю вернулась в комнату, уложила уставшего Гуньгуня и занялась раскладыванием вещей. Вдруг она вспомнила: из помощников Дун Хуа взял в поездку одного Фэй Вэя, а тот все время хлопотал вокруг нее и Гуньгуня, так что вряд ли управляющий успел разобрать вещи владыки.

В Рассветном дворце, когда владыка отправлялся на собрания будд в Чистые пределы, Фэнцзю всегда сама готовила ему все необходимое, и он это ценил. Вспомнив это, она тут же решила заглянуть во двор владыки – вдруг там нужна ее помощь.

Двор владыки действительно оказался огромным. Раздвигая цветы и подымая ивовые ветви^[145], Фэнцзю добралась до покоев Дун Хуа, но замерла перед запертыми каменными воротами. Хотя барьеры и магические построения владыки никогда не были для нее преградой, сейчас она была не на Лазурном море – здесь ворота запирались не магией, а обычным замком. Без Фэй Вэя открыть их не получалось.

Только она задумалась, как быть, когда вдруг раздался резкий окрик:

– Кто ты такая и что здесь делаешь?!

В зале Миролюбия шло собрание богов, когда в великой спешке туда ворвалась принцесса Цзы Чжэн – единственная дочь досточтимого Хоу Чжэня. Дева всегда пользовалась любовью отца, отчего выросла избалованной и своевольной.

В отличие от высшего бога Фу Ина, известного своим военным мастерством, Хоу Чжэнь не любил битвы. Он не мог сравниться с Фу Ином в управлении войсками и планировании сражений, но у него хорошо работала голова.

Ходили слухи, что семьсот лет назад, когда высший бог Мо Юань только поднял восстание, Хоу Чжэнь хотел выдать дочь за него замуж, чтобы укрепить союз. Это лишний раз доказывало его проницательность. Однако Цзы Чжэн всем сердцем полюбила Дун Хуа и наотрез отказалась. Впрочем, брак с Дун Хуа тоже устроил бы Хоу Чжэня, но через пятьсот лет Верховный владыка удалился от дел. Теперь же, когда тот покинул уединение, поговаривали, что Хоу Чжэнь снова начал строить планы насчет замужества дочери.

Кто знает, не было ли внезапное вторжение принцессы Цзы Чжэн в зал Миролюбия всего лишь представлением, устроенным отцом и дочерью с целью привлечь внимание владыки?

Собравшиеся боги были очень умны и прозорливы. Никто не хотел портить планы высшего бога Хоу Чжэня, поэтому все не сговариваясь разом прекратили прения и уставились в пол.

Однако на этот раз и сам Хоу Чжэнь пребывал в полнейшем недоумении. Увидев вломившуюся в зал дочь, он невольно нахмурился:

– В этом зале достопочтенные боги обсуждают важные дела с Верховным владыкой! Как ты смеешь тут безобразничать? Немедленно уходи!

Принцесса Цзы Чжэн ничуть не испугалась:

– Я тоже пришла по важному делу, требующему внимания владыки! – Она хлопнула в ладоши, и двое крепких слуг ввели связанную небожительницу.

Иссиня-черные волосы, украшенные нефритовыми заколками, белоснежная кожа, алые одежды – плененная богиня казалась совсем юной, но уже сейчас ее красота поражала. Боги переглянулись, заметив, как владыка, до этого безразлично водивший пальцами по грузу для придавливания бумаги, замер, устремив взгляд в середину зала.

Фэнцзю не испугалась этой суматохи, просто ей было стыдно. Тридцать тысяч лет – это действительно слишком мало. Пусть Фэнцзю была лучшей среди сверстников, она так и не восстановила утраченные после битвы с Мяо Ло силы. В таком состоянии ей и правда нечего было противопоставить Цзы Чжэн, которая была старше ее на три цикла^[146].

Она осторожно приподняла ресницы, украдкой взглянув на владыку. Дун Хуа тоже смотрел на нее. Казалось, он рассматривал связавшие ее руки пленяющие бессмертных путы.

«Наверное, он считает меня слабой и презирает», – уныло подумала Фэнцзю, и чем больше она об этом думала, тем ниже опускала голову.

Цзы Чжэн холодно окинула Фэнцзю взглядом, затем с достоинством обратилась к Дун Хуа:

– Ваша покорная слуга застала эту девицу, когда та вертелась у ваших покоев, явно что-то замышляя. На вопросы она дерзко заявила, что является вашей приближенной служанкой и поэтому может там находиться. – Принцесса усмехнулась. – Всем известно, что владыка никогда не держит при себе красивых служанок! Она явно лазутчик Фу Ина, потому я и привела ее на ваш суд!

Фэнцзю не выдержала:

– Ну, допустим, «приближенная служанка» – это я приукрасила... Но я и вправду служанка Лазурного моря! – С этими словами она взглянула на владыку, как бы мысленно говоря: «Смотри, какое хитроумное объяснение я придумала, так нам легко удастся замять ситуацию. Подыграй же мне! Кивни – и дело, считай, закрыто. Не надо выдумывать что-то еще».

Но Дун Хуа выдумал. Вместо того чтобы кивнуть, как Фэнцзю ожидала, он нахмурился:

– Ты была у моих покоев? Зачем?

Цзы Чжэн вспыхнула:

– Ясно же, вынюхивала что-то!

– Да нет же! – Фэнцзю замотала головой, мысленно проклиная владыку за отсутствие поддержки. – Как служанка, – снова подчеркнула она, – я обязана заботиться о владыке, поэтомуи пришла разложить его вещи...

– Тогда почему не вошла в покои? – язвительно спросила Цзы Чжэн.

Фэнцзю запнулась:

– У... у меня нет ключа...

Принцесса снова усмехнулась.

– Как у приближенной служанки, обязанность которой – подготовить вещи владыки, может не быть ключа от его покоев?

Спор зашел в тупик. Наконец до этого молча наблюдавший владыка задал животрепещущий вопрос:

– Чем спорить друг с другом о том, моя она служанка или нет, не проще ли спросить у меня напрямую?

Определенно. Определенно в этом имелся смысл. Цзы Чжэн на мгновение застыла, на ее лице отразилось множество противоречивых чувств, прежде чем она неуверенно посмотрела на Дун Хуа:

– Значит, она и вправду ваша слу...

Владыка потер виски:

– Нет.

Цзы Чжэн торжествующе воскликнула:

– Так, значит, она лазутчица!

Владыка нетерпеливо постучал пальцами по подлокотнику трона:

– Она моя жена.

Фэнцзю, совершенно не ожидавшая, что он так запросто и без всяких церемоний объявит об этом, на мгновение остолбенела.

Замерли и остальные небожители. Только Дун Хуа сохранял полнейшую невозмутимость.

– Если на этом у вас все, можете удалиться, – произнес он, глядя на нее и Цзы Чжэн.

Когда Фэнцзю уже повернулась, чтобы уйти, он добавил:

– Сяо-Бай, постой.

Верховный владыка достал из рукава связку ключей. Заметив, что запястья Фэнцзю все еще стягивают путы, он нахмурился. Веревки тут же рассыпались в прах.

Владыка бросил Фэнцзю ключи.

– А это зачем?.. – растерянно пробормотала она, поймав их.

Дун Хуа посмотрел на нее так, будто искренне недоумевал, как у нее в голове возник столь глупый вопрос:

– Ты же хотела разложить мои вещи в покоях, но не имела ключей от них?

Лицо Фэнцзю посветлело, и она смущенно пробормотала:

– А, да...

Владыка будто нашел это забавным. Он едва заметно усмехнулся и смягчившимся голосом произнес:

– Ладно, иди. – И добавил: – Впредь не лги понапрасну.

Окинув взглядом остолбеневших небожителей, Фэнцзю кивнула и поспешила удалиться с ключами.

Уже переступая порог зала Миролюбия, она услышала, как владыка раздраженно бросает Цзы Чжэн:

– Почему ты все еще здесь?

– Когда вы успели сочетаться браком?! – всхлипывала та. – Почему я никогда об этом не слышала? Чем эта... эта... вас...

В ответ владыка лишь позвал:

– Хоу Чжэнь.

И в зале Миролюбия тут же раздался шорох.

Фэнцзю украдкой оглянулась и увидела, как слуги поспешно выволокли рыдающую принцессу Цзы Чжэн.

Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Так вышло, что Фэнцзю поселилась в покоях самого владыки. Слухи разлетелись с быстротой молнии, и вскоре во всех восьми пустошах не осталось неосведомленного о них существа.

Тем же вечером Фэнцзю дремала, ожидая, когда вернется владыка. Шел час Свиньи. Дун Хуа девушка не дождалась, зато дождалась, что вместо него в его постель заползла демоница.

– Тс-с-с, не кричи, не надо! – прикрыла демоническая дева ладонью ее рот. – Я не соблазнять его пришла, – пояснила она. – Просто хотела взглянуть, как выглядит супруга владыки, о которой все говорят.

Услышав это, Фэнцзю даже немного расстроилась. Она слышала от Чжэ Яня, что в древние времена первозданного хаоса Верховный владыка был мужчиной мечты всех девушек. Демоницы славились отсутствием стыда и сгорали от желания забраться к нему в постель. Фэнцзю никогда не видела ничего подобного, ее так и разбирало любопытство.

Девушка, представившаяся как Цзинь-Цзинь, отняла руку от рта Фэнцзю, с любопытством оглядела лисичку с ног до головы и невольно кивнула своим мыслям.

– Так вот она какая – красавица, затмившая всех! – воскликнула она. – Я, Цзинь-Цзинь, охотно признаю поражение.

С этими словами она с бесцеремонностью давней подруги устроилась на краю ложа вплотную к Фэнцзю и заговорила:

– Но владыка же словно каменный истукан, у него нет ни чувств, ни желаний. Мы, демоницы, поколениями пытались забраться в его кровать, но все без толку. Как же тебе это удалось?

Фэнцзю отодвинулась подальше от Цзинь-Цзинь:

– Я не забиралась к нему в постель.

– Ах! – Демоница с такой силой хлопнула себя по бедру, что Фэнцзю сама ощутила эту боль, но чаровница не повела и бровью. – Да не о том речь! Слушай, тут какое дело. Мы-то просто хотели переспать с владыкой, вот и все. Но ни у кого даже этого не вышло. А ты умудрилась заставить его жениться на себе! Это куда сложнее, чем просто переспать. И мне страсть как любопытно: как ты это сделала?

Фэнцзю и сама толком не понимала, почему владыка ее полюбил. Раньше ее такое не волновало – он ее любил, и это уже была большая удача, смысл докапываться до причин? Но теперь, когда Фэнцзю спросили, она задумалась и неуверенно предположила:

– Наверное... потому что я лиса? Я несколько веков провела подле него, будучи его духовным зверем. А когда он узнал правду, то растрогался и решил попробовать со мной... – Чем больше Фэнцзю говорила, тем правдоподобнее звучало объяснение – настолько, что она и сама поверила. Стукнув кулаком по ладони, она уверенно заключила: – Да, точно так и было! Скажи, довольно трогательно, да?

Но Цзинь-Цзинь не растрогалась, просто обобщила:

– То есть ты столетиями пыталась переспать с владыкой, но безуспешно. Однако ты не сдалась и твоя настойчивость его растрогала? – Она восхищенно ахнула и показала большой палец. – Несколько веков без любовных утех, но ты все не сдаешься? Да ты крута! Не зря стала женой владыки!

Фэнцзю на миг лишилась дара речи.

– Нам, богам, – наконец, кашлянула она в кулак, – не так важно, дошло дело до постели или нет. Для нас главное – завоевать сердце, добиться искренней любви.

Но мышление Цзинь-Цзинь было своеобразным, эта дева все сводила к весенним радостям. Она округлила глаза:

– То есть ты до сих пор не разделила ложе с владыкой?! – Демоница сама же озадачилась, потом снова хлопнула себя по бедру. – Но как же так? Говорят, у вас уже даже сын есть!

Фэнцзю сглотнула.

– ...Разделила.

На лице Цзинь-Цзинь расцвело понимающее выражение, и она с любопытством поинтересовалась:

– Ну и каков он... в постели?

Фэнцзю уставилась на демоницу.

– И зачем тебе это знать?

Цзинь-Цзинь замахала руками:

– Не пойми неправильно! Я ничего такого не имела в виду. Просто ты же единственная во всем мире, кто спал с владыкой, у кого ж мне еще спросить? – Она замолчала, затем медленно нахмурилась. – Или... может, сын – это просто слухи, и ты на самом деле еще не...

Ее взгляд наполнился сочувствием, а в голосе послышалась искренняя печаль:

– Ну ничего, это не твоя вина. Владыка ведь действительно как из скалы вытесан...

Слова демоницы, конечно же, задели самолюбие Фэнцзю.

– У нас все было, – серьезно заявила она. – Он неплох.

Сомнение Цзинь-Цзинь можно было резать кусками.

Фэнцзю повторила еще убедительнее:

– Правда. Очень даже неплох.

Демоница кивнула:

– Неплох.

Но Цзинь-Цзинь была упрямой и прямолинейной, поэтому просто остановиться на достигнутом не могла. Она продолжила допытываться:

– И что значит «неплох»?

В этот момент дверь в покои распахнулась, и на пороге беззвучно возник владыка. Фэнцзю и Цзинь-Цзинь растерянно переглянулись.

Первой опомнилась демоница. Она вскочила и со льстивой улыбкой затараторила:

– Досточтимый владыка, не поймите неправильно! Я... я живу на соседней горе, вот и заскочила поболтать с вашей супругой... Я... я без злого умысла! – Увидев, как владыка делает шаг вперед, она побледнела и отступила. – Я... я слышала, вы, досточтимый, не бьете женщин!

Дун Хуа кивнул:

– Не бью. Так ты сама выйдешь или мне тебя выпроводить?

Цзинь-Цзинь предпочла сама «выпроводиться».

Когда демоница исчезла, в покоях остались только они вдвоем. У Фэнцзю сердце билось, как барабан, – сколько же из их разговора успел услышать владыка? Проследив, как Дун Хуа прошел во внутреннюю комнату, чтобы совершить омовение, она утешила себя: «Наверное, ничего...»

Но когда владыка вышел, вытирая волосы, первое, что он спросил, было:

– Мне тоже очень интересно, что значит «неплох»?

Фэнцзю, как раз поправлявшая одеяло, пошатнулась и медленно повернула голову:

– Может... все же не очень... интересно...

Дун Хуа сел на нефритовую скамью напротив кровати, продолжая вытирать волосы:

– Значит, так себе?

Ей подумалось, что лучше бы она сейчас не стояла у кровати, а схоронилась под оной:

– Н-нет... не так себе... не волнуйся...

Владыка отложил полотенце:

– Я все же волнуюсь. Так что это значит?

Фэнцзю опустила голову, закрыв лицо руками:

– Что... что ты хорош... – Она с легким негодованием подняла взгляд. – Это значит, что ты хорош, доволен?! – И снова спрятала лицо в ладонях.

Верховный владыка встал, подошел, сел на край кровати, усадил Фэнцзю напротив себя и с видом, будто обсуждает важнейшее дело, серьезно спросил:

– Тогда почему ты не сказала ей прямо, что я очень хорош?

И как ответить на такой вопрос? Фэнцзю казалось, что она умрет от стыда на месте. Она долго сидела с пылающим лицом, раздумывая, как бы так ответить, чтобы владыка наконец замолчал.

– Потому что... – наконец выдавила она, – ...уже одно то, что у меня есть такой выдающийся ты, вызывает зависть. Если бы они узнали, что ты выдающийся... во всех отношениях, меня возненавидели бы еще сильнее. Не лучше ли быть скромнее?

Дун Хуа внимательно посмотрел на нее:

– Разумно.

И впрямь замолчал.

В покоях воцарилась тишина. Вскоре они легли спать.

Когда дыхание Фэнцзю выровнялось и она погрузилась в объятия сна, владыка медленно открыл глаза. Глядя на румянец, так и не сошедший с лица девушки, он позволил себе легкую дразнящую улыбку.

Молодой бог долго смотрел на девушку в своих объятиях, затем нежно коснулся губами ее лба.

За окном высоко в небе сияла полная луна, беспристрастная свидетельница этого мгновения.

Глава 6

Прошло семь месяцев.

Как-то на Лазурном море Фэй Вэй, рассказывая Фэнцзю о годах учебы владыки в школе Стоячих вод, упомянул уроки магических построений, которые вел сам Бог-Отец.

В поединке двух армий расстановка войск имеет решающее значение. Если выстроить воинов с умом, можно сдержать врага, а после сокрушить неожиданным ударом. Лучше всех это искусство усвоили Мо Юань и Дун Хуа. По окончании обучения каждый из них представил свою лучшую работу.

Дун Хуа забыл дать своему творению имя. Бог-Отец, взглянув на построение, нарек его Цяньюань^[147], что означало Начало Неба. Этим названием Бог-Отец хотел сказать, что в работе Дун Хуа сходились все небесные силы первотворения, а затем из всего самого беспощадного, что в них было, формировался огромный строй, способный разрушить любое другое построение. Разрушительная мощь и жестокость работы Дун Хуа была столь велика, что иначе как Началом Неба ее и назвать было нельзя. Но именно за эту жестокость Бог-Отец запечатал созданный Дун Хуа строй навеки, сказав, что его развертывание принесет беды всему сущему.

Тем не менее работа получила высшую оценку, пусть и не такую высокую, как творение Мо Юаня. Сам же Мо Юань, сравнив оба построения, признал, что Дун Хуа превзошел его в искусности исполнения. На вопрос, почему Дун Хуа поставили оценку ниже, Бог-Отец ответил просто: он забыл дать своему творению имя и на этом потерял важные очки.

С тех пор владыка никогда не забывал называть свои творения. Спасибо Богу-Отцу.

Фэнцзю возразила: когда она была его духовным питомцем в Рассветном дворце, он так и не дал ей имени, называя просто «лисичкой».

– Ах, – улыбнулся Фэй Вэй, – для владыки это и было именем. Возможно, он даже считал его милым и гордился своей удачной выдумкой.

Но позже перешел к сути дела. Все это управляющий рассказывал не просто так. Узнав историю построения Начала Неба, Фэнцзю смогла понять нынешнюю ситуацию. А осознав ее, даже оставаясь в Лазурном море, не стала бы напрасно тревожиться за владыку.

Нынешняя же ситуация была такова: семь месяцев назад, после собрания на горном хребте Чжанвэй, владыка вернулся в Девять небесных сфер, вновь открыл Рассветный дворец и воссел на трон Верховного бога. Получив посох из дерева Париджата – символ высшей власти над восемью пустошами, – он снял печать Бога-Отца с построения Начало Неба и, развернув его, во главе бесчисленных божественных воинов всего за полгода оттеснил объединенную армию трех кланов под предводительством Фу Ина обратно в Северную пустошь.

Отступив, Фу Ин вытянул силы, питавшие северные земли, и воздвиг барьер, охвативший всю пустошь. Мятежник укрылся за ним во главе армии и выходить не собирался. Поскольку барьер был создан из сил самой земли, его разрушение уничтожило бы и всю Северную пустошь. Фу Ин поставил на то, что боги не рискнут потерять столь обширные земли. Так и вышло – войска богов остановились у реки Цзешуй.

Война была настолько напряженной, что за эти полгода Фэнцзю ни разу не увидела владыку. Она уже смирилась, что война закончится нескоро, а значит, неизвестно, когда она сможет встретиться с мужем, но через семь дней после разговора с Фэй Вэем на Лазурное море прибыли двое генералов.

По приказу Дун Хуа они прибыли сопроводить ее к реке Цзешуй.

К берегам Цзешуй они прибыли ночью. Фэнцзю ожидала увидеть напряженную и гнетущую обстановку противостояния двух армий, но на удивление взгляду ее открылась картина отдыха и восстановления. На восточном берегу стояли десятки тысяч палаток, которые в середине лагеря и вовсе были украшены фонарями и цветными шелками. Оказалось, сегодня праздновали свадьбу одного из командиров.

Фэнцзю крайне удивилась и с любопытством спросила у Фэй Вэя:

– Разве на поле боя можно заключать браки?

Управляющий в ответ тоже изумился:

– Неужели в эпоху госпожи Сяо-Бай существовали столь суровые правила, что они запрещали военачальникам жениться во время войны? – Он искренне заинтересовался. – Но когда в пустошах случается война, противостояние может затянуться на сотни, а то и тысячи лет. Как бы то ни было, у всех полным-полно свободного времени. Не слишком ли жестоко запрещать воинам создавать семьи?

Эпоха госпожи Сяо-Бай была временем спокойствия и благоденствия, когда сражений не случалось. Все свои знания о войне она получила в школе. Но наставники, повествуя о битвах первозданного хаоса, в основном говорили лишь о том, как генералы вырабатывали стратегию да выбирали тактики, чтобы обмануть противника половчее, а вовсе не о том, как они заботились о благополучии бойцов во времена затишья.

В познаниях госпожи Сяо-Бай обнаружился пробел. Она задумалась, не находя ответа, затем дотронулась до лба и застенчиво улыбнулась:

– Видимо, я действительно многого не знаю.

В этот момент Фэй Вэй заметил приближающегося по берегу владыку и поспешил учтиво удалиться, подмигнув Фэнцзю на прощание.

Вняв намеку Фэй Вэя, она подняла глаза и посмотрела вдаль.

От холода над извилистым потоком Цзешуй поднимался густой туман. В ее водах, дробясь, отражалась яркая луна, рождая игру света и тени. Сквозь дымку к Фэнцзю шел молодой сребровласый бог, облаченный в пурпур. Казалось, он, озаренный сияющим лунным светом, явился к ней из сна.

Неподалеку шумел оживленный лагерь, где горели огромные костры. Вокруг них пели, танцевали и веселились воины, а в самой гуще событий, должно быть, находились новобрачные в алых нарядах. Однако по мере приближения сереброволосого мужчины прежде такой явственный шум словно растворился в пустоте первозданного хаоса, оставив после себя только тишину да громкий стук ее сердца.

Хотя они были вместе уже немало времени, стоило Дун Хуа лишь возникнуть вдали, и сердце Фэнцзю начинало стучать как сумасшедшее, без малейшего труда пробуждая чувства тех первых дней, когда она полюбила его. Фэнцзю добивалась его тысячелетиями, и те годы действительно дались ей непросто, но даже тогда она ни на миг не могла по-настоящему отпустить его. Наверное, в этом и была причина.

Фэнцзю завороженно смотрела, как он приближается. Разумеется, она понимала, что благоразумнее было бы остаться на месте, сохраняя достоинство. Но она продержалась меньше трех щелчков пальцами. «Сам виноват, что идет так медленно!» – подумала она и помчалась к нему, словно на крыльях.

В тот момент Фэнцзю совершенно не походила на лисичку, скорее на птичку или бабочку, которая, легкая и нежная, счастливо впорхнула в объятия мужчины. Она тут же обвила его шею руками и, подняв голову, с сияющими глазами шутливо возмутилась:

– Ну почему ты ходишь так медленно?!

Дун Хуа вместо ответа лишь смерил ее оценивающим взглядом:

– А сама-то? Почему так любишь бросаться в объятия?

Фэнцзю лукаво прищурилась.

– Еще жалуешься, что я позволяю тебе воспользоваться случаем и обнять меня?

Владыка вскинул бровь.

– Это еще кто тут чем пользуется?

Хм. Этот вопрос и впрямь поставил Фэнцзю в тупик. Но она тут же сообразила: хоть этот владыка из двухсот шестидесяти тысяч лет назад еще не стал ее мужем, в конце концов он им станет! Так почему бы не воспользоваться моментом заранее? Пока он не отталкивает, почему бы и не дать себе волю?!

– Ладно, это я пользуюсь случаем, – притворно надулась она, высунув кончик языка. – Вот! – Фэнцзю словно назло владыке встала на цыпочки, прижалась к нему всем телом и фыркнула: – Пользовалась и буду пользоваться!

Она почти что повисла на Дун Хуа всем телом, и ему пришлось поддерживать ее за талию, чтобы она не упала, – настоящее испытание для его терпения.

Неподалеку появились два глуповатого вида воина. Неожиданно наткнувшись на владыку и его супругу, они тут же отступили на два шага и поспешили удалиться, но, мучимые любопытством, все же оглянулись украдкой пару раз.

Под взглядами воителей Фэнцзю испытала запоздалый стыд. Ей стало неловко, и она отстранилась, бормоча:

– И почему у вас тут все ходят и ходят... Пойдем поищем место потише. – И потянула его к зарослям у реки.

У камышей лежал огромный валун, на который они и уселись. Едва они устроились, Фэнцзю тут же прижалась к владыке. Дун Хуа отметил про себя, что наедине она становилась особенно ласковой.

Фэнцзю прильнула к нему, обняла его за плечо и, запрокинув голову, устремила на него любопытный взгляд своих круглых глаз. Казалось, в них сияли упавшие с неба звезды, так они искрились.

– Раньше ты не разрешал мне сюда приходить. Почему теперь передумал?

Он посмотрел на нее:

– Ты же хотела увидеть, как выглядит нынешняя война. Раньше было слишком опасно, а сейчас сравнительно спокойно. Еще и свадьбу играют – такое оживление должно тебе понравиться.

– А, вот как?.. – Получив ответ, она повернулась к веселящейся у костра толпе, и на ее лице появилась радостная улыбка. – Да, мне очень нравится. – Но вдруг улыбка померкла.

Владыка сразу уловил перемену:

– Что-то не так?

Помолчав, Фэнцзю ответила с легкой грустью:

– Просто думаю, как же здорово, что они играют свадьбу. Совершают обряд перед Небом и Землей, веселятся вместе, принимают поздравления... Я им завидую.

Дун Хуа, не сводивший взгляда с ее лица, нахмурился:

– Почему ты им завидуешь? – После паузы он добавил: – Разве наша свадьба не была великолепнее?

Она ненадолго задумалась:

– О, она была поистине великолепна! Лазурное море очень красиво украсили, все боги явились с поздравлениями... – Она прикусила губу. – Вот только в день свадьбы... ты не пришел.

Владыка застыл.

– Что?

Фэнцзю вдруг рассердилась:

– Хотя это и не твоя вина!

И от этих слов злость в ней вспыхнула с новой силой, вот только на кого она злилась – непонятно.

– Ты отправился спасать дочь друга, а когда собирался назад, случилось большое несчастье, угрожавшее всему миру. Ты должен был принять меры... Вот и пропустил нашу свадьбу. Я долго тебя ждала, но ты не вернулся. У меня был восхитительный свадебный наряд, мне так хотелось его надеть, но не довелось... Только это не твоя вина, просто судьба любит жестокие игры.

Фэнцзю вздохнула, как вздыхают битые жизнью старики. В сочетании с ее юным прекрасным лицом такой вздох выглядел, с одной стороны, смешно, с другой – от него щемило сердце.

Дун Хуа долго молчал:

– Разве я потом не возместил упущенное?

– Ты предлагал. – Она притворно легкомысленно пожала плечами. – Хотя тебя и не было, Чун Линь прекрасно все устроил. Наши имена внесли в книгу браков Нюйвы, так что, по сути, мы действительно поженились. – Фэнцзю говорила очень убедительно, было видно, что она много и тщательно об этом думала. – Пусть церемония и сорвалась, но все в восьми пустошах знают, что мы женаты. Разве не странно снова устраивать свадьбу? Поэтому я отказалась.

Он пристально посмотрел ей в глаза:

– Ты отказалась, потому что правда так думала?

– Да, – глухо ответила Фэнцзю. – Хотя... – Она снова прикусила губу. – Но это и впрямь странно, так что лучше не надо. – И, словно утешая саму себя, крепче сжала его руку. – Вообще-то, я и так счастлива просто быть с тобой. И я не так уж сильно жалею, что наша свадьба вышла несовершенной.

Прекрасная, умная, порой немного рассеянная, но всегда такая понимающая, что сердце сжимается. Девушка, с которой ему было суждено встретиться и связать свою судьбу много позже. В груди что-то тихо дрогнуло, и владыка бессознательно коснулся пальцами ее лба.

Кажется, долгий разговор ее утомил. Фэнцзю зевнула и прошептала, доверчиво и очень мягко:

– Владыка, я спать хочу...

Дун Хуа снова провел пальцами по ее лбу:

– Тогда приляг на мои колени.

Фэнцзю приоткрыла глаза и села прямо:

– На колени? – Она будто не верила своим ушам, замерев с крайне ошарашенным видом. – Сегодня ты такой добрый...

«Сегодня»? Да когда он был недобр? Разве не он позволял ей каждую ночь на Лазурном море спать вместе с ним? И хоть она вечно ворочалась и прижималась к нему, разве хоть раз он оттолкнул ее? Просто у этой бессердечной лисички наутро все вылетало из головы.

Не удостоив Фэнцзю ответом, владыка воспользовался ее замешательством, ловко притянул девушку к себе и уложил так, чтобы она удобно устроилась у него в руках. Зная, какая она нежная и как любит только свою кроватку и свое одеялко, Дун Хуа создал облачное одеяло и укутал ее. Проведя рукой над ее глазами, владыка спросил:

– Так лежать удобнее, да?

Ее ресницы пощекотали его ладонь – это она едва заметно кивнула. Верховный владыка вздохнул:

– Тогда спи.

Но она, шурша тканью, высунула руку из-под облачного одеяла и, схватив его за рукав, тихонько спросила:

– А ты будешь рядом?

Он посмотрел на нее, взял ее руку в свою и прижал к губам:

– Да. Я всегда рядом.

Луна заливала чистым серебряным светом безмолвную древнюю пустошь.

И если соединяет любовь одно сердце с другим, ни пространство, ни время не смогут их разделить.

Глава 7

Две армии стоят друг против друга недвижимо лишь до тех пор, пока их силы равны. Малейший перевес – и прольется кровь. По сути, оставаться на реке Цзешуй по-прежнему было опасно, поэтому через три дня Фэнцзю отправили обратно в Лазурное море.

Хотя слухи о том, что у Верховного владыки появилась супруга, уже разнеслись по восьми пустошам, большинство богов никогда не видели эту мифическую деву и потому не знали, верить досужим разговорам или нет. Прибытие Фэнцзю на Цзешуй развеяло все сомнения. И если мужчины просто поражались этому известию, то к изумлению женщин, коих среди военачальников имелось немало, примешивалась печаль.

Однако Фэнцзю ничего об этом не знала. Она договорилась с владыкой, что, если в следующем месяце на поле боя будет спокойно, она приедет навестить Дун Хуа с Гуньгунем. Хотя ей и не хотелось расставаться с мужем, своей тоски она не выдала и, как разумная девушка, вернулась с Фэй Вэем на Лазурное море.

Но спустя несколько дней после возвращения произошло досадное происшествие.

Примерно на седьмое утро в Лазурное море прибыли гости. Разумеется, гости, которых Фэй Вэй мог впустить в отсутствие владыки, явно были не простыми. Это были глава рода небесных журавлей с супругой и дочерью.

Фэй Вэй объяснил: владыка, рожденный из чистой ци неба и земли, не имел ни отца, ни матери. Едва воплотившись на Лазурном море, он был слаб и чуть не стал добычей хищников. К счастью, его спасли проходившие мимо супруги-журавли. Пожалев слабого мальчика, они забрали его в свои владения и заботились о нем долгие годы, тем самым оказав ему милость. Поэтому, несмотря на свою отстраненность и в целом нежелание вмешиваться в чужие дела, владыка все эти тысячелетия относился к этой паре журавлей с почтением и почти всегда выполнял просьбы их рода.

Фэнцзю и Гуньгунь, слушавшие этот рассказ в беседке неподалеку от приемного зала, переглянулись. Они оба изучали историю времен первозданного хаоса.

– Эти журавли, – первым сообразил Гуньгунь, – разве не родители принцессы Чжи Хэ?

В то время Чжи Хэ еще не родилась, и Фэй Вэй понятия не имел, кто это, поэтому не мог ответить на вопрос. Однако Фэнцзю многозначительно кивнула:

– Да, скорее всего.

И действительно – это были родители принцессы Чжи Хэ.

О чем не упоминалось в древних летописях, так это о том, что у супругов-журавлей, помимо Чжи Хэ, рожденной перед самым их развоплощением, была еще старшая дочь по имени Чу И. Богиня Чу И, чье нежное имя означало «первая рябь на воде», и сама отличалась кротким и спокойным нравом.

Родители Чу И считали: хотя Дун Хуа и кажется бесчувственным небожителем, который стоит над суетным миром, такой избранный небесами бог, о котором говорят, что он выходит из своей однородности и выдается из скопления подобных ему^[148], просто обязан продолжить свой род. Рано или поздно ему придется жениться. Раз уж другие девы восьми пустошей не могут к нему приблизиться, у Чу И по сравнению с ними все же больше шансов. Как выдастся подходящий случай, почему бы не предложить этот союз? Супруги-журавли были уверены, что Дун Хуа не откажет. Как только владыка женится на Чу И, он естественным образом станет частью клана небесных журавлей. И тогда если супруги-журавли развоплотятся, не только Чу И будет на кого опереться, но и весь род журавлей получит защиту.

По замыслу названых родителей Дун Хуа, такое важное дело обдумывать и осуществлять надлежало неспешно, но кто бы мог подумать, что на Лазурном море вдруг появится хозяйка? Супруги-журавли испугались и поторопились привезти дочь в надежде устроить брак по принуждению.

Пара собиралась напомнить Верховному владыке об оказанной некогда милости, дабы склонить того к браку, однако высокий и статный среброволосый мужчина уже не был тем беспомощным сиротой, вынужденным жить на подачки клана журавлей. Теперь он правил восемью пустошами, и пара не осмелилась говорить прямо. Пробыв на Лазурном море всего день, супруги под благовидным предлогом удалились, оставив Чу И и письмо для владыки.

Общий смысл письма сводился к тому, что Чу И давно влюблена в Дун Хуа и мечтает выйти за него замуж. Супруги понимают, что у него уже есть жена, но их дочь готова стать равной женой^[149] и вместе с «госпожой Бай» служить одному мужу. К тому же они слышали, что госпожа Бай – сирота, а значит, не связана семейными узами и вряд ли будет возражать. Они просили владыку исполнить мечту Чу И и успокоить стариков в память о том, что некогда они его вырастили.

Само письмо Фэнцзю не видела, но расспросила Фэй Вэя. Тот, разумеется, не осмелился вскрыть письмо, но кто тут забыл, что он находчивый малый? В умении читать лица ему не было равных. Услышав вопрос Фэнцзю, он не стал ничего скрывать. Управляющий Лазурного моря честно предположил: исходя из того, что он понял о супругах-журавлях за время их многолетнего знакомства, те, скорее всего, привезли богиню Чу И, потому что надеются сделать ее равной женой владыки.

Маленький Гуньгунь поначалу не понимал, что значит «равная жена». Невежественное дитя не знает забот, поэтому малыш совсем не разозлился. Но когда Фэй Вэй осторожно объяснил, что Чу И хочет стать его второй матерью, мальчик тут же взорвался.

Фэнцзю же осталась невозмутимой и посоветовала сыну не волноваться прежде времени.

– Не торопись, – хладнокровно сказала она. – Первая эпоха после Новой эры богов – это Древнейшие времена. Ты переживаешь лишь потому, что еще не проходил их на уроках истории. Так вот: ни в основных летописях, ни в частных не упоминают о том, что у твоего отца была какая-либо любовная связь. Значит, ничего не выйдет.

– Правда? – с сомнением спросил Гуньгунь. – Ты же меня не обманываешь, Цзю-Цзю?

Фэнцзю многозначительно посмотрела на него:

– М-м, не обманываю. Знания никогда не лгут.

Фэй Вэй счел за лучшее промолчать.

Так богиня Чу И осталась в Лазурном море. Если бы кто-то узнал, что незамужняя девица живет здесь без причины, ничего хорошего из этого бы не вышло, но Фэй Вэй не осмелился ее выгнать. Ему оставалось только взять письмо супругов-журавлей и поспешить к владыке на Цзешуй за дальнейшими указаниями.

А когда вернулся, обнаружил: богиня Чу И пропала. Исчезла и Фэнцзю.

Гуньгунь, запускавший в саду воздушного змея, ловко свернул его при виде Фэй Вэя.

– Вот как было дело, – объяснил он. – После твоего отъезда Цзю-Цзю дважды встречалась с богиней Чу И. Заметив, что та ходит чернее тучи, матушка спросила, что ее тяготит. И оказалось, что той и впрямь есть о чем печалиться!

Мальчик с сочувствием продолжил:

– Она сказала, что уже любит другого и не хочет разрушать нашу семью. Но ее возлюбленный не из знатного рода, поэтому родители разлучили их. Вот почему она страдала. Цзю-Цзю, выслушав ее, очень удивилась. Сказала, мол, в эту эпоху сложно встретить девушку, которой не нравится владыка! Богиня Чу И действительно удивительная женщина, достойная восхищения! Поэтому матушка открыла Лазурное море, выпустила богиню и помогла ей с возлюбленным улететь далеко-далеко!

Фэй Вэя беспокоило другое:

– Хочет богиня Чу И улететь далеко-далеко – пусть летит себе подальше, но почему же исчезла и госпожа?

– Стоило богине Чу И выйти, как она столкнулась с возлюбленным, который ждал ее у ворот! – растолковал Гуньгунь. – Они бросились друг другу в объятия, горько разрыдались и решили немедленно пожениться. Но им нужен был главный свидетель... У Цзю-Цзю доброе сердце, она верит: взялся помогать – помогай до конца. Так что она отправилась с ними, чтобы засвидетельствовать их брак!

Гуньгунь помотал головой и закончил свой рассказ соответствующим образным выражением:

– Сей героический поступок достоин песен и слез^[150].

Фэй Вэю было некогда хвалить Гуньгуня за то, что в последнее время тот выражается все лучше и лучше. Когда управляющий услышал, что госпожа взялась провожать будду до самого западного неба^[151] и ушла вместе с Чу И, ноги у него подкосились. Фэй Вэй немедленно послал бессмертного отрока к владыке, а сам в большой спешке выскочил за ворота, совершенно забыв узнать у малыша, куда они отправились, и оставив Гуньгуня одного недоумевать с ниткой от воздушного змея в руке:

– Почему никто не спросил у меня, куда пошла Цзю-Цзю?

Подумав, он сам себе кивнул:

– Наверное, все уже догадались, что они двинулись к горам Вэньюань, что во владениях дедушки. – Малыш восхитился: – Старший братец Фэй Вэй такой проницательный!

И беззаботно вернулся к запуску змея.

Увы, Фэй Вэй оказался не так уж и проницателен. Два дня он впустую метался из стороны в сторону, как безголовая муха, пока наконец не прибыл владыка. Дун Хуа, следуя за отголосками ци кольца Фэнцзю, созданного из половины его сердца, вывел Фэй Вэя к долине Вэньюань, что в Восточной пустоши, где они и нашли девушку.

Та, порядком захмелевшая, вовсю веселилась в покоях новобрачных.

Фэнцзю стояла перед Чу И, приобняв ту за плечи, и с многомудрым видом прочувствованно вещала:

– Слушай! Ты не грусти! Пусть в день свадьбы родные не пришли тебя поздравить, зато жених-то с тобой! – Она искренне добавила: – А ведь есть несчастные невесты, у которых в день свадьбы и жених-то не явился! По сравнению с ними ты просто счастливица!

Чу И выдавила из себя улыбку и уже собиралась что-то сказать, как вдруг побледнела. Фэнцзю, заинтересовавшись такой переменой, проследила за ее взглядом, обернулась – и вздрогнула. Она на мгновение замерла, затем снова повернулась к Чу И и продолжила:

– Но если жених не явился, потому что был занят спасением мира, то такая невеста вовсе не несчастна! Ведь... Ведь она вышла замуж за героя, которому под силу избавить все сущее от страданий! Ей очень повезло!

С этими словами владычица Цинцю притворно схватилась за голову и пробормотала:

– Ой, как голова кружится... пора спать. – Она пошатнулась, намереваясь повалиться на стылую землю, потому что даже в таком состоянии помнила: рухнуть на чужое брачное ложе ну никак нельзя.

В последний момент ее подхватили сильные руки. Фэнцзю тихонько приоткрыла глаза, увидела бесстрастно взирающего на нее Дун Хуа – и тут же снова их закрыла.

Сидевшая на брачном ложе Чу И еще больше побледнела от страха. Она боялась, что старший названый брат, по сравнению с которым камень – воплощение теплоты и сердечности, разлучит влюбленных, а после вернет ее родителям, чтобы те строго наказали строптивую дочь. От этих мыслей на глазах у девушки выступили слезы. Ее муж, хоть и существенно уступал владыке в силе, все же показал себя достойным мужчиной – набравшись смелости, он встал перед Чу И, заслоняя ее собой.

Владыка с Фэнцзю на руках посмотрел на молодых супругов.

– Вам...

Новобрачные напряглись, не сводя взгляда с сребровласого бога.

– ...Сяо-Бай завершить брак не давала? – спокойно уточнил Дун Хуа.

Напряженные новобрачные ошарашенно кивнули.

Достопочтенный Верховный владыка неопределенно хмыкнул.

– Тогда не теряйте времени, – сказал он. Затем помолчал, подбирая слова, и добил: – Ведь золота тысячи слитков миг стоит блаженства ночи^[152].

Услышав от владыки подобные слова, Чу И округлила глаза и решила: либо он сошел с ума, либо она сама.

Дун Хуа, однако, на ошеломленные лица молодых внимания не обратил. Одной рукой придерживая Фэнцзю, другой он сотворил пузырек с пилюлей и поставил его у брачного ложа.

– Это снадобье поможет вам поскорее обзавестись наследником. – Подумав, владыка похлопал жениха по плечу. – Вы уж не разочаруйте меня.

И с Фэнцзю на руках покинул брачные покои.

«Не разочаруйте»? В чем? Новобрачные обменялись растерянными взглядами.

Оставшийся последним Фэй Вэй помог молодым с поисками скрытого смысла в словах своего досточтимого господина:

– Раз владыка даровал вам пилюли, переходите скорей к брачной ночи. Когда появится наследник, как говорится, дерево станет лодкой – дело будет сделано. Разумеется, тогда старейшины вашего клана уже не смогут вас разлучить и перестанут докучать владыке. Все в выигрыше, разве не прекрасно?

Когда «скрытый смысл» дошел до молодых, пара покраснела, что называется, до корней волос. Ими овладело сложное чувство. Владыка, по слухам далекий от суеты и чуждый мирских удовольствий, открылся им с совершенно новой стороны...

Фэнцзю очнулась в шатре Дун Хуа у реки Цзешуй.

Мысли в голове путались. Она лежала и долго думала, прежде чем наконец вспомнила: прошлой ночью она засвидетельствовала брак Чу И и ее возлюбленного. Глядя, какие любовь и взаимопонимание царят меж новобрачными, как они держатся за руки, совершая поклоны Небу и Земле, Фэнцзю им немного позавидовала. В расстроенных чувствах она и выпила несколько больше, потом чуток поболтала с Чу И, а затем... Затем, кажется, пришел владыка?..

Фэнцзю вздрогнула и резко села. Быстро оглядевшись, она убедилась в том, что и впрямь оказалась в шатре Дун Хуа. Утихомирив бешено застучавшее сердце, лисичка снова осмотрелась и обнаружила, что убранство вокруг будто бы изменилось с прошлого раза. Например, раньше над местом для сна висел полог из простой некрашеной ткани, теперь же – лазурный. Исчезли освещавшие шатер жемчужины Ночи – вместо них за пологом виднелись смутные очертания зажженных алых фонарей и высоких свечей. По всему шатру протянулись блестящие шелковые ленты с разноцветными узорами.

Девушка сидела на ковре, скрестив ноги, и хмуро размышляла. «Что-то тут не так. Свечи, полог, фонари, шелка... Это ведь все части свадебного убранства?..»

В раздумье она потянулась к пологу, собираясь убедиться, что зрение ее не обманывает, и как раз в этот момент вошел владыка.

Дун Хуа как ни в чем не бывало подошел к ней и положил руку ей на лоб.

– Проснулась? Голова еще болит?

Она ошеломленно покачала головой.

Пальцы владыки ненадолго задержались у ее виска, затем он осторожно потер это место.

– Похоже, отрезвляющая пилюля все же подействовала.

С этими словами он повернулся и скрылся за деревянной ширмой, откуда вскоре донеслись звуки переодевания.

Фэнцзю все еще толком не понимала, что происходит. Через ширму она спросила:

– В лагере снова устраивают свадьбу?

Владыка произнес только утвердительное «м».

Фэнцзю, еще не вполне придя в себя, удивилась:

– Чья же сегодня свадьба?

Шуршание за ширмой на мгновение затихло.

– Твоя.

Лисичка не сразу поняла:

– Моя? А с кем?

Дун Хуа вышел из-за ширмы, облаченный в роскошные церемониальные одежды. Опустив голову, он поправил рукава.

– Кроме меня, с кем еще ты хотела бы сыграть свадьбу?

Фэнцзю остолбенела:

– Наша?..

Ее внезапно осенило: владыка хочет провести свадебную церемонию взамен той, неслучившейся. И тут же вспомнила, о чем говорила прошлой ночью с Чу И, когда Дун Хуа пришел в покои новобрачных в долине Вэньюань. Наверняка он услышал ее слова и подумал, что она намекает ему о своем желании, поэтому...

Она тут же выпрямилась и начала оправдываться:

– Я... я не хотела, чтобы ты устроил свадебную церемонию! Я просто так сказала, что завидую им, просто болтала! – Фэнцзю лихорадочно соображала, запинаясь: – Тогда тебя... Тебя не было на нашей свадьбе, и я... Я, конечно, сожалела... но это оттого, что я была совсем юна! Юные девушки все такие неразумные. Но я правда не виню тебя и не хочу устраивать пышное празднество, доставляя всем лишние хлопоты. Это не та прихоть, которую я могла бы себе позволить!

Владыка подошел, сел рядом и взял ее напряженно сжатые в кулаки ладони в свои, чтобы успокоить:

– Ты разумная. И это не прихоть.

Он посмотрел на нее:

– Я готовлю эту свадьбу не потому, что ты чего-то потребовала, а потому, что я сам этого хочу.

Они находились так близко, наедине, но впервые девушка не прижалась к нему, а просто сидела неподвижно, словно в оцепенении. Через мгновение ее глаза постепенно покраснели, она повернулась к нему и с дрожью в голосе спросила:

– Владыка... я... я так рада, но почему мне хочется плакать?..

У Фэнцзю были глаза совершенной формы абрикосовых косточек – с широким разрезом и округлыми уголками, отчего казались особенно большими. И радость, и печаль придавали ее взгляду удивительные невинность и выразительность.

Дун Хуа потянулся стереть ее слезы, но Фэнцзю перехватила его запястье. Она взяла его за руку, слегка наклонила голову, прижалась щекой к тыльной стороне его ладони, а затем мягко коснулась ее розовыми, как цветы вишни, губами.

Он позволил ей это, неотрывно и безмолвно глядя на нее потемневшими глазами, а затем, когда она наконец отодвинулась от его ладони, взял за изящный белоснежный подбородок.

Фэнцзю растерянно смотрела на него, ее глаза блестели от влаги, а губы слегка приоткрылись от неожиданности.

Дун Хуа пристально посмотрел ей в глаза, затем скользнул взглядом ниже и провел большим пальцем по ее нижней губе, слегка надавливая, – нежно-розовая губа налилась цветом, словно распустившийся цветок.

Владыка наклонился и поцеловал ее.

Фэнцзю широко распахнула глаза, судорожно сжав рукава его одежд. Где-то рядом хлопнул праздничный фонарь, вспыхнуло пламя, но никто не обратил на него внимания.

Верховный владыка чувственно целовал ее алые губы, и она, поддаваясь его нежности, медленно закрыла глаза.

Близился благоприятный час.

Бесчисленное множество воинов клана богов, облаченные в доспехи, с боевыми топорами в руках, выстроились на восточном берегу реки Цзешуй, ожидая появления владыки и владычицы.

Трижды протрубили рога с востока, и вдоль полноводной реки загремели барабаны. Под их торжественный бой сребровласый бог вышел из шатра, ведя за руку свою прекрасную супругу. Оба были облачены в пурпурные одеяния – парчу, сотканную из шелка золотых и серебряных шелкопрядов, живущих на дереве фусан, где гнездятся трехногие вороны. Церемониальный наряд украшали семь сокровищ: золото, серебро, агат, хрусталь, правозакрученные раковины^[153], кораллы и красный жемчуг. Супруги выглядели настолько ослепительно и величественно, что на них невозможно было смотреть прямо.

Под их ногами расстилалась длинная ступенчатая тропа из облаков, ведущая к возведенной у реки Цзешуй высокой террасе. Та была чрезвычайно обширной и представляла собой цельный кусок нефрита, из которого росло огромное небесное дерево. Его ствол вонзался в облака, а крона раскинулась так широко, что покрывала собой чуть ли не половину поля битвы при Цзешуй.

Фэнцзю подняла голову, всматриваясь, и наконец различила перьевидные листья и кораллово-красные чашечки цветов.

– Разве это не дерево Париджата – владыка небесных деревьев, растущее на Тридцать третьем небе?! – воскликнула она вполголоса.

Владыка также взглянул вдаль, на небесное дерево:

– Ты говорила, что через двести шестьдесят тысяч лет для заключения брака между богами требуется внести имена супругов в книгу Нюйвы. Но сейчас Нюйва этим не занимается и у богов нет такого обычая, поэтому мы не можем так поступить.

Дун Хуа перевел взгляд на Фэнцзю:

– Во всех восьми пустошах из существ, наделенных духовным сознанием, только владыка небесных деревьев – дерево Париджата с Тридцать третьего неба – может вместо Неба и Земли принять изъявление почтения Верховного бога. Поэтому три года назад чиновник, которому на церемонии возведения богов Мо Юань пожаловал должность ведающего ритуалами, установил следующий церемониал: на свадьбе Верховного бога тому предписывается совершить ритуал подношения дереву Париджата, после чего оно ниспошлет божественный венец, утверждая власть супруги владыки от имени Неба и Земли.

Фэнцзю будто оказалась на уроке истории:

– Учитель почему-то об этом не упоминал... Но я помню, что на свадьбах последующих Небесных владык не совершали ритуал подношения дереву Париджата.

Владыка посмотрел в недоумевающие глаза Фэнцзю, улыбнулся и погладил ее по голове:

– Возможно, потому, что те, кого ты называешь Небесными владыками, на самом деле не были Верховными богами.

Он взял Фэнцзю за руку и повел к террасе:

– Пойдем посмотрим, какой венец оно для тебя приготовило.

По мере их приближения к дереву бесчисленные воины волнами один за другим опускались на колени.

– Приветствуем Верховного владыку! Приветствуем Верховную владычицу!

Их голоса беспрерывно гремели над всей Северной пустошью.

Поднялось красное солнце, и с Девяти небес вдруг раздался звон колоколов – они возвещали наступление благоприятного часа. Под этот чистый, далеко разносившийся звон с неба начали падать чудесные цветы: белый дурман, паучьи лилии, золотые мандаравы, варшика, суман и белые лотосы. В мгновение ока все восемь пустошей оказались омыты дождем из цветов.

Дун Хуа взошел с Фэнцзю на нефритовую террасу. Они встали перед деревом Париджата, представляющим Небо и Землю. В руке владыки появился золотой посох из древесины Париджата, который он поднял над головой.

Тысячи тысяч воинов, преклонявших колени у подножия террасы, одновременно вскинули оружие, совершая ритуал. Звук сталкивающихся доспехов слился в единый гул, разнесшийся по восточному берегу Цзешуй. Грозное величие действа повергало в трепет.

Хотя Фэнцзю видела немало великих событий, подобного зрелища ей наблюдать не доводилось. От осознания торжественности обстановки ее сердце бешено забилось. Тихонько прижав руку к груди, она слушала, как владыка перед всеми богами восьми пустошей обращается к небесному дереву:

– В Цинцю есть дева – Фэнцзю из рода Бай. Изящная и проницательная, умная и находчивая, воплощение совершенства... Она глубоко тронула мое сердце...

Именно в этот момент прежде спокойные воды реки Цзешуй у подножия террасы вдруг с чудовищным грохотом вздыбились огромными волнами, достигнув, казалось, самих небес. Вслед за волнами из глубин земли донесся оглушительный треск – и, словно черный купол, накрывавший всю Северную пустошь, барьер по ту сторону реки внезапно рухнул, явив взгляду бесчисленные вражеские полчища.

В голове у Фэнцзю загудело, она мгновенно поняла, что произошло. Высший бог Фу Ин воспользовался тем, что празднующие свадьбу владыки небожители ослабили бдительность, и выбрал этот момент, чтобы нанести удар. Она с силой сжала руку Дун Хуа, в ее голосе прозвучало смятение:

– Владыка!

Армия из трех объединившихся с Фу Ином кланов, расположившаяся по ту сторону реки, насчитывала, на первый взгляд, не менее тысячи тысяч воинов. А передовые отряды, выстроившиеся прямо у берега Цзешуй, и вовсе состояли из несметного количества чудовищных тварей.

Ужасающие звери вскинули морды к небу и заревели – леденящий душу вой потряс окрестности.

Воины владыки не мешкали. Едва завидев неприятеля, они выстроились в боевой порядок у подножия нефритовой террасы.

Фэнцзю схватила владыку за руку и попыталась увести его, но он остановил ее.

– Не бойся, – тихо сказал Дун Хуа, и в его руке появился меч Высокого долга. Владыка сжал лезвие, и по клинку потекла ало-золотая кровь.

Вместе с этим Фу Ин, восседающий на кружившей в небе четырехкрылой змее^[154], резко опустил руку:

– В атаку!

Полчища тварей оскалились и со свирепым видом ринулись в воду.

Верховный владыка взмахнул рукой – меч Высокого долга внезапно удлинился, достигнув размеров древнего дерева, затем разделился на тысячу таких же клинков, которые выстроились вдоль восточного берега Цзешуй. Устрашающая ци, исходящая от мечей, слилась с ало-золотой кровью и в мгновение ока объединила тысячи клинков в несокрушимый ало-золотой барьер.

Несколько водных драконов, возглавивших наступление, уже перелетели реку и хотели устроить кровавую бойню, как вдруг врезались в возникшую у них на пути преграду. Двое из них на полном ходу налетели прямо на лезвия мечей, составлявших барьер. Они не успели даже взвыть – клинки, впитавшие кровь Верховного владыки, рассекли их пополам.

Фэнцзю потрясенно смотрела на этот невероятно мощный заслон.

Гибнущих за барьером тварей сменяли другие – и тоже гибли. Вскоре у ало-золотой стены образовались горы окровавленных трупов.

Фу Ин в бешенстве метался на четырехкрылой змее по небу, пытаясь пробить барьер заклятиями. Хотя его атаки и не наносили видимого урона барьеру, Фэнцзю все равно волновалась.

Дун Хуа вновь взялся за парящий в воздухе посох из дерева Париджата. Фэнцзю не поверила своим глазам:

– Ты... ты все еще собираешься продолжать нашу свадебную церемонию?

Владыка сохранял совершеннейшее спокойствие: будто они не находились на поле боя, будто враг не атаковал их внезапно и на них вовсе не лезли со всех сторон чудовищные твари. Он невозмутимо сказал:

– Не бойся. Нужно всего лишь время, необходимое для сожжения одной палочки благовоний, и все обряды будут завершены. – Он бросил взгляд на нерушимый барьер у реки. – На этот раз ничто не помешает церемонии.

Фэнцзю заикалась:

– Н-но...

Верховный владыка прервал ее, сжал ее холодные руки и в третий раз повторил:

– Не бойся. Я рядом. – Его голос звучал успокаивающе. – Если я говорю, что все будет в порядке, значит, все будет в порядке.

Убедившись, что руки Фэнцзю уже не такие ледяные, Дун Хуа повернулся к войскам и высоко поднял церемониальный посох. Не изменившись в лице, провел им слева направо – и тот вспыхнул ослепительным золотым светом, озарившим все поле боя.

Фэнцзю не поняла значения этого жеста, зато воинам у подножия террасы, похоже, он был более чем знаком. Когда золотой свет разлился по небу, они закричали во всю мощь легких:

– В строй!

Золотой свет достиг небес, и со всех четырех сторон внезапно хлынули всадники верхом на мэнцзи^[155]. И наездники, и звери были облачены в броню. Мифические звери промчались по воздуху и замерли в почтительном поклоне, выражая покорность Верховному богу. С земли раздался лязг доспехов и звон оружия, слившийся в один протяжный, похожий на колокольный, гул – пешие воины разделились на восемь отрядов, выстроившись в великий боевой строй Начала Неба.

Реяли на ветру боевые знамена. Все были готовы к сражению.

Владыка поднял голову и взглянул на барьер, сдерживающий чудищ. Впрочем, снимать он его не спешил. Вместо этого Дун Хуа повернулся к небесному дереву, чтобы продолжить прерванную церемонию. И, как ни странно, его действия выглядели очень уместно, будто все идет именно так, как и задумывалось.

– Фэнцзю из рода Бай. Изящная и проницательная, умная и находчивая, воплощение совершенства, – голос молодого мужчины звучал совершенно невозмутимо, – она глубоко тронула мое сердце. Я желаю взять ее в жены. Да будем мы неизменно любить и оберегать друг друга во веки веков.

Едва эти слова прозвучали, дерево Париджата озарилось мягким семицветным сиянием. Затем с густых ветвей небесного дерева опустился венец, созданный из его цветов. Несколько птиц с красивым оперением подхватили его клювами и неспешно поднесли владыке.

Дун Хуа принял венец из их клювов и обратился к Фэнцзю:

– А у деревца вкус более-менее. Венец получился неплохо, скажи?

Фэнцзю поразило, что даже в такой момент владыка еще мог шутить. Ее взгляд упал на великолепный, прекрасный венец, и ее глаза снова предательски наполнились слезами. Она не могла вымолвить ни слова.

Владыка шагнул вперед и возложил венец ей на голову.

Ниспослание венца деревом Париджата означало признание избранной владыкой супруги. Воины, уже выстроившиеся в боевые порядки, в едином порыве подняли оружие перед собой и направили его вправо и вперед в знак глубочайшего почтения. Звон тысяч клинков, движущихся одновременно, поистине впечатлял. Торжественный, строгий – нет такого слова, что в полной мере описало бы величие того момента.

Верховный владыка встал позади Фэнцзю, взял ее руку в свою, и вместе они подняли посох из дерева Париджата. Дун Хуа прошептал ей на ухо:

– Теперь, когда ты стала их Верховной богиней, именно ты отдашь приказ к началу последней войны.

И, сжав ее за руку, удерживающую посох, с силой взмахнул им вправо.

Зазвучал рог, призывая к атаке. Исчез барьер, сотворенный из меча Высокого долга. Воины, полные сил и готовые к битве, хором воскликнули:

– В атаку!

На восточном берегу реки Цзешуй две армии сошлись в решающей схватке.

Битва при Цзешуй стала последним сражением между Верховным владыкой и высшим богом Фу Ином.

Оно длилась сорок девять дней.

Сорок девять дней понадобилось божественному воинству, чтобы смять сопротивление мятежников, засевших в Северной пустоши. Фу Ин потерпел сокрушительное поражение, а его армия бунтовщиков была полностью уничтожена. Повелители темных и духов-оборотней передали прошения о сдаче, но владыка их не принял. В итоге Фу Ин, правитель темных и правитель духов-оборотней были казнены мечом Высокого долга, а их тела сбросили на дно Северного моря.

Фэнцзю не осталась на поле боя.

Там было опасно, и она, не желая отвлекать владыку, на следующий же день в сопровождении Фэй Вэя вернулась на Лазурное море.

Однажды, когда война еще не закончилась, Фэй Вэй помогал Фэнцзю и маленькому Гуньгуню поливать на огороде недавно посаженный шпинат. Фэнцзю говорила, он нравится владыке, и когда тот вернется на Лазурное море с победой, первый урожай как раз созреет.

И вдруг сменила тему:

– Скажи, Фэй Вэй, на самом деле наша с владыкой свадебная церемония на поле боя... была частью плана, да? Фу Ин же и носа не казал из-за барьера, что было очень досадно. Поэтому решили, пусть он подумает, что божественное воинство ослабит бдительность на время свадьбы главнокомандующего. Кто знает, вдруг бы удалось его выманить? Владыка ведь так рассуждал, да? – Она сделала паузу. – И в конце концов Фу Ин действительно появился.

Фэй Вэй невольно вздрогнул, пораженный проницательностью Фэнцзю. Хотя та и не совсем верно поняла замысел, но была близка к истине.

Действительно, армия Фу Ина не могла противостоять великому строю Начала Неба и была вынуждена укрыться в Северной пустоши. Но вечно прятаться за барьером было невозможно – рано или поздно пришлось бы выйти.

Кроме того, владыка всегда предпочитал молниеносные войны и не собирался затягивать противостояние на сотни и тысячи лет.

Дун Хуа знал, что Фу Ин самоуверен и нетерпелив, поэтому в осадившей Северную пустошь армии время от времени устраивали свадьбы. И каждый раз во время церемонии войско по приказу владыки полтора часа всячески показывало, какой разброд и шатание в нем царит.

В то же время Верховный владыка хитростью передал Фу Ину план расстановки войск, якобы способной сокрушить великий строй Начала Неба. Тот план был выполнен очень правдоподобно – хотя самому Фу Ину не терпелось действовать, его советники все же проявили осторожность. Однако даже после тщательного изучения и долгих обсуждений в плане не нашли никаких изъянов. Кроме того, лазутчики Фу Ина подтвердили, что свадьбы в лагере владыки устраивают самые настоящие и армия в самом деле на полтора часа теряет бдительность.

Большинство советников Фу Ина были выходцами из ученых чиновников, их отличали внимательность и тщательность в делах. Пускай они не обнаружили подвоха, но все же уговаривали Фу Ина подождать. Кто ж знал, что сам Верховный владыка соберется жениться на поле боя?

С точки зрения Фу Ина, лучше случая было и не придумать: он сорвал бы свадьбу Дун Хуа и заодно поднял боевой дух своей армии. Несмотря на уговоры подчиненных, он настоял на том, чтобы именно в этот день открыть барьер и вступить в бой.

Фэй Вэй не знал, как объяснить Фэнцзю, что владыка вовсе не использовал ее. Лоб управляющего покрылся испариной, несчастный путался в словах:

– Владыка... Владыка вовсе не рассматривал вашу свадьбу как инструмент для того, чтобы выманить Фу Ина! Хотя... Хотя по сути она эту роль и сыграла, но... но не поймите владыку неправильно!

Управляющий вытер пот со лба и наконец нашел довод, подтверждающий искренность владыки. Речь его потекла свободнее:

– Когда вы впервые прибыли к Цзешуй, то сказали, что завидуете той свадьбе на берегу. Владыка это запомнил и с тех пор начал готовиться. Он даже дерево Париджата на Тридцать третьем небе выкопал и привез в Северную пустошь...

Фэнцзю прыснула и оборвала Фэй Вэя:

– Почему ты так волнуешься? Я никогда не думала, что владыка использовал меня. Если бы он хотел только выманить Фу Ина, разве не проще было бы устроить свадьбу для кого-нибудь из особо отличившихся генералов? Да и дерево Париджата не пришлось бы выкапывать. Он – Верховный бог восьми пустошей, непоколебимая опора, на которой держится весь мир. – Фэнцзю мягко улыбнулась. – Знаешь ли ты, что через двести шестьдесят тысяч лет одно пребывание досточтимого владыки в Рассветном дворце будет удерживать все четыре клана от необдуманных поступков? Тот, кем я восхищаюсь и кого уважаю, никогда не был богом, у которого можно потребовать любить меня одну. На его плечах лежит ответственность за каждое живое существо, и я всегда это понимала.

Фэй Вэй замер.

– Госпожа, вы...

Девушка в красных одеждах подняла взгляд к далеким небесам, в направлении Северной пустоши:

– Владыка уже сделал для меня все, что было в его силах. Раньше я говорила, что владыка через двести шестьдесят тысяч лет – лучший владыка, но это не так. – В ее глазах светились любовь и нежность. – Владыка в любое время – лучший.

Фэй Вэй на мгновение замолчал, тронутый ее словами. Он наконец понял, почему из всех женщин мира, которые восхищались его господином, именно к этой девушке тот относится по-особенному. Своей красотой она не обольщала, сбивая с пути. Свой ум не использовала во зло. Она понимала, что такое справедливость, и знала, что такое долг. В искусстве чтения сердец ей не было равных. Пожалуй, во всем мире никто не пришелся бы по душе Дун Хуа больше. И никто не подходил ему так, как она.

Фэй Вэй незаметно для себя улыбнулся. На сердце у него вдруг стало спокойно и радостно.

Глава 8

Три года назад, после развоплощения предка демонов, досточтимой Шао Вань, некогда единый демонический род распался на семь частей. Их возглавили владыки из числа семи ближайших сподвижников Шао Вань. Они разделили Южную пустошь и обосновались каждый в собственном уделе, где правили по своему разумению. Так началась эпоха Семи владык, продлившаяся двести шестьдесят тысяч лет.

Без сдерживающего влияния Шао Вань из голов семи владык демонов выветрилось здравомыслие. Когда Фу Ин поднял мятеж и мир снова погрузился в хаос, они тоже было хотели вмешаться и навести смуту. Но вот незадача: на тот момент их очень занимали внутренние распри – надо было бороться за земли и вычерчивать новые границы. Тут уж, как говорится, и рад бы, да сил нет. Лишь к концу мятежа семеро владык наконец уладили свои дела. Потирая руки от нетерпения, они собирались расторгнуть Чжанвэйский договор и вступить в войну. Кто ж знал, что Верховный владыка справится так скоро? К тому времени, как они освободились, битва у реки Цзешуй была завершена.

Более того, при подведении итогов войны Верховный владыка преподал незабываемый урок: все сторонники мятежного бога Фу Ина были беспощадно казнены; среди темных и духов-оборотней каждый знатный дом, участвовавший в мятеже или поддерживавший его, поплатился сообразно весомости проступка. Всего за семь дней кровь мятежников и инакомыслящих залила всю Западную пустошь.

Столь жестокие и решительные меры сильно напугали демонов. Семь владык, что уже вовсю суетились, готовясь баламутить воду, тут же поспешили забыть о своих убогих мыслишках и затаились, боясь совершить хоть одно неверное движение. Говорят, нетерпеливый владыка Цан Чжи уже разорвал Чжанвэйский договор, но, увидев, как Верховный владыка наводит порядок железной рукой, украдкой и с величайшей осторожностью склеил договор страничка за страничкой и очень осторожно вернул на прежнее место...

Как бы то ни было, в пределе восьми пустошей вновь воцарился мир и покой, как и три года назад, когда Мо Юань только-только провел церемонию возведения в ранг: боги наконец были едины, и сердца всех живущих потянулись к ним.

Однако никто не ожидал, что, хотя темные, демоны и духи-оборотни успокоились, небожители сами изобретут себе проблемы.

Через месяц после битвы при Цзешуй один из богов подал совету старейшин обвинительную бумагу с требованием отстранить Верховного бога.

В том пространном сочинении хотя и признавались заслуги правителя в подавлении мятежа Фу Ина, однако методы владыки осуждались как слишком жестокие. В послании говорилось, что Фу Ин, поднявший мятеж, безусловно, заслуживал смерти, однако повелитель темных и предводитель духов-оборотней лишь сбились с верного пути, обманутые речами изменника. Хотя они и помогали ему, но искренне раскаялись и хотели сдаться. Однако Верховный владыка не проявил ни капли милосердия и все равно казнил их, что было чрезмерно. Западную и Северную пустошь усеяли тысячи тел, боевые дубины плавали в багровых водах – воистину, горы трупов и реки крови. Очевидно: у Верховного владыки нет сердца. А как Верховный бог всего сущего может быть бессердечным? Поэтому автор обвинения требовал, чтобы владыка добровольно освободил трон, позволив богам избрать нового, милосердного правителя, который сможет добиться повиновения добротой.

Совет старейшин принял обвинение к рассмотрению. На тайном собрании за отстранение Верховного владыки проголосовало семнадцать богов – против трех.

Простые небожители пребывали в замешательстве, но те, кто занимал высокое положение, прекрасно поняли, что это было: всего лишь представление, устроенное высшим богом Хоу Чжэнем и советом старейшин. Угроза мятежа Фу Ина миновала, и старейшины, которые больше не нуждались во владыке, торопились вернуть себе власть. С учетом силы и влияния Дун Хуа, если бы тот остался Верховным богом, очевидно, что в будущем совет старейшин вовсе лишился бы права голоса. Все эти разговоры об отстранении владыки из-за его «жестокости» и необходимости возведения на трон «милосердного правителя», что добьется повиновения добротой... были лишь предлогом.

Все ожидали, что владыка разгневается: в конце концов, старейшины и впрямь проявили черную неблагодарность – перейдя реку, разрушили мост. Они и сами опасались, но решили рискнуть. Хотя Дун Хуа и обладал непревзойденной силой, он всегда был отстраненным одиночкой, никогда не стремившимся к власти. Помогая Мо Юаню объединить восемь пустошей, он не собрал огромную армию – под началом владыки было всего двадцать непоколебимо преданных ему генералов да пара сотен тысяч личных воинов. Позже, когда владыка удалился от дел, его генералы тоже вернулись к мирной жизни, и никаких дополнительных войск на Лазурном море не осталось.

В этот раз, выйдя из затворничества, чтобы победить Фу Ина, владыка командовал армией клана богов. То были войска Мо Юаня, Хоу Чжэня и совета старейшин. Владыка обучил их великому построению Начала Неба, превратив в непобедимую армию, но эта армия принадлежала не ему, а им.

Старейшины все просчитали и не боялись, что владыка, подобно Фу Ину, сойдется с ними на поле боя, чтобы побороться за трон. Однако они опасались, что Дун Хуа вспылит прямо в Заоблачном зале и прямо в нефритовых стенах их всех и перебьет... Поэтому после голосования семнадцать старейшин внезапно «заболели» и тихонько попрятались в своих дворцах, превратив их в оборонительные крепости. Там они и дрожали в ожидании, когда владыка придет сводить счеты.

Несколько дней старейшины не появлялись в Заоблачном зале, но и владыка тоже. Лишь через пять дней все забеспокоились. Поиски показали: все Тринадцатое небо закрыто.

В конце концов явился бессмертный владыка Лин Шу, хранитель дерева Париджата.

С едва уловимой усмешкой он объявил:

– Верховный владыка велел передать: «Если хотите бороться за власть – боритесь, что еще за требование об “отстранении”? Придумали ж, как сложить слова по-новому да со вкусом; тяжело, верно, было извилинами шевелить? Мне лень с вами возиться, поэтому я вернулся на Лазурное море». Ах да, он еще сказал: «Впредь даже если небеса рухнут, не приходите стенать у моего порога».

Старейшины сперва смутились, затем разозлились. Одни из самых древних едва не лишились чувств от гнева. Однако они не смели выместить злость ни на владыке, ни на хранителе, которого выбрало само дерево Париджата, поэтому им оставалось только смириться.

Пока боги перетряхивали небо и землю в поисках владыки, всегда и обо всех все знающий высший бог Чжэ Янь отправился поджидать того у ворот Лазурного моря.

И действительно дождался.

Высший бог Чжэ Янь преградил Дун Хуа путь и напрямую спросил:

– Досточтимый брат, неужели ты вот так сдашься?

– Сдамся? – ответил владыка, открывая ворота. – Ты шутишь. В моем словаре нет такого слова.

Чжэ Янь решил, что Дун Хуа попросту не желает признать очевидное, и последовал за ним:

– Старикашек ослепила жажда наживы, не очень-то их и заботит судьба богов или восьми пустошей. Просто пока Верховным богом являешься ты, им неудобно воплощать свои властолюбивые замыслы. – Древний феникс был возмущен. – Хитрые стариканы! Уговорили тебя обучить их армию построению Начала Неба, сделав ее непобедимой, а теперь обратили ее против тебя... И даже не потрудились подождать! Всего месяц прошел, а они уже готовы отнять у тебя власть. Никакого уважения, а?!

– М-м. – Владыка, открыв ворота, направился внутрь. – По правде говоря, они хотели бы подождать, поэтому мне пришлось им немного помочь. – И будто бы между делом поинтересовался: – Ты читал то обвинение досточтимого До И? Неплохо написано, скажи?

Высший бог нахмурился:

– Разве сейчас время для... – Внезапно его осенило, и он в изумлении уставился на владыку. – Неужели это...

Дун Хуа равнодушно пояснил:

– Я подкинул До И пару идей.

Чжэ Янь остолбенел:

– Так это обвинение написал ты?!

Владыка скромно отказался от чужих заслуг:

– Слова подобрал сам До И.

У феникса перехватило дыхание:

– Зачем ты...

Верховный владыка сдержанно заметил:

– Не находишь, что нынешняя ситуация очень хороша? Расстановка сил видна как на ладони.

В голове Чжэ Яня с быстротой молнии пронеслась тысяча мыслей. В одно мгновение он все понял и вместе с этим осознал, что его переживания последних дней можно со спокойной душой скормить собакам.

Они уже стояли у берега Лазурного моря. Владыка призвал облачную лодку и посмотрел на Чжэ Яня:

– Время уже позднее. Уверен, что хочешь посетить Каменный дворец? – И сам же ответил: – Лучше не стоит. Фэй Вэю нужно позаботиться о нашей семье, у него нет времени на гостей.

Высший бог открыл рот и закрыл.

Феникс не знал, что сказать. Лишь теперь он осознал, как глупо было следовать за владыкой. Видя, как Дун Хуа без тени смущения в одиночестве поднимается на лодку, Чжэ Янь, подумав, все же не удержался и крикнул вслед:

– Вашей семье, да? Это что, повод для гордости?!

Выкрикнув это, он спокойно поразмыслил и с грустью признал – да, есть чем гордиться. Чжэ Янь вздохнул, жалея такого одинокого себя, затем развернулся и отправился домой.

Лишь за день до возвращения владыки Фэнцзю узнала от Фэй Вэя о потрясших Девять небес событиях. Однако в исторических летописях прямым текстом говорилось, что владыка, принявший титул в трудные времена и замещавший Верховного бога лишь временно, после битвы при Цзешуй, не имея ни малейшего желания править восемью пустошами, добровольно отказался от трона Верховного бога и вернулся на Лазурное море.

Добровольный уход и изгнание по обвинению совета старейшин – разница огромна. Кто через двести шестьдесят тысяч лет осмелился бы нанести владыке такое оскорбление?

Фэнцзю тут же расплакалась от злости. Полночи она просидела, пребывая в самых мрачных мыслях. Ее разрывало между гневом и убеждением, что владыке наверняка тоже сейчас нелегко. Еще до рассвета она отправилась на кухню, где провела весь день, готовя изысканные блюда, чтобы одновременно и порадовать Дун Хуа по возвращении, и утешить его.

Когда маленький бессмертный отрок-служитель прибежал на кухню с известием, что владыка вернулся и ждет ее во внутренних покоях, Фэнцзю как раз начинала готовить последнее блюдо – суп «Будда прыгает через стену»^[156]. Услышав отрока, она тут же потушила огонь и помчалась в покои. На полдороге она вспомнила, что провела весь день на кухне и пропахла дымом, поэтому заскочила в ближайший боковой зал, чтобы быстро омыться.

Владыка как раз тоже закончил омовение. Он сидел на нефритовой скамье, пока Фэй Вэй очищал и перевязывал раны, оставшиеся от ударов плетью у него на спине. Дун Хуа получил их в последней схватке с Фу Ином от его Громовой плети. Та занимала не последнее место в списке божественных артефактов. Даже с учетом необычайной способности владыки к восстановлению такие раны заживали месяцами.

Фэй Вэй только достал лекарства, как владыка услышал торопливые шаги – неровные и стремительные, что выдавало беспокойство и тревогу пожаловавшего к ним гостя.

Дун Хуа запахнул одежду, повернулся, встал и увидел, как девушка в красном платье застыла в дверях, глядя на него.

– Подойди. – Он протянул к ней руку.

Фэнцзю заметила раны, уже скрытые белоснежной нижней одеждой, и, медленно, шаг за шагом приблизившись, с покрасневшими глазами тихо спросила:

– Как ты получил эти раны?

Она опустила взгляд, изо всех сил сдерживая слезы, но не могла скрыть красноту в уголках глаз у переносицы. Ее сердце болело за него – настолько, что хотелось плакать. Ее было так легко читать.

Владыка погладил ее по голове, успокаивая:

– Не волнуйся, это просто царапины.

Фэнцзю по-прежнему не поднимала глаз, закусив губу.

– Повернись, дай мне посмотреть.

Крайне проницательный и чуткий к намекам Фэй Вэй поставил мазь и удалился, плотно закрыв за собой дверь. Невольно бросив последний взгляд вглубь покоев перед уходом, он увидел, как владыку вновь усадили на нефритовую скамью. Молодой мужчина разместился спиной к выходу, поэтому оттуда было видно, как на белоснежной нижней одежде проступили кровавые пятна от еще не заживших ран. Девушка стояла рядом, выражение ее лица было неразличимо, зато можно было отчетливо проследить за движениями ее тонких пальцев, коснувшихся плеч владыки в явном стремлении помочь ему снять одежду. Фэй Вэй поспешил уйти, не смея подглядывать дальше.

Верхняя одежда была собрана слоями у пояса, обнажая крепкую и красивую спину в мягком сиянии дворцовых жемчужин Ночи. Предстал взору и ужасный след от плети – он шел от левого плеча до низа правого бока, пересекая всю спину. Из-за медленного заживления после обработки раны были видны сочащиеся кровью, воспаленные участки плоти.

Владыка не считал нанесенную ему рану серьезной, тем более что она уже наполовину зажила. Он полагал, что раз Фэнцзю так настаивает, нет ничего страшного в том, чтобы ее показать. Однако в момент, когда одежда соскользнула, он услышал за спиной резкий вдох. Только тогда он понял, что вид заживающей раны, должно быть, испугал девушку. Дун Хуа бессознательно потянулся накинуть одежду на плечи и одновременно попытался успокоить:

– Не бойся, уже почти зажило, мне не больно.

Однако Фэнцзю остановила его руку, не дав одеться, и тихо, слегка дрожащим от сдерживаемых слез голосом проговорила:

– Я еще не нанесла лекарство.

Он замер.

– Разве тебе не страшно?

– Нет, – глухо ответила она.

Фэнцзю взяла оставленную Фэй Вэем чашу с лекарством и принялась обрабатывать рану. В чаше были нефритовые ложечка и палочка для нанесения, но она боялась, что твердый камень может причинить боль, и потому, подумав, отложила их в сторону. Окунув пальцы в мазь, она начала наносить ее с предельной осторожностью.

Тело под ее касаниями напряглось, и Фэнцзю, обеспокоившись, что причиняет боль, стала двигаться еще нежнее. Из-за такой осторожности на обработку всей раны ушло много времени.

Покрытый белой мазью след от плети теперь напоминал изящную и гладкую ленту, ниспадающую по крепкой спине. «Хотя рана уже не так ужасно выглядит, – подумала Фэнцзю, – но наверняка все еще болит. Иначе почему, когда я наносила мазь, у него на спине выступила испарина? Наверное, от боли».

С этой мыслью она положила одну руку на плечо владыки и с сочувствием прошептала:

– Все еще больно? – И не дожидаясь ответа, добавила: – Я подую.

Наклонившись, она прикоснулась другой рукой к обнаженной коже рядом с раной, приблизила губы и начала осторожно дуть на обработанный участок.

Она почувствовала, как сидящий перед ней мужчина дрогнул.

– Все еще болит? – Сердце Фэнцзю сжималось от беспокойства за него, но она не могла придумать другого способа облегчить его страдания. Ее правая рука, прижатая к его спине, невольно скользнула вниз, а губы переместились к другому участку раны. – Тогда я еще подую.

Едва ее теплое дыхание вновь коснулось спины Дун Хуа, как руку, что она положила на его левое плечо, вдруг схватили. Не успев опомниться, она ощутила резкий рывок – и в следующий миг уже полулежала на коленях владыки, крепко прижатая к его груди.

Фэнцзю растерянно подняла глаза и встретила потемневший, неотрывный взгляд молодого мужчины. Когда он обхватил правой рукой ее затылок, вынуждая приблизиться, она наконец поняла: его напряжение и дрожь только что были вызваны вовсе не болью. Ее лицо мгновенно вспыхнуло, словно кленовый лист, тронутый морозом.

– Я... я не... – Она хотела объяснить, что действительно всего лишь обрабатывала его раны, не пытаясь его соблазнить. Но слова застряли в горле, когда владыка склонился и поцеловал ее.

Это был очень глубокий и очень долгий поцелуй.

Отстранившись, Дун Хуа закрыл глаза и прижался лбом к ее лбу. От его поцелуев все тело Фэнцзю наполнилось жаром, а в голове стоял туман. Но она все же попыталась оправдаться, прошептав:

– Я не хотела...

Он едва заметно улыбнулся, все еще не открывая глаз:

– М-м, ты не хотела. Хотел я.

Его слова смутили ее еще сильнее. Она слегка прикусила нижнюю губу и потянулась, чтобы обнять его за шею. Но тут взгляд Фэнцзю упал на его словно вырезанные из нефрита плечи – и она вдруг вспомнила о его ранах. На миг замерев, девушка осознала, что не стоит напрягать раненого, и тут же попыталась выбраться из его объятий. Заметив ее движение, владыка открыл глаза, посмотрел на нее – и внезапно подхватил на руки. Она испуганно вскрикнула и по наитию обвила его шею.

Всего несколько шагов.

И они оказались у нефритового ложа.

На Лазурном море уже наступила ночь, все звуки умолкли. Во внутренних покоях горели жемчужины Ночи, но раковины, в которых они лежали, были полуприкрыты, и просачивающегося мягкого сияния не хватало, чтобы высветить каждый уголок. Комнату окутывал таинственный полумрак.

Фэнцзю оказалась среди пушистых облачных одеял, а в следующий миг владыка уже склонился над ней. Ее лицо запылало – она сразу догадалась, что может произойти дальше.

– Твои раны... – прошептала она.

Дун Хуа вновь прижался лбом к ее лбу. Похоже, ее забота о его ранах в такой момент показалась ему очаровательной. Владыка усмехнулся:

– Забудь.

Затем провел пальцем по ее губам и в тусклом свете покоев вновь запечатал их поцелуем.

За дверьми внутренних покоев Фэй Вэй остановил Бай Гуньгуня, который, услышав о возвращении владыки, радостно спешил к отцу.

Управляющий не знал, как объяснить ребенку, почему сейчас – да, пожалуй, и всю ночь – ему не стоит входить. Пока он лихорадочно соображал, Гуньгунь задумчиво произнес:

– Отец снова помогает Цзю-Цзю с уроками?

Фэй Вэй замер:

– С... с... уроками?

Гуньгунь кивнул:

– Да, это обычное дело. Очень часто, когда я прихожу к Цзю-Цзю вечером, старший братец Чун Линь говорит, что отец помогает ей с уроками и мне нельзя им мешать. – Он беспомощно вздохнул. – Учитель матушки очень строгий. Если она будет отставать, он ее сурово накажет. Поэтому уроки отца очень важны, я понимаю.

Фэй Вэй не знал, что ответить, и лишь деревянно кивнул:

– Да, уроки очень важны. Хорошо, что вы это понимаете, юный господин.

Мальчик хмыкнул:

– Тогда я не буду мешать отцу и Цзю-Цзю заниматься.

И послушно удалился.

Фэй Вэй со сложными чувствами смотрел, как маленькая фигурка исчезает в каменном проходе. Его сердце сжалось от легкого укола совести...

На небе сияла ледяным светом круглая луна.

Полна и прекрасна жизнь двух влюбленных, полна и прекрасна луна. Завтра будет хороший день.

Глава 9

Проснувшись, Фэнцзю поняла, что находится не в зале Зимних холодов Лазурного моря, а в зале Восьми листьев, что в Рассветном дворце. Она медленно села на кровати и сразу заметила на столике для циня керамических лисичек – тот самый набор, который владыка сделал, чтобы порадовать ее, когда она очнулась после битвы с Мяо Ло.

Фэнцзю на мгновение замерла.

Она сразу поняла – это Рассветный дворец двести шестьдесят тысяч лет спустя. Она вернулась.

Богиня Цзу Ти говорила, что, когда придет время, она и Гуньгунь естественным образом вернутся из прошлого в настоящее. Прижав пальцы к вискам, Фэнцзю изо всех сил попыталась припомнить последние события. Кажется, они с владыкой были в школе долины Вечного расцвета... Неужели... Ее пальцы замерли. Неужели, когда в школе Стоячих вод она коснулась той шкатулки из нефрита с горы Фули, пришло время, о котором говорила богиня Цзу Ти?

Фэнцзю скрестила ноги на краю кровати и еще раз все обдумала. Скорее всего, так оно и было.

Владыка решил отправиться в школу Стоячих вод через месяц после того, как на Девяти небесных сферах Хоу Чжэня провозгласили третьим Верховным богом. Дун Хуа сказал, что хочет успеть забрать кое-что до того, как Хоу Чжэнь наберется сил, чтобы присвоить школу.

Дун Хуа редко обсуждал с ней серьезные дела, но, если Фэнцзю спрашивала, он никогда не скрывал от нее правды. Если она чего-то не понимала, он терпеливо объяснял. Фэй Вэй как-то сказал, что владыка обычно не утруждает себя разговорами с теми, кого считает недостаточно умным. За сто тысяч лет службы управляющий впервые видел, чтобы владыка был с кем-то так терпелив.

Прямодушный Фэй Вэй сказал это, чтобы порадовать госпожу, но, похоже, не осознал, что по сути приравнял ее к «недостаточно умным». Госпожа, возможно, действительно не отличалась цепкостью ума и не поняла этого, поэтому не расстроилась. Но, к несчастью, мимо проходил сам владыка. Он вручил Фэй Вэю книгу «Искусство общения от высшего бога Чжэ Яня» и заставил переписать ее тридцать раз. Эту книгу Чжэ Янь подарил владыке после своего первого визита на Лазурное море, когда тот чуть не довел его до ручки своими колкостями. Возможно, сам высший бог не предполагал, что книгу в конце концов используют именно так.

Поскольку владыка ничего от нее не скрывал, Фэнцзю знала, что он хочет забрать оставленные Шао Вань чертежи боевых построений.

По словам владыки, единственным построением в восьми пустошах, способным противостоять его строю Начала Неба, был строй Сумеру в горчичном зерне^[157], тайно изобретенный Шао Вань. О его существовании знали только трое: он, сама Шао Вань и высший бог Мо Юань, у которого хранился свиток. На самом деле, тот чертеж, который владыка «обронил» в лагере Фу Ина, тоже был не бесполезен. Если бы кто-то исправил тридцать шесть скрытых изъянов, изображенный на нем строй действительно мог бы противостоять Началу Неба. Но Сумеру в горчичном зерне он все же уступал. Сумеру в горчичном зерне значило как способность сокрыть крошечное горчичное зерно на огромной горе Сумеру, так и возможность вместить гору Сумеру в горчичное зерно. То была способность в малом заключить великое, а в великом – малое. Такой строй позволял малым числом победить большое, как говорится, мягкостью преодолеть жесткость. Во всем мире только с помощью строя Сумеру в горчичном зерне можно было бы малыми силами сокрушить строй Начала Неба, обладавший неоспоримым военным превосходством.

Хотя Фэнцзю была молода, она все же являлась владычицей Цинцю, и, когда надо, ее ум обретал необходимую цепкость. Поразмыслив, она все поняла. Если владыка хочет заполучить строй, с помощью которого может быть разбита его непобедимая армия, значит, он задумал вернуться в Девять небесных сфер уже сейчас, а вовсе не через три тысячи лет, как записано в летописях, повествующих, что, лишь когда мир вновь погрузился в хаос и владыка устал от бесконечных сражений, он решил покинуть уединение, объединить пять народов и вновь взять бразды правления в свои руки.

О чем же еще говорилось в летописях? Ах да, верно: после того как высший бог Хоу Чжэнь, получив посох дерева Париджата, стал третьим Верховным богом, демоны, темные и духи-оборотни, устрашенные построением Начала Неба, покорились Небесам. В пределах четырех морей и восьми пустошей воцарился самый долгий за время войн между пятью кланами мир. Он продлился три тысячи лет, за которые четыре народа смогли отдохнуть и набраться сил. Но затем один из семи демонических владык, Гань Чжи, каким-то образом нашел способ разбить построение Начала Неба. После этого армия богов перестала быть непобедимой. Гань Чжи разорвал Чжанвэйский договор и, объединившись с оставшимися шестью владыками демонов, объявил войну Девяти небесам. Так началась война богов и демонов, и в мире снова поднялась большая смута.

Фэнцзю рассказала об этом Фэй Вэю:

– В исторических книгах записано, что владыка никогда не стремился к власти, но демоны порвали договор и развязали войну, причиняя страдания всему живому, а высший бог Хоу Чжэнь не смог справиться с ситуацией. Владыка сострадателен, он не мог безучастно наблюдать, как восемь пустошей погружаются в хаос. Поэтому он вновь открыл Лазурное море, собрал семьдесят два генерала и многотысячную армию, чтобы призвать оба клана к порядку.

Затем она задала вопрос:

– Но мне кажется, владыка уже предвидел, что в мире вновь начнутся беспорядки, и заранее начал готовиться к этой войне. Так ведь?

Фэй Вэй, как самый доверенный управляющий владыки, действительно знал обо всем, что происходило внутри и за пределами Лазурного моря. Хотя Фэнцзю смогла разгадать планы владыки во многом потому, что тот ничего от жены не скрывал, ее искренняя забота и внимание очень порадовали Фэй Вэя, и он тут же начал делиться всем, что знал:

– Демоны лучше всех разбираются в боевых построениях. Даже самые глупые из них, изучив набросок чертежа, который владыка «уронил» рядом с Фу Ином, за три тысячи лет наверняка смогли бы найти способ этот строй разбить. Но с другой стороны... – Он сделал паузу и поправился: – По правде говоря, даже без этого наброска демоны в конце концов все равно придумали бы, как сокрушить строй. Вопрос лишь в том, сколько времени у них бы это заняло.

Он продолжил:

– Главным врагом богов всегда были демоны. Как только они раскроют секрет Начала Неба, война неизбежна. Владыка действительно это предвидел.

Фэнцзю задумчиво кивнула.

Фэй Вэй слабо улыбнулся:

– Во всех четырех морях и восьми пустошах только владыка достоин быть правителем всех народов. Совет старейшин и высший бог Хоу Чжэнь так и не поняли этого, думая, что, перехитрив владыку, смогут удержать власть и утвердиться на месте Верховного бога. Раз уж до них сразу не доходит, то пусть им представится случай понять в добровольно-принудительном порядке. Владыка всегда вел дела так: безукоризненно и решительно.

Фэнцзю ненадолго замолчала.

– Я знаю, что владыка любит вэйци и весь мир может превратить в доску для своей игры... Неужели он настолько... честолюбив?

Управляющий тоже помолчал, затем тихо вздохнул:

– Если бы владыка стремился править миром, что мешало ему давным-давно собрать толковых генералов и сильную армию? Будь у него достаточно военной силы, зачем бы он ждал тысячи лет, чтобы призвать к порядку богов и подчинить демонов? Пока правил высший бог Мо Юань, господину и впрямь не было дела до этих вопросов – он признавал, что не сыскать лучшего Верховного бога, чем досточтимый Мо Юань. Потомок Бога-Отца, законный наследник Неба и Земли – кто посмел бы лелеять мятежные мысли, кто посмел бы его ослушаться? Но разве досточтимый Мо Юань не ушел? Новая же эра была плодом трудов и высшего бога Мо Юаня, и богини Шао Вань. Они сделали так много – было бы очень печально, если бы посредственности разрушили все, что они строили.

Фэнцзю замерла на мгновение.

– Когда я узнала о владыке, уже прошло больше двухсот тысяч лет. К тому времени он давно затворился в Рассветном дворце, оставив потомкам лишь образ непобедимого воина, запечатленного на страницах летописей. Казалось, ему все дается легко, казалось, он всемогущ. Я не знала, что, оказывается, даже владыке приходилось так тщательно скрывать свои замыслы и продумывать каждый шаг.

Фэй Вэй едва заметно улыбнулся:

– В конце концов, это действительно непростое дело.

Фэнцзю не рассказывала владыке об этом разговоре с Фэй Вэем, но для себя решила: раз уж тот занят важными приготовлениями, ей до́лжно быть особенно внимательной и заботливой. Пусть даже она не сможет разделить его заботы, но хотя бы не станет дополнительной обузой. Поэтому, когда владыка собрался в школу долины Вечного расцвета по делам, она, хоть и ужасно хотела пойти посмотреть на это интересное место, сдержалась и не попросилась с ним.

Однако Дун Хуа сам взял ее с собой, сказав, что она сможет позаботиться о нем в пути. На такой довод Фэнцзю возразить не могла. К тому же ей самой невероятно хотелось увидеть эту таинственную школу, которая еще до ее рождения погрузилась на дно Восточного моря.

И вот в школе Стоячих вод они неожиданно встретили по слухам давно пропавшего высшего бога Мо Юаня. Судя по виду владыки, он не слишком удивился, обнаружив, что Мо Юань скрывается здесь.

Высший бог Мо Юань был наставником ее тетушки Бай Цянь, поэтому после того, как он пробудился от семидесятитысячелетнего сна, в который погрузился, запечатав темного владыку Цин Цана, Фэнцзю несколько раз видела этого великого небожителя. Тогда он казался спокойным, сдержанным и отрешенным затворником, вызывающим безграничное уважение. Но бог, которого они встретили в долине Вечного расцвета, хоть и выглядел так же, как и через двести шестьдесят тысяч лет, производил совершенно другое впечатление. Если в эпоху Фэнцзю высший бог Мо Юань напоминал древний нефрит, воплощавший собой непоколебимое спокойствие, то нынешний был подобен окровавленному клинку – слишком уставшему и потому спрятавшему свое острое лезвие, слишком очевидно не желая бороться с миром или что-то ему доказывать.

Еще при взгляде на Мо Юаня возникал образ орхидеи, пропитанной кровью. Тело свое он сокрыл в уединенной долине, душой же пребывая в аду.

В летописях не упоминалось, почему, провозгласив новую эру богов, Мо Юань внезапно пропал, и поэтому Фэнцзю не знала, что его исчезновение связано с Шао Вань. Хотя когда она увидела досточтимого бога в таком состоянии, у нее неизбежно возникли вопросы, она понимала, что сейчас совсем не время задавать их владыке.

К счастью, хотя высший бог Мо Юань и утратил интерес к мирским делам, узнав, зачем владыке построение Сумеру в горчичном зерне, он не стал чинить препятствий. Недолго пробыв в книгохранилище, он вскоре достал изящную шкатулку, вырезанную из нефрита-фули, и сказал, что чертеж построения находится внутри.

Нефритовую шкатулку создала не Шао Вань, ее подарила Цзу Ти – об этом свидетельствовало ее имя в правом нижнем углу крышки.

Фэнцзю, восхитившись изяществом шкатулки, хотела рассмотреть ее поближе после того, как владыка извлек свиток. Но едва ее пальцы коснулись нефрита, как шкатулка вдруг вспыхнула ослепительным серебристым светом и мгновенно втянула ее внутрь. В тот же миг девушка потеряла сознание и очнулась уже в своем времени.

В зале Восьми листьев Фэнцзю, сидевшая на краю кровати, подперев рукой подбородок, наконец вынырнула из воспоминаний – как раз для того, чтобы услышать звук чьих-то торопливых шагов. К ее удивлению, это оказался Верховный владыка, который должен был находиться в затворничестве в зале Чтимых книг. Фэнцзю не знала, что и думать.

Владыка пристально посмотрел на нее и, убедившись, что она просто сидит на кровати, целая и невредимая, будто выдохнул с облегчением. Затем он подошел ближе и коснулся ее лба.

– Ничего не болит?

Фэнцзю на мгновение застыла, затем вдруг улыбнулась и, взяв руку владыки в обе свои, легонько покачала ее, глядя на Дун Хуа снизу вверх:

– Ты мне не поверишь, владыка, но я, кажется, перенеслась на двести шестьдесят тысяч лет назад и увидела тебя ста сорока тысячелетнего!

Вопреки ожиданиям, владыку сие заявление не поразило:

– И каким я был тогда?

Она, играя с его пальцами, ответила:

– Ты и тогда был прекрасен. Но почему ты совсем не удивился?

Дун Хуа поправил ее растрепавшиеся во сне волосы:

– Я водил тебя в горы Чжанвэй, а потом показывал достопримечательности долины Вечного расцвета – конечно, я был прекрасен.

Фэнцзю широко распахнула глаза:

– Откуда ты знаешь?!

В тот день талантливая и смелая богиня Цзу Ти, отправив Фэнцзю вслед за случайно перенесшимся Гуньгунем в прошлое, не нашла никаких причин уведомить об этом Верховного владыку. К счастью, третий принц оказался осмотрительнее и лично отправился к владыке в зал Чтимых книг. Узнав о случившемся, Дун Хуа, естественно, захотел последовать за женой, но даже он не мог путешествовать во времени без помощи Цзу Ти.

Богиня света объяснила, что хотя она и способна поворачивать время вспять, но не может просто взять и отправить кого-либо в прошлое. Если Сяо-Гуньгунь и Сяо-Фэнцзю смогли переместиться, то это скорее воля небес, а не ее заслуга. Раз уж владыка настаивает на том, чтобы последовать за ними, она приложит все усилия, но сможет ли он действительно вернуться на двести шестьдесят тысяч лет назад – зависит от того, будет ли это угодно судьбе. К тому же, поскольку в том времени уже существует Верховный владыка Дун Хуа, он заменит себя из прошлого. В отличие от Фэнцзю и Гуньгуня, он не сохранит воспоминаний из настоящего, поэтому его путешествие в прошлое не имеет особого смысла.

Однако владыка не считал это бессмысленным.

В том времени он действительно не помнил событий, которые произойдут через двести шестьдесят тысяч лет, и был таким же, как и подобало владыке той эпохи. Но когда Фэнцзю коснулась нефритовой шкатулки Цзу Ти, судьба дала знак – и они вместе с Гуньгунем, находившимся в Лазурном море, как не принадлежащие тому времени, вернулись обратно вместе с озарившим мир серебряным светом.

Выслушав объяснение владыки с начала и до конца, Фэнцзю не могла прийти в себя от изумления:

– Неужели так все и было? Досточтимая Цзу Ти говорила, что, когда мы с Гуньгунем вернемся, все следы нашего пребывания в том времени исчезнут и никто о нас не вспомнит!

Ее круглые глаза засияли от радости:

– Я думала, как жаль, что ты не вспомнишь те дни, которые мы провели вместе. Но теперь мне кажется, что нам невероятно повезло!

Фэнцзю обняла его за пояс и еще долго сидела, просто радуясь, как вдруг, словно что-то вспомнив, отстранилась от него и подняла голову. Улыбка сошла с ее лица, она посмотрела на Дун Хуа, потянула за руку и усадила рядом.

– Но у меня есть вопрос. – На ее личике, нежном, как цветок лотоса, появилось недоумение. – Если ты не помнил меня, то почему так быстро полюбил? Ведь, как ты говоришь, когда я попала в прошлое, ты вообще меня не знал, только услышал, что я твоя будущая жена. Но с самого начала ты относился ко мне так хорошо... – Она нахмурилась, искренне не понимая. – Почему ты был так добр ко мне и так быстро полюбил? – Фэнцзю слегка прикусила губу. – Ведь в действительности все было не так. Я очень-очень долго добивалась твоей любви, владыка.

Он постучал пальцем по ее лбу.

– В действительности ты четыреста лет служила в Рассветном дворце, а я тебя даже ни разу не увидел. Ты говоришь, что очень долго добивалась моей любви, вот только я об этом ничего не знал. Когда судьба дала нам шанс встретиться, ты предстала передо мной как владычица Цинцю, и я, впервые тебя увидев... – Он вдруг замолчал.

Фэнцзю, сидя на коленях рядом, потерла лоб и с любопытством спросила:

– И ты, впервые меня увидев, что?..

Впервые он увидел Фэнцзю, когда она явилась из озера Возрождения – ее волосы были черны, как ночь, а одежды белы, будто снег. Легкая и изящная, она стояла на гребне волны и ярко улыбалась всем прибывшим встречать невесту, ее тетушку Бай Цянь. Ее длинные волосы водопадом ниспадали по спине. Влажные темные пряди липли к щекам, отчего ее и без того крошечное лицо казалось еще меньше. Ни у одной из небесных дев не было такой живой улыбки, такой изящной красоты.

Дун Хуа всегда думал, что при первой встрече у озера Возрождения Фэнцзю не произвела на него особого впечатления. Но теперь, когда он вспомнил тот день, понял, что ее образ встает перед глазами во всех подробностях. Владыка надолго задумался.

Лишь когда Фэнцзю снова дернула его за рукав, требуя ответа, он очнулся и, сам не замечая, как смягчились черты его лица, ответил:

– Разве я не был очарован, впервые тебя увидев?

Ее рука, потирающая лоб, замерла. Фэнцзю широко раскрыла глаза и лишь через мгновение прошептала:

– Правда?

Владыка улыбнулся и сам принялся тереть ее лоб, подумав, что, возможно, стукнул по нему слишком сильно.

– Поэтому, даже если мы не будем знакомы, стоит мне тебя увидеть – и я полюблю тебя вновь. И так будет всегда. Сколько бы раз это ни повторилось.

Фэнцзю очень долго смотрела на него в каком-то оцепенении, затем вдруг глаза ее покраснели, она бросилась к нему, крепко обвила его шею руками и прижалась щекой к плечу.

Вскоре Дун Хуа почувствовал, как плечо стало мокрым.

– Почему ты снова плачешь? – тихо спросил он.

Но Фэнцзю только крепче его обняла, еще сильнее прижалась щекой и проговорила сквозь слезы, глуховато, но с очаровательной нежностью:

– Сама не знаю. Я так счастлива, но мне все равно хочется плакать. Владыка, не смотри на меня!

– М-м, не смотрю.

Он погладил ее по голове и поцеловал в макушку.

Деревья прозрения и возрождения цвели на гребнях дворцовых стен – и цвели так густо, что казалось, будто те укутаны одеялом из облаков.

На ветру изящно танцевали цветы колокольчиков Будды.

Эта ночь была чудесной.

Глоссарий

Измерение времени в Древнем Китае

Один древнекитайский большой час равен двум современным часам. Сутки делились на 12 часов – «стражей», каждая из которых называлась в честь животного восточного гороскопа.

Также использовались следующие способы измерения времени:

1 ЧАШКА ЧАЯ – по «Правилам служителя Будды», чашка чая длится зимой 10 минут, летом – 14,4 минуты. Считалось, что этого времени достаточно, чтобы подать чашку, дождаться, пока она остынет, и медленно, распробовав вкус, выпить до дна. Со временем стало устоявшимся выражением, обозначающим «около 15 минут».

1 КУРИТЕЛЬНАЯ ПАЛОЧКА – горение одной курительной палочки (благовония) составляет около получаса. Завязано на традиции медитации, изложенной в каноне «Правила служителя Будды»: каждая медитация длилась 30 минут, столько же времени горела стандартная палочка благовоний.

Измерения длины и веса в Древнем Китае

ЛИ (кит. 里) – мера длины, используемая для измерения больших расстояний. Примерно равна 500 м.

ЛЯН (кит. 两) – мера веса, равная примерно 50 г.

ЦЗИНЬ (кит. 斤) – мера веса, равная 500 г.

ЦУНЬ (кит. 寸) – мера длины, равная примерно 3,33 см.

ЦЯНЬ (кит. 钱) – мера веса, равная 1/10 ляна.

ЧЖАН (кит. 丈) – мера длины, равная 3,33 м.

ЧИ (кит. 尺) – мера длины, равная примерно 33,33 см.

Термины

БЕССМЕРТНОЕ НАЧАЛО (кит. 仙胎) – бессмертный зародыш, зародыш дао или истинное семя – бестелесное соединение жизненности и духа белого и золотого света. Оно не имеет ни формы, ни величины и не похоже на обыкновенный зародыш, возникающий в результате соития мужчины и женщины.

ВРЕДОНОСНАЯ ЦИ (кит. 戾气) – вредоносный тип жизненной энергии ци, которая постоянно окружает человека и находится в его организме. Всегда должен быть баланс здоровой и вредоносной ци. Но если происходит перевес вредоносной, человек ослабевает и начинает болеть.

ДАО (кит. 道) – важная этическая категория китайской философии, нравственный путь человека, достижение гармонии.

ДУШИ ХУНЬ И ПО (кит. 三魂六魄) – древние китайцы считали, что души человека многочисленны и делятся на три эфирные (хунь), отвечающие за эмоции и мыслительные процессы, и шесть животных (по), отвечающих за физиологические процессы и двигательную функцию.

ИЗНАЧАЛЬНЫЙ ДУХ (кит. 元灵) – сферическое энергетическое «тело». Несет в себе часть сознания, памяти и энергии. Телесное проявление изначального духа – биение сердца.

СОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ (кит. 修仙) – духовное преображение в контексте даосских практик.

ЭНЕРГИЯ ЦИ (кит. 气) – жизненная сила в китайской философии и медицине. Выражает идею фундаментальной, пространственно-временной и духовно-материальной субстанции, которая лежит в основе устроения Вселенной, где все существует благодаря ее видоизменениям и движению.

ЭНЕРГИЯ ИНЬ (кит. 阴气) – в китайской философии и медицине женская темная энергия. Считалось, что наиболее сильна по ночам.

ЭНЕРГИЯ ЯН (кит. 阳气) – в китайской философии и медицине мужская светлая энергия. Считалось, что наиболее сильна днем.

Цветы и деревья

АЛЬБИЦИЯ (кит. 合欢树) – символизирует верность, супружеское согласие и взаимную привязанность.

АШОКА (кит. 无忧树, Беспечальное дерево) – дерево, под которым по легенде родился будда Гаутама (Шакьямуни). Питье воды, которой были омыты листья дерева, в Индии считается защитой от горя.

БАМБУК (кит. 竹子) – символ непреклонности характера и высокой нравственности. Подобно бамбуку благородный муж должен не прогибаться под вышестоящих, а служить образцом праведности. Ассоциируется с летом.

БЕГОНИЯ (кит. 秋海棠) – символизирует тоску в разлуке, безответную любовь, которая ранит душу.

БЕЛОЕ АГАРОВОЕ ДЕРЕВО (кит. 白奇楠) – особая разновидность ароматной древесины агарового дерева. Считается, что аромат белого агарового дерева снимает стресс, успокаивает разум и способствует сну. Символизирует освобождение души. Буддисты и даосы верят, что аромат агарового дерева способен проходить через три мира, то есть прошлое, настоящее и будущее.

БЕЛЫЙ ДУРМАН (кит. 曼陀罗, мандара) – чрезвычайно ядовитое растение. Священное и лечебное растение Индии, которое также именовалось «цветком Шивы» (согласно «Вамана-пуране», этот дурман вырос из груди Шивы). Один из четырех видов священных цветов, которые согласно «Сутре Лотоса» полились дождем с неба после того, как Будда закончил проповедь. В то же время является одним из цветов, приносящих несчастье.

БОЖЕСТВЕННЫЕ ЦВЕТЫ (кит. 紫薇花) – одно из названий цветка лагерстремия индийская или индийская сирень, хотя с ботанической точки зрения сиренью не является. Растет в Китае, но получило распространение в Индии.

ВАРШИКА (кит. 婆师迦花) – растение, цветущее в сезон дождей. Считается, что если человек переписывает «Сутру Лотоса» и делает ей подношения, в числе которых лампы с маслом из варшики, он обретет неисчислимые блага.

ВИШНЯ (кит. 樱桃) – во многих литературных произведениях вишня символизирует чистоту, красоту, пламенную страсть. Кроме того, вишня часто ассоциируется с молодостью, жизненной силой и стойкостью.

ГИБИСКУС (кит. 朱槿) – национальный цветок Кореи. Символизирует утонченную красоту, чуткость, готовность защищать. Древние китайцы ассоциировали этот цветок с мифическим деревом фусан. В то же время является одним из цветов, приносящих несчастье: считалось, что цветение гибискуса в доме к смерти кого-то из членов семьи. Имя Чжу Цзиня (кит. 朱槿) означает «цветок гибискуса». Гибискусы в его имени (кит. 槿花) – это цветы, распустившиеся утром и осыпающиеся вечером того же дня; символ непостоянства, эфемерности.

ГЛИЦИНИЯ (кит. 藤萝) – ядовитое растение. В Японии, Китае и странах Востока глициния символизирует хрупкость, утонченность, нежность и чистоту. В Японии есть традиционный танец, который называется 藤娘 (дева с глицинией). В танце девушка ожидает под глицинией своего возлюбленного. С тех пор как танец был представлен свету, глициния стала еще и символом тяжких сердечных мук и долгоиграющей любви. Кроме того, глициния – растение-одиночка, оно подчиняет и губит тех, кто служит ему опорой, а если опоры нет – побеги душат сами себя.

ГРАНАТ (кит. 石榴花) – цветы граната символизируют удачу, благополучие и богатство.

ГРУША (кит. 梨树) – символизирует долголетие, справедливость, хорошее правление и правильное суждение. В буддизме является хорошим подношением. Считается, что созвучие слов «груша» (кит. 梨, ли) и «расставание» (кит. 离, ли) указывает на значение «избавление от страданий и обретение счастья» (кит. 离苦得乐). Однако это созвучие также указывает на значение «разделение семьи», что делает грушу «неблагоприятным» растением. Имя Ли Сян (кит. 梨响) означает «шелест груши».

ДЕРЕВО ЖУИ (кит. 如意树) – в индуистской мифологии волшебное дерево желаний. Предмет раздоров между асурами и дэвами.

ДЕРЕВО НАНЬМУ (кит. 楠木) – черное дерево-наньму является самым дорогим и редким видом черного дерева из провинции Сычуань, который могла себе позволить только императорская семья. Символ богатства и процветания.

ДЕРЕВО ПАРИДЖАТА (кит. 昼度树) – в индийской мифологии коралловое дерево, растущее на небе Индры. Обладает способностью исполнять желания.

ДЕРЕВО ХУАЙХУА (кит. 槐花树), или СОФОРА, – обладает высокой лекарственной ценностью. Его называют «ученым деревом» и считают, что оно символизирует постоянство в усвоении знаний. Также считалась олицетворением богатства, власти и статуса.

ЕЛЬ (кит. 杉树) – символизирует стойкость и непреклонность перед жизненными невзгодами.

ЖОМУ (кит. 若木), или ДЕРЕВО ЖО, – священное дерево в древнекитайской мифологии, растущее на крайнем западе у горы Куньлунь. Листья его темно-зеленые, а цветы красные и напоминают лотосы; считается, что их сияние освещает землю. По легенде, десять солнц начинали свой путь по небосводу от дерева фусан на крайнем востоке, а завершали его на верхушке дерева жо.

ИВА (кит. 柳树) – две переплетенные ветви ивы являются символом нерасторжимой любви. Ивовое дерево символизирует весну, женственность, кротость и изящество. Древние китайцы верили, что ива обладает силой в борьбе со злыми духами. В буддизме ива олицетворяет кротость и сострадание и связана с бодхисатвой Гуань-инь. Однако в Корее и Китае ива является также символом разлуки. У древних людей имелся обычай отламывать ветвь ивы и дарить ее уезжающему на память.

КИПАРИС (кит. 柏) – вечнозеленый кипарис является символом долгожительства, а также нравственной стойкости и жизненной силы. Вместе с сосной символизирует вечность. Считалось, что его ветви защищают от злых духов. Поэтому верили, что посадка этого дерева на кладбищах и во дворах храмов предков поможет уберечь останки усопших от разложения, а также принесет процветание и счастье живым.

ЛАВР (кит. 月桂树) – символизирует мудрость и победу. Также известен лунный лавр – мифологическое растение с Луны. Считалось, что из него можно изготовить волшебное снадобье, которое исцелит мудреца, но отнимет жизнь у глупца.

ЛОТОС (кит. 莲花) – является символом чистоты, духовного пробуждения, жизненной силы, совершенства и плодородия. Лотос олицетворяет прошлое, настоящее и будущее, поскольку каждое растение имеет бутоны, цветы и семена одновременно. Лотос символизирует человека высокой нравственности, сумевшего подняться из грязи незапятнанным. В буддизме это главный цветок: его стебель, прорастающий из темных глубин к свету, олицетворяет путь души через все уровни бытия, а цветок, распустившийся над водой, – чистую просветленную душу. Именно поэтому будды и бодхисатвы изображаются восседающими на лотосовом троне.

МАГНОЛИЯ (кит. 白玉兰) – символ чистоты, непорочности, женского изящества и благородства души.

МАЛЬВА (кит. 夜落金钱) – символ процветания и богатства.

МАНДАРАВЫ (кит. 金婆罗, золотистый цветок бала) – священные небесные цветы в буддизме. Относится к семейству удумбар. Согласно истории, описанной в одной из так называемых «ложных» сутр, Будда показал этот цветок собравшимся. Все промолчали и только Кашьяпа улыбнулся. Так появилось выражение «повертев цветком, [будда Кашьяпа] улыбнулся», что значит «в безмолвии понять суть учения».

ОГНЕННОЕ ДЕРЕВО (кит. 凤凰木) – дерево из семейства Бобовые родом с Мадагаскара. Его отличает раскидистая ярко-красная крона, за что его и прозвали «огненным».

ОРХИДЕЯ (кит. 兰花) – символ ранней весны, совершенства и благородства. Как орхидея прячется в горных долинах, так и благородный муж не должен стремиться к славе. Ассоциируется с весной.

ОСМАНТУС (кит. 桂花) – символизирует красоту, величие, благоприятность, дружелюбие, верность. Отломить веточку коричного дерева (османтуса) значит благополучно сдать государственные экзамены, поэтому османтус также олицетворяет выдающегося ученого, способного продвинуться по служебной лестнице.

ПАУЧЬЯ ЛИЛИЯ (кит. 摩诃曼殊沙, махаманджушака, ликорис) – один их видов чудесных небесных цветов, которые посыпались с небес на будду, закончившего проповедь. По преданиям может очистить карму человека. На японском языке цветов красная паучья лилия олицетворяет горестные воспоминания, страсть и смирение, тоску по умершим, воссоединение и гордость. Белая паучья лилия же передает значение «Я думаю только о тебе». Она призвана выразить чистые, искренние чувства, веру и надежду на перерождение.

ПИОН (кит. 牡丹) – считается владыкой всех цветов. Символизирует молодость, свет, богатство, славу. Был цветком императора. Имя Яо Хуана (кит. 姚黄) отсылает к одному из названий пиона. Прозвище Хуа Фэйу – Шао Яо (кит. 芍药) переводится как «пион травянистый». Она сама является духом пиона, но другого вида – пион молочноцветковый.

СЛИВА-МЭЙ (кит. 梅花) – символ чистоты помыслов и стойкости. Подобно сливе благородный муж должен сохранять спокойствие перед лицом испытаний. Ассоциируется с зимой.

СОСНА (кит. 松树) – символ вечности, стойкости, а также человека, верного себе и не изменяющегося под давлением обстоятельств.

СУМАН (кит. 俱苏摩花) – древний индийский цветок, чье название переводится как «счастливый», «благополучный», «приятный». Суманом называют эпифиллум, хризантему индийскую и дерево ним (азадирахту индийскую).

ТУРАНГОВЫЙ ТОПОЛЬ (кит. 胡杨树) – считается, что это самое живучее дерево на земле, способное выживать в таких условиях, где нет никакой другой растительности.

УДУМБАРА (кит. 优昙华, также 优昙婆罗) – название на санскрите фигового дерева (фикуса), которое переводится как «цветок Небес». По легенде, он расцветает раз в три тысячи лет.

ФУСАН (кит. 扶桑) – в древнекитайской мифологии дерево, расположенное на крайнем востоке. Называется также солнечным деревом, так как считается, что на нем жили десять солнечных воронов.

ХРИЗАНТЕМА (кит. 菊花) – символ зрелой красоты, спокойствия, возвышенного одиночества и даосского совершенства. Она олицетворяет благородство человеческой души, отождествляется с родиной. Ассоциируется с осенью.

ЦВЕТОК ПАДМА (кит. 钵头摩花) – священный лотос, образ созидания, возникновения мира из первозданных вод, символ сил творения Древней Индии.

ЭПИФИЛЛУМ (кит. 优昙花) – растение, которое также назвается «подлунной красавицей», потому что расцветает ночью. Является символом чего-то неуловимого, мимолетного и оттого еще более драгоценного. Часто путают с удумбарой.

Общая иерархия

Мир людей...

Небесный клан

Цинцю

Клан демонов

Древние боги

Примечания

Красный лотос (кит. 红莲) – символ седьмого холодного ада, где кожа человека растрескивается, напоминая алый лотос. (Здесь и далее – прим. пер.)

Нефритовый пруд (кит. 瑶池) – место обитания богини Сиванму, хранительницы персикового дерева, чьи плоды даруют бессмертие.

Цунь (кит. 寸) – мера длины, равная примерно 3,33 см. (Далее древнекитайские термины измерения длины и веса см. на стр. 621.)

Озеро омрачений (кит. 烦恼海) – буддийский термин, означающий глубокое и большое омрачение (искажение восприятия мира), которое приводит тело и душу в беспорядок так же, как ветер поднимает волны на безбрежной водной глади.

Три тысячи тысячных великих миров – согласно древним буддийским представлениям, Вселенная состоит из миллиарда одинаковых по структуре миров. В центре Вселенной находится гора Сумеру. Миры группируются в три хилиокосма (виды «тысячных миров»): «малый», состоящий из тысячи миров и окруженный огромной стеной; «средний», состоящий из тысячи «малых» хилиокосмов и окруженный такой же огромной стеной; «великий», состоящий из тысячи «средних» хилиокосмов и также окруженный стеной.

Диша (кит. 地煞) – семьдесят два духа звезд Большой Медведицы, оказывающие дурное влияние и считающиеся воплощением злых сил земли.

Семь желаний в буддизме – радость, гнев, печаль, страх, любовь, ненависть и вожделение. Шесть чувств в буддизме – вкус, осязание, обоняние, зрение, слух и сознание.

Чистая земля (кит. 净土) – обитель блаженства и умиротворения, рай будды Амитабхи в буддизме Махаяны.

Княжна (кит. 郡主, цзюньчжу) – обычно так называли дочерей кровнородственных князей, носивших ту же фамилию, что и император.

Хунъюй (кит. 红玉) переводится как «красный нефрит».

Ли Сян (кит. 梨响) переводится как «шелест груши». (Далее значения цветов и деревьев см. в Глоссарии)

Наставник государства (кит. 国师) – почетный титул высокообразованного человека при дворе. Так называли человека, который обладал глубоким пониманием своего учения, разбирался в традиционных китайских науках и отличался высокой нравственностью. Им мог быть как даос, так и буддист или конфуцианец.

«Десять тысяч слов» (кит. 万言) – образное выражение, означает «длинный текст». Так говорили, например, о докладе императору или экзаменационном сочинении.

«Весенние дома и чуские подворья» (кит. 青楼楚馆) – образное выражение, означающее «бордель».

«Вызваться добровольцем, как Мао Суй» (кит. 毛遂自荐) – образное выражение, означает «предложить свои услуги». Однажды в эпоху Воюющих царств Мао Суй вызвался сопровождать своего хозяина-посла Пинъюаня в царство Чу, где выдвинулся на дипломатическую должность и оказал услугу родному царству Чжао, способствовав его объединению с царством Чу против царства Цинь.

Цуцзюй (кит. 蹴鞠) – древняя китайская игра с мячом, напоминающая футбол.

В Древнем Китае сутки делились на 12 «больших часов», или «стражей», где один час был равен двум современным. (Далее термины древнекитайской системы измерения времени см. в Глоссарии)

«Глаз ветра и потока» (кит. 风流眼) – ключевой элемент в традиционной китайской игре цуцзюй: отверстие в верхней центральной части сетки, натянутой между шестами посередине поля. Победа присуждалась команде, забросившей больше всего мячей.

«Госпожа Бай навеки заперта под пагодой Лэйфэн» (кит. 白娘子永镇雷锋塔) – первый полностью оформленный текст знаменитой китайской легенды о Белой змее, написанный Фэн Мэнлуном во времена династии Мин. Легенда повествует о любви простого юноши по имени Сюй Сюань и змеи-оборотня Бай Сучжэнь, которую в итоге и заточил под пагодой буддийский монах, решивший спасти юношу от нечистой силы.

Закон для прямоугольного треугольника – теорема Пифагора о том, что в прямоугольном треугольнике квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов. Была известна Шан Гао за 1100 лет до н. э., о чем указывается в вышеупомянутом трактате.

«Трактат об измерительном шесте» (кит. 周髀算经) – математический, астрономический, космологический, философский и нумерологический трактат, древнейший и первый в собрании математической классики.

Фиолетовый бамбук (кит. 紫竹) – вид бамбука, произрастающий в провинции Хунань. В зависимости от условий роста его листовая пластинка может приобретать фиолетовые и серебристые оттенки. В тексте Фэн Мэнлуна «Госпожа Бай навеки заперта под пагодой Лэйфэн» главный герой, Сюй Сюань, одолжил Белой змее зонт с восьмьюдесятью четырьмя распорками и ручкой из фиолетового бамбука.

Понятия «левый» (кит. 左) и «правый» (кит. 右) в китайской административной системе служили для дублирования должностей и создания баланса власти. Изначально связанные с церемониальным расположением сановников слева и справа от императора, эти термины стали обозначать параллельные подразделения с зеркальными функциями (например, левые и правые советники). Статус «левых» и «правых» варьировался в зависимости от династии: в одни периоды правые чины считались выше (правая сторона ассоциировалась с правильностью и почетом), в другие – левые (левая сторона связывалась с солнцем и мужским началом ян в системе инь-ян). Это разделение отражало глубоко продуманную систему административных «сдержек и противовесов».

Чистое пение (кит. 清歌) – пение без сопровождения музыкальных инструментов.

«Три месяца не ведать вкуса мяса» (кит. 三月不知肉味) – образное выражение, означает «сконцентрировать все свое внимание на каком-либо деле, занятии, совсем позабыв о других делах». Связано с главой 7 в «Беседах и суждениях» Конфуция. Так философ, услышав музыку Шао, в течение трех месяцев не находил вкуса в мясе. Подразумевается, что музыка Шао потрясла Конфуция своей красотой и нравственностью.

Хоу (кит. 侯) – титул владетельной знати Китая, второй из пяти. Аналогичен западному маркизу.

Отрывок из поэмы «Вечная печаль» Бо Цзюйи, перевод Л. Эйдлина.

Вэйци (кит. 围棋) – настольная стратегическая игра, в которой используются небольшие камни черного и белого цвета. Основная цель игры – занять как можно больше территории доски, при этом захватывая камни противника.

«Продавать улыбки» (кит. 卖笑) – образное выражение, означает «заниматься проституцией».

«Павшие в ветер и пыль женщины» (кит. 风尘女子) – образное выражение, означает женщин, вынужденных стать проститутками.

Цветная бумага для писем (кит. 花笺) – богато украшенная декоративная бумага для письма, традиционно использовавшаяся в Китае для составления писем, каллиграфии и стихотворчества. Название дословно переводится как «цветная бумага»: часто такие листы украшались изящными узорами, орнаментами, рисунками цветов или пейзажей, выполненными вручную или методом ксилографии.

Совершенствование в чистоте (кит. 清修) – процесс «выплавления» в себе трех первооснов: формообразующей «цзин», энергетической «ци» и духовной «шэнь». Этот процесс предполагает практику без сексуального контакта с кем-либо. Если совершенствующийся производит взаимообмен тремя первоосновами с партнером противоположного пола, это уже называется парным совершенствованием.

«Хуа Гуцзы» (кит. 花姑子) – короткий рассказ в жанре классической китайской прозы, созданный Пу Сунлином, писателем эпохи Цин, и включенный в сборник «Рассказы о необычайном». В рассказе ученый Ань спасает оленя, который оказывается прекрасной девушкой по имени Хуа Гуцзы.

Здесь имеется в виду легенда о Пастухе и Ткачихе, согласно которой небожительница Чжинюй (букв. ткачиха) отправилась купаться с подругами, оставив на берегу свою одежду, которую затем украл пастух Нюлан (букв. волопас). Они влюбились, но могли встречаться лишь раз в году в седьмой день седьмого лунного месяца на Сорочьем мосту, перекинутом через Небесную реку.

Название отсылает к стихотворению Цзя Баоюя, главного героя книги «Сон в красном тереме». Под зеленью подразумеваются цветы банана, которые символизируют яркость расцветной поры. Речь иносказательно идет о красавицах.

Префиксы «А-» и «Сяо-» (кит. 小, букв. маленький) создают уменьшительно-ласкательную форму имени. Используются по отношению к младшим по возрасту или статусу, а также передают близкие или родственные отношения.

«Песнь разлученных журавлей» (кит. 别鹤操) – композиция для циня. Образ «разлученных журавлей» стал в китайской культуре устойчивой метафорой вынужденной разлуки супругов, используемой для выражения тоски и печали расставания.

Прелестница-хуадань (кит. 花旦) – амплуа веселой молодой женщины в китайской опере, как правило, служанки или незамужней девушки. Ведущими выразительными элементами хуадань являются мимика и жесты.

Деревянная рыба (кит. 木鱼) – деревянное би́ло в форме рыбы или безногого краба, на котором отбивается такт при чтении молитв.

Цитата из романа «Сон в красном тереме» Цао Сюэциня, глава 3, перевод В. А. Панасюка.

Гун (кит. 公) – титул владетельной знати Китая, первый из пяти. Аналогичен западному герцогу.

Бо (кит. 伯) – титул владетельной знати Китая, третий из пяти. Аналогичен западному графу.

Ситуация Чжэньлун (кит. 珍珑局) – термин вэйци, обозначающий всеобъемлющее искусное творение, характеризующееся изобретательностью замысла. В большинстве случаев кто-то намеренно его создает, используя различные техники и приемы (лесенка, тэсудзи и прочие), чтобы показать мастерство и испытать противника.

Четыре благородных растения (кит. 四君子) – растения, символизирующие качества благородного человека: слива – символ чистоты помыслов и стойкости; бамбук – символ непреклонности характера и высокой нравственности; орхидея – символ ранней весны, нежности, благородства; и хризантема – символ зрелой красоты, спокойствия, возвышенного одиночества.

Система стволов и ветвей (кит. 干支) – система китайского летоисчисления, основанная на комбинации десятеричного и двенадцатеричного циклов, длина которых составляет шестьдесят лет.

«В одиночестве непревзойденные ищут поражения» (кит. 独孤求败) – характеристика мастера боя на мечах, героя одного из романов уся Цзинь Юна. «Возвращение героев, стреляющих в орлов». Означает одиночество человека, который считает себя непревзойденным мастером и ищет того, кто нанесет ему поражение.

Цитата из сочинения цинского гурмана Юань Мэя о культуре питания «Суйюаньские блюда». В книге обобщен гастрономический опыт автора за 40 лет, систематизированы традиционные кулинарные техники с учетом региональных особенностей северной и южной кухонь.

«Сливовые деревья вместо жены и журавли вместо детей» (кит. 梅妻鹤子) – образное выражение, означающее отшельника. По легенде это выражение придумал Линь Бу, поэт-отшельник династии Северной Сун, уединившийся на озере Сиху.

Стол восьми бессмертных (кит. 八仙桌) – квадратный стол на восемь человек.

«Ударить мечом наискось» (кит. 剑走偏锋) – образное выражение, означающее «избрать неожиданный путь, тем самым застав всех врасплох», «играть не по правилам».

Сломанная ветвь (кит. 折枝) – изображение целого растения только в виде нескольких веток.

Маневр пустого города (кит. 空城计) – психологическая атака, обман противника ложной демонстрацией силы. Происходит из легенды о Чжугэ Ляне, оказавшемся в осажденном городе с горсткой воинов перед лицом огромной армии. Великий стратег приказал воинам открыть все ворота, взять метлы и подметать улицы, сам же уселся на городской стене и заиграл на цине; противник, заподозрив неладное, отступил.

Чуйвань (кит. 捶丸) – игра в мяч, некогда существовавшая в Древнем Китае. Ее правила напоминают гольф.

Мушэ (кит. 木射) – древняя игра, в которой игроки поочередно кидают деревянные шарики в пятнадцать деревянных столбиков, вырезанных на манер бамбуковых побегов. Чем-то напоминает игру в городки.

«Шакалы и волки» (кит. 豺狼) – образное выражение, означающее «жестокие и алчные люди».

Яотай (кит. 瑶台) переводится как «нефритовые чертоги», «обитель богов».

«Выманить тигра с гор» (кит. 调虎离山) – образное выражение, означающее «отвлечь внимание противника».

Юй в имени Чэн Юй (кит. 成玉) переводится как «нефрит».

В древнекитайской мифологии мифический первопредок, первый человек на земле.

Самадхи-бала (кит. 定力) – одна из пяти сил-бала в буддизме, заключающаяся в способности преодолевать тревожащие мысли; сила сосредоточения. Самадхи (кит. 三摩地) – состояние сосредоточенности и свободного от пяти препятствий (чувственное желание, злоба, лень и апатия, беспокойство и неугомонность, сомнение), осознающего эту свободу и поэтому радостного и спокойного ума. Бала с санскрита означает сила, власть.

Цингун (кит. 轻功) – особая техника, позволяющая мастеру боевых искусств передвигаться с поразительной скоростью.

Цитата из сочинения «Люблю лотос» Чжоу Дунъи, перевод Ю. К. Шуцкого.

Отрывок из стихотворения «Стихи в три, пять, семь слов» (другое название – «Осенний ветер») Ли Бо.

Отрывок из стихотворения на мотив «Бабочка, влюбленная в цветок» Лю Юна, перевод С. А. Торопцева.

Отрывок из стихотворения «Вечная печаль» Бо Цзюйи, перевод Л. З. Эйдлина.

Гора Большая Янь (кит. 大言山) – мифическая гора, откуда всходят солнце и луна, упоминаемая в «Книге гор и морей» в разделе «Великие пустыни востока».

«Канон записей» (кит. 古文尚书) – одна из книг, входящая в состав конфуцианского «Пятикнижия», содержит сведения о древнейшей истории Китая, в том числе и мифологическую. Редакция «Канона записей» приписывается Конфуцию, сам текст был утрачен.

«Спать среди цветов и ночевать в ивах» (кит. 眠花宿柳) – образное выражение, означающее «проводить ночи в борделях».

Полет дракона и движение змеи (кит. 走龙蛇) – характеристика свободной манеры скорописи-цаошу. Легкий и непринужденный, «летящий» стиль письма.

«Склонившийся к ручью цветок полон желания, но воды ручья бесчувственны» (кит. 落花有意，流水无情) – образное выражение, означающее безответную любовь.

Отсылка на стихотворение танского поэта Вэй Чжуана на мотив «Песнь мира и процветания». Это небольшое стихотворение о грусти перед разлукой.

Узорными «вышитыми» покоями в Древнем Китае назывались внутренние покои девушек.

Месяц орхидей (кит. 兰月) – седьмой месяц по лунному календарю. Месяц османтуса (кит. 桂月) – восьмой месяц по лунному календарю.

«Разогнать селезня с уткой» (кит. 棒打鸳鸯) – образное выражение, означает «разлучить влюбленных или супругов».

«Цветы в туманной дымке» (кит. 烟花) – образное выражение, означающее женщину легкого поведения или любовные отношения в целом.

«Пипа» (кит. 琵琶行) – поэма Бо Цзюйи. В этой поэме автор, описывая высочайшее мастерство игры на пипе певицы и ее трагический жизненный опыт, вскрывает пороки феодального общества, такие как коррупция, обнищание народа и притеснение талантов.

«Осыпающиеся лепестки в изумрудных проблесках листвы» (кит. 飞花点翠) – традиционная мелодия для пипы, произведение школы Чунмин.

«Тот, кто понимает музыку» (кит. 知音) – образное выражение, означающее «задушевный друг», «родственная душа». По легенде, во времена Весен и Осеней жил музыкант Боя, утонченное и прекрасное искусство которого никто не понимал. Однажды он укрылся в пещере от дождя и, вдохновленный его шелестом, принялся перебирать струны гуциня. Когда они задрожали, музыкант понял, что у него появился слушатель. Мелодию услышал простой дровосек Чжун Цзыци. Он сразу понял смыслы, что вкладывал в свою музыку Боя. Когда спустя годы музыкант узнал, что его друг погиб, то порвал струны своего гуциня и больше никогда его не касался, потому что в мире не осталось того единственного человека, который понимал его музыку без слов.

Цветы – здесь: девушки легкого поведения.

«Отвести губительные воды на восток» (кит. 祸水东引) – образное выражение, означающее «переложить вину на кого-то другого».

Пять зерновых (кит. 五谷) – рис, просо, ячмень, пшеница и бобы.

«Понятия не имел о туши» (кит. 胸无点墨) – образное выражение, означающее «быть полным неучем», «обладать крайне скудными знаниями».

Гу (кит. 蛊) – это термин, имеющий несколько значений: ядовитое насекомое, или пресмыкающееся, или злой дух, или яд, подаваемый в пище или питье врагу, или способ отравления, или болезнь, или черная магия. Существовали поверья, что с помощью гу можно обрести богатство, а также отомстить врагу. Гу создавался таким образом: в сосуд помещали ядовитых насекомых и змей, которые пожирали друг друга. Выживший и назывался гу. Техника ядотворения гу наиболее распространена в Южном Китае. Упоминается в «Новых записях Ци Се» Юань Мэя, перевод О. Л. Фишман.

Техника исчисления судьбы (кит. 奇门遁甲) – способ гадания, уходящий корнями в военную стратегию. Считалось, что сокровенное знание было даровано богами мифическому императору Хуан-ди во времена, когда тот сражался с мятежным великаном-чародеем Чи Ю.

Сосны и журавли (кит. 松鹤) – символы долголетия.

Цзицзюй (кит. 击鞠) – древняя игра в мяч, аналог современного поло. В нее играли сидя верхом на лошади.

Макияж упавшего цветка сливы (кит. 落梅妆), или макияж цветов сливы (кит. 梅花妆), – был популярен среди китаянок начиная с периода господства Северных и Южных династий и вплоть до династии Сун. По легенде, дочь императора У по имени Шоуян отдыхала под деревом сливы, и один из цветков упал на лицо девушки. Ее придворные так изумились изяществом «украшения», что начали подражать Шоуян, рисуя на лбу цветок сливы.

«Душа чистая, как лед, дух благородный, как снега» (кит. 冰魂雪魄) – образное выражение, означающее «цветок сливы».

Верительный знак (кит. 鱼符) подтверждает право военачальника командовать войсками и выступать в поход.

Праздник Моления о мастерстве (кит. 乞巧节) – одно из названий праздника Двойной Семерки. Седьмого числа седьмого лунного месяца женщины выставляли во дворе дома плоды в качестве подношения и просили у мифической покровительницы рукоделия – Ткачихи – помощи в рукоделии.

Мохоуло (кит. 摩睺罗) – кукла или фигурка из воска, глины или дерева в виде демона с телом человека и головой змеи. Эти фигурки подносили Пастуху и Ткачихе с молитвой, чтобы те послали детей.

Желтый воск (кит. 黄蜡) – воск, получаемый из пчелиных ульев. На праздник Двойной Семерки из такого воска вылепливали персонажей легенды о Пастухе и Ткачихе, уток-мандаринок и фигурки детей, которых опускали в воду, надеясь, что это принесет удачу в рождении детей.

Проростки (кит. 种生) – пророщенные бобы мунг, фасоль, пшеница, символизируют рождение сына.

Дощечки с зерном (кит. 谷板) – развлечение династии Сун на праздник Двойной Семерки. На небольшие деревянные доски насыпали землю и сажали просо. Когда появлялись ростки, на доски ставили миниатюрные домики и растения, создавая подобие деревни.

Пять скандх (санскр. pañcaskandhī) – в буддизме пять аспектов, составляющих индивидуальное «я» человека: рупа (форма), ведана («чистое» чувство), санджня (совместное постижение), самскара (формирующие факторы) и виджняна (различие).

Цитата из древнего даосского трактата «Дао дэ цзин». «Соломенная собака» означает существ, в жизнь которых не вмешиваются ни Небо, ни Земля.

Голубиный свисток (кит. 鸽哨) – свисток, привязываемый к хвосту голубя. Когда голубь кружится в воздухе, свисток издает звук.

Техника Пурпурных вычислений (кит. 紫微斗数) – система гадания на основе лунного календаря и наблюдений за созвездиями.

Отсылка к стихотворению «Пик Цяньцю» Юй Чоу.

100

Отсылка к стихотворению «Храм Кайсянь» Ли Мэнъян, в котором идет речь о водопаде.

101

Отсылка к стихотворению «Взгляд на прилив. Дивный пейзаж юго-востока» Лю Юн.

102

Здесь имеются в виду северные иноземцы.

103

Юйхуацун (кит. 玉花骢) – кличка знаменитого коня императора Сюань-цзуна, ставшее именем нарицательным для превосходного скакуна.

104

«Тридцать шесть стратагем» (кит. 三十六计) – древнекитайский военный трактат, авторство которого приписывается Сунь-цзы и Чжугэ Ляну. Он описывает основные приемы военного искусства Древнего Китая.

105

«Пожертвовать сливовым деревом, чтобы спасти персиковое» (кит. 李代桃僵) – одиннадцатая стратагема. Стратагема «козла отпущения»: лучше пожертвовать меньшим, чтобы не отдать большего. Корни сливового дерева отдают на съедение насекомым, чтобы не пострадало растущее рядом с ним персиковое дерево.

106

«Украсить дерево искусственными цветами» (кит. 树上开花) – двадцать девятая стратагема. Способ посеять у врага сомнения: необходимо привязать сухие цветы к засохшему дереву, чтобы оно казалось здоровым.

107

Цитата из сборника эссе «Записки подле укромного окна» Чэнь Цзижу.

108

Асуры (кит. 修罗) – древние демоны, враги богов.

109

Душаньский нефрит (кит. 独山玉) – один из четырех самых знаменитых сортов нефрита, назван так по месту добычи.

110

Сосновые волны (кит. 松涛) – шум ветра в сосновом лесу, напоминающий шум морского прибоя.

111

«Пение иволг» (кит. 莺啼) – образное выражение, означающее «женская речь или пение».

112

Соединять строки (кит. 联句) – стихотворная игра, в которой участники по очереди сочиняют по одной, две или больше строк на заданную тему.

113

Осенний ветер в Китае является символом разлуки.

114

Цитата из книги «Четыре наставления Ляофаня», написанной Юань Ляофанем в назидание сыну и последующим поколениям.

115

Цитата из древнекитайского литературного памятника «Книга песен».

116

«Великий звук звучит оглушительной тишиной» (кит. 大音希声) – цитата из 41-й главы «Лао-Цзы», перевод по комментарию Бронислава Виногродского.

117

Цитата из древнекитайского литературного памятника «Книга песен».

118

Прежденебесный порядок триграмм (кит. 先天八卦) – последовательность расположения восьми триграмм, ее создание приписывается легендарному китайскому императору Фу Си. Восемь триграмм (кит. 八卦) – особые знаки, состоящие из трех линий (яо), сплошных или прерывистых. Все возможные комбинации трех яо образуют восемь триграмм. Используются в даосской космологии, чтобы представить фундаментальные принципы бытия.

119

В имени Лянь Суна первый слог Лянь (кит. 连) означает «соединять» и произносится так же, как иероглиф «лотос» (кит. 莲) в стихотворении.

120

Страж гробницы (кит. 镇墓兽) – погребальная фигурка животного или существа для защиты захоронения.

121

Отсылка на миф о стрелке Хоу И. По легенде, когда-то родилось десять братьев-солнц, которые появлялись на небе по одному. Но однажды проказливые братья решили выйти все вместе, что вызвало страшные пожары и засуху. Тогда правящий император Яо обратился к Верховному владыке Востока, и тот послал на землю искусного стрелка Хоу И, который сбил девять солнц.

122

Ту-бо (кит. 土伯) – «князь земли», «дядюшка земли». Привратник Обители Мрака, упоминавшейся Цюй Юанем в стихотворении «Призывание души». По одной из версий, Ту-бо лишь служитель под началом богини Хоу-ту, по другой – сам является одной из ипостасей Хоу-ту. Ту-бо описывают как трехглазого людоеда с тигриной головой и телом, схожим с могучим быком.

123

Согласно «Книге гор и морей» черные птицы, черные змеи, черные леопарды, черные тигры и черные лисы со взъерошенными хвостами обитали в верховьях Черной реки, что вытекала из горы под названием Обитель Мрака.

124

Отсылка на высказывание философа Ван Янмина о трех вопросах, которые не задают (о прошлом, об итогах и о человеческом сердце), и трех вещах, за которые не борются (слава и богатство, правда и неправда, превосходство над другими).

125

«Встретились, как ряски на воде» (кит. 萍水相逢) – образное выражение о случайной встрече, слуйчайном знакомстве в пути. Происходит из книги Фэн Мэнлуна «Слово простое, мир предостерегающее».

126

Струящиеся рукава (кит. 水袖) – удлиненные рукава, управляя которыми актер дополняет создаваемый им образ.

127

Ритм духа (кит. 神韵) – божественное искусство, духовная составляющая искусства как танцевального, так и боевого. Под ритмом духа понимается необъяснимое единение сердца, ума и ци, которое ведет форму – тело. Классический китайский танец считается несовершенным без физической формы, духовной составляющей и эмоционального выражения. Все движения требуется выполнять целеустремленно и со смыслом, отражая душу танца.

128

«Сутра лотоса» (кит. 妙法莲华经) – главная сутра школы Тяньтай, в ней описаны основные положения учения махаяны.

129

Поводырь (кит. 如来, Татхагата, «Так пришедший») – одно из почтительных титулований Будды Шакьямуни.

130

Белые волоски (кит. 白毫相) – пучок белых волосков, закручивающихся направо, растущих между бровей. Согласно трактату Нагарджуны, эти «знаки» проявляются в результате совершения благих деяний.

131

Цитата из «Сутры лотоса», глава 1, перевод А. Игнатовича.

132

«Канон Великого Благоденствия» (кит. 太平经) – даосский трактат эпохи поздней династии Хань.

133

«Поля битвы асуров с Индрой» (кит. 修罗场) – образное выражение, означающее «ужасная картина бойни». Популярное выражение, которое описывает сложные и запутанные межличностные отношения, как правило, в ситуациях, где два мужчины борются за одну девушку. Чаще всего используется для описания романтических ситуаций, но также может применяться к рабочим отношениям или другим социальным взаимодействиям.

134

Долина Вечного расцвета (кит. 寿华野) – долина, у которой охотник И бился с чудовищем Зубы-Лезвия. Упоминается в «Каталоге заморья юга» древнекитайского трактата «Книга гор и морей».

135

Горы Чжанвэй (кит. 章尾山) – горный хребет, который упоминается в трактате «Книга гор и морей», также известен как гора Отроги Чжан в переводе Э. Яншиной. По легенде, там живет чжулун, освещающий тьму дракон.

136

Гора Гуяо (кит. 姑瑶山) – гора из древнекитайской мифологии, на которой умерла Яоцзи, дочь великого предка Янь-ди. Дева обратилась травой яо, которая способа приворожить человека. Гора Гуяо упоминается в «Книге гор и морей» и также известна как гора Прорицательницы Яо.

137

«Орхидея в уединенной горной долине» (кит. 空山幽兰, также 空谷幽兰) – образное выражение, описывающее нечто исключительно редкое. В переносном смысле характеризует благородного человека, существующего вне суеты мирской жизни. Упоминается в пятой главе уцелевших черновиков к продолжению «Путешествий Лао Цаня» цинского автора Лю Э.

138

«Криком вызывать ветер и тучи» (кит. 叱咤风云) – образное выражение, характеризующее обладателя большой власти, того, кто способен усилием воли изменить ход событий. Это выражение во время мятежа танского сановника Сюй Цзинъе использовал его сподвижник Ло Биньван, призывая покарать императрицу У Цзэтянь.

139

«Танцевать с длинными рукавами» (кит. 长袖善舞) – образное выражение, в древние времена означавшее, что с большими средствами легче добиться успеха. Сегодня так говорят об умении ловко обращать ситуацию себе на пользу, использовать связи и интриги для продвижения собственных интересов. Происходит из «Книги закона и порядка» Хань Фэй-цзы.

140

Цитата из стихотворения неоконфуцианца Шао «Четыре нельзя», период Северной Сун.

141

«Сто восемь тысяч ли» (кит. 十万八千里) – образное выражение, означающее «очень далеко».

142

Зимние холода (кит. 岁寒) – символ суровых испытаний, в которых проявляются истинно благородные люди, которые неуклонно исполняют свой долг. Так в девятой главе «Бесед и суждений» говорится о том, что лишь с наступлением зимних холодов мы узнаем, что сосна и кипарис, олицетворение стойкости, опадают последними.

143

«Печень и внутренности разрываются на мелкие кусочки» (кит. 肝肠寸断) – образное выражение, обозначающее крайнюю степень горя, отчаяния и страдания. Происходит из книги Лю Сяна «Планы сражающихся царств».

144

«Сражаться спиной к воде» (кит. 背水一战) – образное выражение, означающее отчаянную решимость сражаться до конца. Происходит из «Исторических записок» Сыма Цяня, глава «Жизнеописание Хуайинь-хоу», где описывается, как у перевала Цзинсин сошлись две армии: Хань и Чжао. Чжаосские войска превосходили ханьские численностью. Тогда генерал ханьских войск Хань Синь выстроил своих солдат спиной к реке, нарушив тем самым «Законы войны», в которых говорилось, что армия должна быть обращена к реке для возможности отступления. Однако солдаты Хань, оказавшись в безвыходной ситуации, бились не на жизнь, а на смерть и в итоге победили.

145

«Раздвигая цветы и подымая ивовые ветви» (кит. 分花拂柳) – образное выражение, описывающее изящную походку женщины. Классический пример употребления приведен в третьей главе романа Ло Гуаньчжуна «Троецарствие», где описывается появление Дяочань, одной из четырех красавиц Китая.

146

Цикл (кит. 一轮) – цикл из двенадцати лет, где каждый год соответствует определенному знаку животного китайского зодиака. Здесь, скорее всего, имеется в виду три цикла по меркам небожителей, т. е. тридцать шесть тысяч лет.

147

Цяньюань (кит. 乾元) – изначальная сила гексаграммы Цянь (Небо) из «Книги Перемен», Начало [знака] Неба. Согласно главе «Объяснение устройства знаков» из «Крыльев Книги Перемен» по Б. Б. Виноградскому великое начало знака Неба обозначает великое начало Небесной Силы духа, от которой рождаются десять тысяч предметов.

148

Цитата из одного из канонов конфуцианства «Мэн-цзы», глава «Гунсунь Чоу», часть первая, раздел второй, перевод В. С. Колоколова.

149

Равная жена (кит. 平妻) – историческое китайское социокультурное понятие, обозначавшее практику наличия у мужчины нескольких главных жен с формально равным статусом в рамках полигамной семейной системы. В отличие от наложниц, «равные жены» проходили полноценный брачный обряд, и их сыновья считались законными наследниками.

150

«Достойный песен и слез» (кит. 可歌可泣) – образное выражение для описания героических и трагических событий, которые трогают до слез и заслуживают восхищения. Впервые встречается в сборнике текстов о гадании «Чжоуские перемены».

151

«Уж если провожаешь будду, так провожай до самого западного неба» (кит. 送佛送到西) – пословица со значением «если взялся помогать, так помогай до конца».

152

Оригинальная строка из стихотворения Су Ши «Весенняя ночь» звучит так: «Тысячи слитков золота стоит ночь в начале весны», перевод Е. В. Витковского.

153

Правозакрученная раковина – один из благих символов буддизма, символизирует голос Будды, пробуждающий людей ото сна неведения. Согласно преданию, Будда получил такие раковины от бога Индры в качестве украшения.

154

Четырехкрылые змеи (кит. 鸣蛇) – чудища из древнекитайской мифологии. Похожи на обыкновенных змей, но с четырьмя крыльями, а издаваемые ими звуки напоминают удары каменного гонга. Упоминаются во второй части «Каталога Центральных гор» в «Книге гор и морей».

155

Мэнцзи (кит. 孟极兽) – зверь из древнекитайской мифологии, который обитает на Каменистой горе. Похож на пантеру, но с пятнистым лбом и белым туловищем. Упоминается в первой части «Каталога Северных гор» в «Книге гор и морей».

156

Название традиционного китайского супа «Будда прыгает через стену» отсылает к легенде, согласно которой даже Будда не устоял бы перед ароматом этого блюда и перепрыгнул через стену, чтобы его попробовать.

157

«Сумеру в горчичном зерне» (кит. 芥子须弥) – образное выражение буддийского происхождения, иллюстрирующего идею о том, что границы между большим и малым иллюзорны, а крошечное горчичное зерно способно вместить огромную гору Сумеру.

Тан ЦиТри жизни, три мира. Шаг рождает лотос. Разрушение кокона

* * *

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Записки у изголовьяСон о возвращении в Хаос

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глоссарий

Измерение времени в Древнем Китае

Измерения длины и веса в Древнем Китае

Термины

Цветы и деревья

Общая иерархия

Мир людей...

Небесный клан

Цинцю

Клан демонов

Древние боги

Примечания

Тан Ци
Три жизни, три мира. Шаг рождает лотос. Разрушение кокона

Записки у изголовья
Сон о возвращении в Хаос