Создатель эха

Ричард Пауэрс
Создатель эха

Когда двадцатисемилетний Марк Шлютер попадает в автокатастрофу, его старшая сестра Карин против своей воли возвращается в родной город ухаживать за братом. Но тот, выйдя из комы, считает, что ее заменил полностью идентичный двойник, который, возможно, желает ему зла,– пусть он и выглядит, действует и говорит как его родная сестра. Отчаявшись, Карин обращается за помощью к признанному нейрологу, настоящей звезде медицины, Джеральду Веберу. Он приезжает, ухватившись за возможность изучить редкий случай прогрессирующего синдрома Капгра – нечасто встречающегося бредового расстройства. Но все оказывается еще сложнее, и постоянное общение с больным начинает оказывать влияние на разум самого доктора. Марк же, вооруженный лишь странной запиской, оставленной в его палате неизвестным, пытается выяснить, что случилось в ночь автокатастрофы. Правда о ней необратимо изменит жизнь всех троих.

Чтобы обрести душу, надо потерять ее.

А. Р. Лурия^[1]

Richard Powers

THE ECHO MAKER

Часть I
Я никто

По правде сказать, все мы потенциальные ископаемые, несущие в своих телах незавершенность прежних состояний – следы мира, в котором живые существа проплывают по небосклону с не меньшим постоянством, чем облака из века в век.

Лорен Айзли.^[2] Необъятный путь: Щель

Вечереет, а журавли все продолжают прибывать, струящимися лентами падая с неба. Вереницами стягиваясь со всех сторон, догоняя угасающую вечернюю зарю. Десятки канадских журавлей опускаются к тающей реке. Собираются группами на островках суши, пасутся, хлопают крыльями, перекликаются: извещают о прибытии волны массовой эвакуации. Пернатых все больше с каждой минутой, воздух рдеет криками.

Изогнутая шея, ноги в струнку позади. Загнутые вперед крылья, длиной в человеческий рост. Растопыренные, словно пальцы, первостепенные маховые направляют птицу по ветру. Голова цвета крови поникает, крылья складываются, – облаченный в рясу священник, склоненный в молитве благословения. Земля все ближе, и хвост изгибается в чашечку, выпячивается брюшко. Ноги вытягиваются вперед, вывернутые колени болтаются как сломанные шасси. Очередная птица падает следом и, спотыкаясь, ищет себе место на переполненном перевалочном пункте, широкой, чистой и надежной полосе земли, растянувшейся на километры вдоль реки.

Темнеет рано, и так будет еще пару недель. Небо, пробивающееся светло-голубым меж зарослями ив и тополей, вспыхивает на мгновение розовым и гаснет в индиго. Река Платт в объятиях позднего февраля, над водами висит ночная холодная дымка, от которой покрывается инеем прошлогодняя осенняя жнива, все еще растущая на полях рядом с берегом. Взвинченные птицы ростом с детей толпятся, крыло к крылу, на участке реки, который научились находить по памяти.

Из века в век они слетаются сюда к концу зимы, устилая болотистые земли. В свете сумерек проглядывает в них что-то от ящеров: древнейшие летающие существа на земле, недалеко ушедшие от птеродактилей. Стоит ночи опуститься на землю, и мир будто снова только что рожден – та же ночь, что и шестьдесят миллионов лет назад, когда зародилась миграция.

Полмиллиона птиц – четыре пятых всех канадских журавлей на земле – устремляются к этой реке. Находят центральный пролетный путь, вырисовывающий песочные часы по континенту. Выдвигаются из Нью-Мексико, Техаса и Мексики, преодолевают сотни километров за день, чтобы пролететь еще тысячи в последующие, прежде чем наконец достигнут сохраненных в памяти гнезд. На несколько недель этот участок реки становится пристанищем для многокилометровой стаи. Затем, к началу весны, они взмоют в небо и улетят прочь, на север, к Саскачевану, на Аляску или еще дальше.

Так было всегда, так будет и в этом году. Пернатые невероятным образом могут найти маршрут, проложенный за столетия до того, как они узнали о нем от родителей. И каждый журавль помнит о пути, который ему еще предстоит пролететь.

Журавли настоящего снова толкутся по извивающимся протокам. Хор криков весь следующий час звенит в пустеющем воздухе. Они хлопают крыльями и переминаются с ноги на ногу, взбудораженные долгим перелетом. Одни ломают заледеневшие веточки и бросают их в воздух. Другие выплескивают беспокойство, ввязываясь в драки. Наконец, птицы замирают на ногах-ходулях и погружаются в чуткий сон; большая часть – в воде, остальные – неподалеку, на обкромсанных полях.

Визг тормозов, скрежет металла по асфальту, пронзительный вскрик, потом еще один вспугивают стаю. Пикап описывает в воздухе дугу, входит штопором в землю. Шлейф дыма задевает журавлей. Они взвиваются в небо, хлопая крыльями. Охваченное паникой полотно поднимается с земли, кружит и снова опускается. Крики, издаваемые существом вдвое крупнее их, раздаются на километры, а потом затихают.

К утру криков как не было. Снова есть только здесь и сейчас, речные протоки, нивы ненужного зерна, что поторопят стаи на север, за Полярный круг. С первыми лучами солнца ископаемые оживают, разминают ноги, пробуют морозный воздух, вольно скачут, распахивая клювы к небу. А затем, словно ночь ничего не отнимала, рассветные журавли, забыв обо всем, кроме настоящего, начинают танцевать. Так, как танцевали еще тогда, когда появилась река.

Она нужна брату. Эта мысль несла Карин сквозь чужую ночь. Словно в трансе, она вела машину, следуя на юг по изгибающейся от Сиуксленда трассе Небраска 77, а затем на запад по тридцатой, вдоль Платт. На проселочные дороги в ее состоянии соваться не стоило. Она все еще не отошла от звонка в два часа ночи. «Вы – Карин Шлютер? Это „Больница Доброго самаритянина“» в Карни. Ваш брат попал в аварию».

Раскрывать подробности по телефону ей отказались. Только сообщили, что пикап Марка слетел на обочину Норт-лайн и его сдавило в кабине. Он чуть не замерз, но спасатели вовремя нашли и вытащили его. Еще долго после того как повесила трубку, она не чувствовала пальцев, пока не поняла, что прижала их к щекам. Лицо онемело, словно она сама лежала на обочине в морозной февральской ночи.

Вцепившись в руль замерзшими, посиневшими пальцами, она пролетала резервации, одну за другой. Сначала Уиннебейго, затем холмистую Омаху. Низкорослые деревья вдоль покрытой заплатами дороги клонились под тяжестью снега. Перекресток Уиннебейго, места собраний индейцев, племенной суд и здание добровольной пожарной дружины, заправка, где она покупала бензин, не облагаемый налогом, расписанная вручную деревянная плашка с надписью «Магазин национальных сувениров», средняя школа – «Дом индейцев», где она работала учителем-волонтером, пока не бросила, не в силах вынести безысходности, – все отвернулось от нее, как от недруга. На длинном, пустынном участке к востоку от Розали ей встретился одинокий мужчина примерно одного возраста с братом – в пальто не по погоде и шляпе с логотипом команды «Небраска Корнхаскерс», – он пробирался по придорожным сугробам. Стоило ей пронестись мимо, как он обернулся и сердито заворчал, словно отгоняя ее подальше.

Стежки центральной линии увлекали Карин все глубже в снежную тьму. В голове не укладывалось, как Марк, опытный водитель, мог съехать с прямой как стрела дороги, которую знал как свои пять пальцев. Слететь с дороги в центральной части Небраски – все равно что упасть с деревянной лошади. Она задумалась о дате: 20.02.02. Может, в этом все дело? Ладони вжались в руль, и машина затряслась. «Ваш брат попал в аварию». По правде говоря, на каждом перекрестке жизни он постоянно сворачивал не с той полосы и не туда куда нужно. И к звонкам посреди ночи она давно привыкла. Но таких, как этот, прежде не бывало.

Она включила радио, чтобы не заснуть. Нашла какое-то странное радио-шоу, на котором обсуждали, как лучше всего защитить домашних питомцев при заражении воды террористами. Спутанные статические голоса прорезали темноту, просачивались в нее и шептали, напоминая об одиночестве и пустынной дороге, ведущей к личной трагедии.

Ребенком Марк был чувствительным: набирал персонал в собственную больницу для дождевых червей, продавал свои игрушки, чтобы предотвратить закрытие фермы, а еще со всей храбростью восьмилетки бросился разнимать родителей в ту ужасную ночь девятнадцать лет назад, когда Кэппи затянул на шее Джоан петлю кабеля питания. Вот каким рисовала она брата в воображении, без оглядки падая в темноту. Корень всех его несчастий – чрезмерное, излишнее сочувствие.

За Гранд-Айлендом, в трехстах с хвостиком километрах от Су, когда рассвет окрасил небо в персиковые тона, она мельком увидела реку Платт. Первый луч солнца отразился от бурой глади, и Карин ощутила спокойствие. Краем глаза заметила движение: меж сверкающих волн покачивались красные точки. Сначала она решила, что ей только привиделось от усталости. Сплошное полотно метровых птиц простиралось до самого леса вдалеке. За последние тридцать с лишним лет она привыкла к появлению этого колыхающегося множества в начале весны и все равно от неожиданности чуть не повторила судьбу Марка.

Он дождался птиц, потом разбился. Раскис еще в октябре, когда она ехала этим же маршрутом на похороны матери. Собирался с друзьями с завода и доставал приставку; вместо обеда – блоки пива, и к утру, когда надо было выходить на дежурные смены, Марк знатно хмелел. «Сохраняю традиции, Кролик. Семейная честь, все дела». Тогда ей не хватило воли вразумить его. А если бы и попыталась, вряд ли бы достучалась. Но зиму он все-таки пережил, даже немного взял себя в руки. И вот как все обернулось.

Из-за горизонта показался Карни: рассредоточенные окраины, недавно выстроенный ряд супермаркетов, забегаловки вдоль Второй улицы, старая главная авеню. Весь город внезапно показался ей чуть улучшенным съездом с восьмидесятой трассы. Знакомые виды наполняли душу странным, неуместным покоем. Дом.

Она нашла больницу так же, как птицы нашли Платт. Поговорила с травматологом, но мало что поняла из сказаного. Он все повторял, что состояние «средней тяжести», «стабильное» и «Марку очень повезло». Выглядел он молодо – с легкостью бы вписался в вечеринку, на которой брат был незадолго до аварии. Хотелось попросить взглянуть на его диплом о медицинском образовании. Вместо этого Карин уточнила, что значит «средней тяжести», и вежливо кивнула на невнятный ответ. Осведомилась, в чем же Марку «повезло», и доктор пояснил: «Повезло, что остался жив».

Пожарным пришлось вырезать его из кабины ацетиленовой горелкой. Марк мог бы до сих пор лежать на обочине, пригвожденным к ветровому стеклу, замерзая и истекая кровью, если бы не анонимный звонок с заправочной станции на окраине города.

Ее пустили в отделение, чтобы с ним повидаться. Медсестра старалась морально ее подготовить, но Карин ничего не слышала. Смотрела на ворох кабелей и мониторов. На кровати лежал комок в белых повязках. Опухшее, покрытое разноцветными ссадинами лицо обрамляли путающиеся трубки. Испещренные гравием окровавленные губы и щеки. Спутанные волосы обрывались полоской голой кожи, из которой торчали провода. Лоб словно поджарили на гриле. Брат, одетый в больничное платье цвета яйца малиновки, с трудом дышал.

Словно издалека она услышала, как зовет:

– Марк?

Глаза в ответ распахнулись, словно у пластмассовой куклы, которых у Карин полно было в детстве. Больше ничего не двинулось, даже веки. Ничего, пока вдруг беззвучно не зашевелились губы. Она наклонилась ближе к трубкам. Изо рта с шипением вырвался воздух, заглушая жужжание мониторов – словно ветер пронесся по полю готовой к сбору пшеницы.

По лицу стало ясно: он узнал ее. Но больше ничего не сказал, только слюна закапала с губ. В глазах отразились мольба и ужас. Он просил ее о чем-то; то ли о жизни, то ли о смерти.

– Все в порядке, я рядом, – сказала Карин.

Но от слов утешения ему сделалось лишь хуже. Она его взволновала, а ведь медсестра четко сказала этого не делать. Карин отвела глаза, лишь бы не встречаться с диким взглядом. Комната врезалась в память: задернутая занавеска, две стойки с грозным на вид электронным оборудованием, стена цвета лаймового шербета, столик на колесиках рядом с кроватью.

Она предприняла вторую попытку.

– Марки, это я, Карин. С тобой все будет хорошо.

Стоило произнести слова, как она почти поверила, что это – чистая правда. Из заклеенного рта вырвался стон. Рука с поставленной капельницей потянулась вверх и схватила ее за запястье. Карин удивилась его меткости. Хватка была слабой, но смертельной, тянула вниз, в паутину трубок. Марк судорожно цеплялся за ее кожу, будто в эту секунду она все еще могла предотвратить аварию.

Медсестра попросила ее выйти. Карин Шлютер сидела в комнате ожидания в отделении травматологии – стеклянном террариуме в конце длинного коридора, пропахшего антисептиками, отчаянием и древними медицинскими журналами. Рядом на прямоугольных мягких стульях абрикосового цвета сидели склонившие головы фермеры и их жены в темных толстовках и комбинезонах. Карин пошла определять: сердечный приступ у отца; несчастный случай на охоте у мужа; передозировка у ребенка. По телевизору в углу со сбавленной громкостью крутили пейзажи горной пустоши, усеянной партизанскими отрядами: Афганистан, зима, 2002. Чуть позже она заметила струйку крови, стекающую по указательному пальцу правой руки из прокушенной кутикулы. Встав, направилась в уборную. Там ее стошнило.

Позже она запихнула в себя что-то теплое и липкое из больничной столовой. В какой-то момент Карин оказалась на одной из недостроенных бетонных лестничных площадок, на которые выходят только в случае эвакуации, и набрала номер крупной компании по производству компьютеров и бытовой электроники в Су-Сити, где работала в отделе по связям с потребителями. Суетливо разглаживая мятую юбку из букле, будто начальник мог видеть ее через телефон, она рассказала ему о случившемся, не вдаваясь в детали. Объяснение получилось на удивление спокойным – сказались тридцать лет сокрытия семейных тайн. Она попросила два выходных. Он дал три. Она хотела возразить, но сразу же согласилась, поблагодарив его.

В комнате ожидания ее встретила необычная картина: восемь мужчин средних лет во фланелевых рубашках встали кольцом и уставились в пол. Раздалось тихое бормотание; ветер, дразнящий одинокие шторы фермерского дома. Шепот накатывал волнами: то прибывал, то стихал. Вскоре пришло понимание: молитвенный круг для несчастного, которого привезли сразу после Марка. Импровизированная служба пятидесятников, призванная помочь там, где были бессильны скальпели, лекарства и лазеры. На мужчин снизошел дар языков, и говорили они легко, словно вели светскую беседу. От дома не скрыться. Даже в кошмаре.

Состояние стабильное. Повезло. Слова помогли Карин продержаться до полудня. Но когда травматолог подошел к ней в следующий раз, прозвучало «отек головного мозга». По непонятной причине внутричерепное давление Марка повысилось. Медсестры пытались понизить температуру тела. Доктор также упомянул аппарат искусственной вентиляции легких и пункцию желудочков мозга. О стабильности и удаче в этот раз не было ни слова.

Когда ей снова позволили зайти к Марку, она его не узнала. Человек, к которому ее привели во второй раз, был без сознания, лицо стало чужим. Он не открыл глаза, когда она позвала его по имени. Его руки неподвижно покоились, даже когда она их стиснула.

К ней подошел больничный персонал. И начали говорить с ней, как с умственно отсталой. Карин старалась вытрясти их них хоть какую-то информацию. Содержание алкоголя в крови Марка – чуть ниже допустимого в штате Небраска, – то есть он выпил три-четыре кружки пива за пару часов до того, как сел за руль. Никаких других веществ анализы не показали. Машина ремонту не подлежит.

Двое полицейских вывели ее в коридор, отвели в сторонку и начали задавать вопросы. Она рассказала, что знала, – то есть, по сути, ничего. Час спустя уже казалось, что полицейские ей вовсе привиделись. Ближе к вечеру, когда она сидела в зале ожидания, к ней подсел мужчина лет пятидесяти в синей рабочей рубашке. Она уставилась на него, моргая. Вряд ли кому придет в голову искать подружку в отделении травматологии. Даже в этом городе.

– Тебе следует нанять адвоката, – сказал мужчина.

Карин моргнула и покачала головой. Сказывалась бессонная ночь.

– Тот малый, что перевернулся в машине, – твой? Читал о нем в «Телеграфе». Обязательно найми адвоката.

Она снова покачала головой:

– Свои услуги предлагаете?

Мужчина отпрянул.

– Боже упаси, нет. Просто решил дать дружеский совет.

Карин отыскала газету и стала перечитывать сжатый репортаж об аварии, пока не задвоилось в глазах. Устав сидеть в стеклянном террариуме, она прошлась по отделению, потом снова села. Каждый час молила пустить ее к брату. Каждый раз ей отказывали. Она дремала по пять минут за раз, откинувшись на спинку кресла абрикосового цвета. Стоило прикрыть веки, как перед глазами вырастал, словно бизонова трава после степного пожара, Марк. Ребенок, из жалости всегда выбиравший худших игроков в свою команду. Взрослый, звонивший только тогда, когда напивался до слез. В глазах защипало, на языке стало горько. Зеркало в уборной отделения отразило покачивающуюся фигуру, неровную кожу, ниспадающие спутанной занавесью рыжие волосы. Но в целом, учитывая происходящее, выглядела она прилично.

– Кое-что изменилось, – заявил доктор.

На нее посыпались слова про бета-волны, миллимет-

ры ртутного столба, доли, желудочки мозга и гематомы. В итоге до Карин дошло: Марку нужна операция.

Они сделали ему надрез в горле и вставили стержень в череп. Медсестры перестали отвечать на вопросы. Несколько часов спустя она снова попросила увидеть брата, стараясь говорить голосом, которым обычно обращалась к клиентам. В ответ ей сообщили, что Марк слишком слаб после процедур. Медсестры осведомились, не нужно ли ей что-нибудь, и Карин не сразу поняла, что они имеют в виду таблетки.

– Нет-нет, спасибо. Я в порядке.

– Поезжайте домой, – посоветовал травматолог. – Настоятельно советую как врач. Вам нужно отдохнуть.

– Люди спят на полу в зале ожидания. Я могу съездить за спальным мешком.

– Сейчас вы вряд ли что-то можете сделать.

Карин так не считала. В ее мире это было попросту невозможно.

Она пообещала отдохнуть, если ей позволят увидеть Марка хотя бы на минуту. Ей разрешили. Глаза он не открыл и ни на что не реагировал.

Но тут она увидела записку, дожидающуюся чего-то на прикроватной тумбочке. Никто не знал, когда она появилась. Кто-то незаметно проскользнул в палату, когда входить запрещали даже Карин. Тонким, изысканным, как у иммигрантов прошлого столетия, почерком было выведено:

Я никто

но сегодня вечером на дороге Норт-лайн

Нас свел БОГ

чтобы подарить тебе еще один шанс

и тоже кого-нибудь спасти

Стая птиц, каждая в огне. Звезды летят пулями. Алые пятна обрастают плотью, вот гнездо, часть туловища, конечности.

Непрерывное и вечное: всегда неизменное.

Стая огненных угольков. Там, где иссякает серость, вечная вода. Плоская ширь движется медленно, будто жидкость. В итоге есть только поток. Бесцельный поток, самое низшее, что выше знания. Он есть холод, а потому не может мерзнуть.

Тело – плоская вода, снижающаяся на миллиметр за километр. Торс длиною в мир. Оледенелое течение от начала и до конца. Огромные островки, изгибы лет, ленивая, медленная кривая, предельно обездвиженное движение, один растянутый порог.

Совсем не река, не мокрая, не бурая, не медленная, не на запад, нет ничего, только волнение, тут и там. Лицо вытягивается в беззвучном крике. Белая колонна, освещенная потоком света. Затем безграничный ужас, подъем в воздух, переворот и падение – что угодно, лишь бы не попасть.

Изданный звук не становится словом, но говорит «пойдем». Пойдем. Навстречу смерти.

Наконец, есть лишь вода. Ровная вода, растекающаяся до своего уровня. Вода – ничто, но утекает в никуда.

Карин заселилась в гостиницу для туристов, приехавших смотреть на журавлей. Та находилась неподалеку от федеральной магистрали. Номера походили на грузовые контейнеры. Цену запросили грабительскую. Но главное – недалеко от больницы. Всего на один день, а назавтра предстояло искать постоянный ночлег. Как ближайшая родственница она имела право проживать в квартале от больницы, в общежитии, субсидируемом за счет подачек крупнейшего в мире глобального картеля быстрого питания. «Дом клоуна» – так они с Марком его назвали, когда отец умирал от смертельной бессонницы четыре года назад. Умирал целых сорок дней, и когда все-таки согласился лечь в больницу, мать иногда оставалась на ночь в «Доме клоуна», чтобы быть рядом. Карин подавила воспоминание: на него сейчас не было сил. Вместо этого она поехала к дому Марка в получасе езды от больницы.

Через несколько месяцев после смерти отца Марк купил в Фэрвью дом из каталога на свою часть скудного наследства. По пути Карин заблудилась, и пришлось остановиться на заправке и спросить дорогу до Ривер-Ран-Эстейтс у подражателя Уолтера Бреннана. Символично. Ей не нравилось, что Марк осел в этом городке. Но брат после смерти Кэппи никого не слушал.

Наконец она нашла модульный дом «Хоумстар», гордость Марка и главное достижение его взрослой жизни. Купил он его незадолго до того, как устроился слесарем по техническому и ремонтному обслуживанию второго разряда на мясокомбинате в Лексингтоне. В день выписки чека на первоначальный взнос Марк шатался по городу и веселился, словно праздновал не покупку дома, а помолвку.

За входной дверью Карин встретило свежее собачье дерьмо. Блэки озадаченно съежилась в углу гостиной, виновато скуля. Карин выпустила бедняжку погулять, насыпала корма. На лужайке, словно сошедшей с почтовой марки, бордер-колли принялась пасти все подряд – белок, снежинки, столбики забора, – лишь бы убедить людей в том, что она по-прежнему достойна любви.

Отопление было отключено. Трубы не взорвались лишь благодаря давней привычке Марка: он никогда не закручивал кран до конца. Карин собрала собачью кучу и выбросила ее на оледеневшую лужайку. Собака подкралась ближе: она явно хотела познакомиться, но прежде всего желала узнать, где же хозяин. Карин опустилась на крыльцо и прижалась лицом к замерзшим перилам.

Вскоре она продрогла и вернулась в дом. Как минимум стоило подготовить жилище к возвращению Марка и разобраться с беспорядком, накопившимся за месяцы. В комнате, которую Марк называл гостиной, она разложила по стопкам журналы про тюнинг машин и чизкейки. Собрала разбросанные повсюду диски и сложила их за обшитой панелями стойкой бара, которую Марк кое-как соорудил сам. На стене спальни висел плакат с девушкой в черном кожаном бикини, прижавшейся к капоту винтажного пикапа. Не сдержав отвращения, Карин начала сдирать плакат со стены. И только когда увидела глянцевые обрывки в руках, то поняла, что натворила. Отыскав молоток в кладовке, она принялась прибивать изображение обратно, но его было уже не спасти. Она выбросила ошметки в мусорное ведро, проклиная себя.

Ванная выглядела как школьный проект по культивации бактерий. Из бытовой химии у Марка были только средство для прочистки труб и черное мыло для кожаных изделий. В поисках уксуса или нашатыря Карин направилась на кухню, но никаких хоть сколько-нибудь растворяющих средств, кроме пива, там не было. Под раковиной нашлось набитое тряпками ведро с банкой порошка, звякнувшей, стоило взять ее в руки. Карин повернула крышку и заглянула внутрь. Там лежал пакетик с таблетками.

Она сползла на пол и заплакала. В голову пришла мысль: обойтись малой кровью, вернуться в Су-Сити и продолжить жить своей жизнью. Она играла с таблетками, переворачивая их пальцами. Прямо аксессуары или спортивный инвентарь для кукольного домика: белые – это тарелки, красные – гантели, маленькие фиолетовые – блюдца с нечитаемыми монограммами. От кого он их прятал под раковиной, кроме самого себя? Она решила, что это экстази. Местные любят его больше всего. Пару лет назад, в Боулдер-Сити, она попробовала дозу и весь вечер сливалась разумом с друзьями и обнимала незнакомцев. В полном оцепенении она взяла таблетку, высунула язык, лизнула. В ту же секунду одумалась и спустила всю заначку в раковину. Впустила заливающуюся лаем Блэки в дом. Собака принялась назойливо обнюхивать ее ноги.

– Все хорошо, – пообещала Карин. – Скоро все вернется на круги своя.

Затем она двинулась в спальню – музей коровьих зубов, цветных минералов и сотен экзотических крышек от бутылок, расставленных на самодельных витринах. Она осмотрела шкаф. На крючке над засаленными ботинками, в которых Марк каждый день ходил на работу, в веренице темной джинсы и вельвета висели три заляпанных жиром комбинезона с логотипом завода АМК. В голове пронеслась мысль: «Надо было еще вчера с этим разобраться». Она позвонила на завод. «Айовская мясная компания» – крупнейший в мире поставщик говядины премиум-класса, свинины и сопутствующих товаров. Ее сразу бросило на автоответчик с голосовым меню. Потом на другой. Затем раздалась веселая мелодия, далее ей ответил веселый человек, потом человек с хриплым голосом, постоянно обращающийся к ней «мэм». Мэм. Неужели она стала совсем как мать? Работник кадров объяснил, как оформить Марку инвалидность. На исходе часа, который ушел на заполнение всех бумаг, Карин снова чувствовала себя полезной. Облегчение и радость обжигали все внутри.

Она позвонила своему работодателю в Су. Крупная компания, третья среди поставщиков компьютеров в стране. Много лет назад, в первые дни бума персональных компьютеров, когда все поставщики запустили доставку товаров по почте, компании удалось выделиться с помощью маркетингового хода: в своей рекламе они использовали стадо голштинских коров. Марк только посмеялся, когда она вернулась в Небраску из Колорадо, чтобы устроиться в новую компанию. «Будешь работать с недовольными покупателями в той коровьей компании?» Ответить ей было нечего. Карин годами жила с уверенностью, что медленно, но верно движется к вершине карьерной лестницы: начала секретаршей в Чикаго, затем доросла до менеджера по продаже рекламных текстов для модных журналов в Лос-Анджелесе, стала правой рукой начальника и в конце концов – лицом компании двух интернет-предпринимателей из Боулдер-Сити, которые планировали заработать миллионы, создав виртуальный мир, где люди смогли бы развивать свои богатые альтер-эго. Но вскоре реальность обухом ударила по голове: партнеры рассорились и погрязли в судах друг против друга. Ей пошел третий десяток, и больше у нее не было ни времени, ни гордости, чтобы гнаться за амбициями. Честная неквалифицированная работа на надежную компанию, лишенную всякой претенциозности, – тоже неплохой вариант. Если Карин суждено выслушивать жалобы потребителей, она будет выслушивать их максимально компетентно. Тут и раскрылся ее талант к работе с конфликтными клиентами. Всего два электронных письма и пятнадцать минут по телефону – и любой позвонивший, угрожающий сжечь компьютер, начинал верить, что огромной фирме с многотысячным штатом сотрудников очень дороги его лояльность и уважение.

Как объяснить это брату или другим людям, она не знала. Престиж и удовлетворенность работой для нее больше ничего не значили. На первом месте теперь стояла компетентность. Карин отбросила старые жизненные заблуждения. У нее были работа, хорошие отзывы руководителей, новая двухкомнатная квартира у реки в Южном Су и даже взаимная неловкая симпатия с дружелюбным млекопитающим из службы технической поддержки, которая грозила перерасти в настоящие отношения. А потом ночью раздался звонок. Один звонок – и реальность снова ее настигла.

Ну и что же? Все равно в Су она никому не нужна. А вот тот, кто действительно в ней нуждался, сейчас лежал в темноте на больничной койке, и кроме Карин у него больше нет родных на свете.

Она позвонила офис-менеджеру и пригладила волосы, когда тот взял трубку. Он проверил ее отпускные дни и сообщил, что может предоставить неделю со следующего понедельника. Максимально сглаженным тоном Карин отметила, что, скорее всего, одной недели окажется недостаточно. А надо, чтобы было достаточно, отрезал менеджер. Она поблагодарила его, еще раз извинилась, повесила трубку и продолжила яростно прибираться.

С помощью средства для мытья посуды и бумажных полотенец привела жилище Марка в божеский вид. Оттирая зеркало в ванной, разглядывала себя: тридцатиоднолетняя профессиональная утешальщица с полутора килограммами лишнего веса, рыжими волосами, которые в таком возрасте стоит подрезать на три сантиметра короче. Женщина, отчаянно желающая все исправить. Она справится. У нее получится. Марк скоро вернется и с радостью снова заляпает зеркало. Она вернется в коровью компанию, где ее уважают коллеги и незнакомые люди обращаются за помощью. Карин пальцами потянула сухие щеки к ушам и выровняла дыхание. Покончив с раковиной и ванной, вышла на улицу к машине и проверила сумку: два свитера, пара саржевых штанов и три смены нижнего белья. Она съездила на торговую улицу Карни и купила еще свитер, две пары джинсов и увлажняющий крем. Немного, но достаточно, чтобы испытать судьбу.

«Я никто, но сегодня вечером на дороге Норт-лайн...» Она поспрашивала персонал о записке. Судя по всему, та внезапно появилась на прикроватной тумбочке вскоре после поступления Марка в отделение. Медсестра-латиноамериканка с замысловатым ожерельем в виде распятия, усыпанного бирюзовыми камнями, настойчиво повторяла, что никому, кроме Карин и персонала больницы, не разрешалось заходить к нему в течение первых тридцати шести часов. Даже предоставила документы в подтверждение. Затем потянулась забрать записку, но Карин не отдала. Ее следовало отдать Марку, когда тот придет в себя.

Его перевели в палату и разрешили с ним сидеть. Он растянулся на кровати, как упавший манекен. Два дня спустя открыл глаза на полминуты, но потом снова крепко их сомкнул. Позже, вечером, после заката, снова открыл. За следующий день она шесть раз ловила его взгляд. Каждый раз в нем отражался неподдельный ужас.

Лицо искажалось, как резиновая маска, будто он видел перед собой фильм ужасов. Каждый раз его отстраненный взгляд искал Карин. Она сидела у постели, и чувствовала, будто соскальзывает с посыпавшегося края глубокого карьера.

– В чем дело, Марк? Скажи. Я рядом.

Она умоляла медсестер как-то помочь ему, сделать хоть что-нибудь. Ей вручили специальные нейлоновые носки и баскетбольные кеды: их следовало снимать и надевать на Марка каждые несколько часов. Что она и делала каждые сорок минут, попутно массируя ноги. Улучшала таким образом циркуляцию крови и предотвратщала образование тромбов. Карин сидела у кровати, надавливая и разминая мышцы. В какой-то момент поймала себя на том, что вполголоса произносит клятву своей бывшей молодежной организации: «В голове моей – только ясные мысли, в сердце – беззаветная преданность, руки мои служат высшему благу, и я слежу за здоровьем для лучшей жизни...»

Будто она снова стала школьницей, а Марк – ее проектом для окружной ярмарки.

Высшее благо: она стремилась к нему всю жизнь, имея в арсенале только степень бакалавра социологии университета Небраски в Карни. Помощница учителя в резервации Уиннебейго, волонтер на пунктах кормления бездомных в центре Лос-Анджелеса, неоплачиваемая офисная работница в юридической фирме в Чикаго. Одно время она даже участвовала в антиглобалистских маршах в Боулдер-Сити, дабы впечатлить потенциального парня, и яростно скандировала протесты, чувствуя себя до безобразия глупой. Можно было бы остаться дома и попробовать сохранить семью, если бы не эта самая семья. Теперь последний оставшийся член семьи лежал ничком, недвижимый, неспособный отвергнуть заботу.

Доктор вставил металлический дренаж в мозг Марка, чтобы откачать жидкость. Выглядело приспособление чудовищно, но главное – работало. Давление в черепе снижалось. Мешочек кисты уменьшался. Теперь мозгу было достаточно места. Так она Марку и сказала.

– Тебе осталось только поправиться.

Часы пролетали в мгновение ока. Но дни тянулись без конца. Карин сидела у кровати, понижая температуру тела брата специальными охлаждающими одеялами, снимала и снова надевала обувь. И постоянно говорила. Он ни разу не подал виду, что слышит, но она упорно продолжала. Барабанные перепонки у него были в порядке, нервные окончания продолжали работать.

– Купила тебе роз. Прелестные, правда? А пахнут как! Медсестре нужно поменять капельницу, Марки. Не волнуйся, я рядом. Ты обязан поправиться до того, как улетят журавли. Они бесподобны. Так много журавлей к нам еще не прилетало. Косяками прибывают. Парочка даже на крышу «Макдональдса» села. Точно что-то замышляют. Боже, Марк. Ноги у тебя, конечно... Воняют, как испорченный рокфор.

«Нюхай мои ноги», – так она наказывала его за любой проступок, когда стала уступать в силе. Она вдохнула запах его застойного тела, впервые с детства. Рокфор и творожистая рвота. Как и у котенка, которого они нашли под крыльцом, когда ей было девять. Кисло-сладкий, как пятно плесени на ломтике влажного хлеба, который Марк в пятом классе оставил в контейнере на вентиляции духовки – научный эксперимент для школьной научной ярмарки – и о котором после напрочь забыл.

– После выписки первым делом искупаешься.

Она рассказала о веренице посетителей соседа по палате, который находился в коматозном состоянии: женщины в платьях-халатах, мужчины в белых рубашках и черных брюках. Стиль мормонов шестидесятых. Он слушал ее истории, камнем лежа на кровати, не двигая ни одним мускулом лица.

На второй неделе в палату зашел пожилой мужчина в пуховике; он был похож на блестящего синего маскота Мишлена. Встав у кровати коматозного соседа Марка, он закричал:

– Гилберт. Парень! Слышишь меня? Просыпайся, сейчас же! Хватит дурачиться. Прекращай, слышишь? Пора домой.

На шум явилась медсестра и утащила буйного посетителя. После этого Карин перестала разговаривать с Марком. Но он, казалось, перемены даже не заметил.

Доктор Хейз заявил, что все решит пятнадцатый день. Девять из десяти пострадавших с закрытой черепно-мозговой травмой приходят в себя в течение двух недель.

– Зрачки реагируют – это хорошо, – сказал он. – Рептильный мозг проявляет активность.

– У него мозг рептилии?

Доктор Хейз улыбнулся, как врач из старого медицинского ролика:

– Как и у всех нас. В нем записан наш долгий путь эволюции.

Стало ясно, что доктор не местный. Эволюционный путь жителей Карни был не таким уж и длинным. Оба родителя Шлютеров верили, что происхождение видов – это коммунистическая пропаганда. Марк тоже сомневался в правдоподобии научного объяснения. «Если миллионы видов постоянно эволюционируют, то как получилось, что поумнели только люди?»

Доктор прояснил:

– Наш мозг претерпел множество удивительных преобразований. Но полностью измениться не в силах. Только добавлять новые структуры поверх существующих.

Карин представила исковерканные особняки в Карни – великолепные деревянные викторианские дома с кирпичными пристройками тридцатых годов прошлого века и террасами из прессованного картона и алюминия из семидесятых.

– И что же такого хорошего делает его, эм, рептильный мозг?

Доктор Хейз начал перечислять: продолговатый мозг, Варолиев мост, средний мозг, мозжечок. Карин добавила слова в крошечный блокнот на спирали, куда записывала все неизвестные термины, чтобы позже навести справки. Со слов доктора выходило, что человеческий мозг такой же хрупкий, как игрушечные пикапы, которые Марк собирал из выброшенных сломанных шкафов и разрезанных бутылок моющего средства.

– А что насчет добавленных?.. Какой мозг над рептильным? Птичий?

– Следующий – млекопитающий мозг.

Она губами повторяла за ним, не в силах сдержать привычку.

– И какие проблемы с этим мозгом у моего брата?

Доктор Хейз напрягся.

– Сложно сказать. Мы не нашли явных повреждений. Видим активность. Саморегуляцию. Гиппокамп и миндалевидное тело не повреждены, но происходят всплески в миндалевидном теле. Оно отвечает за формирование таких негативных эмоций, как, например, страх.

– Хотите сказать, мой брат чего-то боится? – От волнения она даже не стала слушать последующие заверения доктора. Марк чувствовал. Пусть страх, но уже хоть что-то. – А как его... человеческий мозг? Та часть, что над млекопитающей?

– Он пытается собрать себя по кусочкам. Есть сложности с синхронизацией работы нейронов в префронтальной коре.

Она попросила доктора Хейза предоставить ей все имеющиеся в больнице брошюры о черепно-мозговых травмах. При прочтении она подчеркивала зеленым маркером любую обнадеживающую информацию. «Мозг – наш последний рубеж. Чем больше его изучаем, тем больше понимаем, сколь многого мы о нем не знаем». К следующей встрече она была во всеоружии.

– Доктор, вы рассматривали новые методы лечения черепно-мозговых травм? – Карин выудила из сумки через плечо блокнотик на спирали. – Нейропротекторы? Церестат, например? Полиэтиленгликоль супероксиддисмутаза?

– Ого. Я впечатлен. Вы подготовились.

Карин старалась показать себя компетентной, донести до него, какой уровень лечения ждет.

Доктор Хейз свел пальцы рук и приложил их к губам.

– В этой области все быстро меняется. В повторной третьей фазе клинических исследований полиэтиленгликоль супероксиддисмутаза показал неудовлетворительные результаты, и его исследование прекратили. И поверьте, церестат лучше не использовать.

– Доктор, – заговорила Карин рабочим голосом. – У моего брата едва хватает сил открыть глаза. А еще вы сказали, что он чем-то напуган. Я готова пробовать все.

– Все исследования церестата – аптиганеля – также были приостановлены. Пятая часть принимавших его скончалась.

– Но есть и другие лекарства, правда?

Дрожа, она опустила взгляд на блокнот. Казалось, руки в любой момент превратятся в голубей и упорхнут прочь.

– Да, но большая часть все еще на ранних стадиях тестирования. Доступ к ним есть только у участников исследования.

– А Марк разве не подходящий кандидат? Он ведь... – Она указала на его палату. Из глубин сознания всплыл радиоголос: «„Больница Доброго самаритянина“... крупнейшее медицинское учреждение между Линкольном и Денвером».

– Его нужно будет перевести в другую больницу. В ту, где проводят клинические исследования.

Она уставилась на мужчину. Чуть добавить лоска – и он запросто смог бы стать медицинским консультантом на местной утренней программе. На Карин он вряд ли засматривался – скорее, считал занозой. И просто жалким существом. Рептильный мозг Карин его просто ненавидел.

Прилив в затопленных полях. Волна, покачивание камышей. Боль, а затем пустота.

Когда возвращаются чувства, он тонет. Отец учит его плавать. Течение воды в конечностях. Ему четыре, руки отца держат на плаву. Полет, отчаянные взмахи, падение. Пальцы вокруг щиколотки, утягивающие под воду, удерживающие под самой поверхностью; рука на макушке, давящая, пока не иссякнут пузыри. «Река кусачая, малец. Будь готов».

Но нет ни укуса, ни готовности. Только все ближе дно.

Перед глазами – пирамида света, горящие бриллианты, поля искрящихся звезд. Тело пронизывают неоновые треугольники, туннель поднимается вверх. Над головой – толща воды, огонь в легких, а затем – раз! – и он взмывает навстречу воздуху.

Там, где был рот, теперь только гладкая кожа. Заделанная дыра. Отремонтированный дом, заклеенные обоями окна. Дверь – больше не дверь. Мышцы тянут губы, но открываться нечему. Там, где были слова, остались одни провода. Лицо искажено, вкривь и вкось, западает в глазницы. Прикован к металлической доске. Сущий ад. Малейшее движение приносит боль хуже смерти. Возможно, смерть уже позади. Прошлась катком по жизни от начала до конца. И кому захочется жить после такого падения?

Комната с аппаратами – не достать. Что-то от него отщепляется. Люди появляются и отдаляются слишком быстро. К безгубому лицу приближаются другие лица, заваливая словами. Он пережевывает их и на шумном выдохе выталкивает обратно. Раздается «Проявите терпение», – но обращаются не к нему. Должно быть, терпеть надо его самого.

Сколько дней прошло? Неясно. Время мечется туда-сюда, взмахивая поломанными крыльями. Голоса затихают, иногда возвращаются, но один всегда есть рядом, просто есть. Лицо – похоже на его, очень близко, ждет чего-то, хотя бы слов. Это лицо – она, на ее лице – сочащаяся вода. Неважно, кто она: понять, что произошло, это не поможет.

Изнутри прорывается желание. Желание сказать – сильнее, чем желание жить. Был бы рот, и все бы получилось. Тогда эта женщина узнает, что случилось, поймет, что его смерть была не такой, какой кажется.

Растет давление, словно под толщами воды. В голове, уже похороненной, нескончаемое давление. Из внутреннего уха вытекает жидкость. Кровь хлещет из вывалившихся глаз. Смертоносное давление, даже после всего, что из него вытекло. Еще миллион стай мыслей, пытающихся втиснуться в мозг.

Лицо парит рядом, издавая огненные слова. Говорит: «Марк, держись», – и он готов умереть, лишь бы она прекратила бороться за его жизнь. Он дает отпор навалившейся силе. Мышцы напрягаются, но кожа не двигается. Слабость. На то, чтобы двинуть сухожилиями шеи, уходит вечность. Наконец, голова клонится в бок. Чуть позже – пару жизней спустя – приподнимается часть верхней губы.

Три слова несут спасение. Но мышцы не в силах высвободить ни звука.

В венах бьются мысли. Глаза пульсируют багровым, снова тот белый луч, прорезающий тьму, сквозь которую он несется. Нечто на дороге, до чего теперь никак не добраться. Крик совсем рядом, и жизнь катится кувырком. Кто-то рядом, в комнате, умрет вместе с ним.

Приходит первое слово. Всплывает, несмотря на синяк, что шире горла. Кожа, сросшаяся на губах, разрывается, и сквозь окровавленное отверстие вырывается слово. «Я». Шипит, тянется так долго, что она никогда его не услышит. «Я не хотел».

Но только слетев с губ, слова растворяются в воздухе.

Через две недели Марк сел и застонал. Карин была рядом, в метре от кровати. Он согнулся в талии, и она закричала. Его взгляд запрыгал, пока не нашел ее. Крик сменился смехом, потом слезами, и все это время его взгляд прыгал по ней, осматривая. Она позвала брата, и лицо под трубками и шрамами дрогнуло. Через мгновение толпа медперсонала хлынула в комнату.

Многое произошло под землей за те дни, что он пролежал замерзшим. И вот взошел, как озимая пшеница сквозь снег. Повернул голову, вытягивая шею. Руки неуклюже упали вперед. Пальцы начали выдирать вторгнувшиеся в тело аппараты. Больше всего ему мешал желудочный зонд. Как только пальцы добрались до него, медсестры принесли мягкие фиксаторы.

Временами его что-то сильно пугало, и он извивался, чтобы спастись. Ночью все становилось хуже. Однажды, когда Карин собралась уходить, Марка захлестнул импульс, и он резко вскочил с кровати, оказавшись почти на коленях. Ей пришлось силой укладывать его обратно, чтобы он случайно не выдернул ни одной трубки.

Карин наблюдала, как он потихоньку, час за часом, становился собой, словно в каком-то мрачном скандинавском фильме. Иногда пристально глядел на Карин, оценивая: стоит ее опасаться или съесть. Однажды – всплеск животной сексуальности, забытый через мгновение. Временами она казалась ему коркой, засохшей на глазах, и он пытался ее смахнуть. Иногда он бросал тот же мягкий, насмешливый взгляд, что и раньше, когда они оба, будучи подростками, тайком пробирались в дом после пьяных гулянок. «Так ты тоже развлекаться умеешь? Вот это новости».

Он начал издавать звуки: стоны, приглушенные трахеотомической трубкой, тайный язык без гласных. Каждый свист резал Карин по сердцу. Она обратилась к врачам за помощью. Те обследовали рубцовую ткань, проверили спинномозговую жидкость, слушали все, кроме неистового булькания. Заменили эндотрахеальную трубку на фенестрированную, с крошечными отверстиями, создав тем самым окошко в горле Марка, в которое могли протиснуться звуки. Каждым криком Марк молил ее, но Карин не понимала о чем.

Каждый взгляд на брата возвращал ее в прошлое, когда ей было всего четыре и она взирала со второго этажа дома на сверток из голубого одеяла, с которым родители только что приехали домой. Самое раннее воспоминание: она стоит наверху лестницы, недоумевая, с чего это предки воркуют над созданием, что гораздо глупее уличной кошки. Но вскоре прониклась любовью к малышу, ведь он был лучшей игрушкой, о которой только могла мечтать девочка. Целый год она таскала его, как куклу, пока он, наконец, не сделал пару первых неуверенных шагов самостоятельно. Она разговаривала с ним, прибегая к поощрениям и уловкам: поднимала цветные карандаши и кусочки еды над головой так, чтобы он не мог до них дотянуться, и не отдавала, пока он не называл предметы своими именами. Она растила брата, пока мать собирала сокровища на небе. Когда-то Карин научила Марка ходить и говорить. И у нее обязательно получится сделать это снова с помощью персонала больницы. Карин считала, что получила шанс перевоспитать Марка и все исправить.

Она снова начала разговаривать с братом, когда медсестры уходили и оставаляли их наедине. Быть может, речь поможет его мозгу поправиться. Ни в одной прочитанной ею книге по нейробиологии не было доказательств обратного. Мозг оставался для научного мира загадкой, и никто не мог с точностью сказать, слышал ее брат или нет. Карин охватило знакомое чувство, то же, что и в детстве, когда она укладывала Марка спать, пока родители распевали гимны поселенцев под соседский орган Хаммонда – это было еще до их первого банкротства и натянутых отношений с соседями. С ранних лет она нанялась брату в няньки, оберегая его за два доллара за ночь. От передозировки молочными коктейлями и вишневой колы энергия Марки просто зашкаливала, он требовал то посчитать до бесконечности, то провести телепатический эксперимент, то придумать больше сказочных историй про Анималию, выдуманную им страну, куда людям не было прохода и в которой жили герои, жулики, обманщики и жертвы, образы которых списывались с животных на их ферме.

Всегда только животные. Добрые и злые, те, кого нужно защищать, и те, кого нужно побеждать.

– Помнишь сосновую змею в сарае? – спросила Карин. Глаза блеснули; наверное, он представил существо. – Тебе лет девять было. Ты забил ее палкой. Чтобы нас всех защитить. Еще и Кэппи похвастался, а он тебя выволок. «Ты лишил нас зерна на восемьсот долларов! Ты хоть знаешь, чем питаются эти змеи? Хоть мозги бы включил!» Больше ты змей никогда не трогал.

Он смотрел на нее, дергая уголками рта. Казалось, он слушает.

– А Горация помнишь?

Раненый журавль, которого они выхаживали, когда Марку было десять, а Карин четырнадцать. Во время весенней миграции птица зацепилась крылом за линию электропередачи и упала недалеко от дома. Как только завидела людей, в панике заскакала по земле. Они постепенно приближались к бедняге, потратили целый день, дали ей время свыкнуться с поимкой.

– Мы его помыли, начали сушить, а он отобрал клювом у тебя полотенце и стал вытираться сам. Помнишь? Сейчас понятно, это заложенный инстинкт: журавли ведь обмазываются грязью, чтобы затемнить перья. Но тогда... Боже, мы решили, что тот журавль умнее всех нас. Помнишь, как учили его отряхиваться?

Внезапно Марк начал скулить. Одна рука вскинулась томагавком, другая упала в сторону. Туловище взметнулось вверх, а голова упала вперед. Трубки и провода оторвались от тела, завизжали сигналы предупреждения

аппаратов. Карин позвала санитарку, а Марк все метался на простынях, всем телом стремясь к ней. Когда в палату прибыла помощь, Карин утопала в слезах.

– Я не понимаю, что его спровоцировало. Что с ним такое?

– Смотрите-ка, – сказала санитарка. – Он пытается вас обнять!

Она съездила в Су, разобраться с неотложными делами. На работу вовремя она так и не вышла, а по телефону выпросить чего-то большего уже не получалось. Поэтому назначила личную встречу с менеджером. Он все выслушал, сочувственно кивая. Как-то раз его двоюродного брата ударили по голове утюгом. Повредили какую-то «тевенную» долю, если Карин все правильно услышала. Родственник так и не оправился. Менеджер выразил надежду, что с братом Карин подобного не случится.

Она поблагодарила его и спросила, можно ли еще ненадолго продлить отпуск.

На сколько конкретно?

Сложно сказать.

Разве брат не в больнице? Ему оказывают профессиональную помощь.

Карин пыталась торговаться: она возьмет отпуск за свой счет. Всего на месяц.

Менеджер объяснил, что работникам, ухаживающим за братом или сестрой, отпуск по уходу юридически не предусмотрен. С точки зрения закона Марк не считался семьей.

А что, если она уволится, а когда брату станет лучше, они примут ее обратно?

Менеджер счел это неплохим вариантом. Но гарантировать ничего не мог.

Карин ощутила досаду.

– Я ведь хорошая сотрудница. Не хуже других в отделе.

– Вы – лучшая сотрудница, – признал менеджер, и Карин это польстило. – Но мне не нужны лучшие. Мне нужны те, кто работает.

Карин в трансе собирала вещи с рабочего места. Пара коллег смущенно выразила соболезнования и пожелала всего наилучшего. Новая карьера завершилась, не успев как следует начаться. Год назад она представляла, как поднимется в фирме, добьется успеха, начнет новую жизнь, окружит себя людьми, которые знают ее дружелюбный, отзывчивый характер и не в курсе ее грязного прошлого. Глупо было полагать, что Карни – точнее проклятье Шлютеров – не постучит в дверь и не напомнит о себе. Она колебалась, стоит ли спускаться в отдел технической поддержки и рассказывать об увольнении своему новому увлечению по имени Крис. Но в итоге набрала его со стоянки. Услышав ее голос, он ушел в молчанку. За две недели – ни звонка, ни письма. Она сыпала извинениями, пока он не сдался. Вскоре обида прошла, и Крис искренне распереживался. Спросил, что случилось. Бездонный наследственный стыд не дал ей ничем поделиться. Она натянула маску остроумия, отвечала легко и добродушно, даже изящно по местным стандартам. Хотя на деле являлась обычной деревенщиной, воспитанной религиозными фанатиками и получившей на руки непутевого брата, который умудрился регрессировать до младенца. «Семейные проблемы», – все повторяла она.

– Когда вернешься?

Она ответила, что эти самые проблемы только что стоили ей работы. Крис великодушно обругал компанию. Даже собрался сходить к начальству и разобраться. Карин поблагодарила его, но попросила не лезть на рожон. Не рисковать ради нее работой. В сущности, они друг другу никто. И все же, когда он не стал спорить, она ощутила укол предательства.

– Где ты сейчас? – спросил Крис.

Запаниковав, она ответила:

– Дома.

– Я могу заехать. В выходные или на следующей неделе. Помогу, чем смогу. Сделаю все, что в моих силах.

Она скривила лицо и на секунду отстранилась от телефона. Затем сказала, что это очень мило с его стороны, но не стоит так беспокоиться. Крис снова обиделся.

– Ладно, понял. Рад был познакомиться. Береги себя. Всего тебе хорошего.

Выругавшись, она повесила трубку. Жизнь в Су ей никогда по-настоящему не принадлежала. Она стала не более чем мигом легкости, от которого теперь предстояло оправиться. Карин направилась в квартиру, чтобы проверить, все ли в порядке, и взять еще одежды. Мусор пролежал больше недели, так что вонь стояла ужасная. Мыши прогрызли пластиковые контейнеры и разнесли чечевицу по столешницам и недавно положенному красивому полу. Филодендроны, шеффлера и спатифиллум завяли с концами.

Она прибралась, перекрыла воду, оплатила просроченные счета. Скоро придут новые, а зарплаты, с которой можно их оплатить, уже не будет. Запирая дверь, Карин спрашивала себя, от чего ей еще придется отказаться ради Марка. По дороге обратно она практиковала все техники управления гневом, которым обучилась на работе. Представляла, что перелистывает их, подобно слайдам презентации, на лобовом стекле. Первый слайд: «Не принимай на личный счет». Второй: «Миру все равно на твои планы». Третий: «Разум способен превратить рай в ад и сделать рай из ада».

Забота о брате привила Карин ответственность и компетентность. Она проведет на нем психологический эксперимент. И узнает, сможет ли кровный родственник вырасти достойным человеком, если все будет, а воспитание изменится. Ведь в первый раз ее бескорыстная опека взрастила в нем в лучшем случае полную праздность и потерянность в жизни. «Меня любят животные», – заявил одиннадцатилетний Марк. И это правда, живые существа ему доверяли. Вся живность на ферме к нему тянулась. Даже божьи коровки без страха ползали по его лицу и гнездились в бровях. «Кем хочешь стать, когда вырастешь?» – однажды спросила она и тут же пожалела, потому что Марк восторженно просиял и заявил: «Самым лучшим утешителем цыплят!»

А вот с людьми у него не ладилось: мало кто мог его понять. В детстве Марк пару раз сплоховал: поджег кукурузный сарай, когда запускал ракеты из обернутых в фольгу спичек, игрался с собой за покосившимся курятником, убил двухсоткилограммового новорожденного теленка, подсыпав ему в корм горсть таблеток, поскольку считал, что животное болеет. Хуже того, лет до шести он шепелявил, и это стало последней каплей: родители решили, что он одержим. Мать неделями изгоняла из него нечистую силу: намазывала маслом крест и вешала его на стену над кроватью Марка, чтобы всю ночь капли падали мальчику на лоб.

В семь лет он стал часами гулять после обеда на лугу в километре от дома. Когда мать осведомилась, чем он там столько времени занимается, он ответил: «Просто играю». Она спросила с кем, и сначала Марк сказал «Ни с кем», а потом – «С другом». Мать запретила ему выходить из дома, пока он не назовет имя этого нового друга. Застенчиво улыбнувшись, Марк пролепетал: «Его зовут мистер Турман», – и принялся взахлеб рассказывать шокированной матери о веселых совместных приключениях. Джоан Шлютер вызвала весь полицейский состав Карни. После долгого наблюдения за лугом и тщательного перекрестного допроса Марка, полиция сообщила обезумевшим родителям, что мистера Турмана не просто нет в базах полиции, он вообще не существует, кроме как в воображении мальчика.

Подростковый период Марк пережил только благодаря Карин. Когда ему исполнилось тринадцать, она пыталась научить его выживать. «Это легко», – утверждала она. В старших классах Карин, к своему удивлению, поняла, что может понравиться даже школьной элите: нужно всего-то носить только ту одежду и слушать только ту музыку, которые они одобряют. «Людям нравятся те, кто дарит им чувство надежности». Но Марк не понимал, что значит это слово. «Тебе надо создать свой бренд, – сказала Карин. – Добиться признания». Она записала его в шахматный клуб, команду по бегу по пересеченной местности, в организацию «Будущие фермеры» и даже в драматический кружок. Нигде ему не удалось задержаться, и в итоге он прошел лишь в одну компанию – группу таких же не сумевших никуда вписаться неудачников, которая к тому же помогла избавиться от опеки сестры.

После того, как Марк нашел своих, Карин мало чем могла ему помочь. С этого момента она спасала только себя. Получила степень по социологии и стала первой Шлютер с высшим образованием. Остальные члены семьи считали колледж обителью темной магии. Она заставила Марка поступить следом. Он продержался год и, на радость многочисленных университетских советников, даже не успел выбрать профилирующий предмет. Она переехала в Чикаго, чтобы отвечать на звонки в одной из крупнейших бухгалтерских фирм на восемьдесят шестом этаже небоскреба Аон-центра. Мать постоянно звонила по межгороду, чтобы услышать голос своей родной секретарши. «Как это ты так говорить научилась? Жуть какая! Все связки голосовые повредишь». Из Чикаго переехала в Лос-Анджелес, величайший город на Земле. И втолковывала Марку: «Здесь ты можешь стать кем угодно. Работать, кем хочешь. Тут добродушных людей с руками отрывают. Ты не виноват, что у нас такие родители. Здесь никто не будет знать о твоем прошлом». Даже когда траектория жизни начала клониться вниз, Карин все еще верила: людям нравятся те, кто дарит им чувство надежности.

Когда Марк снова станет собой, они оба начнут жизнь заново. Она поставит его на ноги, выслушает, поможет разобраться, чего он хочет от жизни. И на этот раз увезет с собой в какой-нибудь нормальный город.

Карин бережно хранила записку и перечитывала ее каждый день. Словно волшебное заклинание: сегодня вечером на дороге Норт-лайн нас свел БОГ... Марк очнулся, так что автор записки – святой, сообщивший об аварии и навестивший Марка в больнице после, – точно должен вернуться, чтобы познакомиться со спасенным лицом к лицу. Карин терпеливо ждала, когда же это произойдет, когда она получит долгожданное объяснение. Но никто так и не заявил о своем участии и ничего не объяснил.

С завода прислали букет весенних цветов. Две дюжины коллег Марка подписались в открытке с пожеланиями скорейшего выздоровления, кто-то добавил шутливые и нестандартные пожелания, которые у Карин не получилось расшифровать. Весь округ был в курсе происшествия: если в районе Биг-Бенда срабатывала полицейская сирена, то в один миг все от Гранд-Айленда и до Норт-Платта в подробностях знали, кто, как и где напортачил.

Через несколько дней после замены эндотрахеальной трубки Марка наконец навестили лучшие друзья. Карин услышала голоса из коридора.

– Черт, какой же дубак снаружи.

– И не говори. Яйца аж до глаз поджались.

Они ввалились в комнату: Томми Рупп в черной бронекуртке и Дуэйн Кейн в утепленной камуфляжной форме. Три Мышкетера воссоединились впервые после аварии. Парочка завалила Карин восторженными приветствиями. Она едва сдержалась, чтобы не спросить, где их все это время носило. Рупп подошел к скулящему на кровати Марку и протянул ладонь. Марк инстинктивно дал ему пять.

– Боже, Гас. Да ты тут как подопытный. – Рупп махнул рукой в сторону мониторов. – Не верится, а? Вся эта техника – для тебя одного.

Дуэйн мялся позади, обхватив шею рукой.

– Скоро будет в строю, а?

Он повернулся к Карин за спиной. Из-под воротника термобелья выглядывали татуировки – нарисованные мускулы, выколотые на безволосой груди; несмотря на мультяшный стиль, в детализации и реалистичности рисунки могли сравниться с учебником по анатомии. Казалось, с него заживо содрали кожу. Он зашептал Карин, медленно и громко, будто она тоже только выходила из комы:

– Охренеть, просто не верится. Марк не заслужил такого, только не он.

Рупп тронул ее за локоть.

– Выглядит он совсем худо.

Кожу выше запястья словно опалило огнем. Проклятие «рыжего» гена. Карин краснела в мгновение ока, быстрее, чем фазан, взлетающий из кустов при приближении охотника. Она отстранилась от Руппа и потянула пальцами щеки.

– Видели бы вы его на прошлой неделе.

Сдержать эмоции у нее не получилось.

Кейн и Рупп переглянулись, словно хотели сказать: «Чувак, ей тяжело. Хоть и ведет она себя, как тиранша». Выражение Кейна сделалось твердым, серьезным, он повернулся к ней.

– Мы звонили. Знаем, что он накануне в себя пришел.

Рупп просматривал медицинскую карту Марка в изножье кровати, качая головой.

– Они вообще что-нибудь полезное делают? – Как будто заявлял, что миру нужны были новые управленцы, и это настолько очевидно, что понимают это только избранные.

– Врачи первым делом пытались сбить высокое давление в черепе. Он ни на что не реагировал.

– Но сейчас-то ему лучше, – возразил Рупп. Он повернулся к Марку и пихнул друга в плечо кулаком. – Правда, Гас? Ты вернулся. Теперь все по-прежнему.

Марк неподвижно лежал и таращил глаза.

Карин выпалила:

– Сейчас он в лучшем состоянии по сравнению с тем, что было, когда...

– Мы в курсе, – настаивал Дуэйн и почесал вытатуированные мышцы. – Спрашивали, как он.

С кровати хлынул поток фонем. Руки Марка вытянулись в стороны. Из губ вырвалось:

– А... а! Кхе! Кхе.

– Вы его расстраиваете, – сказала Карин. – Ему нельзя нервничать.

Она хотела выгнать парочку вон, но активность Марка ее обрадовала.

– Шутишь, что ли? – Рупп пододвинул к кровати стул. – Ему сейчас как раз нужна компания. Любой адекватный врач это подтвердит.

– С друзьями ему будет лучше, – вторил Дуэйн. – Мы повысим ему уровень серотонина. Знаешь, что такое серотонин?

Карин едва сдержалась, чтобы не всплеснуть руками. Вместо этого только кивнула, сложила руки, чтобы не расклеиться, и вышла из палаты. На пороге услышала скрежет сдвинутых стульев, а потом голос Томми Руппа: «Притормози, братишка. Успокойся. Что ты хочешь сказать? Один стук пальцем – это да, два – нет...»

Если кто и знал, что произошло той ночью, то явно эта парочка. Но Карин не стала устраивать допрос в присутствии Марка. Она вышла из больницы и направилась в Вудленд-парк. Дело шло к ночи, небо окрасилось пурпурно-коричневым. Март решил немного подразнить жителей: ослабить бдительность людей легким потеплением, чтобы потом обрушить очередную арктическую бурю. От грязных куч снега поднимались витки пара. Карин прошла через современный центр Карни – современный по провинциальным меркам. Падение цен на сырье, рост безработицы, старение населения, отток молодежи, обмен семейных ферм с крупными компаниями на загрязнение и перемены – этот город определил судьбу Марка задолго до его рождения. Только обреченные остались пожинать его плоды.

Она шагала мимо массивных А-образных домов, которые вскоре сменились лачугами из толя. Прошла от авеню Е до авеню I, между Тридцать первой и Двадцать пятой улицами, и попала прямо в прошлое, в фотокарточку в натуральную величину. Вот дом ее первой любви; а вон дом того, с кем у нее не получилось в первый раз заняться сексом. Дом девочки, с которой она дружила двадцать лет. После свадьбы та резко оборвала все контакты – видимо, надоумил муж. Карин трижды пыталась сбежать из родного города, и каждый раз он напоминал ей о порочном семейном прошлом. Карни давно подготовил для нее надгробие, и ей оставалось лишь бродить по кладбищенским улицам в поисках именного камня.

Перед смертью Джоан Шлютер подарила дочери жесткую картонную фотографию: прадед Свенсон стоял перед покосившимся домом, часовней запустения, в сорока километрах к северо-западу от того, что впоследствии станет Карни. Человек на снимке держал в руках половину своей библиотеки: то ли книгу «Путь пилигрима», то ли Библию, точно сказать было нельзя – слишком уж нечеткий кадр. Позади на оленьих рогах, приколоченных на глинобитную стену дома из дерна, висела позолоченная птичья клетка, купленная где-то на востоке за большие деньги; она проехала полторы тысячи километров в запряженной волами повозке, занимая драгоценное место, в которое могли влезть нужные инструменты или лекарства. Птичья клетка с питомцем имела большую ценность. Тело может пережить любые лишения. А вот разум – другое дело.

Теперь у жителей городка имелась еще более позолоченная клетка: дешевый широкополосный доступ к всемирной сети. Интернет взбудоражил Небраску, как спиртное, – племя каменного века; он стал настоящей божьей благодатью, которую ждал каждый потомок поселенцев журавлиных земель, и единственным способом выжить в простирающейся пустоте. Карин тоже ежедневно злоупотребляла глобальной сетью в Су: туристические сайты, аукционы уцененной, но очень удобной одежды, модные подарки, призванные завоевать расположение коллег, и даже – всего пару раз – сервисы онлайн-знакомств. Интернет – последний шанс спастись от степной слепоты. Однако ее чрезмерное увлечение не шло ни в какое сравнение с зависимостью Марка. Вместе с друзьями он создавал онлайн-аватары, чтобы разговаривать на поросячьей латыни с домохозяйками в приватных чатах, писать объемные комментарии в блогах о теориях заговора и загружать сомнительные изображения на сайт «Безумные фотки». Большую часть времени после смен на заводе он проводил, набирая очки опыта для фентезийных персонажей в альтернативных мирах. Количество часов, которые он тратил на виртуальное пространство, приводило ее в ужас. А теперь он застрял в еще более далеком от реальности месте, куда не доходили мгновенные сообщения. Раньше длительная онлайн-жизнь вызывала у нее опасения, а теперь казалась меньшим из зол.

Карин долго бродила по городу. Друзьям Марка, имеющим проблемы с концентрацией внимания после бездумного кликанья мышкой, и не снилось, что можно так долго заниматься одним делом. На электрифицированных улицах вспыхнули фонари. Кварталы сменялись и повторялись, улицы стали похожи на еще более предсказуемую, чем в онлайн-играх Марка, симуляцию. На центральной улице она повернула обратно в сторону больницы, к брату.

Но Рупп и Кейн все еще были в палате, откинувшись на спинки больничных стульев. Марк сидел на кровати. Они перебрасывались мячом из скомканной бумаги. Марк кидал кое-как. Пару раз мяч отлетал назад, ударяясь в стену. Бросал он мяч с грацией шимпанзе в тельняшке, катающегося на трехколесном велосипеде. И все же – бросал! От увиденного Карин оцепенела: впервые после аварии случился такой резкий прогресс. Марк словно воскрес. Кейн и Рупп кидали мяч то резко, то специально криво, – и Марк реагировал, хоть и с опозданием на полсекунды. Бумажный комок отскакивал от груди, лица, машущих рук, и на каждый позорный промах он издавал звуки, которые Карен ни с чем не могла перепутать. Искренний смех. Карен готова была закричать. И захлопать от счастья.

Позже, прощаясь с друзьями Марка в коридоре, она от всей души их поблагодарила. Они заслужили. Да и гордости в ней к тому моменту уже не осталось.

Рупп отмахнулся:

– Не волнуйся. Он глубоко ушел, но мы его вытащим.

Карин хотела спросить, виделись ли они с Марком в ночь аварии, но побоялась разрушить хрупкое взаимопонимание. Она показала им записку.

– Не знаете, откуда она?

Оба парня пожали плечами.

– Без понятия.

– Это важно, – надавила Карин. Но они повторили, что не в курсе.

Попятившись боком, словно краб, Дуэйн спросил:

– Не знаешь, случаем, что с «Бараном»?

Карин озадаченно уставилась на него. Ветхозаветные жертвоприношения. Ритуалы скотного двора.

– Пикап живой или как? А то можем... Ну глянуть, вдруг спасти можно. Если хочешь.

Полиция допросила ее второй раз. О прошлой беседе, состоявшейся в первый день пребывания в больнице, она уже не помнила. На этот раз, понимая, что она успела оклематься, офицеры спрашивали обо всем в деталях. Продержали ее сорок минут в конференц-зале больницы. Интересовались, в курсе ли она, чем занимался Марк вечером, перед аварией. С какой компанией был? Жаловался ли на личные проблемы? Может, на работе не все гладко шло? Или трудный период переживал? Часто ли Марк бывал в подавленном настроении?

Карин поняла, к чему они клонят, но не знала, как отвечать на вопросы. Марк не пытался покончить с собой. Такое просто в голове не укладывалось. Они с братом большую часть жизни прожили бок о бок. Она знала его оценки по обществознанию в средней школе, бренд нижнего белья, любимый цвет мармелада, второе имя и духи всех девушек, по которым он сох. Знала, как он мыслит, заканчивала за ним предложения. Марк никогда не говорил, что желает смерти. Даже в шутку.

Офицеры спросили, проявлял ли он сильную агрессию в последнее время. Может, часто злился? «Не больше обычного», – ответила Карин. Они сказали, что до аварии он находился в «Серебряной пуле», захудалом баре на Сто восемьдесят третьем шоссе. Она ответила, что Марк часто проводил там время после работы. Водитель он ответственный. За руль никогда не садится пьяным. Пикап для него как ребенок.

Тогда они спросили, не принимал ли он еще что-нибудь. Что-то кроме алкоголя. Она сказала твердое «нет». Получилось почти убедительно. Повторить ответ она согласилась бы даже перед судом.

Не получал ли Марк в последнее время угроз? Принимал участие в жестоких или опасных действиях? Все-таки погода еще зимняя. Дороги еще скользкие. Чуть ли не каждую неделю происшествия. Намек, что авария Марка – не несчастный случай.

Полиция определила скорость пикапа по следам заноса. На момент, когда Марк слетел с дороги, он ехал со скоростью примерно сто тридцать километров в час.

Цифра повергла Карин в шок. Но она сдержала эмоции. И еще раз уточнила: получается, Марк ехал ночью, по скользкой дороге, превысил скорость, потерял управление и его вынесло на обочину.

Офицеры сообщили, что он был не один. На участке аварии обнаружены и другие следы шин. Машин было три. Реконструкция событий показала, что по дороге Норт-лайн двигался еще один пикап; он резко выехал навстречу Марку, но потом вернулся на свою полосу и скрылся с места происшествия. Марк резко ушел вправо, чтобы объехать автомобиль, но его развернуло поперек дороги, и он улетел в левый кювет, где и перевернулся. Третья машина – седан среднего размера – шла за Марком; благо расстояние между машинами было достаточно, и водитель сумел избежать столкновения и съехать на правую обочину.

Описанные события разыгрывались у Карин в голове в виде разрозненных кадров из снятого на портативную видеокамеру реалити-шоу. Водитель пикапа потерял управление и выехал прямо Марку в лоб. Марк не мог вдарить по тормозам, поскольку за ним шла машина.

Следователи отметили, что вероятность случайного столкновения мала: авария произошла за полночь в будний день, участок дороги пустынный, и скорость как минимум одного из автомобилей составляла сто тридцать километров в час. Полицейские добавили, что Марк находится в группе высокого риска: ему меньше тридцати, и он живет в небольшом городе. Ее спросили, участвовал ли брат когда-нибудь в гонках. Других развлечений у жителей было не так уж и много, так что многие по ночам гоняли на пустом шоссе.

Карин возразила: если то была гонка, то почему машины двигались в разных направлениях?

Офицеры намекнули, что кроме гонок существуют и другие опасные игры на дорогах. Что она может рассказать о его друзьях?

Карин ответила, что он общается с коллегами с завода. С парочкой так точно. И они часто собираются. С ее слов получалось, что Марк – душа компании. Внутри зародилось странное желание выставить Марка перед полицией в лучшем свете. Перед мужчинами, которые старались ее убедить, что брата кто-то столкнул с дороги. Им все равно, что будет с Марком. Для них он – пара отметин на асфальте. Весь допрос она мяла записку, спрятанную в тканевой сумке через плечо. Записка от того, кто обнаружил и спас Марка. «Я никто...» Ее могут обвинить в сокрытии улик. Но если показать полиции записку, ее конфискуют; а прощаться с талисманом Карин не желала.

Она спросила, кто сообщил о несчастном случае. Звонок поступил из телефона-автомата на заправке «Мобил», которая расположена на съезде с межштатной автомагистрали на Карни; говорил мужчина, имя назвать он отказался.

Возможно, водитель одной из машин?

Полицейские не могли – или не хотели – подтвердить эту информацию. Они поблагодарили ее за сотрудничество и отпустили. Сказали, что она очень им помогла. Посочувствовали брату и пожелали ему скорейшего выздоровления.

«Так его могут еще и арестовать», – думала она, лучезарно улыбаясь и махая офицерам рукой на прощание.

Взлет не всегда приводит к смерти. Полет не всегда оканчивается падением. Он лежит, как истукан, под бесчисленными лучами света, пронизывающими тело насквозь, как воду. Затвердевает, но не весь разом. Постепенно, как соль при испарении морской воды. Схватывается, но разделяется на гранулы.

Ритмичный накат воды, вверх-вниз. Течение пронзает искореженное тело. Уходя вниз, падает в аварию. Но изредка река возносит его над низкими серыми холмами, в иное пространство.

Клетки отправляют и принимают импульсы, но не к и не от друг друга. Слова каплями заливают череп. Не слова, набор звуков. Рог. Рога. Рогатый. Сердце как часы: тик-так. Звуки во все стороны, как брызги масла. Рог. Рога. Рога в рога. Занос. Труби. Призрак впереди. В призрак влети. Снова в рог труби. Конец. Обрыв. Падение. Дальше вниз, дна все нет. В голове снуют слова. Бремя без конца. Порой он равняется с ними, заглядывает внутрь. Другой раз они находят его, выглядывая наружу.

Если он не в сознании, то точно где-то рядом. Тело то облекается в плоть, то растворяется. Возможно, он здесь. Но еще не знает этого, ведь разум то и дело утягивает в небытие.

В голову залетают идеи – или же он залетает к ним. Вечная игра, на турнирной таблице добавляются очки. Вокруг полно людей, просто море – огромная толпа, непостоянная мысль. Он никогда не знал себя. Каждый человек – реплика в пьесе такой долгой и вялотекущей, что никто ее не слышит.

Время – мерило боли. И времени у него навалом. Иной раз он вспоминает и вздрагивает, отчаянно желая встать, исправить, вернуть. Но в остальном лежит неподвижно. Вокруг жужжит бессвязный мир, словно рой комаров, которых хочется прихлопнуть, но стоит потянуться – они разлетаются.

Удивительно: можно что угодно подсчитать, даже существ в этом рое, – а всего-то надо прибавить единицу. А еще покрыть долги, сделать ставку. Воспарить к наибольшему числу. Как забраться на смотровую башню на холме. Для людей нет ничего невозможного. Они не сознают своей божественности, неподвластности смерти. Почему бы человечеству не построить больницу, чтобы поддерживать все возможные формы жизни? И, быть может, однажды жизнь отблагодарит человечество в ответ.

Давным-давно он был хорошим мальчиком, жил в его теле.

Тихо, не спеша, в обратном нет нужды. Он не падает и не возносится. Он просто есть.

У людей нет идей. У идей есть все.

Он смотрит вниз и – раз! – видит себя, свою руку, в руке – мяч. Значит, у него есть рука и рука умеет ловить. Тело, порожденное брошенным мячом. Знание приходит снова. Без всяких усилий, никто о нем не задумывается.

Он должен что-то вспомнить. Спасти кого-то. Отчаянное послание. А может, есть только оно.

Медики вплотную занялись Марком. Карин только мешала: пользы от физиотерапевтов было всяко больше. Она отступила, осталась на подхвате, всеми силами помогая врачам вывести двадцатисемилетнего брата из младенчества. Надеяться она не смела, позволяла себе думать только о возможном выздоровлении и о том, что со временем сможет вздохнуть с облегчением.

Она записывала все изнуряющие упражнения физиотерапевтов, их порядок. Пропустив одну чистую, белую страницу, документировала прогресс Марка. Отмечала, во сколько он сел в кровати и опустил ноги на пол. Описала первую неудачную попытку встать, как он хватался за край кровати. Малейший спазм на его неподвижном лице был подобен маленькому чуду. Блокнот служил и наказанием, и благословением. Каждое слово несло воскрешение. Только неимоверные усилия Марка держали ее на плаву. Позже, через пару месяцев, кто-то должен будет ему рассказать о днях в больнице. И у нее будут все ответы.

От монотонных, повторяющихся изо дня в день упражнений хотелось лезть на стену. С такими пытками даже обезьяна научится говорить. Когда Марк окреп и мог стоять самостоятельно, Карин начала ходить с ним кругами: сначала по палате, потом до поста медсестер, затем по всему этажу. С него сняли трубки, так что ограничения исчезли. Вот так, вместе, они создали собственную солнечную систему и медленно, осторожно двигались по орбите, шаг за шагом. Карин уже и не думала, что когда-нибудь сможет пройтись на пару с братом, и испытывала безмерную радость.

Вскоре из трахеи Марка вытащили трубку с отверстиями, и он мог беспрепятственно говорить. Но не издавал ни слова. Подражая приходившему к Марку логопеду, Карин бесконечно выговаривала: «А-а-а. О-о-о. У-у-у. Му-му-му. Та-та-та». Марк глазел на ее двигающиеся губы, но не повторял. Только лежал и бессвязно бормотал, как накрытое ведром животное, одержимое страхом, что говорящие существа заставят его замолчать навсегда.

Из покорности его бросало в ярость. Понаблюдав за терапевтами, она научилась справляться с перепадами настроения. Попробовала включить ему телевизор. Еще пару недель назад он бы с радостью уставился в ящик. Но от резких кадров, мелькающего света и громких звуков ему стало плохо, и он продолжал стонать, пока не погас экран.

В один из вечеров она предложила ему почитать. Он проскулил в ответ, и звук совсем не походил на «нет». Карин принялась за старый выпуск журнала «Пипл»; Марк, судя по всему, не возражал. На следующее утро она зашла во «Вторую историю», букинистический магазин на Двадцать пятой улице, и покопалась на полках, пока не нашла нужную книгу. Серия «Дети из товарного вагона». «Остров сюрпризов», «Загадочное ранчо» и «Тайна товарного вагона» – первые три из девятнадцати книг, кочующих от скупщика к скупщику так же, как и описанные в них осиротевшие дети по жестокому миру взрослых. Стоя меж заплесневелых стеллажей магазина, она перебирала затертые форзацы, пока не нашла нужный, с выведенными дрожащим, размашистым почерком инициалами: «М. Ш.». Издержки жизни в маленьком городе на мелководной реке: дорогие сердцу вещи никогда не исчезают, а попадают в цикл бесконечных перепродаж.

Карин часами читала Марку. Читала вслух, пока родные второго пациента, скрытые шторкой, не разразились недовольными протестами. Голос успокаивал Марка, особенно по ночам, когда он срывался обратно в момент аварии. Каждая новая страница напоминала о забытом, и на лице отражалось замешательство. Марк спокойно слушал повествование, но иногда вздрагивал посреди предложения, словно его цепляло слово – пуговица, подушка, Вайолет, – и поднимался, пытаясь заговорить. Медсестер Карин больше не звала. Они только и умели что накачивать успокоительным.

Карин уже много лет не читала ничего вслух. Предложения рассыпались на фразы, слова считывались не сразу. Но Марк внимал им, словно те были новой формой жизни; таращил глаза, и они походили на полудолларовые монеты. Мать наверняка читала им в детстве. Но Джоан Шлютер в воспоминаниях Карин цитировала только предостережения о конце света, даже тогда, когда начала слабеть телом.

Восемнадцать месяцев назад Джоан, наконец, встретилась с концом. Тогда Карин тоже круглыми сутками сидела у постели, но ситуация была совсем иной. В последние мгновения жизни мать как прорвало, и она решила высказать все, о чем умалчивала годы, прошедшие за воспитанием детей.

– Дорогая, если начну заговариваться, обещай, что прекратишь мои мучения. Болиголов в сливовый сок, – попросила она, смотря дочери в глаза и сжимая ее запястье. – Если вдруг поймешь, что я не останавливаюсь, продолжаю тараторить ни о чем... Даже если решишь, что это случайность... Обещай, Карин. Пакет на голову. Не желаю задерживаться до последнего.

– Ма, так ведь это против слова Божьего...

– А где это в Библии сказано? Где, покажи?

– Самоубийство?

– В том-то и дело, Карин. Не я себя убью!

– Понятно. Хочешь свой грех на меня повесить. Не убий.

– Так это и не убийство. А христианское милосердие. Разве мы не были милосердны к животным на ферме? Обещай, Карин. Пообещай.

– Ма, хватит. Начинаешь повторяться. Мне и так сейчас нелегко.

– О чем я и говорила. Совсем не весело.

Вот о чем, а о веселье Джоан Шлютер раньше никогда не переживала. И все же на закате жизни в ней проснулась нежность, и она выдала несколько жутких, полных любви извинений за все совершенные ошибки. В самом конце она спросила: «Карин, помолимся вместе?» – и Карин, поклявшаяся ни за что не обращаться к Богу, даже если Он первым обратится к ней, склонила голову и вторила молитве матери одними губами.

– Вам положены страховые выплаты, – сказала Джоан. – Немного, но все же. Вам двоим. Пусти их на благое дело, хорошо?

– В смысле, ма? Какое, например?

Но мать уже забыла, что есть благо. Только то, что его надо совершать.

Оторвавшись от строчек главы «Тайны Вудшеда», Карин произнесла:

– А знаешь, Марк, у нас с тобой такое детство было... Нам повезло, что от нас вообще что-то осталось.

– Осталось, – согласился Марк. – Что-то.

Карин вскочила, прижимая ладони к губам, словно заталкивала вырвавшийся крик обратно. Вытаращилась на брата. А он осел, прижался к простыням, будто хотел спрятаться, пока не минует опасность.

– Господи, Марк. Ты заговорил. Ты можешь говорить.

– Господи, господи. Марк. Господи, – сказал он и замолчал.

– Эхолалия, – заключил доктор Хейз. – Навязчивое повторение. Имитация услышанного.

Карин не сдавалась:

– Стал бы он говорить без причины? Его слова что-то значат, я уверена.

– Что же, на этот вопрос нейробиология пока ответить не в силах.

Речь Марка ходила кругами – так же, как и он сам. Однажды днем его заело на целый час, и он все повторял: «Цыпленок, цыпленок, цыпленок, цыпленок». Для Карин слова звучали симфонией. Перед очередной прогулкой по отделению она сказала: «А теперь давай-ка завяжем шнурки». В ответ прилетело: «Шнурки, поводки, одни дураки». Поток бессмыслицы продолжался, и вскоре Карин чувствовала, будто у нее тоже повредился мозг. Но в груди трепетало воодушевление: в завораживающем повторении ей послышалось «тесные башмаки». Спустя пару абсурдных цепочек он выдал: «Брысь, не тяни».

В словах Марка наверняка прятался какой-то смысл. С мыслями у них было мало общего, но в том, как он их произносил, угадывалась некая значимость. Когда они шли по переполненному больничному коридору, Марк брякнул: «Столько всего свалилось разом».

От радости она крепко его обняла. Он все понимал. И говорил! Другой награды ей и не нужно.

Марк высвободился из объятий и повернулся в сторону.

– Теперь надо из этой грязи сделать глину.

Она проследила за его взглядом и не сразу различила источник в гуле коридора. Чутким, как у животного, слухом, который Карин давно утратила, он улавливал обрывки разговоров окружающих, а затем сплетал их воедино. На такое хватило бы интеллекта и попугаю. Она прижалась лбом к его груди и зарыдала.

– Мы справимся, – сказал он; руки безвольно повисли по бокам.

Она отстранилась и вгляделась в его выражение. В глазах сквозила пустота.

Карин без устали кормила Марка, гуляла с ним и читала ему, ни на секунду не сомневаясь, что однажды он вернется. За реабилитацию брата она взялась с диким рвением, которого не проявляла ни на одной работе.

Следующим утром Марк и Карин проводили время в палате, как вдруг раздался мультяшный голос.

– Утречка! Как у вас делишки?

Карин с криком вскочила и бросилась обнимать незваную гостью.

– Бонни Трэвис! Где была? Почему раньше не пришла?

– Виновата, – ответила девочка-мультяшка. – Я не знала, стоит ли...

Она опустила глаза и прикусила губу. В порыве страха она схватила Карин за плечо. Поражение мозга. Болезнь похуже заразы. Невиновных она превращает в лжецов, а в яро верующих сеет сомнения.

Марк сидел на краю кровати, уложив ладони на колени и высоко подняв голову; на нем были джинсы и зеленая рабочая рубашка. Словно притворялся статуей Линкольна из мемориала. Бонни обняла его. Он не подал и виду, что ощутил прикосновение. Она отскочила, стараясь замять неловкий момент.

– Ох, Маркер! Я и представить боялась, что с тобой стало. А на деле выглядишь славно.

На побритом черепе два огромных русла реки пересекали неровный водораздел. Лицо, испещренное еще не зажившими ранками, напоминало персиковую косточку длиной в двадцать пять сантиметров.

– Славно, – повторил Марк. – Боялась, но на деле на теле на пределе славно.

Бонни рассмеялась, и ее модельное личико приняло цвет вишневого лимонада.

– Ух, вот ты выдал! Дуэйн вроде сказал, ты не можешь разговаривать, а ты вон как четко и ясно выражаешься.

– Ты разговаривала с ними? – спросила Карин. – Что они всем рассказывают?

– Выглядишь славно, – сказал Марк. – Красиво красиво красиво.

Рептильный мозг выползал на солнце.

Бонни хихикнула:

– Да, я специально переоделась перед визитом.

Она продолжала глупо болтать о всякой бессмыслице и чепухе и стала настоящим спасением. Скоростной словесный поток девушки долгие годы сводил Карин с ума, но теперь казался апрельским ливнем, что поднимает уровень грунтовых вод и подпитывает почву. Без устали бормоча, Бонни теребила то шерстяную юбку сливового цвета, то мешковатый свитер ручной вязки, на котором оттенки оливковой пряжи сливались в цвет Платт в августе. На шее висела подвеска с богом Кокопелли: он танцевал и играл на флейте.

Годом ранее, после похорон матери, Карин спросила Марка: «Вы встречаетесь? Она – твоя женщина?» Ей хотелось, чтобы у него в жизни была хоть какая-то поддержка.

Марк в ответ хмыкнул: «Да будь она и моей, все равно бы этого не поняла».

Бонни рассказывала окаменевшему Марку о новой работе – той, на которую устроилась после того, как уволилась с забегаловки.

– О такой профессии мечтает каждая. Ни за что не догадаешься. Я даже не знала, что такая работа существует. Я – экскурсовод в новой арке через трассу Грейт Платт Ривер Роуд. Вы знали, что наша новая арка – единственная в своем роде? Нигде больше нет памятника, который пересекает межштатную автомагистраль. Странно, что о ней нигде не трубят.

Марк слушал, разинув рот. Карин прикрыла глаза и погрузилась в прекрасный, пустой, бессмысленный шум.

– Мне костюм выдали, в стиле американских пионеров. Хожу в хлопковом платье в пол. И такой милой шляпке с кепочкой! В общем, полный набор. И мне надо отвечать на все вопросы посетителей так, словно я женщина из прошлого. Ну, как будто жила сто пятьдесят лет назад. Иногда люди такое спрашивают...

Карин и забыла, насколько упоительно бессмысленным бывает существование. Марк восседал на краю кровати, словно статуя фараона из песчаника, и, не мигая, смотрел на замысловато двигающиеся губы подруги. Страшась тишины, Бонни все болтала и лепетала о вигвамах, выстроенных вдоль съезда с Восьмидесятой трассы, о шествии буйволов, устраиваемом для туристов, о выстроенном в натуральную величину почтовом отделении девятнадцатого века и о великом строительстве шоссе Линкольна.

– И стоит это все восемь долларов и двадцать пять центов. Люди считают, что это дорого, представляете?

– Это ж почти даром, – произнесла Карин.

– Откуда к нам только не приезжают, вы бы знали!

Чехия. Бомбей. Неаполь – тот, что во Флориде. Большинство, конечно, птиц посмотреть хотят. Все популярнее они становятся. Начальник говорит, что за последние шесть лет туристов аж в десять раз больше стало. Благодаря журавлям о нас весь мир узнает.

Марк захохотал. Точнее, медленно закряхтел. Бонни вздрогнула. На секунду замялась, но потом тоже прыснула. Только больше не знала, что добавить, и мяла губы; щеки ее вспыхнули, а глаза заблестели.

Марку пора было снимать обувь и носки. Карин принялась исполнять ритуал, выученный за недели, проведенные у прикованного к постели брата. Продолжала она лишь по одной причине: другого занятия попросту не было. Марк послушно сидел, пока она снимала с него кеды. Бонни опомнилась и занялась второй ногой. Схватив Марка за босую ступню, она спросила:

– Хочешь, сделаю ногти?

Марк, судя по всему, задумался.

– Хочешь педикюр сделать? Вряд ли ему понравится.

– Да нет, мы уже делали. Марк в такой восторг пришел. Он называет свои ногти на ногах «задними когтями». Только ты не думай, это не извращение. А так, для прикола. Правда, Маркер?

Марк в ответ не двинул головой и даже не моргнул.

– В восторг, – сказал он хриплым и печальным голосом.

Бонни захлопала в ладоши и взглянула на Карин. Та пожала плечами. Порывшись в бахромчатой сумочке, Бонни выудила коллекцию лаков для ногтей, припрятанных на всякий случай. Она уложила Марка обратно на постель и повелела не дрыгать ногами.

– Как тебе «ледяная вишня»? Или лучше «синяк»? Нет. «Обморожение»? Отлично, оттенок выбран.

Карин наблюдала за процессом. Помогать Марку надо было раньше. Она опоздала на шесть лет. Сколько бы она с ним теперь ни занималась, как бы упорно ни лечила, вот таким он навсегда и останется.

– Я сейчас вернусь, – пообещала она и вышла из палаты.

Выбежав на улице без пальто, она направилась прямиком к заправке «Шелл», которая уже как неделю занимала все ее мысли. Бросила деньги на прилавок и попросила «Мальборо». Кассирша посмеялась: не хватало двух долларов. Шесть лет без сигарет, и цена взлетела в два раза. Глупо было завязывать. Добавив недостающую сумму, Карин получила заветную пачку. Она зажала в губах сигарету, и от одного вкуса фильтра тело затрепетало. Дрожащей рукой щелкнула зажигалкой и затянулась. Клубы неописуемого облегчения наполнили легкие и расползлись по всему телу. Закрыв глаза, она выкурила половину сигареты, затем аккуратно затушила ее и положила обратно в пачку. Вернувшись на территорию больницы, опустилась на холодную скамейку у входа, прямо перед раздвижными стеклянными дверями, и докурила половинку. Карин надеялась проконтролировать срыв, чтобы разом не кануть обратно в яму, в которую всеми силами старалась не скатиться последние шесть лет. И в то же время наслаждалась каждым крохотным шагом навстречу табачному рабству.

Сеанс педикюра в палате подходил к концу. Марк сидел на кровати, рассматривая пальцы на ногах, словно ленивец, разглядывающий ветку дерева или кадры фильма. Бонни все щебетала и суетилась.

– Ты как раз вовремя. Сфотографируешь нас?

Снова нырнув в волшебную сумочку, она достала одноразовый фотоаппарат. Затем присела к ногам Марка, и ее глаза цвета известняка удачно подчеркивали фиолетовые ногти.

Когда Карин поднесла пластиковый видоискатель к глазу, Марк улыбнулся. Что у него в голове, кто знает? Даже Бонни вряд ли догадывается.

Та радостно забрала у Карин камеру.

– Я потом принесу вам копии. – Она сжала плечо Марка. – Когда ты на сто процентов оклемаешься, мы оттянемся по полной.

Он ухмыльнулся и внимательно посмотрел на нее. Затем одной рукой потянулся к обтянутой свитером груди, а другой схватил себя за пах. С губ слетал поток слов:

– Трахнуть, бахнуть, попроси, отсоси, мне...

Взвизгнув, Бонни шлепнула его по руке и отскочила назад. Она прикрыла грудь и, дрожа, затаила дыхание. Затем дрожь сменилась нервным смешком.

– Я, э-э, не это имела в виду. – Но на прощание поцеловала его в заживающую макушку. – Люблю тебя, Маркер!

Он было ринулся за ней вслед, но Карин удержала его, поглаживая и успокаивая, пока он не оттолкнул ее руки и не откинулся на кровать, выгибаясь дугой, со взглядом, полным боли. Карин вышла за Бонни в коридор. Девушка стояла прямо у двери, прижавшись к стене, и плакала.

– Карин, прости. Я держалась как могла. Не представляла, что все так... Меня предупредили. Но его состояние...

– Все в порядке, – солгала Карин. – Пока имеем, что имеем.

Бонни настояла на долгом объятии, и Карин согласилась. Но только ради брата.

Выпутавшись, наконец, из рук девушки, Карин спросила:

– Ты знаешь, что случилось, той?.. Парни тебе что-нибудь?..

Бонни уставилась на нее выжидающим взглядом. Но Карин отвернулась и попрощалась. Когда она вернулась в палату, Марк лежал, откинувшись на предплечья, и разглядывал потолок, будто задумался во время упражнения.

– Марк? Я вернулась. Только ты и я. С тобой все в порядке?

– На сто процентов, – ответил он. – Оклемаешься. – Затем глубокомысленно покачал головой и повернулся к ней. – Я не это имела в виду.

Сначала, он нигде, а потом – нет. Перемена подбирается незаметно: одна жизнь сменяет другую. Вернувшись, он видит ничто, из которого вышел. То было даже не место, а потом нахлынули чувства. И все его ничто теряется.

Вот кровать, его жилище. Размером больше, чем город. Он простирается по всей длине ложа, словно кит по улице. Выброшенное на берег существо длиной в несколько кварталов. Океанская тварь, что явно здесь не к месту, приходит в себя и чувствует невыносимую, смертельную тяжесть гравитации.

Нет больше силы, что принесла его сюда и что может унести обратно. По всей дороге тянется расплющенное брюхо. Хвостовые плавники наколоты на заборы и деревья. По бокам – белые деревянные коробочки со скатными крышами, из нарисованных карандашом дымоходов вьется дымок. Дом с рисунка ребенка.

Киту больно и жутко холодно. Об это ему мощными сигналами говорит кожа. Брошенный, оставленный в одночасье исчезнувшей волной в плоской прерии. Мощные челюсти разверзаются, являя пасть-грот размером больше, чем гаражный въезд, и выпускают звук. Каждый крик из глотки сотрясает стены и разбивает окна. Вдалеке, через несколько кварталов, машет хвост. Выброшенная на берег тварь, стиснутая домами, пригвожденная к месту сиюминутным отливом.

Километры воздушной массы давят и спирают дыхание. Кит не в силах поднять даже легкие. Смерть в высохшем океане, удушение кислородом. Крупнейшее из ныне живущих существ, без малого бог, распластано, мышцы ослабли. Только сердце, размером со здание суда, продолжает биться.

Если кит чего и жаждет, так это смерти. Но смерть отступает вместе с убывающей водой. Дыхание его подобно землетрясению. Воздух все давит, кит раскрывает пасть и ворочается, подминая под себя жизни. В голове бушует буря. Копья и тросы свисают с боков. Подкожный жир отслаивается от тела пластами.

Идут недели, месяцы, и стоны гниющего холма стихают. Разбежавшиеся жители возвращаются. Крошечные сухопутные тычут монстра булавками и иглами, кромсают тушу, восстанавливают разрушенные дома. Птицы клюют разлагающуюся плоть. Белки отрывают от него куски и делают запасы на зиму. Койоты обгладывают кости до блеска. Машины снуют под громадными, сводчатыми ребрами. На отделах позвоночника висят светофоры.

Вскоре из костей прорастают ветки и листья. Жители ползают по его нутру, и для них он – просто улица, камни, деревья.

Части тела возвращаются, но так медленно, что сложно осознать. Он лежит на уменьшающейся кровати, проводит инвентаризацию. Ребра – да. Живот – на месте. Руки – две. Ног – тоже. Пальцев – много. Пальцев ног – вроде тоже. Пересчетом он занимается постоянно, но результат всегда разный. Проверяет все составляющие, как старый пересобранный механизм. Удалить. Очистить. Заменить. Перечислить снова.

Теперь его настойчиво тянет туда, откуда выбросило. Люди всучивают ему звуки, бесконечную череду бесплатных пробников. Судя по произношению, это слова. Как как как ты ты ты? Похожее можно услышать ночью в поле, если прислушаться. Марк, марк, марк, заставляют они его. Меняются говорящие, но галдеж все тот же. Бесполезно. Тишине его не укрыть. Его зачитывают по бумажкам, высказывают вслух. Собирают воедино, толкают вперед, создают с нуля. Слова без языка. А он – язык без слов.

Марк Шлютер. Шлюпка, шторка, штукатурка. Он цикличен. Шаг, два, три. Круг, по кругу и снова. Повторение необходимо. Форма обретает очертания, и в ней достаточно для него места. Он прячется глубоко внутри от шума и суеты. Иногда к нему обращаются щелкающие стебли с поля кукурузы. Он и не знал, что все умеет говорить. Приходится замедлиться, чтобы расслышать. В другой раз – илистая отмель, сантиметр воды. Его тело – суденышко. Волоски на руках и ногах – весла, сопротивляющиеся течению. Тело – объединенная нуждой группа бесчисленных микроскопических существ.

Наконец из горла выползают мысли. Извергаясь, рождаются слова. Паучата-волки, разбегающиеся с брюшка матери-звука. Каждый изгиб мира подает голос. Стучащие по окну ветки. Следы на снегу. «Повезло» кружит рядом. «Красиво» – на выдохе, от счастья встречи. «Хорошо» – пурпурный цветок, всходящий на лужайке.

Последний сломленный миг, и он, возможно, почувствует: меня погубило что-то на дороге. Но за этим следует лечение и возврат к путанице из мыслей и слов.

Иногда Марка так захватывала ярость, что бесился он даже от необходимости лежать на кровати. Тогда врачи просили ее выйти. Помочь им, исчезнув. Она ночевала в Фэрвью, в модульном доме брата. Кормила его собаку, оплачивала его счета, ела с его тарелок, смотрела его телевизор, спала в его постели. Курила Карин только на веранде, в отсыревшем складном парусиновом кресле с надписью «Урожденный Шлютер», на промозглом мартовском ветру, чтобы к возвращению Марка гостиная не пропахла дымом. Установила себе лимит: сигарета в час. Старалась не выкуривать одним махом, а смаковала табак, закрывала глаза и прислушивалась ко всему вокруг. На рассвете и в сумерках, когда слух обострялся, она улавливала раскатистую трескотню журавлей, то и дело перебиваемую видеотренировками соседей и грохотом пятиостных фур, снующих туда-сюда по федеральной магистрали. До фильтра она доходила за семь минут, а еще через пятнадцать уже снова смотрела на часы.

Наверное, стоило обзвонить старых друзей, но она не стала. Каждый раз, выходя в город за покупками, пряталась от бывших одноклассников. Но избегать встречи не всегда получалось. Казалось, она проживает киноверсию прошлого: люди играли прежние роли, но стали намного приятнее, чем раньше. За их сочувствием пряталась жажда подробностей. Как там Марк? Сможет вернуться к нормальной жизни? Она заверяла, что он почти поправился.

Но был номер, который ее так и подмывало набрать. В дни, когда бороться с Марком становилось невозможно, она бежала из больницы, покупала два литра полюбившегося ей еще в университете пива «Галло», приезжала к Марку домой, напивалась за просмотром канала «Классика кино», а затем принималась набирать номер, просто чтобы ощутить трепет запретного предвкушения. На четвертой цифре вспоминала, что еще не умерла. Что угодно может случиться. Она бросила его, как сигареты, но забыла не сразу. Карш. Холеный, проворный, не знающий сожалений Роберт Карш, выпускник старшей школы Карни восемьдесят девятого года. Расчетливый парень, которого ей однажды пришлось вытурить из машины в глуши, и единственный, кроме Марка, кто всегда видел ее насквозь. Но стоило вспомнить его голос – манерой напоминавший то ли проповедника, то ли порнографа, – как наваждение рассеивалось, и пальцы застывали, не успев ввести последние три цифры.

Набирать Карша стало рефлексом, но стоило Карин ему поддаться, как ее захлестывало смесью эмоций десятилетней выдержки – гневом и страстным желанием, виной и горечью, ностальгией и усталостью. До конца она дело никогда и не доводила. По правде говоря, ей нужен был не Карш, а хоть какая-то гарантия, что Марк не утянет ее за собой в кошмарное царство поврежденного мозга.

Ритуал пьяного самоуничижения под «Галло» и все чаще выкуриваемые сигареты разжигали внутри огонь, возвращали краски жизни. Она включала диски Марка – пиратские копии альбомов его любимых трэш-групп, – и слушала нарастающие, исступленные аккорды. Затем валилась на его кровать и проваливалась в бесконечную мягкость матраса, чувствуя, будто совершает затяжной прыжок. Ласкала себя так, как ласкал ее Роберт, и оживала, пока собака Марка озадаченно наблюдала за происходящим из дверного проема. Легкие и простые прикосновения распаляли тело, и пока она не задумывалась о движениях рук, наслаждение только нарастало.

Маленький повод для гордости: целиком номер она набрала лишь раз. В конце марта, когда дни стали длиннее, она впервые вывела Марка прогулку. Они прошлись по территории больницы; Марк так сосредоточился на ходьбе, что Карин не удалось его ни разу отвлечь. Воздух полнился жужжанием первых весенних насекомых. Жухли зимние акониты, и пробивались сквозь снежные покровы крокусы и нарциссы. В небе пролетел белолобый гусь. Марк вскинул голову. Птицу он не увидел, но когда опустил взгляд, на лице вспыхнуло воспоминание. Он расплылся в улыбке – так широко не улыбался со смерти отца. Рот приоткрылся, губы готовились произнести слово «гусь». Она побуждала его выговорить слово, торопя прикосновениями и взглядом.

– Г-г-господи Исусе. Черт бы его побрал. Черт твою мать сука. Пошел ты на большую задницу, – выдал он с торжествующей улыбкой.

Карин ахнула и отстранилась; и Марк поник. Поборов подступающие к глазам слезы, она взяла его за руку с напускным спокойствием и повела обратно к зданию больницы.

– Это был гусь, Марк. Ты же помнишь их. Ты и сам как глупый гусеныш.

– Черт, дерьмо, моча, – говорил он нараспев, уставившись на свои шаркающие по дорожке ноги.

Все это говорил не он; за него говорил поврежденный мозг. Это просто набор звуков, все бессмысленное и подавленное, выуженное на поверхность травмой. Он не специально ее обругал. Так она твердила себе всю обратную дорогу в Фэрвью. Но в заверения верилось с трудом. Все надежды, что придавали силы в последние недели, растворились в потоке бранных издевок. В кромешной тьме она на ощупь дошла до «Хоумстара». Переступив порог, первым делом шагнула к телефону и набрала номер Роберта Карша. Оступилась и сошла со стабильной дорожки к независимости, по который следовала уже много лет.

Трубку взяла девочка. Лучше уж она, чем ее старший брат. Девочка выдала протяжное «А-а-алло-о-о». Ей же семь лет. Почему семилетняя девочка отвечает так поздно на звонки? Как такое родители позволяют?

Карин выудила из недр памяти имя.

– Эшли?

– Да-а-а! – ответил тоненький голосок доверчивым, мультяшным тоном.

Остин и Эшли – такие имена детей на всю жизнь травмировать могут. Карин повесила трубку и безотчетно набрала другой номер – тот, по которому намеревалась позвонить уже несколько недель.

Когда он поднял трубку, она сказала:

– Дэниел.

После затянувшейся паузы Дэниел Ригель ответил:

– Это ты.

Карин затопило неимоверным облегчением, и она сразу пожалела, что не позвонила раньше. Может, он помог бы ей сразу, прямо в ночь аварии. Он знал Марка. Настоящего, доброго Марка. С ним можно было поговорить как о прошлом, так и будущем.

– Где ты сейчас? – спросил Дэниел.

Карин, к своему ужасу, хихикнула и тут же постаралась взять себя в руки.

– Здесь. В смысле, в Фэрвью.

– Ради брата, – сказал Дэниел голосом биолога. Тем же, что рассказывал о живности, которую легко спугнуть.

Словно прочитал ее мысли. Но потом Карин вспомнила: городок-то маленький. Она поддалась заданным мягким голосом вопросам и почувствовала ни с чем несравнимое освобождение, давая ответы. Ее бросало из крайности в крайность: Марку с каждым часом все лучше – он совсем худ, абсолютно беспомощен. Мышление у него в порядке, он опознает предметы и даже говорит – мысленно он еще в перевернутой машине, ходит, как дрессированный медведь, и болтает, как попугай-извращенец. Дэниел спросил, как она сама. В норме, учитывая все обстоятельства. Устала, конечно, но все образуется. «Но без помощи долго не протяну», – сквозило в ее тоне.

Она подумывала, не попросить ли Дэниела о встрече, но побоялась. Поэтому продолжила беседу раскатистым, как прибой, голосом. Старалась доказать, что является самостоятельной и независимой женщиной. Звонить ему она не имела никакого права. Но Марк чуть не умер. Несчастье перекрыло прошлое и даровало временное перемирие.

Марк и Дэниел до тринадцати лет были не разлей вода: повсюду ходили вместе, гуляли на природе, переворачивали коробчатых черепах с узорчатыми панцирями, искали гнезда американских куропаток, жили в палатках у нор, в которых мечтали однажды поселиться. Но в старших классах все изменилось. В один прекрасный день между уроками они поссорились, и началась долгая, холодная война. Дэнни остался с животными, а Марк променял их на людей. «Я повзрослел», – объяснил Марк, будто решил, что любовь к природе – подростковая забава. C Дэниелом он больше никогда не водился. Годы спустя Карин стала встречаться с Дэниелом и заметила, что ни один, ни второй при ней никогда друг друга не упоминал.

С Дэниелом у нее все закончилось, не успев начаться. Она сбежала в Чикаго, затем в Лос-Анджелес, а потом вернулась домой, изрядно побитая жизнью. Неутомимый идеалист Дэниел принял ее обратно без лишних вопросов. Выгнал лишь тогда, когда услышал, как она смеется над ним по телефону на пару с Каршем. Она обратилась к Марку за поддержкой. Но когда тот, приняв ее сторону, начал поносить Дэниела, намекая на темные секреты в прошлом, Карин гневно взвилась на брата в ответ, и в итоге они не разговаривали несколько недель.

Сейчас же голос Дэниела утешал: она изменилась к лучшему. Он всегда это повторял, и выпавшее на ее долю тяжелое испытание докажет его правоту. Трудно было не поверить тону Дэниела. Все люди совершают глупости и почему-то придают каждой слишком уж большое значение. От глупостей стоит просто отмахиваться, как от насекомого, кружащего у лица. Непреднамеренные обиды прошлого больше ничего не значат. Важнее всего на данный момент – ее брат. Дэниел расспрашивал, как лечат Марка, задавал интересные вопросы, которые ей давно следовало задать врачам. Она слушала его, как забытую любимую песню, уместившую в три минуты целую жизнь.

– Я могу приехать в больницу, – сказал он.

– Марк пока мало кого узнает.

По какой-то причине ей не хотелось, чтобы Дэниел видел Марка в текущем состоянии. А вот чего ей хотелось от Дэниела, так это историй о Марке, о прошлом Марке. Том Марке, о котором она начала забывать, проведя у кровати больного целые недели.

Но тут же опомнилась и спросила, как у Дэниела дела. Отвлекающий маневр сработал, однако внимательно выслушать ответ не получилось.

– Как там заповедник?

Он ушел из заповедника. Прогибаться и идти на компромиссы – недопустимо. Теперь работал с заказником округа Буффало. Людей в команде на порядок меньше, но готовы они ко всему и на все. В заповеднике предлагали стабильность и борьбу за правое дело, но радикальных действий не одобряли. У заказника позиция более жесткая: если действовать вполсилы, птиц, живущих на земле миллионы лет, спасти не удастся.

За глумление Карин заслуживала презрения. Может, на первый взгляд Дэниел и кажется кротким, но внутри у него стальной стержень. Он стоит десятка таких, как она и Карш вместе взятых. Карин считала, что он не станет с ней даже говорить. Но авария все изменила. На короткое время все изменились к лучшему. Забыли о прошлом ради настоящего. Как будто она брела сквозь снежную бурю, изнемогая от холода, и вдруг наткнулась на навес с костром. Совершенно не хотелось, чтобы разговор заканчивался, пусть бы неспешно продолжался, шел ни о чем. Впервые после полуночного звонка из больницы Карин ощутила уверенность, осознала, что готова к любой экстренной ситуации. Лишь бы иногда можно было позвонить этому мужчине.

Дэниел спросил, как она жила до аварии. Спросил тихим голосом, будто неподвижно лежал в поле и высматривал кого-то в бинокль.

– Потихоньку. Познавала себя. Оказывается, у меня талант помогать недовольным людям. – Она перечислила обязанности на работе, с которой недавно уволилась. – Сказали, когда все устаканится, попробуют взять меня обратно.

– А как на личном фронте?

Карин снова хихикнула. С ней явно что-то не так. Пора взять себя в руки.

– Сейчас в моей жизни есть только Марк. Встреча-

юсь с ним по девять-десять часов в день. – Делиться даже таким минимумом информации было страшно. Но бояться – в стократ лучше, чем быть мертвой. – Дэниел? Будет здорово, если у тебя найдется минутка встретиться. Повидаться со мной. Не хочу тебя сильно напрягать. Просто... время нелегкое сейчас. Знаю, я не вправе тебя просить, и вообще, я – последний человек, с кем бы тебе хотелось встретиться... Но я не знаю, что мне делать.

Еще долго после того, как они закончили разговор, она слышала его слова: «Конечно. Разумеется. Тоже буду рад».

Она научится, заверяла себя Карин, засыпая. Научится подавлять импульсивность и не считать всех и вся угрозой. Хватит во всем видеть оскорбление и постоянно быть настороже. Авария все изменила, дала шанс исправить старые ошибки. Недели, проведенные подле лежащего пластом Марком, оставили внутри пустоту. И как легко теперь было воспарить над собой, взглянуть со стороны на отчаянные желания, которые ею управляли, и понять, что те – лишь призрачные фантазии и ничего более. Больше ничто не причинит ей боль. Она не позволит. Все преграды, которые до этого виделись непреодолимым рубежом, оказались не более чем китайской ловушкой для пальцев, выбраться из которой проще простого: надо всего-то оставить попытки высвободиться. Отступить, понаблюдать за новым Марком и слушать Дэниела, хоть и не всегда понятно, о чем он ведет речь. Другие люди в первую очередь думают о себе, а не о ней. Все боятся, не только она. Вот и все, что надо уяснить, и тогда в сердце будет место для любви к другому.

Эко кака. Кака бяка. Кака лала. Живые существа, все говорят и говорят. О том, что живут. То «смотри», то «послушай», то «понимаешь, что это значит?». Какое еще значение может быть у вещей помимо того, которым они обладают? Живые существа издают звуки, чтобы сказать то, что лучше выразит тишина. Мертвые существа – мертвы и могут спокойно заткнуться.

Люди ужасны. Заливают его словами. Хуже, чем цикады теплой ночью. Или куча лягушек. Слушай кваканье. Слушай птиц. Птицы могут быть громче. Мама как-то сказала. Чем меньше собака, тем больше лает. Взять хотя бы ветер – просто шум, возникает из ниоткуда без причины и уходит в никуда, и меньше ветра на земле ничего нет.

Кто-то говорит, что он пропустит птиц. Как так? Птицы всегда прилетают. Как он их пропустит, если они всегда здесь? Наверное, животные больше схожи с камнями. Говорят только о том, чем являются. Здесь он уже дольше, чем был там, откуда пришел.

Он знает, что там было за место, но теперь – то просто слова.

Они – люди – то и дело заставляют его что-то говорить. Дергают из цикла. Настоящее убийство. Вещий ад, бампер к бамперу, хуже, чем на магистрали, люди пролетают мимо так быстро – не рассмотреть. Но продолжают говорить без продыху, даже во время движения. Как будто говорить – не безумство. Но когда заканчивают над ним работу, дают прилечь. Старый спящий пес, новые трюки. Ему нравится. Нравится, когда возвращают тело, и ничего не нужно. Нравится неподвижно лежать в гвалте мира, пока все каналы разом пронзают кожу.

Нужно поработать, когда вернется время. Встать с ноги, туда и обратно. Пусть теперь живет в товарном вагоне. Старый поезд с сиротами, вроде него. Бывали дома и похуже. Трудно сказать, что за место вокруг. Поэтому он ничего не говорит. Но иногда что-то говорит за него. Вылезает то, что на уме. Приходят мысли, но он их не знает и не узнает. Никто всегда не знает, что значит. Ему на это плевать. Да и значит он всего ничего.

Приходит девушка, он хочет с ней переспать. А может, уже. Так даже лучше. Может, так и будет. Всегда, друг с другом. Занавес. Одна машина, двое, близость. Птицы-то пару на всю жизнь выбирают. Птицы, которых он пропустил. Чем люди лучше? Чем отличаются? Находят пару навсегда. Учат детей всходить на вершину земли, показывают дорогу назад, ту обратную дорогу, что он нашел.

Птицы – умные создания. Отец всегда повторял. Отец хорошо знал птиц, он их убивал.

Его тоже кто-то убивает за воспоминание, вот прямо сейчас, но уже ушло.

Пустая болтовня, и болтовня пустая. Повтори, потвори, отвори. Повтори, что три. Эко. Лала.

Конец, раз и все, сейчас. Но нет, еще здесь. Потому и заставляют его говорить. Надо доказать, что он ближе к живым, чем к камням.

Неясно, как он здесь и почему. С ним был ненастный мучай. Что-то мучает в голове, но многословные молчат. Обо всем говорят, о миллионе движущихся вещей, а об этой – никто и никогда. Когда они болтают, ничего не происходит и не появляется. Ничего, кроме того, что уже есть. А то, что произошло с ним, не смеют произнести даже живые.

Она продолжила читать вслух – ничего другого не оставалось. Марк слушал книгу с безмятежным выражением. Послушно ехал в ритме предложений, покачиваясь на рельсах. Но стоило Карин дойти до запомнившейся с детства сцены, как у нее по спине поползли мурашки. Той сцены, где двенадцатилетнего мальчика, пробравшегося в заброшенный дом, бьют по черепу, связывают, вставляют кляп и закрывают в погребе. Карин, не в силах читать дальше, закрыла книгу. С этих пор спокойно думать о черепно-мозговых травмах не получится. Даже детские книжки задевали за живое.

Как назло вернулись Мышкетеры.

– Мы же обещали, – заявил Томми Рупп, – что поможем вернуть его.

На пару с Кейном он приготовил вытянутые мячи из пенопласта, портативные игровые приставки и даже радиоуправляемые автомобили. Первые секунды Марк с равнодушным недоумением глядел на подарки, а затем расплылся в заученной улыбке. За полчаса друзья расшевелили его так, как не смог физиотерапевт за несколько дней.

Дуэйн сыпал советами.

– Ты как манжетой плеча работаешь, Марк? Следи за плечом. От него бросок должен идти.

Рупп не давал отвлекаться:

– Слушай, хватит в доктора играть, а? Отстань от Гаса, дай ему мяч бросить. Верно, Гас?

– Верно, Гас, – отозвался Марк, словно видел мгновенный повтор диалога.

Каждые пару дней приходила с визитами Бонни. Марк чуть ли не плясал от радости, завидя ее. Она всегда приносила «приколюшки»: резиновых зверьков, завернутых в фольгу, стирающиеся татуировки, предсказания в декоративных конвертах – «Уже скоро вас ждет невероятное приключение...». Бонни вызывала больше энтузиазма, чем книги. Она без передышки рассказывала забавные истории о жизни в крытом фургоне у федеральной трассы, нескончаемых дорожных приключениях. Однажды даже явилась в рабочем костюме. Марк вытаращился на нее, словно мальчишка, которому преподнесли желанный подарок на день рождения; или же растлитель, завидевший жертву. Бонни раздобыла проигрыватель и наушники, а Карин об этом даже не подумала. Принесла коробку дисков – девчачья музыка, слезливые песни о том, как слепы мальчишки. Марк бы под пытками не признался, что такое слушает. Но вставил диск, нацепил наушники, закрыл глаза и, расплывшись в улыбке, начал отбивать ритм по бедру.

Бонни тоже нравилось, когда Карин читала.

– Он внимательно слушает, – настаивала девушка.

– Думаешь? – с сомнение спрашивала Карин, но на деле слова вселяли в нее надежду.

– По глазам видно.

Оптимизм Бонни был подобен опиуму. У Карин развилась зависимость – сильнее, чем от сигарет.

– Можно я кое-что попробую? – Бонни тронула ее за плечо. Она часто касалась Карин, и отказать было невозможно. Бонни присела к Марку, одной ладонью поглаживая его, другой удерживая. – Готов, Маркер? Покажи, на что способен. Давай. Раз, два, пряжку?..

Он сверлил ее восхищенным взглядом, разинув рот.

– Ну, давай же. Сосредоточься! – затем Бонни снова пропела, – Раз, два, пряжку?..

– ...застегни, – вылетел пронзительный стон.

Карин ахнула: вот оно, явно доказательство того, что Марк не несет чепуху. Еще несколько недель назад он чинил сложное оборудование на скотобойне, а теперь мог закончить первую строчку детского стишка. Она сжала зубы и одними губами прошептала: «Да!»

Бонни продолжала, ее смех звучал как звонкий ручеек.

– Три, четыре, дверку за...

– ...твори!

– Пять, шесть, ветки под...

– ...насри.

Карин разразилась сдавленным смехом. Бонни ободрила поникшего Марка.

– Два предложения из трех. Уже хорошо! Отлично справляешься.

Дальше они попробовали с ним вспомнить песенку «Тик-так, тик-так, пи-пи, мышка влезла на часы». Марк сильно напрягся, сосредоточился и в итоге правильно закончил строчки. Бонни принялась за следующую пестушку: «Дождь льется и льется. Храп деда раздается», – но забыла слова и забормотала извинения.

Карин взяла инициативу. Она зачитала Марку стишок, который Бонни никогда не слышала. Но детей Шлютер эти четыре строки обдали холодком детства.

– Лежу, смотрю я на луну, – начала Карин, подражая голосу матери из детства, когда ее присказки еще не походили дьявольские заклинания. – А на меня луна...

Марка выпучил глаза: он явно вспомнил. Сжатые губы вселяли надежду.

– Глядит!

– Боже, благослови луну, – подхватила Карин нараспев. – Пусть Бог меня благосло...

Но Марк замер, вжавшись в спинку стула, и уставился перед собой, словно видел неизвестное науке существо, внезапно явившееся силуэтом на темнеющем горизонте.

Однажды днем Карин сидела с Марком и объясняла правила игры в шашки, когда на доску упала тень. За ней стояла знакомая фигура в темно-синем пальто. Дэниел потянул к ней руку, но не коснулся. Он мягко поздоровался с Марком, будто они не игнорировали друг друга последние десять лет. Как будто Марк не сидел истуканом на больничном стуле.

Брат резко поднял голову. Вскочил на стул – так быстро он не еще двигался с момента аварии – и, указав на Дэниела пальцем, завопил:

– Боже, о Боже! Помоги. Видишь, видишь, видишь?

Дэниел шагнул к Марку, чтобы успокоить, но тот соскочил за спинку стула и продолжал кричать:

– Мимо, мимо!

В палату вбежала медсестра, и Карин вывела Дэниела в коридор.

– Я позвоню тебе, – сказала она. Первая встреча лицом к лицу за последние три года. Она виновато сжала его руку и бросилась обратно к брату.

Приступ Марка продолжался. Карин утешала его, как могла, хоть и не понимала, что конкретно он увидел в длинной тени, упавшей из ниоткуда. Он лежал в постели и дрожал.

– Видишь?

Она солгала, что видит.

Карин решила навестить Дэниела после неудачного визита. Он вызывал те же чувства, что и раньше, казался таким же уравновешенным, знакомым млекопитающим. И ничуть не изменился со старшей школы: длинные волосы песочного цвета, козлиная бородка, узкое, вытянутое лицо, – нежный вьюрок. Теперь, когда в ее жизни произошли значительные перемены, его неизменность приносила утешение. Сидя за кухонным столом лицом к лицу, они завели неловкий разговор, то и дело уверяя друг друга, что все в порядке. Через пятнадцать минут Карин обратилась в бегство, дабы не успеть ничего испортить, но прежде договорилась о повторной встрече.

Разница в возрасте успела затереться. Дэниела она всегда воспринимала ребенком: одноклассником Марки, другом брата. А теперь из них троих он ощущался самым зрелым, в то время как Марк стал младенцем. Карин стала бегать к Дэниелу днем и ночью, чтобы тот помогал разобраться с нескончаемым, тягостным ворохом документов: бланками страхования, заявлением о временной нетрудоспособности, документами на перевод Марка в отделение реабилитации. Она доверяла Дэниелу так, как должна была доверять много лет назад. Он на все найдет ответ. Более того, он знал Марка и его предпочтения.

Дэниел открылся не сразу. Не стал повторять ошибки. От наивного мальчишки не осталось и следа – виной тому прошлые поступки Карин. Сложно было принять, что он вовсе уделяет ей время, и Карин испытывала благодарность вперемешку со стыдом. Правда, каков статус их отношений и какая от них выгода Дэниелу, оставалось непонятным. Для Карин все было однозначно: без Дэниела она неминуемо пойдет ко дну. С каждым днем, проведенным в сумасшедшем мире Марка, причин связаться с Дэниелом набиралось все больше. С ним она могла обсуждать что угодно: от небывалых ожиданий, вызванных последним улучшением Марка, до страха того, что брату, наоборот, хуже. Дэниел сдержанно слушал тирады и не давал бросаться из крайности в крайность.

У них не могло быть будущего. Не получилось бы выстроить что-то новое на предательстве. Но они могли создать еще одно прошлое – лучше того, поломанного. Тяготы Марка их сплотили. Они работали бок о бок, забывая старые мелкие обиды, отмечали каждые подвижки Марка и обсуждали, сколько всего ему еще предстоит освоить.

Дэниел приносил книги из библиотек в округе, один раз принес экземпляр аж из Линкольна; он тщательно отбирал те, в которых рассказывалось о повреждениях головного мозга, надеясь подпитать огонек ее надежды. Распечатывал статьи о новейших нейробиологических исследованиях и помогал разбираться в запутанной научной терминологии. Звонил, чтобы спросить, как дела, подсказывал, какие вопросы задать врачам. Карин позволила себе на него положиться – и снова почувствовала себя живой. В какой-то момент ее настолько переполнила благодарность, что она не сдержалась и на секунду заключила Дэниела в объятия.

Вся ситуация заставила ее по-новому взглянуть на Дэниела. Раньше она считала его отталкивающим: этакий праведный нео-хиппи, ратующий за органику, не такой как все. А сейчас понимала, что суждение это несправедливое. Он просто хотел, чтобы люди вспомнили о своей бескорыстной природе, о том, что наши жизни тесно связаны с миром и не могут существовать в вакууме и что нам стоит поучиться великодушию у природы. И даже несмотря на то, как она с ним поступила, он снова был рядом. Потому что она попросила. И что давали ему эти новые отношения? Шанс все наконец-то исправить. Минимизировать, переделать, проработать, восстановить, искупить.

Они много гуляли. Карин таскала его на аукцион Фондела – известную во всем округе забаву, проходившую каждую среду. Каждую секунду, проведенную за пределами палаты, она ощущала себя последней грешницей. Дэниел никогда не делал ставок, но с одобрением относился к перепродаже вещей. «Лишь бы не на свалку». А Карин увлеклась процессом: в детстве она верила, что в старых вещах живут призраки прежних владельцев, и былой энтузиазм вспыхнул с новой силой. Она ходила вдоль длинных складных столов, ощупывая каждую подпорченную сковороду и потертый коврик, и придумывала истории о том, какая судьба привела их на аукцион. Вместе они купили лампу с ножкой в виде статуи Будды. Оставалось только гадать, как такая штука вообще попала в округ Буффало и почему ее решили продать.

Во время седьмой совместной вылазки, когда они покупали овощи на ужин в магазине «Сан Март», он впервые за много лет назвал ее Кей Си. Она обожала это прозвище. Когда ее так называли, ей казалось, что она становилась другим человеком, ключевым сотрудником в успешной организации. «Ты изменишь мир», – как-то сказал Дэниел. Тогда они еще не знали, что мир не терпит изменений. «Ты оставишь после себя след, Кей Си, я уверен». И вот, копаясь в замороженных грибах, Дэниел снова вспомнил кличку, будто ничего не изменилось, будто не миновала целая жизнь.

– Если кто и способен его вернуть, так это ты, Кей Си.

Мир она, может, и не изменит, но брату – поможет.

Она выдумывала, куда им сходить, какие поручения выполнить. Когда выдался теплый выходной, предложила прогуляться вдоль реки. Ноги сами принесли их на старый мост Килгор. С мостом у них было связано много важных воспоминаний, но оба не подали виду. Кромку воды все еще покрывала корка льда. Последние журавли отправлялись в дальний путь на север, к местам летнего обитания. Их крики долетали до Карин с неба.

Дэниел набрал мелких камешков и бросал их в реку.

– Наша Платт. Люблю ее. Шириной с милю, глубиной с дюйм.

Ухмыльнувшись, Карин кивнула:

– Ни попьешь, ни вспашешь. С берега кажется огромной.

Заученные вместе с таблицей умножения фразы из начальных классов. Въевшиеся в память знания из детства.

– Ни с чем не сравнится, да? – Дэниел скривил рот в полуулыбке. Если бы она не знала его, то решила бы, что он смеется над ней.

Она легонько его толкнула.

– Я раньше думала, что Карни – охрененное место. Можешь представить? – Он поморщился. Не любил, когда она выражалась. – Думала, мы – пуп земли. Тут ведь проходят и Мормонская тропа, и Орегонская тропа, и трансконтинентальная железная дорога, федеральная восьмидесятая магистраль.

Он кивнул:

– Плюс центральный пролетный путь, по которому триллион птиц летает.

– Вот именно. Все через наш город идет. Потому я и верила, что мы скоро станем как Сент-Луис.

Дэниел улыбнулся, склонил голову и засунул руки в карманы темно-синего пальто.

– Главный перекресток страны.

Быть вот так, вместе, просто рядом, оказалось намного легче, чем она представляла. И в то же время ненавидела накатывающее юношеское желание большего; с учетом происходящего с Марком это желание было едва ли не непристойным. Она воспользовалась несчастным случаем и покалеченным братом, чтобы исправить прошлое. Но остановиться была не в силах. Впереди брезжило что-то светлое и хорошее, случайно проросшее из напасти. Вместе с Дэниелом она приближались к новой, неизведанной территории – тихой и стабильной, где, возможно, нет вины. Она и не думала, что такое место существует. И если доберется до туда, то точно поможет Марку.

Они прошли половину моста. Под ногами покачивались скрепленные балки. Внизу шумел северный рукав Платт. Дэниел указывал на логова и норы, разрастающуюся растительность и изменения в русле реки, которые она сама бы никогда не заметила.

– Сегодня тут аншлаг. Вон голубокрылый чирок. А вон шилохвостка. Поганковые что-то рано в этом году прилетели. Смотри! Это феб, что ли? А ну вернись! Дай тебя разглядеть!

Старый мост покачнулся, и она схватила Дэниела за запястье. Жест застал его врасплох: он остановился и уставился на место прикосновения. Она опустила взгляд и поняла, что болтает его за руку, как школьница. День святого Валентина и День поминовения в одном флаконе. Тыльной стороной пальцев он провел по ее медной пряди. Эксперимент натуралиста.

– Помнишь, как я опрашивал тебя по биологическим видам?

Она замерла под его касанием.

– Как я это ненавидела. Чувствовала себя такой глупой.

Он поднял руку и указал на тополь, покрытый распускающимися почками. По ветке прыгало маленькое существо в желтую крапинку; видимо, как и Карин, нервничало. Но названия вида Карин не знала. Оно и к лучшему: назвать – значит уничтожить. Безымянная птица открыла клюв, и оттуда полилась причудливая музыка. Пернатая заливалась, надеясь на ответ. И получила: ей отвечали тополя, Платт, мартовский ветерок и кролики в подлеске, тревожный всплеск ниже по реке, секреты и слухи, новости и переговоры, – вся связанное и переплетающееся говорило и вторило друг другу. Щелчки и крики нескончаемым потоком доносились отовсюду, никого не осуждая и ничего не обещая, – только, приумножаясь, полнили воздух, как река полнит русло. Карин растворилась в окружающей жизни и впервые после аварии освободилась от себя; освобождение принесло настоящее блаженство. Птица все пела, и стихающая мелодия проникала во все разговоры вокруг. Животный мир, неподвластный времени; те же звуки, что Марк издавал, выходя из комы. Вот где теперь жил ее брат. Вот какую песнь ей придется выучить, если она снова хочет стать к нему ближе.

Над головой раздался гул – замыкающие группы, направляющейся в Арктику, протрубили об отбытии. Дэниел задрал голову и стал выискивать косяки. Карин видела только перистые облака.

– Эти птицы обречены, – произнес Дэниел.

Она схватила его за руку.

– Это американский журавль был?

– Что? Нет, нет. Это канадский кричал. Американца ни с кем не спутаешь.

– Не думала... Но разве американский журавль?..

– Американских журавлей больше нет. Осталось всего пара сотен. Считай, призраки. Ты хоть раз видела одного? Они словно... галлюцинации. Только заметишь – уже и след простыл. Нет, американским пришел конец. А канадские – на очереди.

– В смысле? Ты серьезно? Их же тысячи...

– Плюс-минус полмиллиона.

– Не суть. Я в цифрах не сильна, ты же знаешь. В этом году канадских еще больше прилетело. За все годы столько не видела.

– Это как раз и показатель. Река истощается. Пятнадцать дамб, оросительные системы для трех штатов. Каждая капля используется по восемь раз, прежде чем доходит до нас. Поток сократился в четыре раза с тех пор, как реку начали использовать. Течение замедляется, зарастает деревьями и растительностью. А деревья отпугивают журавлей. Птицам нужны плоскости – там, где можно переночевать и не бояться, что кто-то незаметно подкрадется. – Дэниел медленно развернулся, обшаривая взглядом окрестности. – Здесь у них единственная безопасная остановка. Больше в центре континента им передохнуть негде. Популяция у них и так ограничена, очень маленький ежегодный прирост особей. И любое изменение окружающей среды станет приговором. Вспомни, раньше американских журавлей было столько же, сколько канадских. Так что через пару лет мы навсегда простимся с существами, ведущими существование с эпохи эоцена.

Дэниел был все тем же тощим мальчишкой, которого Марк взял под крыло; все также любил бродить часами по округе и видел то, что не способны видеть другие. Марк тоже мог бы стать таким. Малыш Марк. «Меня любят животные».

– Но если они как вид под угрозой, то почему их так много?

– Раньше они садились вдоль всего изгиба Биг-Бенд. Занимали километров двести или больше. А теперь всего шестьдесят, и число уменьшается. Все то же количество птиц, но в два раза меньше места. В результате – болезни, стресс, тревога. Хуже, чем на Манхэттене.

Карин подавила смешок: это у птиц-то тревога? Но в голосе Дэниела сквозила настоящая скорбь, и не только по птицам. Он ждал, что люди опомнятся и последуют своему предназначению, используют силу разума, чтобы, подобно богам, помочь природе познать и сохранить себя. В реальности же это самое единственное сознательное существо уничтожало природный мир.

– Мы приближаем величайшее зрелище современности, зажимая журавлей в клещи. Вот почему с каждым годом туристов у нас все больше. Бизнес идет в гору, и каждую весну требуется все больше воды. В следующем году шоу будет еще зрелищнее.

Дэниел говорил с ноткой сочувствия. Словно действия человеческой расы были для него загадкой, и с каждым днем он понимал ее все меньше и меньше – так же, как с каждым днем уменьшалась среда обитания журавлей.

Он вздрогнул. Карин положила руку ему на грудь, и он, отдавшись порыву, заключил ее в скорбный поцелуй. Рукой огладил ее жгучие волосы и скользнул к открытому вороту замшевой куртки. Она прижалась к его телу, хоть и понимала, что это ужасно неправильно. Учитывая обстоятельства, подобного радостного волнения стоило стыдиться. Но от этой мысли Карин только сильнее возбудилась. Объятие облегчило бремя прошедших недель. Ее тело поддалось холодному весеннему восторгу. Что бы ни случилось, она не одна.

Когда они ехали обратно в город по дороге, виляющей, словно вырисованной отвесом, через холмистые поля, подернутые первой зеленью, она спросила:

– Он уже никогда не станет прежним, да?

Дэниел смотрел на дорогу. Ей всегда это в нем нравилось. Он говорил только тогда, когда ему было что сказать. Он склонил голову и наконец произнес:

– Никто не остается прежним. Все, что мы можем, – ждать и наблюдать. Чтобы понять, каков теперь его путь. И пойти ему навстречу.

Она проскользнула рукой под его пальто и принялась машинально поглаживать его по боку, представляя, как они слетают с дороги и переворачиваются, пока Дэниел нежно не обхватил ее запястье пальцами и не бросил в ее сторону озадаченный взгляд.

Они сидели в его квартире при свечах, как будто вернулись в юность и впервые встречали Рождество вместе. Она устроилась поудобнее у обогревателя. От Дэниела пахло шерстяным одеялом, только что выуженным из шкафа. Он обнял ее со спины и расстегнул пуговицы рубашки. Ситуация грозилась повториться, и Карин вся сжалась.

Рука Дэниела прошла по пояснице, и мышцы напряглись. Он очертил пальцами ее живот, взглянув ей в глаза с тем же голодным удивлением, что и в первый раз, восемь лет назад.

– Видишь? – повторила она слова из прошлого. – Шрам от аппендицита. В одиннадцать удалили. Некрасивый, правда?

Он снова рассмеялся.

– Вроде столько лет прошло, а ты что тогда не права, что сейчас. – Он уткнулся носом ей в подмышку. – Женщины ничему не учатся.

Она толкнула его на пол и забралась сверху, вытянув шею, как одна из серых пернатых жриц. Очередная исчезающая особь, нуждающаяся в сохранении. Отклонилась назад, выставляя себя напоказ.

В наступившей неподвижности она решила сдаться, хоть Дэниел об этом и не просил.

– Дэниел, как она называется? Та птица на дереве?

Он лежал на спине, словно пугало-веган. В движении дряблых мышц угадывались задушенные, так и невысказанные вопросы. В темноте он мысленно вернулся в прошлое, в момент, произошедший ранее днем, за которым они наблюдали.

– Это... Да как ее только не называют! Знаешь что, Кей Си? Мы с тобой можем называть ее как захотим.

Во время ежедневного марафона, заключавшегося в наворачивании кругов по отделению больницы, Марк впервые выразил абстрактную мысль. Ходил он все еще как на привязи. Остановившись у одной из палат, прислушался. Из комнаты доносились всхлипы, и голос постарше сказал: «Все в порядке. Даже в голову не бери».

Марк, улыбаясь, слушал. Затем поднял ладонь и заявил: «Печаль». Проблеск интеллекта поразил Карин, и она разрыдалась прямо в коридоре.

Когда он произнес первое законченное предложение, она тоже была рядом. Эрготерапевт помогал Марку с пуговицами, как тот вдруг начал вещать, как оракул: «Через мой череп проходят волны магнетизма», – затем прикрыл лицо сжатыми в кулаки ладонями. К нему пришло понимание происходящего, и теперь он мог облечь ощущения в слова. После этого его словно прорвало, и фразы полились рекой.

К следующему вечеру он уже разговаривал – медленно, нечетко, но вполне понятно. «Почему комната странная? Я такое не ем. Тут как в больнице». Спрашивал по восемь раз за час, что с ним случилось. И каждый раз его потрясал рассказ об аварии.

Ближе к ночи, когда она собралась уходить, Марк вскочил с кровати и припал к окну, пытаясь выдавить закрытое небьющееся стекло.

– Я сплю? Я умер? Разбудите меня, это не мой сон.

Она подошла ближе и обняла его. Отвела от стекла, по которому он начал тарабанить.

– Марки, это не сон. У тебя был насыщенный день. Кролик рядом. Я вернусь завтра утром.

Он послушно последовал обратно к своей тюрьме – пластиковому креслу у кровати. И усевшись, тут же одарил Карин удивленным взглядом и дернул ее за полу пальто.

– А ты что здесь делаешь? Кто тебя прислал?

Карин словно обдало раскаленным железом.

– Прекрати, Марк, – слишком резко ответила она, тут же спохватилась и мягко поддразнила: – Думаешь, сестра не стала бы за тобой присматривать?

– Сестра? Ты считаешь, что ты – моя сестра? – Он сверлил ее взглядом. – Ты сумасшедшая, если правда так считаешь.

В Карин проснулся небывалый цинизм. Она убеждала его и приводила доказательства, будто читала вслух очередную сказку. Объективные, логичные доводы его только расстраивали.

– Разбудите меня, – простонал он. – Это не моя жизнь. Я заперт в чужой голове.

Карин всю ночь проигрывала в голове диалог, не давая Дэниелу поспать.

– Видел бы ты, с каким лицом он все это говорил. «Считаешь, что ты – моя сестра?» Так уверенно заявил. Без капли сомнения. Не представляешь, что я почувствовала!

Дэниел слушал ее сетования до утра. Она и забыла, какой он терпеливый.

– Марку намного лучше. Но ему нужно время, чтобы все переварить. Скоро освоится и все вспомнит.

К рассвету она была готова поверить его словам.

Следующие несколько дней Марк продолжал ставить ее личность под сомнение. Все остальное он вспомнил: кем был, где работал, что случилось. Но настаивал, что Карин – всего лишь очень похожая на его сестру актриса. Проведя массу тестов, доктор Хейз дал заключение.

– У вашего брата появились симптомы заболевания под названием синдром Капгра. Это одно из целого ряда расстройств, связанных с бредом ложного узнавания. Характерно для ряда психических расстройств.

– Мой брат не псих.

Доктор Хейз поморщился.

– Нет, но ситуация у него непростая. В научной литературе есть упоминания о том, что синдром Капгра может развиться в результате закрытой черепно-мозговой травмы, хоть и очень редко. Повреждения должны затронуть определенные отделы мозга, причем несколько разом... Задокументирована всего пара случаев. Ваш брат, насколько мне известно, – первый пациент, приобретший синдром Капгра в результате аварии.

– То есть один и тот же симптом могут вызвать две совершенно разные причины? Как это возможно?

– На данный момент ответа у меня нет. Возможно, дело не только в синдроме.

Есть множество способов отрицать кровное родство.

– Почему он меня не узнает?

– Насколько я могу судить, его представление о вас не вяжется с реальностью. Он знает, что у него есть сестра. Многое о ней помнит. Знает, что вы похожи на нее, ведете себя, как она, и одеваетесь так же. Он просто не считает, что вы – его сестра.

– Он узнал друзей. Узнает вас. Как он может вспоминать незнакомцев, но не...

– В большинстве случаев пациенты с синдромом Капгра перестают узнавать именно близких людей. Мать или отца. Супруга или супругу. Та часть мозга, что отвечает за распознавание лиц, у него не повреждена. С памятью у него тоже все в порядке. Проблема в отделе, отвечающем за обработку эмоциональных реакций.

– То есть я не кажусь ему сестрой? И кого он во мне видит?

– Видит он то же, что и всегда, – вас. Только... ощущения не те, вот он и не верит. У него повреждены волокна, которые отвечали за чувства к близким.

– То есть я у него не вызываю эмоционального отклика? И поэтому он решил?..

Доктор Хейз удрученно кивнул.

– Но его мозг, его... мышление в порядке, так? Других последствий не будет? Если проблема только в синдроме, то я уверена, что...

Доктор поднял ладонь:

– Последствия травм головы – одна сплошная неопределенность.

– Какой курс лечения вы предлагаете?

– Пока понаблюдаем, посмотрим, как будут развиваться события. Вдруг возникнут другие проблемы. Вторичные нарушения. Памяти, когнитивных процессов, восприятия. Иногда симптомы Капгра отступают со временем. Лучшая стратегия – это ждать и проводить тесты.

Две недели спустя он повторил последнюю фразу.

Карин не верила, что у Марка какой-то там синдром. Его мозг просто пытался упорядочить хаос, наведенный травмой. С каждым днем он все больше становился собой. Немного терпения – и все рассеется. Марк воскрес из мертвых, а от плевой напасти-синдрома и подавно оправится. Карин – это Карин; Марк моментально это поймет, когда в голове все прояснится. Она не стала сокрушаться, последовала совету реабилитологов и не торопила события. Занималась с Марком, стараясь его не перенапрягать. Ходила с ним в кафетерий на первом этаже. Отвечала на странные вопросы. Приносила любимые журналы о модификации грузовиков. Подтверждала и дополняла приходящие воспоминания, рассказывая о семье в общих чертах. И в то же время притворялась, что мало что о нем знает. Иначе он сразу же бесился.

Однажды Марк спросил:

– Можешь хотя бы узнать, как там моя собака?

Она пообещала проведать животное.

– И умоляю, приведи уже мою сестру, а? Ей, наверное, даже никто не сообщил о случившемся.

К тому времени Карин усвоила, что в ответ надо промолчать.

Перед Марком она держалась. А ночью, в объятьях Дэниела, поддавалась самым глубоким страхам.

– Я уволилась с работы. Вернулась в город, из которого всегда хотела сбежать, живу в доме брата, спускаю сбережения. Неделями сижу, читаю книжки для детей, потому что больше никак не могу помочь. А он заявляет, что я – это не я. Наверное, он меня так наказывает.

Дэниел кивнул и заключил ее ладони в свои. Если ему нечего было сказать, он молчал. Карин это нравилось.

– Все ведь было так хорошо. Он встал на ноги. А ведь в начале даже глаз не мог открыть. И вот опять такой ужас. За что? Почему я не могу просто смириться, переждать сложный период?

Он поглаживал бугорки ее позвоночника, вытягивая из тела напряжение.

– Не выматывай себя, – сказал он. – Ты ему нужна, без тебя он не справится.

– Если бы. Глядит на меня так, словно я чужая. Мне каждый раз больно. Если бы только... Вот бы он сказал, что ему нужно.

– Прятаться – естественно, – сказал Дэниел. – Птицы на все готовы, лишь бы не показать слабости.

Телом Марк управлял, как начинающий водитель. То носился по отделению со скоростью света, то спотыкался на каждой трещинке в линолеуме. То решал все задачки, придуманные терапевтами, то забывал, как правильно жевать, и постоянно прикусывал язык.

Об аварии он не помнил ровным счетом ничего. Но события прошлого дня запоминал все лучше. И за это Карин благодарила все существующие высшие силы подряд. Марк по-прежнему дважды в день спрашивал, как попал в больницу, но только для того, чтобы подловить ее на несоответствиях.

– В прошлый раз ты совсем другое сказала!

То и дело интересовался пикапом: так ли разбита машина, как и он сам? Карин отвечала общими фразами.

Видимый прогресс приводил Карин в восторг. Даже друзья поражались эволюционным скачкам Марка между визитами. Он стал разговорчивее, чем до аварии. Приступы гнева сменялись мягкостью, которую он утратил еще в восемь лет. Карин сообщила ему, что доктора согласились его выписать. Марк просиял. Он решил, что едет домой.

– Передашь сестре, что меня выпускают? Скажи ей, что Марк Шлютер наконец-то свободен. Пусть ее и задержали какие-то дела, но она должна знать, где меня искать.

Она прикусила губу и не смогла даже кивнуть. В одной из книг по нейробиологии, принесенной Дэниелом, она вычитала, что потакать бреду нельзя.

– Она точно разволнуется. Слушай, пообещай. Где бы она сейчас ни была, она должна знать, что со мной. Она ж вроде как всегда обо мне заботилась. Фишка у нее такая. В этом она настоящий мастер. Жизнь мне однажды спасла. Не дала отцу свернуть мне шею. Когда-нибудь, может, и расскажу тебе. Все-таки личное. Одно могу сказать точно: без сестры меня бы здесь не было.

Как мучительно было молча все это выслушивать. И все же Карин испытывала извращенное удовольствие, понимая, что именно так он, по-видимому, описывает ее другим людям. Она выдержит, даже если на то, чтобы образумиться, ему понадобится вечность. А разум Марка креп с каждым днем.

– А что, если ее специально не пускают ко мне? Почему не дают с ней поговорить? Я в каком-то научном эксперименте участвую? Они ждут, что я тебя за сестру приму? – Ее расстроенное выражение он истолковал как возмущение. – Да ладно тебе. Ты тоже вроде как мне помогаешь. Каждый день приходишь. Гуляешь со мной, читаешь, все такое. Не знаю, конечно, чего ты набиваешься, но я благодарен.

– Добиваешься, – поправила Карин. Он бросил на нее смятенный взгляд. – Ты сказал «набиваешься», а правильно – «добиваешься».

Он нахмурился.

– Это разговорная форма. А ты на нее очень похожа. Не такая красивая, но прям на одно лицо.

Внезапно закружилась голова. Справившись с волнением, она залезла в сумку на плече и вытащила записку.

– Посмотри, Марк! О тебе не только я забочусь.

Незапланированный сеанс терапии. Карин знала, что еще не готова обсуждать аварию. Но решила, что разговор расшевелит Марка, вернет его настоящего. Возможно, придаст ее аргументам больше достоверности.

Он взял в руки бумажку и принялся ее рассматривать. Щурился, подносил то ближе к глазам, то дальше, а потом отдал обратно.

– Прочитай, что написано.

– Марк! И сам можешь. Утром же прочитал две страницы с врачом.

– Обалдеть. Тебе кто-нибудь говорил, что ты болтаешь точь-в-точь как моя мать?

Карин всю жизнь потратила, чтобы не быть, как эта женщина.

– На. Попробуй еще раз.

– А смысл? Проблема не во мне. Посмотри, какой почерк кривой. Хотя нет, даже почерком не назвать. Чернильная паутина. Или рисунок коры дерева. Скажи, что там написано.

Записка и правда с трудом читалась. Линии извивались, как неразборчивый почерк их шведской бабушки. Карин описала бы автора как восьмидесятилетнюю иммигрантку, чурающуюся электроники. Она прочитала слова вслух, хотя давным-давно выучила их наизусть. «Я никто, но сегодня вечером на дороге Норт-лайн Нас свел БОГ, чтобы подарить тебе еще один шанс и дать тоже кого-нибудь спасти».

Марк погладил шрам на лбу. Взял у нее из рук записку.

– И что это значит? Кого мне Бог послал? Раз он так обо мне заботится, зачем перевернул мой пикап? Вжух! Решил с моей судьбой поиграться?

Карин взяла его за руку.

– Ты вспомнил?

Он отмахнулся от нее.

– Ты мне рассказываешь. Раз по двадцать на дню. Как

тут забудешь. – Он разгладил записку. – Не-не, слишком мудрено. И все это для того, чтобы привлечь мое внимание? Даже Бог так заморачиваться не будет.

Год назад, увядая, их мать сказала: «Уж кто-то, а Господь мог бы и поэффективней работать».

– Тот, кто написал эти слова, видел твою аварию, Марк. А потом пришел навестить тебя в реанимации. И оставил записку. Этот человек хотел, чтобы ты знал.

С его губ слетел звук, похожий на визг собаки, раздавленной фургоном хозяина.

– Знал что? Что мне теперь делать? Пойти найти, кого из мертвых воскресить? И каким, спрашивается, образом? Я даже не знаю, где искать мертвых.

По спине Карин пробежал холодок. Ужасные игры, на которые намекала полиция.

– Ты о чем, Марк? Что ты имеешь в виду?

Он замахал руками над головой, словно отгонял от себя рой зла.

– Откуда мне знать, что я имею в виду?

– Что... Разве мертвецы не?..

– Я даже не знаю, кто умер. Не знаю, где сестра. И где сам нахожусь. Эта ваша больница вполне может быть киностудией, где запирают и дурачат людей, заставляя их поверить, что все вокруг – реально.

Она пробормотала извинения, мол, записка – это просто бессмыслица. Она потянулась, чтобы забрать ее и убрать обратно в сумку. Но Марк вытянул руку с запиской в сторону.

– Я должен узнать, кто ее написал. Автор записки знает, что произошло на самом деле.

Он порылся в задних карманах любимых мешковатых черных джинсов низкой посадки, которые Карин привезла из дома.

– Черт! У меня даже бумажника нет, чтобы записку убрать. И карточки соцстрахования тоже. Даже гребаного удостоверения личности нема! Хотя чему удивляться – я же непонятно где.

– Принесу тебе завтра бумажник.

Он яростно сверкнул глазами и вспыхнул:

– И как ты ко мне в дом собираешься пробраться?

Не получив ответа, он разом поник.

– Ну, раз у них получилось прооперировать мне мозг без моего ведома, то и чертовы ключи от дома достать им труда не составит.

Они все спрашивают Марка Шлютера, кем он, по его мнению, является. Ответ вроде очевидный, но их вопросы всегда с подковырками. Всегда есть какой-то скрытый смысл. Все стараются сбить его с толку – бог знает почему и зачем. Все, что остается, – отвечать и сохранять хладнокровие.

Его спрашивают, где он живет. Он показывает пальцем на снующих вокруг людей в белом. Спросите этих товарищей, они лучше знают. Вопрос меняется: может ли он назвать свой домашний адрес? Марк Шлютер, Шерман 6737, Карни, Небраска. К службе готов. Они продолжают: ты уверен? Им в процентах, что ли, измерить? Его спрашивают, где его дом: в Карни или Фэрвью? Снова стараются запутать. Сейчас он живет в Фэрвью, ясное дело. Но в вопросе не уточнялось, что речь идет про текущее место проживания.

Его спрашивают, чем он занимается. Каверзный вопрос. Тусуется с друзьями. Ходит на выступления разных групп в клубы типа «Пули». Ищет обвесы для пикапа на eBay. Снимает видео. Смотрит телик. Выгуливает собаку. В одной онлайн-игре у него есть персонаж-вор, и когда делать совсем нечего, он прокачивает характеристики. Но умалчивает об очевидной параллели: к нему самому относятся, как к персонажу игры.

Это все? Больше он ничего не делает? Ну, не будет же он прямо всем делиться. Не их собачье дело, чем он занят за закрытыми дверями. Но нет, они тогда перефразируют: чем он зарабатывает на жизнь? Где работает? Так а чего сразу нормально не спросили?

Он рассказывает о техобслуживании и работе слесаря второго разряда. Какие аппараты легко чинить, а с какими всегда полно мороки. Всего третий год в компании, а уже зарабатывает шестнадцать зеленых в час. Про животных они не спрашивают, что хорошо. Он терпеть не может, когда люди начинают допытываться. Все едят животных. Кто-то должен их убивать. Причем к убою он вообще не имеет отношения: его работа, – следить за исправностью машин. Настойчивый интерес к заводу начинает напрягать. Он пропустил пару смен, так что, наверное, будут последствия. Возможно, кто-то захочет занять его место. Работа непыльная, да и зарплата приличная, особенно в текущей экономике. Убивают-то и за куда низшие должности.

Его спрашивают, кто был вице-президентом при первом Буше. Полный бред. Что еще попросят? Назвать хлыстов-сенаторов? Сосчитать от ста до нуля по тройкам? Какой полезный навык, ничего не скажешь! Суют кучи тестов, так что приходится бесконечно обводить что-то кружочками, вычеркивать и тому подобное. Даже задания делают неудобными: печатают все мелким шрифтом или дают десять секунд на такой объем, который и за полчаса не успеешь сделать. Он талдычит им, что в жизни его все устраивает, и незачем ему проходить экзамены для чего-то еще; если хотят исключить его из экспериментальной программы, то пусть не стесняются. Они смеются и дают больше заданий.

Все вопросы и допросы сбивают с толку. Врачи говорят, что они – не враги. Судя по результатам заданий, он многого не умеет, но это неправда. Лучше бы проверили женщину, которая выдает себя за сестру.

Друзья не забывают, навещают, но с ними тоже что-то не то. Дуэйн-о ведет себя вроде как нормально. Его невозможно сымитировать. Надо только завести с ним разговор на любую тему. Например, терроризм:

Гас, знаешь о джихаде? Госдепартамент одно не уяснил про исламистов. С ними не справиться силой извне.

Исламисты? Их разве не мусульманами зовут? Или это неправильно?

Что ж, «неправильно»... Неправильно – очень относительное слово. Не сказать, что ты неправ...

И далее льется бессмысленный словесный понос, который может выдать только Чувак Кейн. Рупп на первый взгляд тоже выглядит обычно, говорит как всегда, но все у него как-то невпопад. Только вот Томми Рупп ничего не делает невпопад. Он устроил Марка на завод, научил его стрелять и экспериментировать, так сказать, с восприятием реальности посредством веществ; уж кто-кто, а такой исключительный человек, как Рупп, точно объяснит, что происходит.

Он спрашивает Руппа, что он знает о даме, которая выдает себя за Карин. В ответ друг таращится так, будто видит перед собой оборотня. Ему точно что-то в еду подсыпают. Он все время на нервах, словно на похороны пришел. Настоящему Руппи на все плевать. Он знает, как надо веселиться. Настоящий Руппи целый день таскает в холодильнике коровьи тушки, и все ему нипочем. Этого парня ничем не прошибешь. Он и так уже пришибленный.

Все эти изменения сильно напрягают Марка, но ему остается только смириться. От него что-то скрывают, причем плохое. Пикап разбит. Сестра пропала. И все как будто ни при чем. Никто даже не заикается об аварии, о том, что происходило до и сразу после. А он смирно сидит, прикидывается дурачком и думает, как бы узнать больше подробностей.

Дуэйн-о и Рупп убеждают его сыграть в пятикарточный покер. Это ж как терапия, уверяют они. Ладно, ладно, ему все равно больше делать нечего. Но потом подмешивают ему ложные карты, на которых масть такая нечеткая, что неясно, это пики или трефы. А еще в колоде слишком много шестерок, семерок и восьмерок. Они играют на наклейки для упаковок с логотипом завода; стопка Марка исчезает так же быстро, как бизоны во время истребления. Друзья то и дело спорят, что он уже брал карты, но это не так. Тупая игра для слабаков. Так он и заявляет. А ему в ответ: Шлютер, это ж твоя самая любимая игра. Он даже не утруждает себя возражениями.

Еще они часами слушают миксы, которые Дуэйн скачивает и записывает на компакт-диски. Музыка сильно изменилась, пока Марк отсутствовал. Песни вставляют. Ох, черт! Подобной хренотени раньше он не слышал. Что за кантри-метал?

Слова задевают Руппа. Гас, хватит ерзать. Ты уши давно чистил? Кантри-метал, серьезно? Ты морфия перебрал?

Ну, вообще есть такой жанр, встревает Кейн. Очень даже признанный. Ты не в курсе?

Дуэйн – настоящий Кейн, несмотря ни на что.

И все же от взглядов, которыми перебрасываются друзья, Марку хочется бежать. Когда они рядом, собственных мыслей совсем не слышно. Столько всего разом происходит, и понять, что не так, невозможно. А когда они уходят, не остается никаких зацепок. Нельзя объяснить то, чего не видишь.

Проблема в том, что двойник Карин ужасно точный. Он сидит в одиночестве, никому не мешает, слушает успокаивающую музыку, как вдруг она приходит и начинает к нему цепляться. Все никак не перестанет разыгрывать из себя сестру. Она прислушивается к мелодии. Что за гавайское трио?

Не знаю. Типа полинезийская полька.

Она сразу: где достал?

Ага, так и сказал. Санитар дал. За хорошее поведение.

Марк. Ты серьезно?

В смысле? Что, думаешь, я украл диск у старикана с Альцгеймером? Какое тебе вообще дело? Теперь за каждым моим вздохом следить будешь?

Она спрашивает: тебе правда нравится это слушать?

Ну, как видишь. А почему должно не нравиться?

Просто... Нет, нет, слушай на здоровье. Уверена, песня и правда хорошая.

Глаза у нее красные и припухшие, будто в них попала соль.

Он продолжает, мол, ты меня не знаешь. Я постоянное такое слушаю. Мне вообще-то нравится странная музыка. Включаю ее, когда один. Или под шлемом. Под меховыми наушниками.

Можно подумать, он только что признался ей, что на самом деле трансвестит. Аж голос у нее скакнул на октаву.

Конечно. Я тоже так делаю, говорит она.

Он не понимает. Ее это удручает. Он ничего не понимает. Надо поменьше болтать и собрать больше данных. Записывать бы все где-нибудь, но журнал могут забрать и использовать как улику.

Даже Бонни, милая, наивная Бонни, изменилась. В маленькой шапочке и платье в пол она совсем как привидение из старого телешоу. У нее теперь новая жизнь: живет на корнях, в поросшей травой траншее, у арки через межштатную магистраль, как степная собачка. Притворяется, что мать умерла во время снежной бури, а отец – от засухи, – сюжетец прямо-таки из Библии, – хотя оба родителя живы, у них домик в элитном коттеджном городке недалеко от Тусона. Все кого-то из себя разыгрывают и ждут, что он посмеется и подыграет.

Правда, заводит она по-прежнему так же сильно, как и платный канал, даже в рабочем платье до щиколоток. Так что он с ней не спорит. Откровенно говоря, наряд сексуальный, особенно винтажная шапка. Глазеть на Бонни, пока она заполняет открытки всякой ерундой, – одно удовольствие. «Желаю скорейшего выздоровления» для совершенно незнакомых людей из соседних палат. Открытки с новорожденными в люльках для членов парламента в Вашингтоне. Он присаживается рядом, одной рукой аккуратно раскрашивает рисунки, а второй сжимает ее ладонь. Будь они одни, она бы разрешила ему сунуть пальцы куда угодно.

Но открытки отказываются сотрудничать. Одна рвется, и кончик ручки оставляет вмятину на столе. Да что с тобой не так, спрашивает он. Отстойное дерьмо.

Она вздрагивает. Она его боится. Но потом обнимает за плечи.

У тебя здорово получается, Маркер. Очень-очень здорово, я просто в шоке. Еще недавно ты как будто не здесь был.

Правда? Но теперь я потихоньку возвращаюсь? Сюда?

Уже вернулся, говорит она. Только посмотри на себя!

Он окидывает ее долгим взглядом, но не понимает, врет она или нет. Протирает испорченные глаза. Достает собственную открытку, для сравнения:

Я никто но......

Что ж, добро пожаловать в клуб, незнакомец. Мы все тут такие.

Карин и глазом не успевает моргнуть, как пролетают недели. День за днем врачи обследовали Марка, проверяли его память и восприятие реальности. В душе у нее полная разладица. Что неудивительно, ведь Марк дважды в день зовет ее самозванкой. Такие дни не то что считать, их помнить не хочется.

Марка перевели в реабилитационный центр. Он повесил нос.

– Вот значит как «выписывают». Здесь еще хуже. Безопасности никакой. Что, если я сбегу?

На самом деле центр «Дедхэм Глен» был на уровень выше «Доброго самаритянина». Пастельные тона и отделка натуральным камнем. Прямо как недорогой дом престарелых. Марк не понял, что его перевели в то же самое место, где лежала их больная мать; по крайней мере, ни разу об этом не обмолвился. Ему выделили личную палату, коридоры были не такие унылые, еда – на порядок лучше, а персонал – квалифицированнее, чем в холодной и стерильной больнице.

Лучшей в отделении была Барбара Гиллеспи, младшая санитарка. Хоть взяли ее совсем недавно и ей уже перевалило за сорок, работала она с небывалым усердием и рвением. Казалось, они с Марком знакомы уже тысячу лет. Барбара лучше Карин догадывалась, что нужно Марку, даже если сам Марк не мог точно выразить желания. Благодаря этой женщине время в реабилитационном центре больше походило на семейные каникулы. От Барбары исходила такая уверенность, что оба Шлютера во всем старались угодить ей и вели себя приличней, чем обычно. Присутствие Барбары помогло Карин уверовать в полное выздоровление брата. Марк влюбился в сангитарку по уши за первые пару дней, а вскоре запала и Карин. Каждое утро она ждала встречи с женщиной, искала с ней общения, придумывала вопросы. В мечтах Карин Барбара Гиллеспи была ей если не сестрой, то близкой подругой, и они утешали друг друга, помогая справиться с травмой Марка, будто обе знали его с младенчества. В реальной жизни Барбара и правда утешала Карин, готовя ее к долгой и трудной реабилитации.

При каждом удобном случае Карин наблюдала за Барбарой, чтобы перенять ее самообладание и непринужденный вид. Ночью, лежа с Дэниелом в его темной монашеской келье, она принялась ее описывать. В итоге чуть ли не начала петь новой знакомой дифирамбы.

– Когда с ней разговариваешь, она всегда в моменте. Я таких людей не встречала. Не отвлекается, не витает в облаках. Не думает про следующего пациента или предыдущего. Когда она рядом, для нее не существует никого другого. Я наоборот, либо думаю о своих прошлых конфузах, либо планирую, как избежать будущих. А Барбара, она... такая собранная. Живет настоящим. Видел бы ты ее в действии. Идеальная помощница для Марка. Сразу с ним сошлась. Спокойно выслушивает его теории; а мне обычно хочется заткнуть его подушкой. Ей так комфортно в своем теле. Уверена, ей больше всего на свете нравится быть собой.

Дэниел коснулся ее предплечья, словно предостерегая. Она откинулась на футон, лежащий посреди необставленной комнаты; даже три горшка с растениями не добавляли уюта, лишь сильнее подчеркивали дешевый вид помещения. Все немногочисленные предметы мебели представляли собой конструкторы из переработанных материалов. Книжные полки с грудой публикаций Геологической службы США, брошюр Службы охраны природы и справочников представляли собой скрепленные вместе ящики из-под апельсинов. Рабочий стол – прибитая к козлам для распилки дубовая дверь, утащенная из снесенного дома. И даже мини-холодильник – маленький кубик из студенческого общежития, купленный в магазине уцененных товаров за десять долларов. В квартире он держал температуру в плюс пятнадцать. Конечно, он прав: такой образ жизни – единственно верный и оправданный. Но Карин уже строила планы, как облагородить жилище.

– У этой женщины есть собственный внутренний термометр, – продолжала она. – Свои атомные часы. Она, наверное, единственная, кому плевать на методы эффективного распределения времени. Она такая ровная. Спокойная. Сосредоточие постоянства и участия.

– А из нее бы вышел неплохой натуралист.

– На выкрутасы Марка она реагирует спокойно, даже когда он какую-нибудь дикость творит. С другими пациентами у нее тоже проблем нет, хотя некоторые просто жуть. Предрассудки – это не про Барбару, людей в рамки она не загоняет. Она ценит и принимает каждого, как личность.

– Чем она с Марком занимается?

– Официально она – закрепленная за ним санитарка. Следит, чтобы он не пропустил занятия по расписанию, проводит светотерапию, осуществляет уход, навещает пять раз в день, следит, чтобы не сошел с ума, убирает за ним. Она – самый недооцененный работник из всех, кого я знаю, – включая меня. Не понимаю, почему она еще не начальник центра.

– Если бы она сидела в совете директоров, кто бы ухаживал за твоим братом?

– Верно.

Ответ – односложное словцо, сказанное наигранно-назидательным тоном. В стиле Дэниела. Кажется, проснулся старый добрый эффект хамелеона. Стань тем, с кем ты рядом.

– Карьерный рост – не всегда хорошо, – добавил Дэниел. – Человек должен заниматься тем, что ему нравится, а не выбирать профессию по статусу.

– Это как раз про Барбару. Она даже грязную одежду подбирает с пола с грацией балерины.

Дэниел осторожно вырисовывал пальцами круги по ее коже. Ее осенило: восхваления пробудили в нем ревность. Терпение – его тайная страсть, и в терпении он желает превзойти всех и каждого.

– Она слушает все безумные заявления Марка, как будто все, что он говорит, – абсолютная правда. Словно безмерно его уважает. Заинтересованно расспрашивает обо всем в деталях, без снисхождения, пока он сам не поймет, какую глупость сморозил.

– Хм. А в скаутах она не состояла?

– Но мне кажется, она какая-то грустная. Настоящий стоик, но грустный. Нет обручального кольца на пальце, ни полоски от снятого. Не знаю. Так странно. Она – тот человек, которым я всю жизнь пыталась стать. Дэниел, ты веришь, что у каждого человека есть своя судьба?

Он притворился, что не понял. Сам жил как отшельник и медитировал четыре раза в день. Жертвовал жизнью, чтобы защитить реку, которой десятки тысяч лет. Поклонялся природе. Еще в детстве возвел Карин на пьедестал. Как ни посмотри, он – воплощение веры. Но стоило ей сказать «судьба», как он смутился.

Она замялась.

– Ну, не обязательно... В общем, называй, как хочешь. Просто с тех пор, как произошел несчастный случай, я все думаю: может, мы, сами того не зная, следуем заранее уготованному нам жизненному пути? И в итоге придем к конкретному пункту назначения?

Он напрягся. Быстро задышал, и воздух защекотал ее грудь.

– Не знаю, Кей Си. Хочешь сказать, что Марк попал в аварию, чтобы ты встретилась с этой женщиной?

– Не я. Марк. Ты и сам знаешь, как он раньше жил. Вспомни его дружков хотя бы. Барбара Гиллеспи – первая его нормальная знакомая и не неудачница после... – Карин повернулась к Дэниелу лицом, положив руку ему на бок. – После тебя, в общем.

Он поморщился от неуместного комплимента. Узы детства, разорванные с наступлением юношества. Дэнни Ригель, которого Марк когда-то любил, и мужчина, лежащий в тридцати сантиметрах от нее, – два разных человека.

– И ты считаешь, что такова его... судьба? Что эта женщина существует, чтобы спасти Марка от самого себя?

Она отдернула руку.

– Не надо так упрощать.

С другой стороны, он не стал насмехаться, как другие мужчины. Но она понимала, как отчаянно звучат ее слова со стороны. Скоро последует примеру матери и будет трактовать мормонские писания как предсказания.

– Ей обязательно быть его судьбой? – спросил Дэниел. – Она не может быть, не знаю, счастливой случайностью? Для разнообразия.

– Но они бы никогда не встретились, если бы не авария.

Дэниел встал и подошел к окну, совершенно голый и потерянный. Словно дитя природы. Холода квартиры он будто не ощущал. Он поразмыслил над ее словами. Он всегда готов был прикинуть все на себя; ей нравилась эта черта.

– Не может быть, чтобы у каждого из людей был только свой путь. Все взаимосвязано. Его жизнь, твоя, ее, его друзей... моя. И жизни остальных...

Наблюдая, как он смотрит в окно на переплетенные тропинки судьбы, Карин думала о следах шин. Полицейские измерили и определили три пары. Сколько водителей промчалось мимо в ту ночь, не оставив следов? Она села в постели, прикрывшись одеялом.

– Ты самый загадочный человек из всех, кого я встречала. Всегда говоришь, что существует некая живая энергия, которую мы не в силах...

Как только Роберт Карш над ним не насмехался! Человек-энт. Друид. Отшельничек. А Карин повторяла попугаем любые жестокие слова, лишь бы получить толику одобрения.

Дэниел обратился к кому-то за окном.

– Сейчас миллион видов под угрозой вымирания. Не время думать о личном пути.

В словах явно слышался упрек. Ей словно влепили пощечину.

– Мой брат чуть не погиб. И я не знаю, что с ним будет. Сможет ли он вернуться на работу, сможет ли его мозг, его личность... Уж извини, но мне нужно во что-то верить, чтобы такое пережить.

Силуэт на фоне окна схватился за макушку.

– Я... Боже, нет! – Он вернулся на кровать. – Я тебя ни в чем не виню. – Он с раскаянием погладил ее по волосам. – Есть вещи сильнее нас.

В поглаживании она угадала продолжение: настолько сильнее, что наши судьбы для них ничего не значат.

– Я люблю тебя, – сказал Дэниел. С опозданием на десять лет и вместе с тем преждевременно. – В тебе я вижу воплощение лучших качеств человечества. Сейчас ты искренней и естественней, чем когда-либо.

То есть слабая. Нуждающаяся в поддержке. Допустившая ошибку. Карин решила не продолжать разговор. Уткнулась в его тощую грудь, пытаясь заглушить вырвавшиеся слова.

– Скажи, что все образуется.

– Возможно, – сказал он. Любое жестокое слово, лишь бы ободрить. – Если эта женщина может помочь Марку, тогда она – наша судьба.

Дэниел медитировал – так он размышлял. Она уходила из квартиры всякий раз, когда он садился в позу лотоса. Не потому, что боялась помешать. Стоило ему сосредоточиться на дыхании, как мир вокруг для него переставал существовать. А потому, что ее обижало это спокойное и отстраненное выражение. Казалось, что ее бросают; что она и Марк – всего лишь препятствия на пути к духовному возвышению. В транс он впадал не больше чем на двадцать минут за раз, по крайней мере, при ней. Но для Карин это время грозило стать вечностью.

– Чего ты этим хочешь добиться? – спросила она максимально нейтральным тоном.

– Ничего! Наоборот, медитация помогает мне освободиться от желаний.

Карин вцепилась в подол юбки.

– Какая от этого польза?

– Я становлюсь для себя... объектом. Растождествляюсь. – Он почесал щеку, и взгляд пополз наверх. – Все внутри становится прозрачнее. Уменьшается сопротивление. Я отделяюсь от убеждений, так что каждая новая идея, каждое новое изменение не так уж и много значат... В каком-то смысле умираю.

– Хочешь как бы... распасться?

Дэниел закивал головой: она правильно его поняла. Карин почувствовала ужас. Марк распался. А себе она позволить такого не могла: нужно разгребать последствия аварии. Поэтому от Дэниела она хотела – нет, ей нужно было, чтобы Дэниел стал твердой опорой.

Последний журавль скрылся за горизонтом, и город снова предоставили самому себе. Туристы, приехавшие поглазеть на птиц – в этом году их в два раза больше, чем пять лет назад, – исчезли вместе с мигрирующими крылатыми. Карни с облегчением выдохнул: можно забыть о представлении на ближайшие десять месяцев. Получать известность каждую весну только за то, что, в лучшем случае, испытывает к тебе неприязнь – тут у любого самооценка пострадает.

Вслед за журавлями шли и другие птицы. Миллионы птиц волнами пролетали по узкой горловине песочных часов размером с континент. Карин Шлютер наблюдала за всеми птицами с детства, но только сейчас заметила, что Дэниел может назвать каждый вид. Он повсюду носил с собой список всех четырехсот сорока шести видов, обитающих в Небраске, в алфавитном порядке – благородные утки, гоголи и гуси, казарки, коньки и короткоклювые дрозды, песочники, сарычи, щеглы – с кучей карандашных галочек и размазанных, нечитаемых полевых заметок.

Карин наблюдала за птицами за компанию, чтобы не сойти с ума. В дни, когда Марк не на шутку расходился и срывался на нее, она сбегала вместе с натуралистом на северо-запад, к песчаным сопкам, на северо-восток, к склонам из лёсса, или на восток и запад, вдоль извилистых рукавов реки, то впадая в восторг, то утопая в чувстве вины за то, что бросила брата, хоть и на день. Как и в детстве, когда ей было десять: одним летним вечером она вернулась домой после долгой игры в прятки, и только получив нагоняй от матери, вспомнила, что забыла найти Марка, забившегося в бетонную трубу.

В теплом, свежем воздухе Карин почувствовала, что вот-вот сломается. Проведи она еще пару недель с Марком, начнет верить его безумным теориям. С Дэниелом она устроила пикник возле заболоченного карьера к юго-западу от города. Карин успела откусить немного огурца, как вдруг тело пробила такая сильная дрожь, что она забыла, как глотать. Съежившись, она закрыла скривившееся лицо руками.

– Господи. Что бы я делала, как бы справилась с произошедшим без тебя?

Он пожал плечами.

– Но я ведь ничего не сделал. Если бы я мог хоть как-то тебе помочь...

Он протянул ей свой носовой платок. Похоже, Дэниел – единственный мужчина в Северной Америке, который все еще носит с собой тканевую салфетку. Она приняла платок и, не стесняясь, громко высморкалась.

– Мне отсюда не сбежать. Столько раз пыталась. Чикаго. Лос-Анджелес. Даже Боулдер-Сити. Стоит мне уехать, начать сначала, притвориться нормальной, как эта дыра обратно меня затягивает. Всю жизнь я мечтала жить независимо, подальше отсюда. Но не вышло – смогла добраться только до Саут-Су-Сити. Триста километров – вот уж даль!

– Все мы в итоге возвращаемся домой.

Она вяло усмехнулась.

– А я никогда и не уезжала! Застряла в дурацкой петле. – Она взмахнула рукой в воздухе. – Хуже, чем у этих гребаных птиц.

Он вздрогнул, но простил за слова.

После перекуса им повезло: они видели горихвосток, коньков, одинокого золотоголового королька и даже пролетающего краснолицего меланерпеса. На лугах укрыться было сложнее. Дэниел научил ее, как становиться невидимой.

– Фокус вот в чем: надо уменьшиться. Приглушить тело, расширить границы периферийного зрения и высматривать только движение.

Он заставил ее неподвижно наблюдать за природой сначала пятнадцать минут, потом сорок, потом час, пока у нее не заныл позвоночник, грозясь переломиться и вытолкнуть из треснувшего тела неведомое существо. Но оцепенение – как и любая боль – дарило исцеление. Концентрация у Карин была ни к черту. Она училась успокаиваться и сосредотачиваться. Молча сидела рядом с человеком по собственному желанию, а не потому, что он попал в аварию. Марк по-прежнему не признавал ее; степень его отрицания стала поистине пугающей. Карин не могла понять, почему такой странный, непонятный симптом так долго не проходит. Неподвижно пролежав целый час в прорастающем бородачевнике, окруженная пузырем природной тишины, она ощутила тотальную беспомощность. Стоило уменьшиться, как море травы значительно разлилось и жизнь предстала в невероятном масштабе: миллион сложных тестов, в которых ответов больше, чем вопросов, и расточительное изобилие природы, на фоне которого любой эксперимент кажется незначительным и несущественным. Прерия повидала сотни историй. Сто тысяч пар размножающихся стрижей прятали яйца повсюду – от гниющих телефонных столбов до дымящихся труб домов. Над головой кружила стая скворцов, произошедшая, по словам Дэниела, от горстки пернатых, которую столетие назад выпустил в Центральный парк Нью-Йорка один аптекарь, потому что хотел представить Северной Америке всех птиц, упомянутых в пьесах Уильяма Шекспира. Природа продавала себе в убыток, но восполняла все объемами. Гадай хоть вечность, и пусть каждое предположение неверно.

Дэниел тоже транжира. Он отказывал себе в горячем душе и весь день осыпал ее комплиментами. Объяснял отметины и следы. Нашел для нее осиное гнездо, совиную погадку и крошечный белый череп камышевки, обработать который не смог бы и самый искусный ювелир.

– У Уитмена есть такие строчки, – сказал он. – «Стоит вам исчерпать все, что есть в бизнесе, политике, дружеском общении и так далее, и понять, что ничто из этого вас не удовлетворяет и не длится вечно, – что останется? Природа».

Дэниел пытался выразить сочувствие и приободрить. Но Карин слышала только безжалостность, невнятность, безразличие – словом, то, чем стал ее брат.

После похода, на стоянке за домом, Дэниел достал из-под рубашки коробку, которая месяц пролежала на заднем сиденье его двадцатилетнего «Рено-Дастера», и вручил ей в руки. Карин сразу поняла, это подарок, но ждала, когда он наберется смелости. Поднимая картонную крышку, она готовилась изобразить глубокую благодарность, так как думала, что он преподнес ей какой-нибудь природный экспонат. Но внутри оказалась она сама. Все безделушки, которые она когда-либо ему дарила. Карин принялась перебирать забальзамированное прошлое. Записки, начирканные ее эльфийским почерком и цветной ручкой, которой у нее точно не могло быть, их междусобойные шуточки, смысл которых давно забылся, и даже парочка ее первых незаконченных стихов. Корешки билетов в кино, которые она точно не ходила с ним смотреть. Наброски из тех времен, когда она еще пыталась рисовать. Открытка про фиаско в Боулдер-Сити: «Так и знала: надо было продать акции в прошлом месяце». Пластиковая фигурка Мэри Джейн, объекта воздыхания Человека-паука. Фигурку подарил ей Карш, заявив, что Карин – просто копия. А Карин, вместо того, чтобы, как следовало бы, расплавить статуэтку на атомы, передарила ее Дэниелу в качестве очередной глупой издевки.

Выходило, что она никогда не дарила ему ничего ценного. Но Дэниел все сохранил. Даже некролог ее матери из газеты «Хаб», вырезанный задолго до того, как стоило отправить всю коробку в мусоросжигательный аппарат. Его фанатизм был сродни отстраненности Марка. Полная обрывков прошлого капсула времени привела Карин в ужас. Она не стоит того, чтобы ее берегли.

Дэниел наблюдал за реакцией, еще тише и неподвижней, чем за птицами.

– Я подумал, раз ты чувствуешь себя потерянной, то, возможно, Кей Си, тебе понравится... – Он вытянул руку. В раскрытой ладони – ушедшее десятилетие. – Надеюсь, ты не решишь, что я одержимый.

Она обескураженно вцепилась в коробку, но не нашла сил отчитать его за хранение бесполезных мелочей. Все его имущество умещалось в двух чемоданах – и при этом он сохранил целую коробку. Надо начать дарить стоящие подарки – выбрать что-то специально для него, то, что не жалко беречь. Для начала, например, ему не помешало бы легкое весеннее пальто.

– Можно я... Можно я еще немного посмотрю? Хочу... – Она коснулась коробки, затем лба. – Это и так все твое. Я просто...

Казалось, Дэниел был рад; но Карин все еще не могла прийти в себя и не могла точно выразить мысли.

– Можешь забрать, – сказал он. – На время или навсегда. Покажи Марку, если захочешь.

«Ни за что, – подумала она. – Никогда». Не стоило ему вспоминать такую сестру.

Как бы Марк от нее ни отрекался, за отсутствие все-таки упрекал.

– Где была? Встречалась с кураторами? Или кто там у тебя начальник? Моя сестра никогда не исчезала, не сказав ни слова. Она преданная. Плохо ты подготовилась, чтобы ее сыграть.

Слова обнадежили и одновременно подкосили.

– Скажи-ка вот что, – продолжил он. – Почему я все еще торчу в реабилитационном центре?

– Ты сильно пострадал, Марк. Врачи хотят убедиться, что ты на сто процентов здоров, прежде чем отправить тебя домой.

– Я здоров на сто процентов. Нет, на сто десять. Точнее, пятнадцать. Мне, наверное, лучше знать, не считаешь? Почему они верят тестам, а не мне?

– Лишняя осторожность не помешает.

– Моя сестра никогда не оставила бы меня гнить в палате.

Карин начала задумываться. Малейшие изменения в распорядке дня все еще распаляли Марка, но со временем он все больше походил на старого себя. Говорил четко, все реже путал слова. Набирал больше баллов в тестах на когнитивные функции. Много чего помнил о прошлом – о том, что было до аварии. И видя, как он мыслит все более рационально, Карин не могла удержаться и все время пыталась его переубедить. То и дело упоминала случайные детали – то, что мог знать только член семьи Шлютер. Давила его здравым смыслом, неотвратимой логикой. Одним серым апрельским днем, когда они прогуливались под моросящим дождем вокруг искусственного пруда для уток на территории «Дедхэм Глен», она болтала о том, как отец, работающий на самолете-опылителе, называл себя заклинателем дождя.

Марк покачал головой.

– И как ты это узнала? Бонни рассказала? Или Рупп? Знаешь, они тоже в шоке, как сильно ты похожа на Карин.

Затем он помрачнел. Она с легкостью прочла его мысли: «Разве она не должна была уже приехать? А вдруг ей не говорят, где я?» Но вслух Марк ничего не сказал – не доверял.

Если брат отказался от их родства, кто они теперь друг другу? Нельзя назвать себя женой человека против его воли – Карин усвоила это за годы связи с Каршем. Нельзя приказать людям дружить, иначе сейчас бы она купалась в поддержке. И сестрой насильно не станешь – не в биологическом смысле, конечно. Если Марк не признает в ней родную плоть и кровь, разве ее возражения что-то изменят?

Когда-то у отца был брат. Лютер Шлютер. О его существовании они узнали внезапно, Карин тогда было тринадцать, а Марку почти девять. Кэппи Шлютер ни с того ни с сего решил отвезти их на горный склон в Айдахо, пусть для этого и пришлось бы пропустить неделю школы. «Поедем навестить вашего дядю». Как будто они всегда знали о существовании родственника.

Кэппи Шлютер повез их через весь Вайоминг в бордово-мятном микроавтобусе «Рамблер»; Джоан ехала на переднем сиденье. Читать в движущейся машине было невозможно – тошнило, – а Кэппи запрещал слушать радио из-за всяких скрытых сообщений, которые могли повлиять на бессознательное слушателей. Вот и приходилось все полторы тысячи километров безрадостного пейзажа слушать рассказы отца о юности братьев. Из Огаллалы они направились в Бродуотер под истории о жизни в округе Сэндхилс: после нового закона о земельных наделах семья приобрела участок почти задаром, а когда правительство все отменило и отобрало землю, Шлютеры переквалифицировались во владельцев ранчо. От Бродуотера до границы с Вайомингом отец хвастался охотничьими навыками старшего брата: четыре дюжины кроликов, прибитых гвоздями к южной стене амбара, помогли семье пережить тяжелую зиму тридцать восьмого.

Машина пересекала Вайоминг, и Кэппи в красках рассказывал, как Лютер лупил соперников в чемпионате штата Небраска по борьбе и достиг аж третьего места.

– Ваш дядя – сильный человек, – повторил он трижды за три километра. – Могущественный. Для него нет преград. Еще голосовать не дорос, а уже видел три смерти. Первая – школьный друг, он утонул в зерне, когда они играли в бункере для хранения. Вторая – старик с ранчо, у него во время поединка армрестлинга разорвалась аневризма, и он скончался, повиснув на руке Лютера. Третья – его отец, они вдвоем отправились спасать четырнадцать скотин, заплутавших в снежной буре.

– Отец дяди Лютера? – с заднего сиденья раздался голос Марка.

Карин шикнула на него, но Кэппи выпрямился, как кол, – его фирменная поза ветерана Корейской войны, – и сделал вид, что ничего не слышал.

– Голосовать не дорос, а уже видел три смерти. А вскоре и четвертую – женщину.

Дети потрясенно затихли на заднем сиденье. Большую часть поездки Марк вел себя отстраненно: прижимался к двери машины и что-то бормотал своему тайному другу мистеру Турману. Выслушав сотни километров секретного перешептывания Марка с фантомом, Карин взбесилась, ведь сама не могла вообразить лучшую подругу рядом, в десяти часах езды от дома, не говоря уже о воображаемом компаньоне. И вымещала злость на Марке. Мать колотила их с переднего сиденья сначала свернутой картой, а потом экземпляром «Грядущего суда» в твердом переплете. Кэппи крепче вцепился в руль и продолжал управлять машиной; гротескно двигающийся кадык походил на крадущуюся цаплю

Наконец они добрались до дома дяди – человека, который еще три недели назад не существовал даже на семейных фотографиях. Пресловутая сила, которой он обладал в прошлом, исчезла без следа. Его мог опрокинуть даже слабый поток воздуха от хлопающей двери сарая. Лютер Шлютер – мастер по ремонту печей, осевший на уединенном утесе недалеко от водопада Айдахо, – с порога принялся сыпать теориями, и похлеще отца. Вашингтон и Москва вместе придумали холодную войну, чтобы держать граждан в узде. В мире нефти с избытком, но международные корпорации создают искусственный дефицит ради прибыли. Американская медицинская ассоциация в курсе, что телевидение вызывает рак мозга, но молчит ради процентов. Как прошла поездка? С машиной проблем не было?

И ни слова о годах молчания. В хижине, с нуля построенной Лютером, братья уселись на противоположные концы потрепанного дивана перед камином из речного камня и принялись вспоминать имена из прошлого. Лютер рассказывал племянникам невероятные истории о юном Кэппи: о том, как тот сильно разбил переносицу, когда поднятый над головой валун случайно выскользнул у него из рук. О том, что до Джоан у него была еще жена. О том, как он по ошибке загремел в тюрьму после инцидента, связанного с двухтонным грузовиком-зерновозом «шевроле» и тридцатью восемью тюками сена. С каждой байкой они узнавали отца все меньше. Очень странно было видеть, как Кэппи Шлютер ровно сидел и предавался воспоминаниям, с благоговейным страхом взирая на желтоватого, трясущегося старика. Отца никто и никогда так не пугал. Равно как и мать: она тоже молча терпела колкие замечания новоиспеченного родственничка, каких не смог придумать бы даже сам Сатана.

Они уехали через два дня. Лютер дал племянникам по серебряной пятидолларовой монете и один экземпляр «Полевого руководства по выживанию в дикой природе» на двоих. Карин взяла с него обещание приехать к ним в гости в Небраску, притворившись, что не понимает, что старец умрет в ближайшие четыре месяца. Когда они собрались уходить, новый дядя схватил Кэппи лапами.

– Она сделала свой выбор. Оскорбить ее память я не хотел.

Кэппи едва заметно кивнул:

– Я тоже наговорил всякого.

Они обменялись крепким рукопожатием и попрощались. Дорога обратно стерлась из памяти Карин.

Появляющиеся из ниоткуда дяди и исчезающие братья. Она стояла с Марком у пруда в «Дедхэм Глен» и чувствовала его печаль. Грустил он потому, что она не была собой. Не была Карин. Точнее, грустило его миндалевидное тело, вспомнила она. «Миндалевидное тело не может связаться с корой головного мозга».

– Помнишь дядю Лютера? – спросила она, хотя, может, и не стоило.

Марк, в бейсбольной куртке и синей вязаной шапочке, которую носил, чтобы скрыть шрамы, пока не отрастут волосы, съежился от ветра. Ходил он так, словно выполнял акробатические трюки.

– Не знаю, о чем ты. У меня никаких дядь нет.

– Да ладно уж. Ты точно помнишь нашу поездку. Треть страны проехали, чтобы навестить родственника, о котором нам даже не удосужились сообщить. – Она вцепилась в его руку. – Ты помнишь. Сотни миль с тобой на заднем сиденье просидели, даже пописать нельзя было выйти, ты со своим другом, мистер Турманом, болтал, никого вокруг не...

Марк высвободился из хватки и замер. Прищурился, поправил шапку.

– Вот только пудрить мозги мне тут не надо.

Карин извинилась. Марк дрожащим тоном попросил отвести его в палату. Они направились к зданию центра. Он дергал язычок молнии пальто вверх-вниз и судорожно о чем-то думал. На секунду ей показалось, что он вот-вот проклюнется и узнает ее. У дверей вестибюля он пробормотал:

– Интересно, что с ним случилось?

– Он умер. Сразу после того, как мы вернулись домой. В этом и был смысл поездки.

Марк оступился, его лицо скривилось.

– Какого хрена?

– Я не шучу. Насколько я поняла, они рассорились из-за смерти их матери. Кэппи не понравилось, что сказал Лютер, и тогда он оборвал все контакты... Но когда узнал, что Лютер умирает...

Марк фыркнул и отмахнулся.

– Я не про этого. Для меня он ничего и никогда не значил. Я имел в виду мистера Турмана.

Карин потрясенно разинула рот.

А Марк рассмеялся, низким и потрескивающим смехом.

– Куда вообще уходят воображаемые друзья? Или они ищут другого чокнутого ребенка, когда первый про них забывает? И кстати! – Он озадаченно насупился. – Кто бы тебе там ни поведал об этой поездке, он все рассказал неправильно.

У ребенка есть отец по имени Джек, но ребенок – не сын Джека. Кто же этот ребенок? Вопрос, ясно дело, полный бред, если подумать. Это спрашивающего надо в реабилитационный центр запихнуть, а не Марка. Откуда ему знать, кто этот ребенок? Кем угодно может быть. Но они все задают и задают подобные вопросы, даже когда им вежливо указываешь на то, что звучат они чуточку абсурдно. Сегодня вопросами его достает женщина, только что окончившая университет в Линкольне, почти его ровесница. Рявкает, как бешеная собака, и говорит один бред:

Девушка идет в магазин, чтобы устроиться на работу. Она заполняет анкету. Менеджер просматривает ее данные и говорит: вчера мы получили анкету, в которой была указана та же фамилия, те же родители и точно такая же дата рождения, вплоть до года. Да, объясняет девушка, то была моя сестра. Значит, вы двойняшки? – заключает менеджер. Нет, говорит девушка, не двойняшки.

И ему надо понять, кем они друг другу приходятся. Э-э... Что? Одну из них удочерили, что ли?

Нет, говорит ему университетская девица, и ее губы шевелятся, словно два небольших червя для рыбалки. Полезный маленький ротик, наверное. В определенной ситуации. Но в данный момент от него одни проблемы и глупые вопросы. Она повторяет: две девушки с одинаковой фамилией, одними и теми же родителями, одинаковой датой рождения. Да, они сестры. Но не двойняшки.

Они друг на друга похожи?

Ему ответ: это не суть важно.

Нет, это важно, говорит Марк. Итак, есть две девушки, которые не могут не быть двойняшками, и они заявляют, что они не двойняшки. Понять, что они врут, я могу лишь взглянув на них, ведь если они двойняшки, то будут выглядеть одинаково. И вы хотите сказать, что это неважно?

Давайте перейдем к следующему вопросу, подытоживает девушка.

У меня есть идея, говорит он. Давай запремся в служебной комнате и узнаем друг друга получше.

Делать мы этого не будем, говорят червячки. И все же немного подергиваются.

Почему нет? Может, тебе даже понравится. Я хороший парень.

Не сомневаюсь. Но я вообще-то пришла побольше о вас узнать.

Так я тебе как раз лучший способ предлагаю.

Перейдем к следующему вопросу.

Значит, если я правильно отвечу на следующий вопрос, то...

Ну, не совсем.

А давай-ка я тебе вопрос про сестру задам: где моя? Можешь поговорить с начальством, пожалуйста?

Но она и не собирается. Даже ответ на загадку про двойняшек не говорит. Только просит дать ей знать, если какая мысль придет. Это бесит до чертиков. Загадка максимально дурацкая, и он постоянно о ней думает в маленькой комнатке в доме для инвалидов, даже заснуть не может. Лежит в приготовленной постели и думает о двойняшках, которые утверждают, что они не двойняшки. Думает о Карин, о том, где она, что с ней на самом деле случилось, о том, о чем никто не говорит. Врачи поставили ему какой-то синдром. Значит, они заодно с обманщиками.

Может быть, это загадка с пошлым подтекстом? Ну, типа: хочешь познакомиться с моей «сестрой»? Он спрашивает Дуэйна и Руппи. Дуэйн-о рассуждает:

Возможно, все дело в парфянском происхождении. Знаешь, что это такое? Его еще называют непорочным зачатием.

Рупп потешается над Кейном:

Ты коровы бешеной поел, что ли?

И заявляет: на загадку нет ответа. А он ведь умный малый. Если уж Рупп не справился, то не справится никто.

Может, ты не так услышал, предполагает Дуэйн-о. Есть такая штука – искажение информации. Вроде игры в испорченный телефон...

Угомонись ты уже, дурень, набрасывается на него Руппи. Посмотри, до чего ртутного тунца дожрался. Совсем помешался. Сломанный телефон... Боже.

Марк заявляет, что у него на мобильном есть игра «Кубики». Раньше была классная. Но потом кто-то настройки сбил.

Смотри, говорит Рупп. Логика тут простая. Кто по определению «двойняшки»? Два человека, рожденные от одних и тех же родителей, в одно и то же время.

Я так и сказал, произносит Марк. Почему тебя тогда не тестируют?

Рупп расстраивается. Ты еще и жалуешься? Чувак, у тебя тут просто дольче вита. Личные горничные, горячее питание. Кабельное. Умелые женщины тебя тренируют.

Могло быть и хуже, соглашается Дуэйн. Как с теми афганскими террористами в Гитмо. Уж их точно никуда в ближайшее время не отпустят. А что с американцем, которого взяли в плен? Он под кайфом был или пьяный? Или сумасшедший? Или ему вообще мозги промыли?

Марк качает головой. Мир сошел с ума. Сверхурочно работающие врачи, старающиеся убедить Марка, что с ним что-то не так. Фальшивая Карин, отвлекающая его от правды. Рупп и Дуэйн, такие же беспомощные, как и он сам. Доверяет он лишь одному человеку – новой подруге Барбаре. Только вот она работает на врага, хоть и является всего лишь мелкой сошкой здесь, в жалком подобии тюрьмы Синг-Синг.

Рупп погружен в раздумья. Может, обеих из пробирки вывели, произносит он. Я про сестер. Имплантировали два разных эмбриона...

Помните двойняшек Шелленбергер? Возбужденно спрашивает Дуэйн-о. С ними кто-нибудь кувыркался?

Рупп хмурится. Конечно, Эйнштейн. Одна из них брюхатая ходила в выпускном классе.

Так и знал, что это было как-то связано с сексом, говорит Марк. Без секса двойняшек не получится, да?

Я имел в виду из нас троих, стонет Дуэйн-о.

Рупп качает головой. Вот бы у Барбары Гиллеспи была сестра-двойняшка. Представьте, а? Двойное счастье!

Дуэйн-о взвывает, как койот. Она ж старуха, чувак.

И? Значит, опытная, ничему учить не надо. Она бомба, говорю вам. Наверняка у нее есть пара грязных секретов.

Соглашусь, походка у нее – с ума сойти. Если бы «Оскара» давали за походку, у нее была бы целая полка золотых лысых гомункулов. Знаете о гомункулах?

Тут Марк приходит в ярость. Кричит и не может остановиться. Убирайтесь к черту! Хочу, чтобы вы ушли!

Они пугаются. Его друзья – если это правда его друзья – боятся его. Они сразу:

В смысле? Мы ж ничего не сделали. Ты чего взъелся?

Оставьте меня в покое! Мне нужно подумать.

Он вскакивает на ноги и выталкивает друзей из комнаты, пока они пытаются его урезонить. Но его тошнит от уговоров. Они орут друг на друга, как вдруг из ниоткуда появляется Барбара.

В чем дело? Спрашивает она.

И его прорывает. Все достало. Достало, что его держат в этом изоляторе. Достало, что все врут и притворяются, словно ничего странного не происходит. Достали каверзные вопросы, на которые нет ответа, и люди, притворяющиеся, что ответы есть.

Что за вопросы? Спрашивает Барбара. Ее голос, исходящий от круглого, как луна, лица, усмиряет.

Две сестры, начинает Марк. Родились в одно и то же время, у одних и тех же родителей. Но они не двойняшки.

Барбара усаживает его и, успокаивая, поглаживает по плечам. Может, они тройняшки, предполагает она.

Рупп хлопает себя по лбу. Гениально. Женщина, вы – гений.

Дуэйн машет руками, требуя тайм-аута. Знаете, а я ведь подумал о тройняшках. Прям сразу. Но решил не говорить.

Ну да, конечно, латентный ты наш. Мы все так подумали. Ответ ведь очевидный. Признай. Ты просто идиот. Я идиот. Как и все люди.

Марк Шлютер напрягается под руками женщины, борясь с яростью, и цедит:

Так почему заперли только меня?

Два дня спустя Барбара Гиллеспи выводит его на прогулку.

Разве сначала не нужно согласовать вылазку с моей комиссией по условно-досрочному освобождению? Спрашивает он.

Очень смешно, отвечает она. В центре не так уж плохо, ты сам знаешь. Так что вперед. Подышим воздухом.

Воздуху тоже сложно доверять. Снаружи все еще более дико, чем до происшествия. Ему говорят, что сейчас апрель, но, видимо, апрель что-то спутал и начал имитировать январь, причем очень даже точно. Ветер пронизывает насквозь и залезает даже под кепку, морозя череп. Голове теперь всегда холодно. Волосы почти не отрастают; наверняка из-за добавок, которые ему подсыпают в еду.

Барбаре приходится силой выталкивать его из вестибюля. Говорит, смотри под ноги, дорогой. Но стоит им выйти наружу, как все, что они делают, – бродят вокруг скамейки на парковке.

Прекрасно, говорит он. Удивительный воздух. Пять звезд из пяти. Теперь можно вернуться?

Но Барбара не пускает его в палату и старается отвлечь. Берет под руку, словно они – пожилая пара. И в других обстоятельствах он был бы совсем не против.

Еще пять минуток, дружок. Если долго ждать, можно и хорошего дождаться.

Вот уж точно. Например, аварии.

Барбара взволнованно тычет куда-то пальцем:

Смотри, кто приехал!

Тут к обочине, как бы случайно, подкатывает машина. Дурацкая знакомая «Королла» с большой вмятиной на пассажирской двери. Машина его сестры. Наконец-то сестра здесь. Восстала из мертвых. Он начинает прыгать и кричать.

Но затем видит ее через лобовое стекло и поникает. Он больше не выдержит. Это – не Карин, а подменивший ее совсем не секретный агент. На пассажирском сиденье сидит, прижавшись к стеклу, собака, она царапает окно, будто хочет его опустить. Бордер-колли, как и у Марка. Умнейшая порода на свете. Собака замечает Марка и отчаянно пытается до него добраться. И вылетает из машины в ту же секунду, как Барбара отворяет дверь. Марк не успевает ничего понять, как прелестное создание наваливается на него всей тушей. Встает на задние лапы, задирает морду к небу, жалобно воет и тявкает. В этом все собаки. Нет в мире человека, достойного их радушного приветствия.

Карин-актриса тоже вылезает из машины. Она плачет и смеется.

Только посмотри, говорит она. Боялась, что больше тебя никогда не увидит!

Собака радостно прыгает в воздухе. Марк поднимает руку, чтобы заслониться. Барбара его подбадривает:

Только глянь, кто здесь! говорит она. Смотри, как по тебе соскучилась. Она присаживается и обнимает собаку. Да, да, да, вы снова вместе!

Собака гавкает на Барбару, – чтоб этих бордер-колли и их любовь к людям, – затем снова кидается на Марка.

Хватит меня лизать. Отстань от лица, а! Кто тебя с поводка спустил? Заберите ее!

Фальшивая сестра замирает у водительской дверцы, на вид она – как размокшая праздничная гирлянда. Словно он ее в живот ударил. Затем снова принимается его пилить.

Марк! Взгляни на нее! Какое еще животное может тебя так обожать?

Собака смущенно скулит. Барбара подходит к фальшивой Карин, называет ее дорогушей и говорит:

Все в порядке. Все хорошо. Ты поступила правильно. Потом еще раз попробуем.

Что значит «потом»? Стонет Марк. Что попробуете? О чем вообще речь? Собака безумная какая-то. У нее бешенство, похоже. Усыпите ее, пока она меня не покусала.

Марк! Ну посмотри! Это же Блэки.

Собака копии Карин озадаченно тявкает. Хоть что-то правильно сделала.

Это Блэки? Да вы издеваетесь. Лежать!

Видимо, он как-то резко дернулся, словно собирался ударить воющее существо, потому что Барбара резко заслоняет собой животное. Она поднимает собаку и жестом наказывает имитации Карин сесть в машину.

Марка это злит.

Думаете, я совсем спятил? И ослеп, да? Меня не проведешь какой-то псиной!

Барбара запихивает воющую собаку в машину, и Карин заводит дурацкий четырехцилиндровый двигатель. Несчастная шавка вертится на пассажирском сиденье, скулит и поглядывает на псевдо-Карин. Марк посылает всех и вся.

Отстань уже от меня. И никогда – слышишь? – никогда больше не привози сюда эту тварь!

Чуть позже, когда он один в палате, ему становится немного стыдно. Чувство преследует его и на следующий день. Когда приходит Барбара, он делится с ней переживаниями:

Не надо было мне срываться на собаку. Она ни в чем не виновата. Просто кое-кто решил ею воспользоваться в своих целях.

Карин потащила Дэниела на дорогу Норт-лайн. Два месяца она сторонилась ее, как чумы. Но желание понять, что произошло в ночь аварии, усиливалось. Наконец, она набралась смелости и направилась к месту, не забыв взять с собой поддержку.

Дэниел съехал на обочину там, где, скорее всего, слетела машина Марка. Отметины, упомянутые полицией, почти стерлись за прошедшие недели. Вдвоем они перешли неглубокий овраг на южную сторону дороги, оглядываясь, будто выслеживали дикое животное. Приглушили тело, расширили границы периферийного зрения. Они шли по молодой весенней траве – осоке, сорнякам, чертополоху и вике. Дело природы – покрыть прошлое растительностью и превратить его в настоящее.

Дэниел острым зрением натуралиста отыскал в траве битое стекло. Карин долго смотрела на поблескивающую кучку. Должно быть, вот где несколько часов пролежал перевернутый пикап. Они вернулись на дорогу, перешли на северную сторону и двинулись на восток – туда, где Марк потерял управление. Машин не было – все-таки середина дня в разгар оттепели. Асфальт был испещрен размытыми следами шин. Определить время появления или определить, что за машина оставила такие полосы, не представлялось возможным. Карин прошла двести метров туда и обратно, Дэниел следовал по пятам. Криминалисты, скорее всего, прочесали весь участок и воссоздали картину той ночи по паре неясных деталей.

Дэниел первым увидел пару едва заметных, подтертых погодой следов жженой резины, идущих сначала на запад, а потом резко свернувших на встречную полосу. Вскоре их рассмотрела и Карин: резкий маневр вправо, и сразу же – поворот влево, хотя занос на высокой скорости вряд ли можно назвать поворотом. Карин проследовала по линии заноса, стараясь отыскать хоть какую-то зацепку. Копна морковных волос, развевающихся в безветренном воздухе, на фоне растянутого, низкого, серого, как грязная вода, горизонта, – в этот момент она вполне сошла бы за богемную фермершу-иммигрантку, собирающую на полях урожай. Она обернулась, как испуганное животное, вздрогнула, увидев перед глазами происходящую аварию. Ее все еще трясло, когда подошел Дэниел. Карин указала на вторую пару следов под ногами.

Те кончались в тридцати метрах перед первыми. Автомобиль, едущий с запада, выехал на встречную, затормозил и вернулся в свою полосу. Стоя в начале маневра второй машины, Карин устремила взгляд на восток и вниз, в канаву, куда приземлился Марк, в яму, куда канули ее сила и твердость.

Она читала извивающиеся линии: машина ехала из города, вероятно, водителя ослепили фары Марка, он потерял управление, и его занесло прямо навстречу Марку. Брат испугался, вывернул вправо, затем резко влево – единственный вариант выжить. Но маневр был слишком резким, и пикап слетел с дороги.

Карин стояла, наступив носком ботинка на след от шины, и дрожала. Раздался гул мотора; они с Дэниелом отошли на обочину. «Форд-Эксплорер» остановился рядом, в салоне сидели местная жительница лет сорока и пристегнутая десятилетняя девочка на заднем сиденье; женщина спросила, все ли в порядке. Карин попыталась улыбнуться и жестом указала ей продолжать движение.

Полиция упомянула третью пару следов. Она перевела Дэниела на северную сторону дороги. Бок о бок, словно ищущие пропитание птички, они двинулись обратно на восток. Наметанный глаз Дэниела снова заметил невидимые следы: на утоптанном песчаном грунте – два слабых намека на полоски шин, которые еще не смыла весенняя оттепель. Карин схватила Дэниела за руку.

– Надо было взять камеру. К лету все следы исчезнут.

– Полиция наверняка сделала фото для дела.

– Я им не доверяю. – Она говорила совсем как брат. Дэниел принялся мягко успокаивать ее, но она ничего не стала слушать. И снова осмотрела следы. – Они шли за Марком. Авария произошла у них на глазах. Здесь они съехали на обочину. Немного постояли рядом с Марком, вернулись на дорогу и поехали в Карни. Оставили его в овраге. Даже не вышли из машины.

– Может, поняли, что ситуация тяжелая и вряд ли могут чем-то помочь. Первым делом решили найти телефон и позвать на помощь.

Она нахмурилась.

– И поехали на заправку в центре города? – Она провела взглядом от небольшого холма на востоке до пологого спуска в сторону Карни. – Какова вероятность?.. Стоит прекрасный весенний день, сейчас пять часов, и какое тут движение? Машина раз в четыре минуты? И какова вероятность, что в полночь, в конце февраля... – Она окинула Дэниела изучающим взглядом. Но тот не был силен в расчетах и на конкретные вопросы отвечал утешениями. – А я скажу, какова вероятность. Вероятность чуть не врезаться на пустынной трассе в едущую впереди машину и слететь в кювет. Ноль. Однако есть одна деталь, которая может увеличить вероятность.

Он уставился на нее так, словно она вслед за братом сошла с ума.

– Игры, – произнесла она. – Полиция оказалась права.

Поднялся вечерний ветер. Дэниел поежился, качая головой. Он учился вместе с тремя мальчишками и знал их склонности. Представить нетрудно: суровая февральская ночь, машины, несущиеся на максимуме лошадиных сил, молодые двадцатилетние парни, раззадоренные всеобщей американской тягой к острым ощущениям, спорту, войне и их различным комбинациям.

– Что за игры? – Он уставился вниз, на замасленный тротуар, словно о чем-то размышлял. В профиль, с обрамляющими лицо волосами песочного цвета до плеч, он еще больше походил на эльфийского лучника, сбежавшего с игровой сессии по подземельям с игральными костями. Как ему удалось вырасти в сельской Небраске и избежать тумаков от Марка и его друзей?

Она подхватила его тощее предплечье и потащила обратно к машине.

– Дэниел, – покачала она головой. – Ты бы вряд ли смог сыграть с ними. Даже если бы тебе в машину посадили гонщика NASCAR и положили кирпич на педаль газа.

Марк хромал, и с лица сошли не все синяки, но в остальном он казался почти здоровым. Люди, не знающие об аварии, сочли бы его в целом медлительным и склонным к странным теориям – но для города это было в рамках нормы. Одна Карин знала, что самостоятельно заботиться о себе он еще не готов, не говоря уже о том, чтобы вернуться на завод и работать на сложном оборудовании в упаковочном цехе. Дни полнились вспышками паранойи, всплесками счастья и гнева и все более замысловатыми рассуждениями.

Она неустанно защищала Марка, даже когда он продолжал ее мучить.

– Сестра давно бы вытащила меня из этой дыры. Сестра постоянно вытаскивала меня из передряг. Сейчас я в самой серьезной передряге. И ты не можешь меня спасти. Следовательно, ты не моя сестра.

Рассуждение безумное, но вполне логичное.

Подобные жалобы Карин слышала бесчисленное количество раз. И в какой-то момент не выдержала.

– Прекрати, Марк. С меня хватит. Зачем ты так со мной? Я знаю, тебе больно, но разве отрицание поможет? Я – твоя сестра, черт возьми, и готова доказать это в суде, если придется. Так что смирись уже и завязывай с представлением. Сейчас же.

Стоило словам слететь с губ, как Карин поняла, что перечеркнула прогресс последних недель. И взгляд, которым Марк ее одарил, – дикий, жестокий, как у животного, загнанного в угол. Словно готовился наброситься в ответ. Из статей она знала: уровень агрессии у пациентов с синдромом Капгра значительно выше среднего. И читала про страдающего этим синдромом молодого мужчину из округа Мидленд, Великобритания, который убил и распорол нутро отца, чтобы достать провода и доказать, что отец – робот. Так что быть названной самозванкой – еще не самый худший вариант.

– Ладно, неважно, – сказала она. – Забудь, что я сказала.

Дикое выражение сменилось растерянным.

– Вот именно, – осторожно произнес он. – Теперь мы друг друга понимаем.

Он явно не готов встретиться лицом к лицу с миром. Карин старалась отсрочить выписку Марка как могла, придумывая отговорки для страховой и администрации завода. Подмазывалась к доктору Хейзу, едва не доходя до флирта, лишь бы он не подписывал документы на выписку.

Но вечно оставаться в реабилитационном центре Марк не мог, даже с полной компенсациией лечения. Карин, на тот момент все еще безработная, продолжала спускать сбережения. Пришлось залезть даже в отложенные выплаты по страхованию жизни, которые остались от матери. «Пусти на благое дело».

– Не уверена, что она такое дело имела в виду, – сказала она Дэниелу. – Ситуация не чрезвычайная. Глобально я мир никак не поменяю.

– А я думаю, очень даже благое, – заверил Дэниел. – И, пожалуйста, не беспокойся о деньгах.

Он слишком уж вежлив и не скажет прямо. Как там у Матфея: «Зачем вам беспокоиться об одежде? Подумайте о том, как растут полевые лилии...» И так далее. Непринужденные заверения Дэниела ее злили. Но она перестала возражать, ведь он оплачивал ежедневные расходы – продукты и бензин, – и с каждым разом чувствовала себя еще более непривычно. Она настаивала, что через неделю-другую Марк точно придет в себя. Но время и терпение администрации центра были на исходе. А чувство собственной компетентности угасало.

Дэниел изо всех сил сдерживал ее панику по поводу денег. Однажды, ни с того ни с сего, он сказал:

– Не хочешь поработать в заказнике?

– И чем я там буду заниматься? – спросила она, отчасти надеясь, что предложение и правда дельное.

Он смущенно отвел взгляд.

– Помогать в офисе? Нам нужны приятные, компетентные работники. Например, займешься сбором средств.

Карин попыталась благодарно улыбнуться. Ну конечно: сбор средств. Основа всех должностных инструкций в стране, от школьников до президента.

– Нам нужны люди, которые умеют налаживать с другими контакт. А у тебя как раз есть подходящий опыт в клиентском обслуживании.

– Ага, – задумчиво произнесла она. Подразумевая, что он и так уже ей сильно помог и не хотелось быть у него в еще большем долгу. Если к деньгам матери добавится небольшой доход за неполный рабочий день, она сможет поправить свое положение. Только вот сложно было избавиться от надежды, что Марк скоро поправится и она вернется к прежней работе – к той Карин, которую она собственноручно создала с нуля.

Никакие собранные средства не покроют счета, которые на нее свалятся, если страховая компания откажется от дальнейшей оплаты лечения. Когда от постоянных страховых запросов и консультаций с врачами начали сдавать нервы, Карин обратилась к Барбаре Гиллеспи. Карин так часто перехватывала санитарку, лишь бы переговорить и снять камень с души, что боялась, что вскоре Барбара начнет ее избегать, только завидев издалека в коридоре. Но женщина обладала неисчерпаемым терпением. Она выслушала опасения Карин и сочувственно хмыкнула на жалобы на бюрократию центра.

– Между нами: медицина – это бизнес, подчиняющийся законам рынка. Такой же, как и автосалон подержанных автомобилей.

– Только себя больницы не афишируют и не рекламируют. А вот салоны поддержанных машин никакое другое заведение из себя не строят, честно говорят, что предлагают.

– В этом я с тобой согласна, – отозвалась Барбара. – Только начальству моему не говори, а то в итоге сама в продавцах окажусь.

– Тебя никогда не уволят, Барбара. Ты им нужна.

Женщина отмахнулась от комплимента.

– Нет незаменимых людей. – Плавное движение запястья казалось образцовым и изящным. К подобной манере Карин стремилась последние пятнадцать лет. – Я всего лишь выполняю свою работу.

– Но для тебя это не просто работа. Я за тобой наблюдаю. Он испытывает тебя.

– Неправда. Испытывают, наоборот, тебя.

Любезные возражения только подогревали восхищение Карин. Она поинтересовалась у Барбары, были ли у нее за годы работы похожие случаи – положительный прецедент будет как никогда кстати. Но Барбара отказалась говорить о прошлых пациентах и обсуждала только Марка, как будто больше ни за кем и не ухаживала. Карин расстроила чрезмерная тактичность. Ей нужна была сторонница – человек, которому можно довериться и получить сочувствие. Человек, который напоминал бы ей, что она – Карин. Человек, который убеждал бы ее, что усилия не напрасны.

Но Барбара не теряла профессионализма и все разговоры сводила к Марку.

– Хотела бы я побольше знать о том, что ему нравит-

ся. Упаковка говядины. Персонализация автомобилей. Правда, боюсь, я в этом мало что смыслю. Такие темы затрагивает – я только удивляться успеваю. Вчера, например, спросил, что я думаю о войне.

Карин почувствовала укол ревности.

– Какой конкретно?

Барбара поморщилась.

– Самой последней. Он увлечен Афганистаном. Сколько людей, перенесших травму, сразу же начинают интересоваться событиями внешнего мира?

– Марку интересен Афганистан?

– Он на редкость сообразительный молодой человек.

В настойчиво сказанной фразе Карин услышала осуждение.

– Видела бы ты его... раньше.

Барбара сдержанно и согласно кивнула – ее фирменный жест.

– А что было раньше?

– Марк тем еще кадром был, особенно в детстве. Очень чувствительным. Но временами вскипал, в основном, когда его доводили мать с отцом. А потом связался не с той компанией. И все же был милым парнем. Искренне добрым.

– Но он и сейчас такой. Просто милейший молодой человек! Когда стабилен.

– Нет, он сейчас совсем на себя не похож. Марк никогда не был таким жестоким и глупым. А еще теперь он постоянно злится.

– Он напуган. Как и ты, полагаю. Будь я на твоем месте, вряд ли бы справилась.

Карин была готова раствориться в женщине, отдаться в ее власть, позволить Барбаре заботиться о ней так же, как она заботилась о Марке.

– Он бы тебе понравился, – сказала она. – Он за всеми присматривал.

– Он мне и сейчас нравится, – произнесла Барбара. – Такой, какой есть.

Карин затопило стыдом.

К маю она чуть не лезла на стену.

– Врачи никак ему не помогают, – сказала она Дэниелу.

– Ты же говорила, они целыми днями с ним занимаются.

– Только вид делают. Всякую ерунду придумывают. Дэниел. Как думаешь, может, его стоит перевести в другое учреждение?

Он выставил ладонь, как бы говоря «куда?».

– Ты же сказала, что та женщина, Барбара, о нем хорошо заботится.

– Вот уж точно. Будь Барбара лечащим врачом Марка, он давно бы выздоровел. Ну заставляют его врачи завязывать шнурки самостоятельно, как это ему поможет?

– Да, это мелочь, но полезная ведь.

– Говоришь прямо как доктор Хейз. Как ему вообще выдали лицензию на врачебную практику? Он ведь ни черта не делает. «Пока просто понаблюдаем». А надо действовать. Операция. Лекарства.

– Лекарства? Хочешь просто подавить симптомы?

– То есть я симптом для тебя? Его «ненастоящая сестра»?

– Я не это имел в виду, – отозвался Дэниел и на мгновение превратился в незнакомца.

Она выставила руки, извиняясь и оправдываясь одновременно.

– Послушай. Пожалуйста, не надо... Пожалуйста, поддержи меня. Я чувствую себя такой беспомощной. Я никак ему не помогла. – И добавила, получив в ответ недоверчивый взгляд: – Настоящая сестра нашла бы выход.

Дэниел старался быть полезным, а потому принес ей еще две книги в мягкой обложке под авторством некоего Джеральда Вебера. По-видимому, тот являлся известным когнитивным нейробиологом из Нью-Йорка. Дэниел услышал про ученого в новостях – там объявили скорый выход его новой долгожданной книги. Дэниел извинился за то, что не нашел книги раньше. Карин разглядывала фото автора – добрый седовласый мужчина лет пятидесяти, похож на драматурга. Задумчивые глаза глядели прямо в объектив. Казалось, он смотрел прямо на нее и даже догадывался о ее ситуации.

Она проглотила книги за три вечера. С каждой главой приходила во все большее изумление, и оторваться от чтения было невозможно. Книги доктора Вебера представляли путеводитель по всевозможным состояниям сознания, и с первых слов у Карин возникло ощущение, что она ступила на никем не изведанный континент. Его рассказы обличали удивительную пластичность мозга и абсолютное невежество ученых. Тон повествования был скромным и обычным, отчего она, как читатель, сразу проникалась доверием к историям людей больше, чем к общепринятым медицинским постулатам. «Сегодня, в век цифровой диагностики, – сказано в книге „Шире неба“, – благополучие человечества достигается не столько советами, сколько умением выслушать пациента». А ведь ее никто не слушал. В то время как автор считает, что Карин есть что сказать.

Доктор Вебер продолжал:

«Ментальное пространство намного больше, чем мы можем представить. Сотни миллиардов клеток мозга образуют тысячи связей. Прочность и природа этих связей меняются при каждой активации. Исключительных состояний, в которых может пребывать мозг человека, намного больше, чем фундаментальных частиц во Вселенной... Спросите любого нейробиолога, что мы знаем о том, как мозг формирует личность, и в ответ услышите: „Почти ничего“».

Далее Вебер представлял ряд историй болезни, дабы проиллюстрировать, как же таинственна и неизведанна самая сложная структура во Вселенной. Карин пребывала в восторге. Она уже и забыла, когда в последний раз испытывала подобное воодушевление. И продолжала читать про раздвоенное сознание, части которого боролись за главенство; про мужчину, который мог произносить предложения, а вот повторять за другими не получалось; про женщину, которая описывала запах фиолетового цвета и слышала оранжевый. Истории пробуждали в ней благодарность: синдром Капгра – не самая худшая участь. Всех упомянутых людей – тех, кто лишился слов, застрял во времени или ступоре, – доктор Вебер описывал деликатно и с сочувствием, будто они являлись его близкими родственниками.

Впервые с тех пор, как Марк сел в кровати и заговорил, она позволила себе толику оптимизма. Она не одна: половина населения земли живет с повреждениями мозга. Карин впитывала каждое слово, и с каждой страницей менялось ее видение мира. Книги казались продуктом искусного разума из будущего. Путь Карин, начавшийся с аварии Марка, был все также туманен и неясен, но одно она знала точно: этот путь приведет ее к доктору Веберу.

По словам самого Вебера, ни один край не сравнится с местом, в котором сейчас пребывал ее брат. Карин села за письмо, сознательно подражая стилю Вебера, хоть и понимала, что такой серьезный ученый вряд ли берется за каждый попавшийся случай. Она описала ситуацию Марка в надежде, что сможет вызвать интерес.

Карин не надеялась на ответ. Но уже представляла, что будет, если все-таки его получит. Джеральд Вебер поймет, что Марк похож на людей, описанных в книгах. «Люди, мир которых круто изменился, почти ничем от нас не отличаются. Все мы однажды – хоть и недолго – бывали в этих загадочных землях». Шансы на то, что письмо Карин его вообще найдет, были невелики. Но в текстах доктора описывались и не такие странные и невозможные случаи.

– Невероятные книги, – сказала она Дэниелу. – Этот человек просто гений. Как ты его нашел?

Она снова оказалась в долгу у Дэниела. Вдобавок ко всему он подарил ей призрачную надежду. А ей, как и всегда, дать ему было нечего. Но Дэниел ни о чем и не просил; все, чего он хотел, – помогать. Ни одно из описанных доктором Вебером состояний поврежденного мозга не казалось Карин таким чуждым, как забота.

Часть II
Но сегодня вечером на дороге Норт-лайн

Знаю я картину настолько эфемерную, что на нее редко кто смотрит.

Альдо Леопольд.^[3] Альманах песчаного округа

Единственные свидетели исчезают быстрее, чем появились. Собираются они на реке в течение нескольких недель, откармливаются, а потом улетают. Словно по незримому сигналу пернатое полотно распускается на волокна. Длинные нити из тысячи птиц взмывают в небо, унося с собой память о реке Платт. Полмиллиона журавлей рассеиваются по континенту. Стремятся на север, преодолевая по штату или больше в день. Самые отважные минуют еще тысячи километров, вдобавок к тем, что вели их к этой реке.

Плотные, суетящиеся журавлиные толпы бросаются врассыпную. Журавли летают семьями: с единственным партнером и парочкой отпрысков, что пережили прошлый год. Направляются в тундру, к торфяным болотам и овцебыкам – к исходной точке, хранимой в памяти. Следуют ориентирам – рекам и озерам, горам, лесам, – сверяясь с внутренним атласом, скомпилированным за годы полетов. Садятся за пару часов до непогоды, словно умеют предсказывать штормы. К маю они находят гнездовье, покинутое годом ранее.

Весна разливается по Арктике под допотопные журавлиные вскрики. Парочка, ночевавшая на обочине в ночь аварии рядом с перевернутым грузовиком, теперь живет на далеком побережье залива Коцебу на Аляске. Стоит им приблизиться к гнезду, как в мозгу щелкает сезонный переключатель. Они начинают яростно отстаивать свою территорию. Нападают даже на собственного растерянного годовалого птенца, которого нянчили всю дорогу, отгоняют прочь, заклевывая и ударяя крыльями.

Серо-голубые перья становятся коричневыми из-за ржавеющих в болотах железяк. Птицы покрывают себя грязью и листьями, этакий сезонный камуфляж. Гнездо – обнесенная рвом кучка веток и перьев шириной в метр. Они гулко перекликаются друг с другом, выгибая шеи тромбонами. Танцуют, низко кланяясь, пинают ногами свежий соленый воздух, снова отвешивают поклоны, прыгают, кружатся, расправляют крылья, изгибают шею – то ли от радости, то ли от усталости. Ритуальная весна в северном крае бытия.

Птицы хранят в памяти фотокадры увиденного. Эта парочка вместе уже пятнадцатый год. Впереди у них еще пять. К июню будет два новых яйца, пятнисто-серых овала, – как и у других пар, отложивших яйца в этот год и в годы, прошедшие с создания всего живого.

Пара, как и всегда, по очереди ухаживает за яйцами. Северная ночь убывает и к моменту вылупления потомства вовсе исчезнет. Появляются два голодных, крепко стоящих на ногах детеныша. Теперь родители охотятся не для себя, а ради прожорливых деток: непрерывно подкармливают их семенами и насекомыми, мелкими грызунами, запасенной энергией Арктики.

В июле младший птенец умирает от голода, становится жертвой аппетита старшего брата. Такое случалось раньше, и очень часто: жизнь, начавшаяся с братоубийства. Одинокий выживший птенчик взлетает. Через два месяца он полностью оперится. С возвращением полярной ночи удлиняются его короткие пробные полеты. На семейном гнезде к утру образуется иней; болота покрываются коркой льда. К осени подросший птенец готов заменить изгнанного ранее отпрыска в долгом обратном путешествии к месту зимовки.

Но сначала птицы линяют, надевают родное серое оперение. В конце лета у них в головах что-то снова щелкает; к семейной троице возвращается подвижность. В одиночестве они больше не нуждаются. Кормятся рядом с другими пернатыми, вместе ночуют. Слушают крики других семей, плывущих по невидимой воздушной колбе над долиной Танана. Вскоре они тоже взлетают, формируют клин и становятся едва различимой однородной нитью. Нити сплетаются в сеть, сети – в полотна. И вскоре пятьдесят тысяч птиц в день прилетают во всполошенную долину, петляющая по небу целыми днями журавлиная река грохочет восторженными доисторическими криками.

Должно быть, в головах птиц хранится символ, означающий «пора». Они окидывают взглядом цикличные, сменяющие друг друга очертания: гора, равнина, тундра, гора, равнина, пустыня, равнина. Словно по чьему-то мановению стаи взлетают медленной спиралью, образуют огромные, закручивающиеся ввысь колонны теплого воздуха, которые каждый новый птенчик учится обуздывать, стоит всего раз взглянуть на родителей.

Однажды осенью, давным-давно, когда пришло время отлета, журавли увидели на лугу одинокую алеутскую девушку. Окружив ее необъятным, серым, кружащимся облаком, они подняли ее над землей, хлопая крыльями и громко трубя, дабы заглушить ее крики. На воздушной колонне девушка поднялась ввысь и растворилась в уходящей на юг стае. И теперь каждую осень перед отлетом журавли продолжают кружить в небе, заново переживая пленение человеческого дитя.

Даже многие годы спустя Вебер точно помнил, когда в его жизни появился синдром Капгра. Дата в дневнике гласила: «Пятница, 31 мая 2002 года, 13:00, Кавана, ресторан на Юнион-сквер». Первые экземпляры «Страны неожиданных открытий» только вышли из печати, и редактор Вебера хотел отпраздновать радостное событие. Но публикации для Вебера больше не были в новинку: все-таки уже третья книга. Двухчасовая поездка на поезде из Стоуни-Брука являлась скорее обязанностью, чем волнительным путешествием. Но Боб Кавана хотел встретиться, и все тут. «Я просто на седьмом небе», – сказал молодой редактор. Журнал «Паблишерс Викли» назвал книгу Вебера «невероятным путешествием по закоулкам человеческого разума, записанным мудрецом в расцвете сил». Наверняка выражение «невероятное путешествие» еще долго будет высмеиваться в медицинских кругах – Веберу так и не простили успеха предыдущих книг. А фраза «в расцвете сил» и вовсе угнетала. Получалось, что впереди его ждет только закат, упадок.

Вебер вышел из здания Пенсильванского вокзала и резвой походкой направился на площадь Юнион-сквер – идти на встречу он совсем не хотел, но утешал себя тем, что хотя бы разомнется. К пространству города он так и не привык: тени сбивали с толку так же, как и восемь месяцев назад. И парк – как клочок неба там, где его быть не должно. В последний раз в город Вебер приезжал ранней весной, и тогда его здорово испугало урбанистическое световое шоу. Прожекторы прорезали светом воздух, и выглядел городской пейзаж так, будто сошел со страниц его вышедшей книги о фантомных конечностях. Образы, угасавшие уже как три четверти года, снова вспыхнули в голове. Но нынешнее невероятное утро было настоящим, а все, что было до, – ложным сном. Вебер шагал на юг по невыносимо обыденным улицам, думая, что ничего не потеряет, если больше никогда в жизни сюда не вернется.

Зайдя в ресторан, он стоически перенес крепкие объятия Боба Кавана. Редактор едва сдержал ухмылку.

– Сказал же, не стоит наряжаться.

Вебер развел руками:

– Так я разве при параде?

– Как всегда в своем репертуаре. Нужно сделать отдельное подарочное издание с вашими фотографиями в сепии. Лощеный нейробиолог. Модник научного сообщества.

– Не преувеличивайте. Или что, все очень плохо?

– Нет, что вы. Выглядите превосходно... и чуть старомодно.

За обедом Кавана прямо-таки источал очарование. Он пересказал Веберу последние новости и рассказал, как тепло приняли европейские агенты «Cтрану неожиданных открытий».

– Ваша самая успешная работа, Джеральд. Я уверен.

– Боб, мне не нужны рекорды.

Они перешли к обсуждению актуальных сплетен книгопечатного бизнеса. За чашкой совершенно бесплатного капучино Кавана наконец сказал:

– Итак, довольно любезностей. Вскрывайте карты, приятель.

В последний раз Вебер играл в блэкджек тридцать три года назад, на первом курсе колледжа в Колумбусе. Тогда он учил игре Сильви. Она предложила сыграть на секс. Хорошее предложение, все в выигрыше. Но в стратегическом плане все-таки провальное: про карты они в итоге моментально забыли.

– Ничего нового, Боб. Хочу написать что-нибудь про память.

Кавана оживился.

– Альцгеймер? Из этой области? Стареющее население. Снижение когнитивных функций. Популярная тема.

– Нет, не о потере памяти. Хочу написать о том, как люди помнят.

– Интересно. Великолепно, я бы сказал. «Как улучшить память за пятьдесят две недели». Нет, постойте. У кого есть столько времени? Как насчет «за десять дней»?..

– Краткий обзор современных исследований. Что известно о процессах в гиппокампе.

– Ага. Понял. Наверное, видно, как гаснут долларовые символы в моих глазах, да?

– Вы хороший парень, Роберт.

– Спорное заявление. А вот редактор я просто потрясающий. – Потянувшись к чеку, Кавана спросил, – Ну хотя бы главу про медикаментозную стимуляцию мозга добавите?

Позже, когда Вебер, вернувшись на Пенсильванский вокзал, ждал поезда до Стоуни-Брук под табло отправления, ему радостно помахал рукой мужчина в потрепанном синем жилете и заляпанных жиром вельветовых брюках. Должно быть, журналист, когда-то бравший у него интервью; Вебер давно перестал их запоминать. Но скорее всего, это один из тех читателей, которые не понимают, что рекламные фотографии и телевидение способствуют только одностороннему общению. Стоило таким людям завидеть его седую, лысеющую голову, голубой блеск за проволочной оправой, мягкий, отеческий изгиб носа и вьющуюся седую бороду – помесь Чарльза Дарвина и Санта-Клауса, – как они тут же здоровались с ним, словно с родным безобидным дедулей.

Неопрятный мужчина остановился рядом и принялся болтать без умолку, переминаясь с ноги на ногу и поглаживая засаленный жилет. Вебера так заинтриговали тики, что он забыл отстраниться. Слова изливались бурным потоком.

– Привет! Давно не виделись. Помнишь наше маленькое путешествие на запад? Втроем ездили. Та экспедиция мне прямо глаза открыла. Слушай, можешь помочь? Нет, деньги не нужны, спасибо. Пока хватает. Просто скажи Анджеле, что все неплохо прошло. Пусть будет, кем пожелает. Все нормально Нормально быть теми, кто мы есть. Ну, тебе объяснять не надо. Правда, ведь? Скажи, я прав?

– Вы, безусловно, правы, – ответил Вебер. Судя по всему, синдром Корсакова. Конфабуляции – вымыслы, заполняющие пробелы в памяти. Истощение вследствие длительного злоупотребления алкоголем, дефицит витамина B, перекроивший реальность. Всю обратную двухчасовую поездку Вебер писал о том, что люди, должно быть, – единственные существа, которые хранят память о событиях, которые никогда не происходили.

Правда, он так и не понял, к чему развивал эту тему. Он и сам от чего-то страдал, – возможно, печали от завершения карьеры. Долгое время – настолько долгое, что Веберу самому не верилось, – он точно знал, о чем хотел писать. А теперь у него появилось ощущение, что писать больше нечего.

Дома никого не оказалось. Сильви еще не вернулась из «Искателей пути». Он уселся за компьютер и запустил электронную почту, испытывая смесь возбуждения и страха: прошло немало времени с тех пор, как он проверял ящик. Из всех жителей северного Юкатана он, наверное, появился в сети последним, и мгновенное цифровое общение его сильно угнетало. Увидев счетчик новых входящих, Вебер вздрогнул. Весь вечер уйдет на то, чтобы все разобрать. И все же внутри вспыхнул детский азарт, словно ему снова было десять и он заглядывал в мешок с почтой в надежде отыскать поздравительное письмо о победе в конкурсе, про участие в котором уже и думать забыл.

Первая пара писем предлагала изменить размер разных частей тела. Другие рекламировали импортные лекарства от всех мыслимых и немыслимых нехваток. Улучшители настроения и таблетки для уверенности. Валиум, Ксанакс, Бупропион, Тадалафил. Самые низкие цены в мире. Далее – письма от чиновников неспокойных стран в изгнании, представлявшихся старыми знакомыми, которые сообщали о причитающейся ему доли от огромных состояний. Среди них затесалось два приглашения на конференцию и просьба организовать еще одно турне авторских чтений. Человек, на письма которого Вебер перестал отвечать еще несколько месяцев назад, прислал очередное гневное письмо, осуждая богохульство и неверное представление височной доли в книге «Килограммовая бесконечность». Естественно, не обошлось без петиций о помощи на подпись, которые он переслал в Научный центр здравоохранения Стоуни-Брук.

Туда же он чуть было не отправил и сообщение из Небраски, после того как прочитал первую строку. «Здравствуйте, мистер Джеральд Вебер! Мой брат недавно попал в ужасную автомобильную аварию». Ужасными авариями Вебер больше не занимался. Вдоволь наслушался историй о поломанных судьбах. С этого момента все оставшееся время он решил посвятить исследованию мозга в полном расцвете сил.

Но уже на следующей строке передумал пересылать письмо. «С тех пор как мой брат снова начал говорить, он отказывается меня узнавать. Он знает, что у него есть сестра. И все о ней помнит. Говорит, что я на нее очень похожа. Но я – не она».

Синдром Капгра в результате травмы. Уникальный случай. Невероятно редкий. Таких он лично не встречал. Но с подобной этнографией давно решил покончить.

Вебер дважды перечитал письмо. Распечатал его и снова прочитал на бумаге. Затем отложил в сторону и принялся за черновик новой книги. Ничего в итоге толком не написав, он просмотрел последние книжные сенсации. Взволновавшись, вскочил и пошел на кухню, где зачерпнул ложкой несколько сотен запрещенных калорий прямо из упаковки органического мороженого. После вернулся в кабинет и коротал время в размышлениях, ожидая прихода Сильви.

Настоящий синдром Капгра, возникший в результате закрытой черепно-мозговой травмы. Вероятность возникновения просто немыслимая. Столь яркий случай ставил под сомнение любое психологическое объяснение этого синдрома и опровергал фундаментальные представления о познании и распознавании. Избирательное отвержение ближайшего родственника, несмотря на все представленные доказательства... Вебер принялся перечитывать письмо с былым пристрастием. Еще одна возможность увидеть все самому, через редчайшую из всех мыслимых линз, насколько коварной может быть логика сознания.

Сильви вернулась поздно. Она ввалилась в дом, издав наигранный вздох облегчения, но даже в нем слышалось, какое удовольствие она получала от своей работы.

– Мужчина, я дома! – донеслось из коридора. – Дом, милый дом. Куда только я мужа дела?

Он расхаживал по кухне, сжимая за спиной распечатанное письмо. Они поцеловались, нежнее, чем во время игры в блэкджек треть века назад. Ведь тогда поцелую не предшествовали годы совместной жизни.

– Моногамия, – проговорила Сильви и уткнулась носом ему в грудь. – Самое захватывающее изобретение человечества.

– А как же радиоприемник с будильником? – возразил Вебер.

Она отстранилась и шлепнула его по груди.

– Плохой муж!

– Как там новое здание клуба?

– Пока никак. Давно надо было переехать в новый офис.

Они сравнивали дни. У Сильви каждый проходил насыщенно. «Искатели пути» процветали, отбоя от клиентов не было; Сильви не ожидала, что основанный ею три года назад центр социального обеспечения будет иметь такой успех. Долгие годы она меняла работы, не получая от них никакого удовлетворения, пока, наконец, не нашла призвание в совершенно неожиданной для себя сфере. Дабы соблюсти конфиденциальность клиентов, она в общих чертах рассказала о самых интересных случаях за день, пока они вместе готовили ризотто с кабачками. К моменту, когда сели ужинать, Вебер не мог припомнить ничего из услышанного.

Они принялись за еду, устроившись на барных стульях за поднятой кухонной столешницей, за которой вместе принимали пищу последние десять лет, с тех пор как дочь уехала учиться в колледж. Он поведал ей об обеде с Кавана. Описал страдающего от синдрома Корсакова с Пенсильванского вокзала. Подождал, пока они помоют посуду, чтобы упомянуть об электронном письме, хоть это было и глупо: они прожили вместе очень долго и моментально распознавали наигранный непринужденный тон и попытку приуменьшить значимость события.

Так что Сильви сразу заподозрила неладное.

– Ты разве не решил писать книгу про воспоминания и покончить с?..

Выглядела она встревоженно. Или, возможно, ему из-за нервов так показалось. Он поднял в воздух ладонь с зажатым кухонным полотенцем, прежде чем она успела повторить все его недавние аргументы.

– Ты права, Сильви. Не стоит мне снова зацикливаться на...

Она прищурилась и слегка улыбнулась.

– Так нечестно, муженек. Дело не том, права я или нет.

– Да. Да, конечно. Ты абсолютно... То есть...

Она рассмеялась и покачала головой. Он обмотал полотенце вокруг шеи, как профессиональный боксер в перерыве между раундами.

– Сейчас речь том, что тяготило последние несколько месяцев меня. А именно – что мне делать дальше.

– Господи, ты говоришь, как завязавший наркоман, ощутивший нестерпимую тягу к кокаину.

Кому как Сильви об этом не знать: она проработала в Бруклинском реабилитационном центре почти десять лет, прежде чем сбежала, чтобы спасти себя и основать «Искателей пути». Она бросила на него взгляд, полный скепсиса и доверия, и Вебер снова ощутил себя так, как всегда чувствовал в тяжелые моменты их отношений, – словно не заслужил ее безграничного понимания, выработанного за годы работы в социальных службах.

– Так в чем проблема? Ты никому и ничем не обязан, всегда можешь изменить свое мнение. Тебя эта тема все еще интересует? Откуда чувство вины тогда? – Она наклонилась ближе и вытащила из его бороды рисинку из ризотто. – Мужчина, не беспокойтесь, я никому ничего не скажу. – Она усмехнулась. – Широкой публике необязательно знать, что ты сам не знаешь, что у тебя на уме.

Он застонал и вытащил сложенную распечатку из кармана мятых брюк. Щелкнул по нарушившему душевный покой листку ногтями правой руки. Протянул его Сильви, словно пытался оправдаться.

– Капгра, вызванный травмой. Представляешь?

Сильви улыбнулась.

– И когда с ним встречаешься? Когда он сможет приехать?

– В этом-то как раз и дело. Авария серьезная. Как я понимаю, он сильно пострадал.

– Значит, они хотят, чтобы ты сам к ним приехал? Не то чтобы я... Неожиданно как-то.

– Нужно ведь куда-то тратить деньги, отложенные на путешествия. Да и при личной встрече будет лучше всего изучить его случай. Но, возможно, ты права.

Сильви раздраженно зарычала.

– Дорогой! Мы только что это обсудили!

– Я серьезно. Я не уверен. Отправиться через пол континента ради безвозмездной консультации? Все инструменты с собой взять не смогу. Да и путешествия в наше время – такая морока. На досмотре перед посадкой чуть ли не догола раздевают.

– Постой, разве не на все воля тур-менеджера?

Он поморщился и кивнул. Тур-менеджер. Вот и все, что осталось в них от религиозного воспитания.

– Конечно. И все же мне кажется, что моя исследовательская работа подошла к концу. Хочется передышки, Сильви. Остаться дома, написать маленькую, безобидную научно-публицистическую книжку. Управлять лабораторией, может даже на лодке поплавать. В общем, тихой, домашней жизни желаю.

– Вот какой, значит, план отхода у моего пятидесятипятилетнего муженька?

– Проводить больше времени с женой...

– Боюсь, эта самая жена про тебя в последнее время совсем забыла. Так что хватит разъездов! – В ее глазах загорелись веселые огоньки. – Ага! Так и знала!

Он покачал головой, удивленный своей реакцией. Сильви протянула руку и погладила его по лысине – ее давний ритуал на удачу.

– Знаешь, – произнес он, – я правда думал, что к данному этапу жизни обрету достаточно самообладания.

– Одна из главных задач мозга – скрывать свои процессы от нас самих, – процитировала Сильви.

– О как. Звучит! Откуда цитата?

– Вспоминай.

– Ах, люди, – Вебер потер виски.

– Те еще создания, – согласилась Сильви. – И жить с ними не выходит, и подвергнуть их вивисекции нельзя. Итак, что же тебя так зацепило в этой конкретной особи?

Работа Сильви – уговорить его сделать то, на что он уже решился.

– Мужчина узнает свою сестру, но не доверяет узнаванию. В остальном он, судя по всему, ведет себя разумно и не имеет других когнитивных нарушений.

Она тихо присвистнула, несмотря на то, что за всю жизнь наслушалась немало его необычайных историй.

– Есть в этом что-то Зигмундовское.

– Определенно. И все же синдром – явно результат травмы. Вот что делает этот случай исключительным. Он может стать мостиком между двумя совершенно разными парадигмами мышления, поскольку полностью не может быть объяснен ни одной, ни второй.

– И ты бы хотел засвидетельствовать его перед тем, как умрешь?

– Ха! Зачем же так мрачно? Сестра пациента читала мои работы. И считает, что врачи не осознают полную картину.

– Разве в Небраске нет неврологов?

– Вряд ли они вообще встречали синдром Капгра где-то, кроме как в медицинских текстах. А там он обычно описывается как признак шизофрении или болезни Альцгеймера. – Вебер снял с шеи кухонное полотенце и вытер два винных бокала. – Сестра просит меня о помощи.

Сильви изучающе посмотрела на него и сказала:

– Ты же именно с такими людьми и зарекся работать.

– Вообще, синдромы ошибочной идентификации могут многое рассказать о памяти.

– Как это?

Ему всегда нравилось, когда она так спрашивала.

– При синдроме Капгра человек верит, что его близких подменили реалистичными роботами, двойниками или инопланетянами. Всех других людей больной идентифицирует верно. Лица любимых больной помнит, но вот чувств они не вызывают. Отсутствие эмоционального отклика пересиливает рациональные сигналы памяти. Или же можно сказать, что разум порождает очень продуманные, но необоснованные объяснения, дабы объяснить нехватку эмоций. Логика полагается на чувства.

Сильви усмехнулась.

– Сенсация: мужчина-ученый подтверждает очевидный факт. Что сказать, милый. Отправляйся в путешествие. На мир погляди. Что тебя останавливает?

– Ты не будешь возражать, если я уеду на пару дней?

– Ты же знаешь, у меня сейчас полный завал. Будет время решить накопившиеся дела. И давай наше сегодняшнее киносвидание отменим? К завтрашнему дню мне надо просмотреть детские обследования на ВИЧ.

– И ты не перестанешь меня уважать, если я... не сдержу своего слова?

Она перевела взгляд от пустой раковины и испуганно уставилась на него.

– Не сдержишь слова? Ох, мой бедный муженек. Мы ведь про твое призвание говорим. О деле всей твоей жизни.

Они снова поцеловались. Удивительно, как много было в этом жесте даже спустя три десятилетия. Он отвел прядь ее волос цвета кофе за ухо и коснулся лба. Волосы Сильви стали тоньше, чем в колледже, когда они только познакомились. Она была безумно привлекательной. Но теперь, когда, наконец, обрела душевный покой, он находил ее очаровательной. Очаровательной и седой.

Она подняла на него любопытный, искренний взгляд.

– Спасибо, – сказал он. – Но как пережить чертов досмотр в аэропорту?..

– Остается только уповать на тур-менеджера. Он для этого и существует.

Он называл всех вымышленными именами. А когда излишние подробности грозили выдать личность человека, Вебер подменял и его окружение. Иногда объединял несколько клинических случаев в один. Таковой была общепринятая практика для защиты конфиденциальности всех вовлеченных сторон.

Однажды он описал женщину, довольно известную в научной литературе. В «Килограммовой бесконечности» он называл ее Сара М. Двустороннее повреждение зрительной коры средней височной области привело к акинетопсии – редкой и почти полной неспособности воспринимать движение. На мир Сары словно навели стробоскоп. Она не видела движение предметов вокруг. Жизнь превратилась в серию неподвижных снимков, связанных лишь смутными траекториями передвижений.

Она умывалась, одевалась и ела со скоростью покадровой перемотки. Стоило повернуть голову, как перед глазами возникал вихрь кружащихся картинок. Налить кофе стало для нее непосильной задачей: в одно мгновение жидкость свисала с носика кофейника, как сосулька, а в следующее – уже расползалась по столу кофейными лужами. Любимая кошка стала пугать до смерти: она то резко исчезала, то материализовывалась из ниоткуда уже в другом месте. От телевизора резало глаза. Птица в полете пробивала небо за стеклом пулевым отверстием.

Водить, перемещаться в толпе и даже переходить улицу у Сары М., естественно, тоже не получалось. Пленка застревала – и Сара замирала на обочине дороги тихого городка. Появившийся вдалеке грузовик мог сбить ее, как только она ступит на дорогу. Неподвижные изображения накладывались друг на друга, образуя бессвязные, раздвоенные квадратные негативы. Машины, люди и предметы возникали в случайных местах.

И даже движения собственного тела были не более чем серией последовательных застывших поз. Этакая вечная игра в «замри». Но вот что странно: из всех живущих только Сара М. узрела о зрении то, что было скрыто от здоровых глаз. Если зрение – это быстрые, но прерывные вспышки нейронов, то непрерывное движение увидеть попросту невозможно. Если только мозг не запускает процесс сглаживания.

Получается, мозг Сары ничем не отличался от мозга других людей, кроме как неспособностью к этому самому сглаживанию. Сара – ненастоящее имя женщины. Ее могли звать как угодно. Она всплыла в памяти Вебера, когда он ступил на трап в аэропорту Ла-Гуардия, и исчезла, стоило ему через несколько часов оказаться прямо посреди бескрайней прерии. Оказаться без всякого перехода, словно произошла смена кадра.

Он остановился в мотеле «Моторест» у федеральной трассы. Выбрал его из-за вывески «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ЛЮБИТЕЛИ ЖУРАВЛЕЙ». Полное отчуждение от окружающего мира. Он больше не в Нью-Йорке. Они с Сильви уехали со Среднего Запада в семидесятых и никогда о нем не вспоминали. Родной, широкий простор казался таким же чуждым, как ландшафт с фотографий «Соджорнера», переданных с Марса. Выйдя из проката в аэропорту Линкольна, он на мгновение запаниковал, что не взял с собой ни паспорта, ни местной валюты.

Вестибюль «Мотореста» оказался вполне типичным. Нейтральные, умиротворяющие пастельные тона – универсальное решение для гостиничного интерьера. Такое можно встретить и в Питтсбурге, и Санта-Фе, и Аддис-Абебе. Вебер уже сотни раз стоял на точно таком же рыжевато-коричневом ковре перед точно такой же бирюзовой стойкой регистрации. В корзинке на стойке лежала дюжина блестящих яблок одинаковой формы и размера. Чтобы понять, настоящие они или декоративные, пришлось проткнуть один из фруктов ногтем.

Пока оформляли данные кредитки, Вебер просматривал стопки туристических брошюр. На каждой – птицы с красными хохолками. Массы птиц. Такого он никогда не видел.

– Где их можно посмотреть? – спросил он.

Девушка одарила его смущенным взглядом, будто платеж по карте не прошел.

– Они уже как два месяца назад улетели на север, сэр. Но вернутся. Надо только немного подождать.

Она протянула ему кредитку и карточку-ключ. Он поднялся в номер, который делал вид, будто в нем никто никогда не жил и он исчезнет, как только выселится Вебер.

Повсюду виднелись картонные листы с разными надписями. Теплое приветствие от персонала. Предложения различных товаров и услуг. Картонка в душе гласила: если он хочет помочь планете, то полотенце стоит вешать на штанге для штор, а если нет – то может бросать полотенце на пол. Лист повесили утром и заменят на новый, как только он съедет. Подобных номеров тысячи, они есть и в Сиэтле, и в Санкт-Петербурге. По обстановке сложно было сказать, где конкретно он находится – если бы не фотографии журавлей над кроватью.

Он созвонился с Карин Шлютер перед отъездом из Нью-Йорка. Она произвела впечатление невозмутимой и компетентной женщины. Но во время звонка из вестибюля через полчаса после заселения, Веберу показалось, что он разговаривает с совершенно другим человеком. Голос ее звучал робко – она опасалась подниматься в номер. Видимо, пора обновить свои рекламные снимки. Зато будет чем похвастаться Сильви во время вечернего созвона.

Он спустился в вестибюль и встретился с единственной близкой родственницей жертвы. Чуть за тридцать, одета в коричневые хлопчатобумажные брюки и розовую хлопковую блузку – Сильви называла такие наряды «универсальной одеждой для фото на паспорт». Темный костюм Вебера – его стандартный костюм для поездок – удивил женщину, и она бросила извиняющийся взгляд перед приветствием. Прямые медные волосы – единственная выразительная черта в ее внешности – ниспадали до лопаток и подчеркивали лицо, которое с натяжкой можно было назвать свежим. Вскормленное деревенскими хлебами тело преждевременно начинало пышнеть. Здоровая женщина со Среднего Запада. Вероятно, занималась в колледже бегом с препятствиями. Пока он оглядывал ее, она неосознанно прихорашивалась. Но потом встала, подошла ближе, протянула руку и одарила храброй улыбкой одним уголком губ – и Вебер подумал, что не зря согласился помочь.

Они пожали руки, и Карин Шлютер рассыпалась в излишних благодарностях, словно он уже вылечил ее брата. Казалось, один вид Вебера поднял ей настроение. Когда он остановил поток признательностей, она сказала:

– Я принесла кое-какие документы.

Опустившись на диван рядом с искусственным камином, она разложила на кофейном столике целое досье: рукописные заметки за три месяца пребывания у койки брата и копии всего, что ей дали в больнице и реабилитационном центре. Сплетя пальцы рук, она приступила к рассказу.

Вебер сидел рядом. Через пару минут он коснулся ее запястья.

– Думаю, для начала нам стоит проконсультироваться с доктором Хейзом, а потом уже что-то предпринимать. Он получил мое письмо?

– Я говорила с ним утром. Он знает, что вы приехали. И сказал, что можете навестить Марка днем. Где-то у меня есть его записи.

Перед Вебером появилось еще больше документов. Этакие страницы из путеводителя по новой планете. Он с трудом удержался, чтобы не приняться за чтение, и дослушал версию Карин Шлютер. Во всех своих книгах он повторял одну и ту же идею: факты – лишь малая часть истории болезни. А вот то, как их рассказывают, имеет большое значение.

Карин сказала:

– Марк признает, что произошел несчастный случай. Но ничего о нем не помнит. Брешь в памяти. Все, что произошло за двенадцать часов до того, как он слетел с дороги, – исчезло.

Вебер пригладил бороду с проседью.

– Да. Такое бывает.

Говорить людям, что с другими случалось то же самое, не преуменьшая масштаб их личной трагедии, – это особый навык, который Вебер за двадцать лет работы отточил почти до совершенства.

– Похоже на так называемую ретроградную амнезию, – продолжил он. – Закон Рибо: старые воспоминания более долговечны, чем новые. «Новое погибает раньше старого».

Пока он говорил, она двигала губами, повторяя, силясь понять суть. Потом положила ладонь на россыпь листов.

– Амнезия? Но с памятью у него все в порядке. Он всех узнает. Он помнит все о... своей сестре. Только отказывается... – Она прикусила губу и склонила голову. Пряди рыжих волос разлились по бумагам. Он и представить не мог, каково ей от такого отказа.

– Вы сказали, что проблем с речью у него больше нет. Говорит ли он сейчас как-то иначе, чем раньше?

Карин уставилась в никуда.

– Если только чуть медленнее. Марк всегда тараторил.

– Он подыскивает слова? Может, как-то изменился словарный запас?

На ее лице снова появилась односторонняя улыбка.

– Вы про афазию?

Ударение она поставила неправильно, но Вебер лишь кивнул.

– Словарный запас у него всегда был скудным.

Он решил прощупать почву.

– Вы с братом близки? – Обязательное условие для синдрома Капгра. – И всегда были близки?

Она дернулась назад, словно услышала в словах обвинение.

– Мы – все, что есть друг у друга. Больше родных у нас не осталось. Я присматривала за ним все эти годы. Я чуть постарше, но... Всегда старалась быть рядом и не оставлять одного, если только не приходилось ради собственного здоровья. Марк не очень-то приспособлен к жизни. И во многом на меня полагается. Семья у нас была непростая, и мы с ним через многое прошли. – Смутившись, она отвернулась и взяла в руки папку, достала оттуда два листа. Принялась изучать строки, снова шевеля губами. – Вот. Вот что не дает мне покоя. Когда его привезли в больницу с места происшествия, он был в сознании. Он даже не... Вот: шкала комы Глазго. Степень нарушения сознания невысокая. Меня к нему даже пустили на минутку. И он меня узнал. Пытался что-то мне сказать. В этом я уверена. Но потом – видите? Утром – резкое изменение. Внезапный скачок внутричерепного давления.

Карин объясняла все с уверенностью медсестры хирургического отделения. Вебер мусолил концы бороды. За прошедшие годы этим жестом ему удавалось успокоить почти любого собеседника.

– Да, такое случается. Череп имеет ограниченное пространство. Если отек мозга возникает не сразу и мозг начинает увеличиваться позже, это может нанести больший ущерб, чем первоначальная травма.

– Да, конечно, я читала об этом. В таком случае, разве врачи не должны были отслеживать его состояние? Если я правильно понимаю, в первые несколько часов они должны были...

Вебер оглядел вестибюль «Мотореста». Не стоило начинать разговор здесь. По телефону она вела себя сдержанно. А при встрече вцепилась в Вебера, как в спасательный круг, – именно от таких случаев он решил навсегда отойти. Но – настоящий Капгра в результате несчастного случая. Феномен, который либо довершит, либо разобьет в пух и прах любую теорию о сознании. И отказываться от такого – большая глупость.

– Карин? Мы это с вами уже обсуждали. Я не юрист. А ученый. Я ценю ваше приглашение. Но я приехал не для того, чтобы критиковать действия других профессионалов.

Она затаила дыхание. Лицо залил румянец. Она оттянула воротник рубашки, собрала рукой струящиеся пряди и принялась крутить их, как моток веревки.

– Да, конечно. Прошу прощения. Думаю, вам... Наверное, лучше отвези вас к Марку.

На первый взгляд центр по уходу и реабилитации «Дедхэм Глен» показался Веберу элитной пригородной школой. Модульное одноэтажное здание персикового цвета – на такое никто бы не обратил и внимания, если бы внутри не находился родной человек.

– Его собираются выписывать, – сообщила Карин. – Физиотерапия идет ему на пользу, но страховка не резиновая, а еще он очень хочет домой. Мышечную силу он почти полностью восстановил. Сам одевается и моется, ладит с людьми, рассуждает, в целом, разумно. По сравнению с тем, что было пару недель назад, он почти в норме. За исключением, конечно, всего, что касается меня.

Она направила машину к стоянке для посетителей рядом с главным входом.

– Когда мать заболела, мы ее сюда поместили. Через пять с половиной недель она скончалась. Я не хотела, чтобы Марка переводили сюда. Только через мой труп. Но других вариантов не было.

– Думаете, он из-за этого на вас в обиде?

Старая привычка: прощупывать психологические механизмы. Она снова покраснела. Кожа у нее – как лакмусовая бумажка. Она указала на панорамное окно на углу здания. Худощавый двадцатисемилетний парень среднего роста в черной толстовке и нежно-голубой вязаной шапочке стоял внутри, помахивая рукой, но ладонь вдруг остановилась и прижалась к стеклу.

– Вот сами его сейчас и спросите.

Марк Шлютер встретил посетителей в коридоре своего крыла. Шел он как на костылях, прижимая руку к правому бедру. Лицо пестрело полузажившими шрамами. Горло охватывало красноватое ожерелье – следы трахеостомии. Черные джинсы висели мешком, а рукава толстовки – слишком теплой для июня – скрывали пальцы. На футболке – играющий в карты и хлебающий пиво пес, рядом – пузырь текста: «А мне откуда знать?» Пучки отрастающих волос торчали из-под козырька кепки. Он двигался по коридору, шатаясь как маятник, пока не остановился перед Карин.

– Значит, это тот самый парень, что вытащит меня из этой адской дыры?

Он всплеснула руками. Закрученные волосы распустились.

– Марк. Я же говорила, что сегодня приедет доктор Вебер. Не мог что-нибудь поприличней надеть?

– Это моя любимая футболка.

– Но для встречи с врачом – неподобающая.

Он поднял негнущуюся руку и тыкнул в нее пальцем.

– Ты мне не начальник. Не знаю, откуда ты вообще взялась. Может, арабы-террористы тебя на парашюте сбросили. Или спецназ – черт тебя знает.

Буря стихла так же быстро, как и началась. Праведное негодование уступило место вздохам. Он развел руками и улыбанулся Веберу.

– Ты из ФБР, что ли? – Палец поддел темно-бордовый галстук Вебера. – Я с вашими ребятами уже разговаривал.

Карин была в ужасе.

– Марк, если человек в костюме, это не значит, что он из ФБР. Ты что, костюмов никогда не видел?

– Извини уж. Просто он похож на легавого. – На последнем слове он пальцами изобразил кавычки.

– Он нейропсихолог. И известный писатель.

– Когнитивный нейробиолог, – уточнил Вебер.

Марк Шлютер покачался на пятках. И холодно засмеялся.

– Что это значит? Ты мозгоправ какой-то? – Вебер покачал головой. – Да мозгоправ, мозгоправ! Итак, кого ты тут играешь?

Вебер чуть склонил голову.

– Что вы имеете в виду?

– Кем себя эта дамочка возомнила, я знаю. А что насчет тебя?

Карин шумно выдохнула.

– Марк, я вчера тебе объясняла. Он просто хочет поговорить. Давай вернемся в палату и присядем.

Марк повернулся к ней.

– Я тебя предупреждал. Ты мне не сестра и уж точно не мать. – Он снова перевел внимание на Вебера. – Ты уж извини. Мне так тяжело. Эти ее навязчивые идеи. Так с ходу и не объяснишь.

Но стоило Карин двинуться дальше по коридору, как он заковылял следом, словно щенок на поводке.

Палата оказалась скромной версией номера Вебера в «Моторесте», хотя стоила намного дороже. Кровать, комод, письменный стол, телевизор, журнальный столик, два стула. На комоде – пара разноцветных и разрисованных открыток с пожеланиями скорейшего выздоровления. Рядом – потрепанная игрушечная обезьянка, у которой не хватало одного пуговичного глаза. На столе стоял бумбокс с грудой компакт-дисков в коробках вокруг. Тут же лежали журнал про пикапы с обильно покрытыми хромом обложками, все еще в пленочной упаковке. Вебер включил цифровой диктофон в кармане. Разрешение он спросит позже.

– Милая палата, – начал он.

Марк нахмурился и огляделся.

– Ну, я тут мало что менял. Потому что надолго не задержусь. Сожгу это место, но не останусь.

– А что это за место? – уточнил Вебер.

Марк скосился и смерил его взглядом от головы до ног.

– А разве непонятно?

Карин сидела в изножье кровати, волосы ниспадали с плеч, как шаль. Ее брат опустился на стул и принялся шлепать кроссовками по полу, наслаждаясь шумом. Жестом он пригласил Вебера сесть на стул напротив. Доктор опустился на мягкую обивку. Марк хихикнул.

– Ты должен разваливающимся стариком прикидываться, что ли?

– О, предпочитаю об этом не думать. Так как именно это место называется?

– Ну что ж, док. – Марк наклонил голову вбок и, зыркнув на Вебера из-под насупленных бровей, прошептал: – Местные зовут это место «Дед Хам Тлен».

Вебер моргнул, и Марк залился самодовольным смехом. Карин в отчаянии принялась теребить ткань брюк.

– И как долго ты здесь находишься?

Марк бросил нервный взгляд в сторону кровати. Карин отвела глаза и уставилась на Вебера. Марк прокашлялся.

– Хорошо, я скажу. Целую вечность?

– Ты знаешь, почему здесь оказался?

– В смысле, почему я не дома? Или почему я здесь, а не умер? Хотя ответ будет, наверное, один и тот же. – Марк оттянул толстовку и наклонился вперед. – Давай по сценарию, чувак.

Играющий в карты и хлебающий пиво пес спрашивал: «А мне откуда знать?»

– Необязательно ломать комедию перед ним, Марк.

– Эй! Тебе какое дело? Я из-за тебя тут застрял.

Вебер спросил:

– Так что же здесь с тобой делают?

Мужчина-мальчик задумался. Погладил голый подбородок. Со стороны могло показаться, что они обсуждают политику или религию.

– Ну, ты же понимаешь, что это за место. Это... Ну, в общем, лечебный центр. Куда привозят поврежденных и никому не нужных людей.

– Значит, ты поврежденный?

Фыркнув, он дернул головой.

– Можно и так сказать. Врачи заявляют, что я не тот, кем был раньше.

– Как считаешь, они правы?

Марк пожал плечами. По его телу прошла судорога. Одной рукой он натянул на брови голубую шапочку. Другую выбросил перед собой.

– Ее спроси. Она постоянно твердит мне, каким я был.

Карин прижала запястье к виску и встала.

– Прошу меня извинить, – сказала она и на нетвердых ногах вышла из палаты.

Вебер продолжил.

– Ты попал в аварию?

Марк задумался, словно Вебер предложил ему возможное объяснение. Он вжался в спинку стула, упираясь носками в пол.

– Ну, я пикап свой разбил, в общем. Всмятку. По крайней мере, так мне сказали. Но доказательств никаких не предоставили. Здесь вообще с этим туго.

– Мне жаль, что так вышло.

– Разве? – Он выпрямился и снова наклонился вперед. – Обалденный вишнево-красный «Додж РАМ» восемьдесят четвертого года. С восстановленным блоком двигателя. Модифицированным приводным валом. Не пикап, а сказка. Ты бы оценил.

Говорил Марк как типичный двадцатилетний американец родом из большого, пустынного штата. Вебер указал большим пальцем в сторону пустого коридора.

– Расскажи о ней поподробней.

Пальцы Марка затеребили вязаную шапочку.

– Ну что ж, док. Вот знаете. Очень все запутано.

– Я понимаю.

– Она думает, что если будет идеально играть свою роль, то я приму ее за свою сестру.

– А она тебе не сестра?

Марк цокнул языком и поводил в воздухе указательным пальцем, словно коротким розоватым стеклоочистителем.

– Ничего подобного! Да, она очень похожа на Карин. Но есть явные отличия. Моя сестра, она... как пикник в честь Дня труда. А эта – что-то вроде бизнес-ланча. Ну, знаете, ни расслабиться, ни отдохнуть. С моей сестрой я чувствую себя в безопасности. С ней легко. А от этой наоборот устаешь. К тому же, Карин полнее. Прямо бочонок такой. А эта женщина почти что даже секси.

– А говорит она так же, как и?..

– И с лицом они чуть промахнулись. Понимаешь, о чем я? Выражения не те какие-то, что ли. Сестра смеется над моими шутками. А эта все время перепуганная ходит. Сопли пускает. Нервы на пределе, так сказать. Легко из себя вывести. – Он покачал головой. На него накатило что-то долгое и безмолвное. – Похожа. Очень похожа. Но совершенно другая.

Вебер поиграл со старой тонкой оправой очков. Погладил лысеющую макушку. Марк бессознательно коснулся своей шапки.

– Она одна такая? – спросил Вебер. Марк уставился в ответ. – Кто-нибудь еще выдает себя за другого человека?

– Господи, ты же доктор, да? Ты и сам знаешь, что все кого-то из себя строят. – Он сгорбился, показывая на последнем слове кавычки у самых ушей. – Но я понял, о чем ты. Есть у меня приятель, Рупп. Мы с этим придурком не разлей вода. Но с ним тоже кое-что странное случилось. Фальшивая Карин промыла ему мозги, похоже. А еще подменили мою собаку. Представляешь? Бордер-колли, красавица, черно-белая, с золотистым отливом на плечах. Только больной человек на такое способен.

Он прервал хоккейный матч меж своими пальцами ног. Уронил руки на колени и наклонился вперед.

– Иногда мне кажется, что я в фильме ужасов каком-то. И не могу понять, что происходит. – Глаза его наполнились животным страхом; он был готов просить о помощи только что встреченного незнакомца.

– А эта женщина... Она знает то, что может знать только твоя сестра?

– Ну, понимаешь. Она ж могла все где-то разнюхать. – Марк ерзал на стуле, прижав кулаки к лицу, как новорожденный, пытающийся защититься от первых ударов жизни. – Сейчас мне как никогда нужна сестра, а мне подсовывают жалкую имитацию и думают, что я и возражать не стану?

– Как думаешь, почему так происходит?

Марк выпрямился и пристально посмотрел на Вебера.

– Чертовски хороший вопрос, док. Лучший из всех за последнее время. – Он уставился в пустоту. – Это явно связано с тем... о чем ты говорил. Разбитый пикап.

На минуту он ушел в себя, словно пытался что-то побороть внутри. Но в итоге вернулся.

– Вот что я думаю. Со мной что-то случилось после того... Не важно чего, в общем... – Он вытянул перед собой ладонь, не взглянув на Вебера. – Моя сестра, которая настоящая, и, возможно, Рупп, увезли пикап подальше, чтобы я его не видел. И не расстроился. Потом взяли женщину, которая похожа на Карин, чтобы скрыть, что Карин уехала.

Он с надеждой посмотрел на Вебера. Вебер повел плечом.

– И как долго она уже в отъезде?

Марк вытянул две руки над головой, затем опустил их на грудь.

– Столько же, сколько здесь ее копия. – Лицо скривилось в болезненной гримасе. – С квартиры она съехала. Пробовал звонить на домашний. И работа ее, похоже, достала.

– Как думаешь, чем сейчас занимается твоя сестра?

– Ну, не знаю. Может, как я уже говорил, пикап чинит? Не хочет приезжать, пока не закончит. Сюрприз готовит?

– Несколько месяцев?

Марк насмешливо скривил губы.

– Ты сам-то пикап когда-нибудь пробовал ремонтировать? Дело небыстрое, знаешь ли. Чтобы он стал как новенький.

– А твоя сестра разбирается в пикапах?

Марк фыркнул.

– А папа римский дурит католиков? Да если б захотела, смогла бы разобрать свой дешевый японский четырехцилиндровый моторчик на винтики и собрать его в приличный двигатель.

– На какой машине ездит эта другая женщина?

– Опа! – Марк искоса взглянул на Вебера, не желая сдаваться. – Так ты заметил. Да, она ничего не упустила. Потому и жуть берет.

– Ты помнишь что-нибудь об аварии?

Загнанный в тупик Марк резко повернул к нему голову.

– Слушай, мозгоправ, давай на минутку остановимся и передохнём, а?

– Конечно. Как пожелаешь.

Вебер откинулся на спинку и положил руки на затылок. Марк уставился на него, приоткрыв рот. Затем медленно расплылся в усмешке.

– Что, серьезно? Не шутишь?

Из груди вырвались низкие, лязгающие звуки – смех человека, застрявшего на этапе полового созревания. Он вытянул ноги и положил руки на затылок, словно малыш, подражающий отцу.

– Вот это я понимаю! Сладкая жизнь. – Он улыбнулся и показал Веберу большой палец. – Слыхал, кстати, что Антарктида распадается?

– Кажется, да, припоминаю, – ответил Вебер. – В газете прочитал?

– Не. Из видео в интернете узнал. Сейчас в газетах одни теории заговоров. – Мгновением позже он снова взволновался. – Послушай. Ты же психиатр. Вот скажи. Может ли действительно хорошая актриса...

В палату вернулась Карин, печальным взглядом окинув двух лениво развалившихся, словно на отдыхе, собеседников. Марк мигом закрылся, как складной нож.

– Легка на помине. Подслушивала? Стоило догадаться. – Он глянул на Вебера. – Не хочешь горло смочить? По баночке холодненького?

– Вам тут разрешают употреблять пиво?

– Ха! Попался. Вообще, тут автомат с колой есть.

– А ты не против сначала несколько головоломок решить?

– Всяко лучше, чем догадайкой заниматься.

Марку, казалось, не терпелось поиграть. Головоломки были на время. Вебер попросил Марка вычеркнуть линии, нарисованные на листе бумаги. Затем показал Марку рисунок и попросил его обвести кружком все объекты, названия которых начинаются на букву «у».

– Можно я просто обведу всю картинку и скажу, что она «ужасная»?

Вебер перечислял улицы, а Марк должен был проложить маршрут на карте. Затем ученый попросил его назвать как можно больше двуногих животных. Марк зло почесал голову.

– Хитро, хитро. Ты специально так сказал, чтобы я начал думать только о четвероногих.

Затем Вебер дал Марку лист с кучей написанных букв и попросил вычеркнуть цифры. Когда время истекло, Марк с отвращением запустил карандаш в угол палаты, чуть не попав в Карин, притихшую у стены.

– Что это за игры такие? Еще хуже, чем у здешних терапевтов.

– Как это? – спросил Вебер.

– Что значит, «как это»? В смысле, «как это»? Вот. Смотри. Зачем все таким маленьким шрифтом писать? Специально, чтобы меня сбить с толку? Взгляни на эту четверку. Выглядит точь-в-точь как заглавная «Д». «Д» означает «дурак». Еще и постоянно отвлекаешь меня, мол, осталось две минуты!

Марк скривил губы и зажмурился, сдерживая слезы. Вебер коснулся его плеча.

– Может, попробуем еще раз? На этот раз с фигурами...

– Сам свои задачки делай. Ты же у нас с высшим образованием. Разберешься.

Юноша отвернулся и застонал. В дверях, словно в ответ на звук, появилась женщина. На ней были красновато-коричневая юбка в складку и кремовая шелковая блузка. Вебер смутно ее узнал: то ли в аэропорту видел, то ли в пункте проката автомобилей, то ли у стойки регистрации в мотеле. Моложавая, средних лет, среднего телосложения, ростом в сто семьдесят пять сантиметров, круглые скулы, бдительный, пытливый взгляд, иссиня-черные волосы до плеч – миловидная внешность, которой часто обладают мелкие знаменитости. Женщина, судя по всему, тоже на мгновение узнала Вебера. И не удивительно: его лицо много кто знал. Не благодаря заслугам в сфере исследований мозга, а по шоу и интервью в журналах. Заметив доктора, она тут же перевела взгляд на Карин, приподняв бровь. Та просияла в ответ.

– О, Барбара! Ты как всегда вовремя.

– У вас все хорошо? Возникли какие-то сложности? – голос ее звучал сухо, с ноткой самоиронии, как бы говоря: «Сложности – мы сами».

Услышав голос санитарки, Марк тут же остыл, сел прямо и расплылся в улыбке. Женщина улыбнулась.

– Проблемы, дружок?

– У меня – никаких! А вот у этого парня – выше крыши.

Барбара повернулась к Веберу, изучающе рассматривала его, нацепив непроницаемую маску профессионализма и едва заметно изогнув губы.

– Новый пациент?

– От этого парня одни проблемы, – воскликнул Марк. – Только глянь на его так называемые «головоломки» – с ума сойдешь.

Женщина шагнула ближе и вытянула руку. Вебер глупо протянул кипу тестов, словно отчитывался перед председателем комиссии по проверке знаний. Она пролистала парочку листов, изучила их, а затем посмотрела ему в глаза.

– Сколько возьмете за ответы?

Она взглянула на своего главного зрителя, Марка, – тот ликовал. Вебер был благодарен за разрядку обстановки. Карин представила их друг другу. Барбара Гиллеспи смущенно вернула Веберу материалы.

– Вот кому стоит вопросы задавать, док. Здесь только ей доверять и можно. Лучшая из всех, кто на моей стороне.

Барбара направилась к Марку, суетливо отнекиваясь от комплимента. Вебер наблюдал, как грациозная женщина взаимодействовала с подопечным. Парочка ему кого-то напоминала – двух бонобо, непринужденно и инстинктивно заботившихся друг о друге. Вебер ощутил легкую зависть. Общалась она естественно и натурально – у Вебера в последнее время так не получалось, если вообще хоть когда-то получалось. Она вызывала то самое чувство доверия и теплоты, о которых он вещал в своих книгах.

Пара тихо переговаривались, встревоженному шепоту отвечал успокаивающий.

– Думаешь, стоит его спросить? – осведомился Марк.

Барбара похлопала по папке Марка с видом заправской медсестры.

– Обязательно спроси. Он – выдающийся человек. Если с кем и стоит об этом поговорить, так это с ним. А осмотр отложим на попозже.

– А можно расписку? – крикнул Марк ей вслед.

Мисс Гиллеспи помахала Карин на прощание. Карин коснулась ее предплечья. У самой двери Барбара попрощалась жестом с Вебером. «Выдающийся». Значит, она поняла, кто он такой. Вебер повернулся к Карин; та восхищенно покачала головой.

– Просто ангел-хранитель моего брата.

– Если бы, – вскинулся Марк. – Хотелось бы, чтобы она охраняла меня. От тебя. Не возражаешь, если мы с доктором немного поболтаем наедине? С глазу на глаз?

Карин сложила руки на груди и вышла из палаты. Вебер встал, одной рукой держа портфель, а другой поглаживая молочно-седую бороду. Время вопросов подошло к концу. Марк снова на него воззрился.

– Послушай. Ты ведь на нее не работаешь? Ну, то есть ты не с ней? Вы не вместе, да? Тогда можешь, пожалуйста, связаться с моей настоящей сестрой? Я дам всю нужную информацию. Мне страшно, серьезно. Вдруг она понятия не имеет, что со мной случилось. Или ей вообще лапши про меня навешали. Если получится с ней связаться, мне это здорово поможет.

– А можешь рассказать о ней чуть подробнее? Какой у нее характер?

Как видит характер пациент с синдромом Капгра? Может ли логика, лишенная чувств, увидеть то, что спрятано за внешним притворством? И способен ли на это здоровый человек?

Марк отмахнулся, сжал руками голову.

– Может, завтра? У меня сейчас мозг весь вытечет. Приходи завтра, если хочешь. Только давай без костюма и чемоданчика, хорошо? Что ты как неродной.

– Ты прав, – сказал Вебер.

– А ты мне нравишься, мозгоправ.

Марк протянул руку, и Вебер ее пожал.

Вебер отыскал Карин в приемной: она сидела на жестком зеленом виниловом диване, который в экстренном случае можно оперативно почистить губкой. Судя по глазам, женщина страдала от аллергии. Две хрупкие, почти прозрачные старушки с ходунками прошли мимо – гонка в состоянии анабиоза. Одна из них поприветствовала Вебера как родного сына. Карин принялась оправдываться еще до того, как он опустился рядом.

– Простите. Мне больно видеть его таким. Чем больше он говорит, что не знает меня, тем меньше я понимаю, как себя вести.

– Он по-другому стал к вам относиться?

Она взяла себя в руки.

– Знаете, это странно, но он меня будто на пьедестал возвел. Точнее, ее. Если честно, он и я – в смысле я, которая я, – у нас всегда были сложные отношения. Детство наше было непростое. Я следила, чтобы он не повторил моих глупостей. Я – его голос разума; больше некому было его направлять. Чем больше я его пыталась вразумить, тем больше он бесился. Но теперь на меня он обижается, а ее считает чуть ли не святой.

Она замолчала и виновато улыбнулась, выпятив губы, как форель. Вебер предложил свою ладонь – вышло неуклюже, устарело, – несмотря на то, что никогда так не делал. Во всем он решил винить Небраску, а также ровный, сухой и шумный июнь. После десятилетий, проведенных в шумной, пыльной суматохе Нью-Йорка, его совершенно сбили с толку сильный говор и широкие, флегматичные, бледные и таинственные лица фермеров. В лице каждого читались тайные знания – о земле, погоде, надвигающемся кризисе, – и в то же время выражения представляли собой непроницаемую маску, которую сложно было понять незваному чужаку. Вебер провел в краю всего полдня, но уже понимал, почему люди, окруженные огромным количеством зерна, становятся сдержанными.

Карин взяла его за руку и встала. Он вывел ее через главные двери на улицу, повел по тротуару к парковке. На душе было неспокойно: внутри зародилась беспомощность, которая преследовала его на протяжении всей ординатуры по неврологии. Много лет назад он прекратил медицинскую практику ради исследований, писательства и, возможно, отчасти в целях самосохранения. За последние восемнадцать месяцев ему становилось лишь хуже. Видимо, скоро он попросту не вынесет вида того, как макаку обклеивают проводами.

Карин Шлютер висела на его руке, пока они направлялись к парковке.

– У вас получилось найти с ним общий язык, – признала она. – Думаю, вы ему понравились.

Все время, пока говорила, она смотрела прямо перед собой. Она явно ожидала большего. Вебер еще не закончил первичное обследование, а уже ее разочаровал.

– Ваш брат – очень яркая личность. Мне он понравился.

Она остановилась на тротуаре. По лицу стало ясно: он ее задел за живое.

– Что значит «яркая личность»? Он же не останется таким навсегда? Вы ведь поможете ему? В книгах вы писали, как пробовали...

Настоящая работа проводилась не с пациентами.

– Карин? Вспомните ночь аварии. Вы помните, какие последствия представляли тогда?

Она покраснела как помидор и обхватила себя руками. Вебер держался на расстоянии. Июньский ветер вскинул ее волосы и превратил их в дюжину тросов. Она прищурилась.

– Он сам на себя не похож. Раньше он был резвым. Сообразительным. Немного грубым. Но ко всем относился с добротой...

Она сложила руки на груди; лицо снова раскраснелось, а глаза наполнились слезами. Он взял ее за локоть и повел к машине. Случайный наблюдатель принял бы их разговор за ссору влюбленных. Вебер обернулся и увидел у окна палаты Марка. «Ну, то есть ты не с ней?» Вебер повернулся к сестре.

– Нет, – сказал он. – Он не похож на себя прежнего. И через год станет не похож на себя настоящего.

Как только безобидный трюизм слетел с губ, Вебер тут же о нем пожалел. Легко перепутать такое клише с обещанием.

Лицо Карин стало еще пунцовей.

– Уверена, ему поможет все, что вы предложите.

Сам Вебер подобной уверенности не испытывал. Он еще успевал на вечерний рейс. Вебер вжал ноготь большого пальца в ладонь и овладел собой.

– Мы не сможем ему помочь, пока не узнаем, кем он стал. А для этого нам нужно завоевать его доверие.

– Он ни за что не будет доверять мне. Он даже вида моего не выносит. Считает, я похитила его настоящую сестру. Что я – правительственный робот-шпион.

Они подошли к ее машине. Она застыла с ключами в руке, ожидая, что он сотворит чудо.

– Скажите мне вот что, – начал Вебер – Вы в последнее время теряли в весе?

Ее губы сложились в удивленное «О».

– Что?..

Он попытался улыбнуться.

– Простите, не хотел обидеть. Марк сказал, что его настоящая сестра сильно полнее.

– Не сказала бы, что сильно, – Она поправила пояс. – Пару килограмм сбросила. После смерти матери. Я... работала над собой. Начинаю жизнь с чистого листа.

– А в автомобилях разбираетесь?

Она уставилась на него так, словно повреждение мозга передавалось по воздуху. Затем в глазах отразилось понимание, и она виновато ответила:

– Невероятно. Однажды летом, пару лет назад, я напросилась вместе с ним поремонтировать машину. Хотела произвести впечатление... на кое-кого. Марк не позволял никуда соваться – только подавать гаечные ключи. И то это было всего несколько дней. Но с тех пор он убежден, что я просто одержима распределительными валами или что там у автомобилей.

Она нажала на брелок, и машина открылась. Вебер обошел авто и скользнул на пассажирское кресло.

– А что насчет его поведения с медсестрой, с мисс?..

Он помнил имя, но позволил ей подсказать.

– Барбара. Она нашла с ним общий язык. Вы и сами видели.

– То, как он с ней говорит, отличается от того, как он общался бы с ней раньше?

Карин смотрела в окно на широкие поля. Известковый румянец июньской прерии. Затем она покачала головой.

– Трудно сказать. Раньше они не были знакомы.

В тот вечер Вебер позвонил Сильви из «Мотореста». И сильно нервничал, пока набирал номер.

– Привет, это я.

– Муженек! Надеялась, что ты.

– А не очередной рекламщик?

– Дорогой, не кричи так. Я тебя прекрасно слышу.

– Ненавижу говорить по этой нелепой штуковине. Все равно что подносить крекер к лицу.

– Мобильные телефоны должны быть небольших размеров. Потому их так и называют – мобильные. Я так понимаю, дело плохо продвигается?

– Напротив. Все просто потрясающе.

– Это хорошо. Потрясающе – это ведь хорошо? Я рада за тебя. Ну что, рассказывай. Мне сейчас не помешает хорошая история.

– Тяжелый день?

– Парень на испытательном сроке из Поквотта, на которого приходили письма о приеме на работу, принял сотрудника почты за команду спецназа.

Голос Сильви дрогнул. Даже после многих лет работы подобные случаи ее ранили. Вебер хотел дать совет или просто подбодрить жену.

– Кто-нибудь пострадал?

– Все живы и будут жить. Включая меня. Итак, рассказывай про своего Капгра. Нарушенное распознавание?

– Кажется, наоборот. Чрезмерная внимательность к незначительным различиям.

Не считая несуразной пудреницы, нареченной телефоном, сцена точно повторяла то, что происходило в колледже: тогда они обменивались успехами до поздней ночи, после того как из-за комендантского часа расходились по общежитиям. Впервые он влюбился в Сильви во время телефонных бесед. И с каждой поездкой вспоминал, как это было. Они настроились друг на друга и начали болтать так, как болтали почти каждый вечер на протяжении трети столетия.

Он описал ей запутавшегося мужчину, его перепуганную сестру, стерильный центр, странно знакомую санитарку, заброшенный город с населением в двадцать пять тысяч человек, засушливый июнь, пустую, плывущую глушь. Нарушением профессиональной этики такую откровенность не назовешь, ведь жена являлась его коллегой во всех отношениях – кроме, конечно, заработной платы. Он описал бездонность чувства, которое у него возникало во время наблюдения за тем, как узнавание распадалось на более мелкие и явственные фрагменты. «Одна женщина смеялась, другая – была в страхе. А у этой странная мимика». Двойники, пришельцы, расщепление индивидуальности на сотни частей, различия между которыми так незначительны, что обычные люди вряд ли смогут их увидеть.

– Говорю тебе, женщина. Столько раз уже все это видел, и все равно дрожь берет, как в первый.

– Ты же вроде такими случаями никогда не занимался?

– Я не про синдром Капгра. А про обнаженный мозг. Мозг, который пытается связать все воедино, но не осознает, что страдает от расстройства.

– Вполне разумная тактика. Значит, пока что не может признать произошедшее. У меня много клиентов таких. Да и я сама то же самое иногда чувствую.

Вебер не представлял, как сильно ему нужно было выговориться. Дневной разговор сильно его взволновал, но кроме Сильви вряд ли бы кто мог разделить это воодушевление. Она продолжила расспрашивать о Марке Шлютере. Он зачитал ей несколько своих заметок. Она спросила:

– Он смотрит ей в глаза, когда с ней разговаривает?

– Даже не обратил внимания.

– Хм. А мы на Венере как раз в первую очередь на это смотрим.

Они перешли к текущим событиям: лесным пожарам на западе, обвинительному приговору в отношении нечистой на руку огромной бухгалтерской фирмы и, наконец, овсянкам цвета индиго, которых Сильви увидела утром у кормушки.

– Не забудь обновить паспорт, – сказал он. – Сентябрь не за горами.

– Вива Италия! Ля дольче вита! А, кстати. Когда прилетаешь обратно? Я помню, что записала и приклеила записку на холодильник, но потом, кажется, куда-то дела этот самый холодильник.

– Секунду. Дай-ка возьму чемодан.

Когда он вернулся и поднял трубку, она заливалась смехом.

– Ты что, отложил сотовый, чтобы пройти по комнате?

– А что не так?

– Ах ты мой мудрец. Мудрец на пике могущества.

– Я и так себя заставляю пользоваться этой обувной ложкой. Так что категорически отказываюсь еще ходить с ней туда-сюда, прижимая к лицу. Это какая-то шизофрения.

Сильви все посмеивалась.

– Даже при конфиденциальном разговоре?

– Конфиденциальном? Не знаю, что это.

Вебер сообщил ей информацию о рейсе. Они обменялись еще парочкой пустых фраз, не желая прощаться. И даже после того, как звонок закончился, он мысленно обменялся с ней еще парочкой реплик. Потом принял душ и повесил полотенце на держатель. Помог спасти землю. Достав из портфеля цифровой диктофон, он скользнул под жесткие, прохладные простыни и перемотал записанный днем разговор. Заново прослушал потерявшего себя двадцатисемилетнего парня, нацелившегося разоблачить самозванку, которую все принимали за оригинал.

Много лет назад в Стоуни-Брук Вебер работал с пациентом, страдавшим от одностороннего пространственного игнорирования – «Нилом» из первой книги Вебера «Шире неба». Инсульт в пятьдесят пять лет – самого Вебера эта участь обошла стороной – привел к поражению правого полушария мастера по ремонту офисной техники, из-за чего тот за одну ночь потерял половину мира. Все, что находилось левее середины поля зрения Нила, исчезло. Нил не брил левую сторону лица. Не съедал левую часть омлета за завтраком. Людей, подходивших слева, не замечал и не признавал. Вебер попросил Нила нарисовать бейсбольную площадку. Третью базу Нил расположил у круга подачи. Левая часть мира растворялась даже в воспоминаниях о событиях прошедшего дня. Если Нил закрывал глаза и представлял в воображении свой дом, то видел гараж справа, но не лоджию слева. Если у него спрашивали дорогу, он советовал поворачивать только направо.

Затронуто было не только зрение. Нил не понимал, что видит не все. Половина ментального атласа, с помощью которого он ориентировался в пространстве, тоже пропала. Вебер провел простой эксперимент, который позже описал в «Шире неба», чуть сгустив краски. Вебер держал зеркало перпендикулярно правому плечу Нила и попросил его посмотреть в зеркало под углом. Так все, что было левее тела Нила, он видел справа. Вебер поднес серебряную подвеску к левому плечу мужчины и велел ее взять. С таким же успехом он мог бы попросить пациента плыть по курсу со сломанным компасом. Нил колебался, но вскоре протянул руку. Она врезалась в зеркальную поверхность. Он ощупал стекло, даже заглянул, нет ли подвески позади. Вебер спросил, что тот делает. Нил настаивал на том, что подвеска «в зеркале». Он знал, что такое зеркало, – инсульт не лишил его знания. Мужчина также понимал, как безумно звучит его заявление о том, что предмет находится внутри зеркала. Но в его новом мире пространство простиралось только направо. Существование области внутри зеркала было более вероятно, чем существования хоть чего-то слева, причем оба пространства оставались недостижимыми.

Случай Нила – а таких случается около тысячи за год – и ему подобные наводит на два ошеломительных предположения, касающихся здорового мозга. Первое: то, что мы принимаем априори, – абсолютное восприятие реального пространства, – на самом деле является хрупкой цепочкой обработки воспринятой информации. «Слева» в равной степени находится как внутри, так и снаружи. Второе: мозг, который считает, что постигает и занимает некое пространство, а также ориентируется в нем, может даже не осознавать, что уже потерял целую половину мира.

Но, конечно, ни один мозг не сможет этого подтвердить. Веберу нравился Нил. Он воспринял тяжелую истину без озлобленности или жалости к себе. Внес в жизнь необходимые коррективы и двинулся дальше – если не вперед, то на северо-восток. Однако после итогового обследования Вебер больше никогда не видел Нила. И не знал, как сложилась жизнь мужчины. Другие запущенные случаи стерли его из памяти Вебера, превратили в одну из историй. Человек, с которым Вебер встречался лично и которого долго опрашивал, превратился в человека, описанного на страницах книги. Он оставил «Нила» в прозаическом зазеркалье, затерявшимся в непостижимом направлении, в недосягаемой области глубоко внутри повествовательного зеркала...

Рано утром Вебер очнулся от беспокойного сна. Он направился в душ, чтобы взбодриться, но как только горячие струи привели его в чувство, к своему стыду вспомнил, что уже ополаскивался несколько часов назад. В бесплатной кофеварке, стоявшей по какой-то причине рядом с раковиной в ванной, он сделал себе чашку кофе. Затем сел за письменный стол, листая предоставленный в номере путеводитель в деревенском стиле с иллюстрациями от руки.

Название «Небраска» происходит от слова из языка племени ото, означающего «ровная вода». Французы описали реку точно так же – platte.

Такими Вебер и представлял здешние земли: широкая, плоская низина в центре карты. Ни одного возвышения – сам Евклид бы смутился. Но прибыв в Небраску, удивился: здесь его встретил холмистый ландшафт. Доктор потягивал безобразный кофе и изучал нарисованную в путеводителе карту. Города усеивали пустое пространство, кучковались словно для оборонительного маневра. Он нашел Карни: население двадцать пять тысяч человек, пятое по величине поселение в штате. Съежившаяся точка в самой южной излучине Платт, обступаемая широкими просторами.

На севере и западе – огромный пласт эродированных отложений под названием Сходни, высящийся над тем, что давным-давно, около ста миллионов лет назад, было дном бескрайнего океана...

Участники экспедиции армейского корпуса инженеров во главе с майором Стивеном Лонгом в тысяча восемьсот двадцатом году назвали этот район Великой американской пустыней. В докладе Вашингтону майор Лонг заявил, что данный участок суши «совершенно непригоден для возделывания и, следовательно, для проживания людей, занимающихся сельскохозяйственной деятельностью». Ботаник и геолог из состава экспедиции согласились с заключением, отметив «безнадежную и непоправимую бесплодность» земли, которая должна «навсегда остаться нетронутым пристанищем местных охотников, бизонов и шакалов».

Стада бизонов когда-то ходили по этой котловине. Бурые реки мяса текли по прерии, задерживая вагоны на несколько дней...

Стада, как отмечалось, давно истребленные. Шакалы и местные охотники тоже убрались восвояси. Исчезли и города сусликов: подземные норы, растянувшиеся на многие мили, утонули в яде во время массового истребления. Особей канадской речной выдры почти не осталось. Вилороги, серые волки – всех перестреляли. На двадцать третьей странице путеводителя находилось цветное изображение двух изъеденных молью чучел из Государственного музея в Линкольне. В настоящее время в регионе сохранилось только два крупных вида.

Каждый год в течение шести недель журавлей вдоль Платт в несколько раз больше, чем людей. Они пролетают четверть окружности Земли, устраивая здесь привал, дабы собрать остатки зерна.

Вебер допил кофе и сполоснул чашку. Надел пиджак и галстук, но тут же снял, вспомнив о данном Марку обещании. В одной рубашке с короткими рукавами он чувствовал себя голым. Спустившись к стойке регистрации, схватил идеальное с визуальной точки зрения, но никакое на вкус яблоко – вот и весь его завтрак. Доехал по выстроенному заранее маршруту до «Больницы Доброго самаритянина» и направился в отделение неврологии. Медсестра доктора Хейза сразу же проводила Вебера в кабинет, стараясь не таращиться на знаменитого ученого.

Выглядел доктор Хейз молодо, годился Веберу в сыновья. Неуклюжий эктоморф с раздраженной кожей, управляющий своим телом, словно устаревшим прибором.

– Прежде всего, хочу сказать, что для меня большая честь с вами встретиться. Поверить не могу, что лично с вами разговариваю! Вашими книгами я в университетские годы зачитывался, как комиксами.

Вебер как можно любезнее его поблагодарил. Доктор Хейз говорил неторопливо, словно вручал запоздалую награду за выдающиеся заслуги актеру немого кино.

– Невероятный случай, не правда ли? Словно увидеть, как снежный человек спускается со Скалистых гор и идет в местный супермаркет. Я, кстати, вспоминал ваши истории, когда мы его обследовали.

На столе у него лежали новые экземпляры двух последних книг Вебера. Молодой невролог взял их в руки.

– Пока я не забыл, вам не трудно будет?.. – Он вручил их Веберу вместе с тяжелой ручкой «Ватерман». – Можете написать: «Крису Хейзу, моему Ватсону, за помощь в странном деле о человеке, который удвоил свою сестру»?

Вебер уставился на коллегу, думая, что тот шутит, но, судя по выражению, тот говорил вполне серьезно.

– Я... Может, просто?..

– Да, конечно, на ваше усмотрение, – удрученно отозвался доктор Хейз.

Вебер написал: «Крису Хейзу, с благодарностью. Небраска, июнь 2002 года». Интересное животное – человек: желает оставить себе что-нибудь на память о событии заблаговременно. Вебер вернул книги Хейзу, и тот, прочитав надпись, натянуто улыбнулся.

– Итак, вчера вы с ним встретились. Жутковато, не правда ли? Я с ним уже несколько месяцев общаюсь, и все равно каждый раз в замешательство прихожу. Естественно, будем документировать случай для научных журналов.

Предупредительный выстрел.

Вебер поднял ладони в воздух и начал:

– Я бы не хотел...

– Конечно, конечно. Вы ведь пишете только для широкой публики.

Бортовой залп. Затем доктор Хейз добавил:

– Так что конфликта интересов не будет.

После он разложил перед Вебером полную историю болезни Марка, включая страницы, которые никогда не показывали Карин Шлютер. Среди них – записи бригады скорой помощи: три строчки, выведенные зеленой шариковой ручкой на бланке, датированном двадцатым февраля две тысячи второго года: «Додж РАМ 84 г. в., вылет на южную обочину Норт-Лайн, между съездом на 3200 и 3400. Водителя зажало вниз головой в салоне». Не пристегнут, без сознания, вытащить невозможно. Единственная доступная дверь смялась так сильно, что открыть ее не представлялось возможным. Прибывшие медики не сумели ни залезть в пикап, ни сдвинуть его, опасаясь, что навредят пострадавшему еще больше. Им оставалось лишь вызвать подкрепления и наблюдать со стороны, как полиция фотографирует место аварии. Вебер изучил одну из фотографий.

– Переверните, – подсказал Хейз. Вебер перевернул изображение. Длинноволосый, скрюченный Марк Шлютер, струйка крови течет по лицу из-под расстегнутого воротника. Голова склонилась у самой крыши кабины, словно в перевернутой молитве.

Прибывшим пожарным пришлось прорезать раму крыши ацетиленовой горелкой. Вебер представил себе сцену: полицейские огни, освещающие замерзшие поля, вспышки, кружащие у грузовика, привалившегося брюхом кверху в придорожной канаве. Люди в форме, пар от дыхания, снующие, словно во сне, тени, методично выполняющие свою работу. Когда пожарные, наконец, прорезали раму, груда металла пришла в движение и пикап осел на землю. Тело обмякло. Пожарные бросились в искореженный салон и извлекли Марка. Тот ненадолго пришел в сознание в машине скорой помощи. Парня отвезли в Карни, в единственную больницу в районе шести округов, где его могли спасти.

Хейз перешел к амбулаторной карте. Белый мужчина, двадцать семь лет, рост сто семьдесят семь сантиметров, вес – семьдесят два килограмма. Значительная потеря крови из глубокой раны между третьим и четвертым правым ребром, куда вошел шип насадки от ручки коробки передач в виде металлического прусского шлема. Скальп с передней части головы и лица содран. Вывих правой руки, перелом правого бедра. Тело покрыто множеством царапин и синяков, но в общем Марк, как бы странно ни звучало, был цел.

– Здесь, в равнинных штатах, мы часто говорим о «чуде» доктор Вебер. Но в травматологическом центре второго уровня это слово не часто услышишь.

Вебер рассматривал снимки, которые Хейз развесил на негатоскопе.

– В данном случае оно вполне оправдано, – согласился он.

– Подобного я даже в ординатуре Чикаго не видел. Словно стал свидетелем воскрешения Лазаря. Восемьдесят миль в час по обледенелой проселочной дороге ночью. Этот человек должен был умереть.

– Алкоголь в крови?

– Резонный вопрос. В отделение неотложной помощи много таких прибывает. Но у него было ноль и семь промилле. Допустимая норма, даже в нашем штате кукурузников. Пара кружек пива за три часа до аварии.

Вебер кивнул.

– Другие вещества?

– Не обнаружили. Врач скорой помощи поставил ему по Глазго твердую десятку. E3-V3-M4. Глаза открываются в ответ на голос. Движения в ответ на боль. Произносит отдельные слова, в целом нецензурные.

Рубежом является восьмерка. Все пациенты с показателями комы по шкале Глазго ниже или равными восьмерке умирали в течение шести часов после происшествия. Десятка означала травму средней тяжести.

– Значит, что-то произошло после поступления?

Вебер просто проявил профессиональный интерес, но Хейз принялся защищаться.

– Его состояние стабилизировали. Все согласно принятым протоколам, даже наличие страховки не проверяли. В Небраске показатель медицинской бедности один из самых высоких в стране.

Вебер видал и выше. Половина страны не может позволить себе страховку. Но в ответ только одобрительно хмыкнул.

– Наши клерки целый час искали ближайших родственников.

Вебер изучал документы. В карманах жертвы обнаружено тринадцать долларов, поддельный швейцарский армейский нож, чек с заправки в Миндене на целый бак бензина, датированный тем же днем, и один презерватив голубого цвета в прозрачной упаковке. Видимо, талисман на удачу.

– Судя по всему, когда грузовик перевернулся, права упали под приборную панель. Полиция обнаружила их при обыске автомобиля на предмет наркотиков. Нашли сестру в Су-Сити, и она по телефону дала согласие на все необходимые медицинские вмешательства. В травматологии ему назначили маннитол, фенитоин... Остальное можете сами прочитать. Стандартный набор. Внутричерепное давление было стабильное, около шестнадцати миллиметров ртутного столба. Мы сразу увидели улучшение. В двигательных реакциях. Немного в речи. Дали ему по Глазго двенадцать баллов. Через пять часов после поступления я бы даже сказал вам, что опасность миновала.

Он забрал папку у Вебера и пролистал ее, будто все еще надеялся предотвратить то, что произошло далее. Он покачал головой.

– Вот записи, сделанные следующим утром. Внутричерепное давление подскочило до двадцати, а затем пошло еще выше. У него случился короткий приступ. И позднее кровотечение. Мы как можно скорее пересадили его на вентиляцию легких. Решили провести трахеостомию. Необходимость налицо. К тому моменту сестра уже прибыла в больницу. Операцию она одобрила. – Доктор Хейз листал страницы, словно в поисках деталей, которые по каким-то причинам ранее замечены не были. – Считаю, мы сделали все что можно и решали проблемы по мере их возникновения.

– Пожалуй, так и есть, – сказал Вебер. Правда, внутричерепное давление нужно было отслеживать до того, как оно начало расти.

Доктор Хейз заморгал – видимо, сердился про себя на национальную знаменитость, приглашенную помочь бедным местным жителям. Вебер пригладил бороду.

– Думаю, я бы сделал все точно так же.

Он оглядел кабинет доктора Хейза. На полках – ряды упорядоченных самых актуальных медицинских журналов. Диплом врача-специалиста колледжа Раш в рамке. На столе – фотография Хейза и стройной модели с волосами цвета меда, прильнувшими друг к другу на горнолыжном подъемнике. Мир, недоступный Марку Шлютеру – ни до, ни после несчастного случая.

– Как считаете, Марк склонен к конфабуляциям?

Хейз проследил за взглядом Вебера и уставился на красивую женщину на фото.

– Насколько могу судить, нет.

– Вчера я провел с ним серию стандартных тестов.

– Вот как? Я уже все с ним сделал. Можете посмотреть. Там есть все результаты, какие могут понадобиться.

– Да, конечно. Я не хотел сказать, что... Какое-то время ведь уже прошло...

Доктор Хейз измерил его взглядом.

– Он все еще под наблюдением. – Затем снова протянул Веберу папку. – Все данные здесь, если вам интересно.

– Я бы хотел посмотреть снимки.

Хейз достал кипу изображений и развесил их на световой панели. Перед ними предстал мозг Марка Шлютера в поперечном сечении. Молодой доктор видел только структуру. Вебер – редчайшую из бабочек, порхающий разум, чьи парные, разведенные крылья, можно было разглядеть в мельчайших деталях. Хейз оглядел сюрреалистические картины. Оттенки серого отделяли норму от нарушений. Одна подсистема все еще щебетала; другая уже замолчала.

– Видите? – Вебер слушал, как молодой человек пренебрегает трагедией. – Возможно, мы имеем дело с различными повреждениями в области правой передней веретенообразной извилины, а также средней передней и нижней височной извилины.

Вебер клонился к негатоскопу и прочистил горло. Ничего подобного он не мог разглядеть.

– Если это так, – продолжал Хейз, – то картина в принципе соответствует устоявшемуся представлению о причинах синдрома. Миндалевидное тело и нижневисочная кора не затронуты, а вот связь между ними, скорее всего, нарушена.

Вебер кивнул. Все согласно преобладающей на данный момент гипотезе. Для цельного распознавания требуются три части, и древнейшая из них имеет важнейшее значение. Он сказал:

– Пациент видит лицо, получает подтверждение о совпадении с тем, что хранится в памяти, вследствие чего активируются соответствующие ассоциативные воспоминания. Он знает, что сестра выглядит точь-в-точь как... сестра.

– Но эмоционально это никак не подтверждается. Человека он узнает, а вот инстинктивного чувства близости не ощущает. Кора мозга ставится перед выбором и, в итоге, считается с миндалевидным телом.

Вебер невольно улыбнулся.

– То есть побеждает не то, что мы думаем, а то, что чувствуем. – Он принялся размышлять вслух, вертя в руках тонкую оправу. – Можете считать меня старомодным, но я все равно вижу некоторые несоответствия. Во-первых, Марк не раздвоил после инцидента каждого близкого. Есть ведь и множество другие идентифицирующих признаков, кроме визуальных, – звуковые, например, а еще поведенческие паттерны, и так далее. Может ли слабая эмоциональная реакция подчинить когнитивное распознавание? У меня были пациенты с нарушениями эмоциональных реакций, при этом у них было двустороннее поражение миндалевидного тела. Но своих близких самозванцами они не считали.

Вебер и сам понимал, как несдержанно прозвучали слова.

Но Хейз ни разу не смутился.

– Вам знакома недавно выдвинутая теория двойного дефицита? Возможно, из-за повреждений правой лобной коры он как раз и испытывает трудности с тестами на логику...

Вебер ощутил, как просыпается желание дискуссии. Шанс на то, что все повреждения случились в одном месте, ужасно малы. Но шанс на то, что дело не в узнавании, совсем мизерный.

– Вы в курсе, что свою собаку он тоже считает двойником? – осведомился Вебер. – Простым разрывом между миндалевидным телом и нижневисочной корой головного мозга такое не объяснить. Соглашусь, локализация поражений сыграла свою роль. Травмирование правого полушария, без сомнения, внесло свой вклад. И все же считаю, что нам стоит поискать более полное объяснение.

Скептицизм Хейза выдало едва заметное движение мускулов лица.

– То есть – не связанное с нейронами?

– Вовсе нет. Думаю, сбой также случился на более высоком уровне. Марк получил травму мозга, но у него также появились психодинамические реакции на травму. И синдром Капгра может быть вызван не столько поражением мозга как таковым, сколько масштабной психологической реакцией на дезориентацию. Сестра для Марка – сложнейшее соединение психологических векторов в его жизни. Он перестал узнавать ее, потому что часть его перестала узнавать самого себя. Я всегда считал, что заблуждение стоит рассматривать как попытку отыскать смысл, а также как результат в корне нездорового развития.

Хейз на мгновение замолчал, а затем кивнул.

– Я... Уверен, тут есть, над чем подумать, доктор Вебер.

Лет пятнадцать назад Вебер бы нанес контрудар. Теперь же ситуацию он считал забавной: два доктора встают на дыбы, как толсторогие бараны, набрасываются друг на друга и дерутся за территорию. Лоб в лоб. На Вебера накатила волна довольства, безмятежность, вызванная самоанализом. Ему вдруг захотелось потрепать доктора Хейза по волосам.

– Когда я был в вашем возрасте, психоаналитика исходила из утверждения, что синдром Капгра вызван запретными чувствами к близкому человеку. «Я не могу испытывать вожделение к собственной сестре, следовательно, она мне не сестра». Термодинамическая модель мышления. Очень популярная в свое время.

Хейз смущенно тер шею и молчал.

– На первый взгляд, данный случай полностью ее опровергает. Мы видим, что причины Капгра у пациента изначально не психологического характера. Но его мозг не справляется со сложными взаимодействиями. И он заслуживает большего, чем простая, однобокая, функционалистская, причинно-следственная модель.

Вебер удивил сам себя. Не выводом, а тем, что высказал все вслух молодому врачу. Тот постучал пальцем по снимку на негатоскопе.

– Я знаю только то, что случилось с его мозгом ранним утром двадцатого февраля.

– Да, – кивнул Вебер. Медицине ведь большего и не нужно. – Но то, что он вообще сохранил хоть какое-то чувство целостности личности, уже поражает, согласитесь.

Доктор Хейз согласился на перемирие.

– Нам повезло, что нарушить целостность в принципе довольно трудно. Всего несколько задокументированных случаев. Будь их столько же, как, скажем, случаев Паркинсона, мы бы все стали друг другу чужими. Послушайте, я буду рад вам помочь. Если нужно, проведем дополнительные тесты, исследования...

– Сначала я бы хотел попробовать пару собственных обследований, для них техника не понадобится. Первое – проверить электрическую активность кожи.

Собеседник вскинул брови.

– Ну, раз считаете нужным, то почему бы и нет.

Доктор Хейз проводил гостя до стоянки. Возвращение в суровый, степной июнь после долгой беседы в кабинете выбило Вебера из колеи. В легкие хлынул застойный воздух, пахнущий неким древним летним празднеством. В последний раз он ощущал этот аромат в Огайо в возрасте десяти лет. Он повернулся к стоявшему рядом Хейзу; тот, сгорбившись, протягивал ему ладонь.

– Приятно было познакомиться с вами, доктор Вебер.

– Прошу, просто Джеральд.

– Хорошо. С нетерпением буду ждать выхода вашей новой книги, Джеральд. Люблю вас читать на досуге. И хочу, чтобы вы знали: я – ваш самый большой фанат.

Добавлять «все еще» Хейз не стал, но Вебер все и так понял. Он ступил одной ногой на дорогу и добавил:

– Я бы хотел еще раз с вами встретиться, прежде чем вернусь домой. Вы не против?

Хейз просиял, словно вот-вот был готов начать заискивать или спорить.

– Да, конечно. Если у вас будет время и желание.

Время и желание... Долгие годы Вебер строго ограничивал себя и в том, и другом. Почетное профессорство в престижном исследовательском университете; длинный список напечатанных статей о перцептивной обработке информации и области познания; пара научно-популярных книг по нейропсихологии, переведенных на дюжину языков, – у Вебера никогда не было слишком много свободного времени или желания заняться чем-то еще. Своего отца Вебер пережил уже на три года и сильно превзошел в производительности. И все же ему посчастливилось заниматься исследованиями именно в тот момент, когда человечество совершило первый важный шаг к ответу на главную загадку сознания: как мозг формирует разум и как разум формирует все остальное? Есть ли у нас свобода воли? Что есть личность, и где находятся неврологические корреляты сознания? Вопросы, которые с самого появления сознания оставались в области теории и предположений, теперь были на грани эмпирического разрешения. С каждым днем Вебер все больше верил, что доживет до момента разгадки невероятных философских фантомов, и, возможно, даже сам лично этому поспособствует, и мысль эта так сильно будоражила, что вытесняла всякое подобие того, что, выражаясь народным языком, называется реальной жизнью. Иногда ему казалось, что все проблемы, с которыми сталкивается человечество, можно будет решить, как только произойдет прорыв в нейробиологии. Политика, технологии, социология, искусство, – все это зародилось в мозге. Если сможем постичь систему нейронов, то в конце концов сможем постичь и самих себя.

Вебер давным-давно начал практиковать уединение от мира, которое амбициозные люди начинают только примерно на сороковом году жизни. Все, чего он хотел, – работать. Все старые увлечения – гитара, краски, теннисная ракетка, блокнот со стихами – он запрятал в дальние углы чересчур большого дома, в надежде, что однажды за всем вернется. Только плавание на парусной лодке стабильно приносило ему хоть какое-то удовольствие, да и то потому, что на воде он мог удариться в глубокие размышления. Досидеть до конца полнометражного художественного фильма было сродни пытке. Изредка поступающие приглашения на званый ужин наводили тоску, хотя Веберу, признаться, нравилось, что от него всегда ждали парочки причудливых историй в разгар вечера. Сильви звала их «Байками из склепа» – историями, доказывающими собравшимся за столом, что не все из того, что они думали, видели или чувствовали, – обязательно правда.

Вебер не чурался мирских удовольствий. Прогулка у мельничного пруда в любую погоду по-прежнему радовала, хоть совершал он променады, скорее, чтобы разогнать застоявшиеся мысли, а не полюбоваться утками или деревьями. Не мог отказаться от постоянных перекусов, которые Сильви называла «добычей пропитания», и сладостей, слабость к которым питал с детства. Сильви впервые влюбилась в него, когда в двадцать один год он заявил, что быстрый метаболизм глюкозы необходим для поддержания умственной деятельности. Когда Вебер стал в два раза старше, тело изменилось до неузнаваемости, и началась борьба с устоявшимися привычками, но в результате он просто смирился с новой, чужеродной формой.

Он по-прежнему наслаждался обществом жены. Без прикосновений они не могли прожить и дня. «Ухаживаем друг за другом, как мартышки», – шутили они. Поглаживали руки, пока вместе читали, массировали плечи, пока мыли посуду. «Знаешь, кто ты? – спросила она, разминая ему плечи. – Настоящий старый, грязный массажефил!» В ответ он блаженно застонал.

Они продолжали заниматься любовью, хоть и старались не зацикливаться на том, что происходило это все реже и реже. Пусть страсть уже не горела так ярко и долго, но, к удивлению обоих, желание близости никуда не исчезло. В прошлом году, на тридцатую годовщину, он подсчитал количество оргазмов, которые он и юная Сильви Болан разделили с момента первого соития на верхней койке в ее комнате в общежитии Колумбуса. В среднем по одному за каждые три дня в течение трети столетия. Четыре тысячи вспышек, тело к телу. Приходя в себя после очередной ночи животного экстаза, они смущенно смеялись и переходили на неуклюжие слова. Прижавшись к его боку и хихикая, Сильви говорила что-то вроде: «Мужчина, спасибо вам за прекрасную человеческую сексуальность», – и уходила в ванную, чтобы привести себя в порядок. А он вопил, недовольно протестуя, не желая оставаться в одиночестве. Но со временем все меняется. Нас старит не время, а воспоминания.

Отношения гаснут из-за замедляющихся тел, постепенно снижающегося количества нейромедиаторов удовольствия. Но есть и еще одна причина: мы начинаем походить на того, кого любим. Они с женой стали так похожи друг на друга, что влечения к новому, неизвестному между ними возникнуть попросту не может. Теперь он целиком и полностью отдался влечению иного рода. К стране вечных сюрпризов. К непроницаемому, обнаженному мозгу. Основной загадке жизни, что вот-вот будет разгадана.

Со всех сторон лилась оглушительная музыка; он стоял и ждал Карин Шлютер. Над головой кто-то прорычал в приступе техно-боли, умоляя об эвтаназии. В забегаловке наступило время обеда, и образовалась очередь из ребят в винтажных, выцветших джинсах, в которой Вебер, надевший вместо галстука и пиджака брюки цвета хаки и вязаный жилет, выделялся, как белая ворона. Подошедшая Карин едва сдерживалась, чтобы не засмеяться.

– Вам не жарко?

– Да нет, просто внутренний термостат уже барахлит.

– Заметно, – поддразнила она. – Все из-за того, что вы такой умный?

Местом встречи она выбрала пиццерию на территории местного колледжа под названием «Пионер». От нервозности вчерашнего дня не осталось и следа. Волосы она почти не крутила и с улыбкой оглядывала студентов, пока официантка усаживала их за столик.

– А я ведь здесь училась. Тогда, правда, университет назывался «Государственным колледжем Карни».

– Как давно это было?

Она покраснела.

– Лет десять назад. Или двенадцать.

– Что? Ни за что не поверю.

Комплимент вышел нелепым. Слышала бы его Сильви, хохотала бы до колик. Карин только ухмыльнулась.

– Веселые были деньки. Не так далеко от дома училась, как хотелось бы, но все же. Из всех живущих между Беркли и Миссисипи только мы с друзьями протестовали против войны в Персидском заливе. Банда молодых республиканцев сильно отделала моего тогдашнего парня только за то, что на нем была футболка с надписью «Нет войне за нефть». А потом его еще желтой лентой связали!

Ликование сошло с ее лица так же быстро, как и появилось. Она окинула ресторан виноватым взглядом.

– А как насчет вашего брата? – спросил Вебер.

– Вы про учебу? Ну, аттестат сложно не получить. Не поймите превратно, Марк не дурачок. – Она прикусила губу, осознав, что использовала настоящее время. – Он всегда все схватывал на лету. Видел любого учителя насквозь и без труда определял самый минимум, который нужно выучить, чтобы сдать тест по предметам. Но чтобы обдурить преподавательский состав школы Карни, большого ума не надо. Марка интересовали только пикапы и видеоигры. Мог сутками проходить новый картридж, не делая перерывов даже на поход в уборную. Я посоветовала ему стать тестировщиком игр.

– Чем он зарабатывал на жизнь после окончания школы?

– «Жизнь» – это, конечно, громко сказано... Жарил котлеты для бургеров, пока отец из дома не выгнал. После этого устроился в магазин запчастей и долгое время жил среди индейцев. А потом его приятель Том Рупп помог ему устроиться на завод «АМК» в Лексингтоне.

– «АМК»?

Она сморщила нос, удивившись, что ему незнакомо это название.

– Адская мясная компания.

– Адская?..

Она залилась краской, поднесла три пальца к губам и выдохнула.

– То есть «Айовская мясная компания». Хотя знаете: Айова, Ад. Считай одно и то же.

– Он работал на скотобойне?

– Коров он не убивает, нет. Этим занимается Рупп. Марки чинит оборудование. – Она снова опустила взгляд. – То есть чинил. – Затем снова подняла голову и изучающе на него посмотрела глазами цвета окислившихся монеток. – Он еще долго не сможет работать, да?

Вебер покачал головой.

– За годы работы я усвоил, что не стоит делать поспешных прогнозов. Самое важное сейчас, как и в большинстве случаев, – это терпение и сдержанный оптимизм.

– Я знаю, – ответила она. – Я стараюсь.

– Расскажите, чем занимаетесь. – Она беззвучно повторила слова и непонимающе на него уставилась. – Кем вы работаете?

– А! – Она пригладила челку правой рукой. – Я агент по связям с потребителями... – Тут она удивленно замолчала. – Я сейчас в поиске работы.

– Вас уволили? Из-за аварии брата?

Карин задергала под столом коленом, будто работала за педальной швейной машинкой.

– У меня не было выбора. Не могла же бросить брата. Он для меня на первом месте. Только мы друг у друга и остались.

Вебер кивнул. Она разразилась объяснениями.

– У меня есть маленькая заначка. Деньги по страховке после смерти матери. Здоровье Марка – благое дело. А я вернусь на работу, как только он... – тон ее был бодрый, выпытывающий.

Подошла официантка, чтобы принять заказ. Виновато оглядев пиццерию, Карин заказала «Верховодца». Вебер выбрал наугад. Когда официантка отошла, Карин пристально на него уставилась.

– Поверить не могу. Вы тоже так делаете.

– Прошу прощения? Что я делаю?

Она покачала головой.

– Я думала, что уж человек таких высоких достижений...

Вебер озадаченно ухмыльнулся.

– Решительно не понимаю, о чем вы.

Она взмахнула левой рукой.

– Забудем. Это неважно. Просто иногда замечаю за мужчинами.

Вебер ждал дальнейшего объяснения. Когда его не последовало, он спросил:

– Вы принесли фотографии?

Она кивнула и полезла в наплечную сумку – вязаный мешок с ярким принтом, изготовленный кем-то из коренного населения, – и достала конверт.

– Я выбрала самые для него важные.

Вебер взял конверт и просмотрел фотографии.

– Это наш отец, – подсказала Карин. – Что про него сказать? Ослеп на один глаз после перепалки со скотом. Даже после третьей рюмки мог наизусть процитировать «Лицо на полу бара», по крайней мере, когда мы были маленькими; в последние годы жизни он уже не увлекался поэзией. Начинал как фермер, но большую часть жизни пытался пробиться в торговлю с помощью целого ряда схем быстрого заработка. Каждый год как по расписанию на банкротство подавал, всех приставов в лицо знал. В итоге прогорел, продавая приставки для защиты конфиденциальности. Их надо было подключать к телевизору, и они не давали кабельным компаниям отследить, что смотрит пользователь. Идея пришла ему в голову, когда он продавал страховки от кражи личных данных. Торговал он всегда тем, чего самому недоставало. Это его и погубило. Он верил, что девятизначный почтовый индекс придумала Демократическая партия, чтобы контролировать передвижения рядовых граждан. Даже ребята из местной милиции считали его слегка поехавшим.

– А умер он?..

– Четыре года назад. Бессонница. Никак не мог заснуть, а потом умер.

– Мои соболезнования, – выдал Вебер дежурную фразу. – Как бы вы описали их отношения?

Она скривила губы.

– Непрерывная смертельная схватка в замедленном действии? Плюс-минус пара счастливых совместных походов на природу. Когда-то им нравилось вместе рыбачить. И двигатели чинить. В общем, любое занятие, во время которого не обязательно разговаривать. На следующем фото наша мать, Джоан. В конце она уже не была такой красавицей. Ушла год назад или около того, как я уже говорила.

– Вы сказали, она была очень религиозной.

– И любила нести околесицу. Даже обычная речь у нее была очень выразительная. Часто изгоняла нечистую силу из дома, потому что хотела прекратить страдания детских душ, замурованных в стены. А я такая: «Ау! Земля вызывает маму! За десять центов назову тебе их имена!» – Карин забрала у Вебера фотографию миловидной жены фермера с каштановыми волосами и рассматривала ее, втягивая щеки. – Но она тащила нас на себе, пока папа проворачивал аферы. Выучилась на машинистку третьего разряда, здесь, в колледже.

– Марк с ней ладил?

– Он ее боготворил. И отца тоже, кстати. Так боготворил, что иногда принимался кричать и размахивать тупым предметом.

– Он был склонен к насилию?

Она вздохнула.

– Не знаю. Что есть насилие? Он был обычным парнем-подростком. Затем стал парнем двадцати с небольшим.

– Он разделял?.. Был ли он верующим?

Она долго хохотала, а потом подняла руки.

– Если серьезно, то нет. Это несправедливо. В черную магию я ударилась. Вот, смотрите. Карин Шлютер, старшеклассница. В шикарном образе готического вампира. Жуть берет, да? А двумя годами ранее я состояла в команде чирлидерш. Знаю, о чем вы сейчас думаете. Если б Марк не попал в аварию, которая объясняет этот ваш Капгра, вы бы заподозрили наследственную шизофрению. Такие вот мы, Шлютеры. Так, посмотрим, что еще тут интересного.

Она поведала истории остальных прямоугольников памятного альбома. Фотографии старших родственников вплоть до прадеда Бартлетта Шлютера – маленького мальчика с волосами словно из кукурузного шелка, стоявшего перед родовым домом из дерна. Снимки завода по упаковке говядины в Лексингтоне – коробка без окон площадью сорок шесть тысяч квадратных метров, вдоль которой выстроились сто двенадцатиметровых контейнеров в ожидании погрузки полуфабрикатов. Портреты лучших друзей Марка: два худощавых парня лет двадцати пяти, один в камуфляжной футболке, а другой в футболке с надписью «Есть метамфетамин?»; в руках – сигареты, выпивка и бильярдные кии. Фото долговязой черноволосой девушки с неуверенной улыбкой в бледно-голубом платье, связанном вручную, и оливковой кофте с V-образной горловиной.

– Бонни Трэвис. Подруга компании.

– Это снято в больнице?

– В середине марта. А пальцы ног с педикюром – это Марк. Она решила, что забавно будет покрасить ему ногти лаком цвета фуксии. – Во фразе сквозила обида на несправедливость привязанности. – Просили фотографии, которые обрадуют Марка, – получите, распишитесь.

Перед глазами мелькнуло знакомое лицо. Он кожей почувствовал изменение электропроводимости.

– Барбару вы уже знаете. Как вы поняли, Марк от нее без ума.

Женщина печально улыбалась в камеру, словно прощая и устройство съемки, и оператора.

– Да, – отозвался Вебер. – У вас есть предположения, почему?

– Думала об этом. Что-то в ней его трогает. Ее доверие. Уважение.

В голосе прозвучала нотка зависти, которую можно было интерпретировать по-разному. «Я бы дала ему то же самое, если бы он только позволил». Карин провела пальцами по фото.

– Я стольким этой женщине обязана. И работает она на самой низкой должности. Вы можете себе представить? Официально оформленный волонтер. Вот вам и коммерческая медицина. Ради наживы скупец и дополнительную подмышку у больного найдет.

Вебер безучастно улыбнулся.

– А вот гордость и радость Марка. – Она ткнула пальцем в фотографию узкого модульного дома с виниловыми стенами, который поколение Вебера назвало бы блочным. – «Хоумстар». Именно так этот дом и назывался в каталоге. Но он зовет его своим, будто ничего другого в мире у него нет. Мой крутой брат-бунтарь чуть не лопнул от гордости в день, когда наскреб на первый взнос в размере шести тысяч долларов на дом уровня нижнего среднего класса. – Она прикусила кончик большого пальца. – Типичное бегство от тяжелого детства.

– И вы в нем живете, когда уезжаете в город?

Она вытаращилась так, словно он предъявил ей ордер на арест.

– А у меня есть варианты? Я осталась без работы. Не знаю, как долго вся эта ситуация будет продолжаться.

– Вполне логичное решение, – заключил Вебер.

– Его вещи я не трогаю. – Карин прикрыла глаза и побледнела. Он взял в руки фотографию пятерых лохматых парней с гитарами и ударной установкой. Она приподняла веки. – Это «Кетл Кол». Жалкая хаус-группа из бара под названием «Серебряная пуля», что за городом. Марк их обожает. У них был концерт в ночь аварии. Марк как раз с него ехал. А вот его пикап; я нашла целую коробку снимков его пикапа в шкафу в «Хоумстаре». Марк, наверное, расстроится, если их увидит.

– Да, пока их лучше не показывать.

Официантка принесла пиццы. Увидев свой заказ, Вебер пришел в замешательство: ананас и ветчина. Он не понимал, как вообще решился на такое сочетание. Карин набросилась на своего «Верховодца».

– Не надо бы мне есть пиццу. Я обычно придерживаюсь здорового питания. Но дома мясо не ем, так что пользуюсь случаем. Удивлена, что в этой части страны вообще покупают говядину. Вы бы слышали, что на заводе происходит. Спросите Марка. Вам есть перехочется навсегда. Вы знали, что обезумевшим быкам они подрезают рога, чтобы те не перебодали друг друга?

Данный факт ее аппетит ни капли не подпортил. Вебер же ковырялся в гавайской пицце, будто проводил этнографическое исследование. Наконец, еда исчезла, а вместе с ней и слова.

– Готовы? – с сомнением спросила она, наигранно храбрясь.

По прибытию в «Дедхэм Глен» Вебер попросил на час остаться с Марком наедине. Присутствие Карин могло повлиять на результаты теста на кожно-электрический рефлекс.

– Как скажете. – Она подняла брови и попятилась, кивая головой.

Марк сидел в палате и листал журнал по бодибилдингу. Завидев посетителя, он просиял.

– Мозгоправ! Ты вернулся. Дай-ка мне еще разок задание, где надо цифры и буквы вычеркивать. На этот раз я приготовился. А вчера не успел.

Они пожали руки. Футболка на Марке была другая: на ней перечислялась дюжина действующих законов штата Небраски. «Матерям запрещается делать дочерям химическую завивку волос без государственной лицензии. Родители срыгнувшего в церкви ребенка подлежат аресту». На голове у него красовалась все та же шапка, несмотря на то, что в палате было душно и тепло.

– Ты сегодня один или?..

Вебер приподнял брови.

– Ладно. Присаживайся. Отдышись. Ты же старик, помнишь? – Марк каркнул, как ворон.

Вебер, снова кряхтя, занял стул напротив Марка, на котором сидел днем ранее, под тот же самый хохот.

– Ты не возражаешь, если я включу диктофон на время разговора?

– Это диктофон? Охренеть! Дай взглянуть. Больше похож на зажигалку. Это точно не какая-то спецназовская штука? – Марк прижал аппарат к щеке. – Алло? Алло-о! Если вы меня слышите, то знайте: меня здесь держат против воли. Что? Ну не смотри ты так. Просто пошутил. – Марк вернул крошечный аппарат обратно. – И зачем тебе диктофон? Проблемы, что ли? – Он покрутил пальцами рядом с ушами.

– Можно и так сказать, – признался Вебер.

Днем ранее он уже записывал их беседу, но тайно – разрешение с порога спросить не вышло. На этот раз ему нужно было умудриться дословно повторить первую беседу. То есть получить разрешение задним числом. Что у него, в общем-то, получилось.

– Ух ты. Круто. Живая запись. Мне петь надо будет?

– Запись уже пошла. Дерзай.

Марк фальшиво затянул ужасно монотонную мелодию.

– «Лишнее с тебя сорву, заберусь как можно глубже...» – Но тут замолчал. – Итак. Выкладывай уже свои головоломочки. Не могу больше лежать без дела и умирать.

– На этот раз я принес кое-что другое – картинки-загадки. – Вебер достал из портфеля тест Бентона на распознавание лиц.

– Загадки? Да вся моя жизнь сейчас – одна сплошная чертова загадка.

Марку удалось найти лицо одного и того же человека под разными углами, в разных позах, при разном освещении. Но вот определить, где взгляд направлен в объектив, получилось с переменным успехом. Знаменитостей он, в целом, тоже идентифицировал, хоть и назвал Линдона Джонсона «каким-то высокопоставленным корпоративным бандюганом», а Малкольма Икса – «ну этот, доктор Чендлер из сериала про больницу». Процессом он явно наслаждался.

– Этот парень? Он у нас комик, но лично я предпочту яйца гелем с ментолом намазать, чем его шутки терпеть. Ладно, кто тут дальше. Эта цыпа считает себя певицей, но только потому, что у нее шест для танцев отобрали.

Также Марку удалось отличить реальные лица от лицеподобных форм на рисунках и фотографиях. В целом его показатели узнаваемости были на верхней границе нормы. А вот со считкой эмоций он испытывал затруднения. В большинстве выражений он видел страх и гнев. Однако, учитывая обстоятельства, патологией такие результаты назвать было нельзя.

– Предлагаю попробовать кое-что еще, – произнес Вебер самым что ни на есть непринужденным тоном,

– Валяй. Флаг тебе в руки.

Ученый полез в портфель и вытащил небольшой усилитель и измеритель электрической активности кожи.

– Ты не против, если я тебя подключу? – Он показал Марку электроды, крепящиеся на пальцы. – Они измеряют проводимость кожи. Если человек волнуется или чувствует напряжение...

– Как детектор лжи, что ли?

– Да, вроде того.

Марк хохотнул.

– Ни хрена себе! Вот это уже другой разговор. За дело! Всегда хотел попробовать обмануть какую-нибудь такую штуку. – Он вытянул руки. – Подключайте, мистер Спок.

Вебер принялся за работу, объясняя каждый этап процедуры.

– У большинства людей проводимость кожи повышается тогда, когда они видят фотографию кого-то из близких. Друзей, семью...

– Типа, все потеют, когда маму видят?

– Именно! Надо было так в прошлой книге написать.

Методику он, естественно, не соблюдал. Измерять проводимость и считывать результаты должны были два разных человека, а не один. То, как он быстро настроил аппарат, с натяжкой можно было назвать калибровкой. Рандомизирование и двойной слепой метод также не использовал. И контрольный пример не задал. Выбрать, какая из фотографий Карин может служить точкой отсчета, не представлялось возможным. Но он ведь и не собирался отправлять данные в научный журнал, а только хотел получить приблизительное представление о сломленном человеке и его попытках собрать себя в непрерывную, цельную историю.

Марк поднял свободную руку.

– Клянусь говорить правду и так далее и тому подобное. Да поможет мне создатель, бла-бла.

Вместе они принялись рассматривать фотографии. Вебер показывал одно изображение за другим, наблюдал за скачущей иглой аппарата и записывал цифры.

– О! Это ж «Хоумстар»! Мой дом. Красавец. Построили эту коробку по моему личному проекту.

Стрелка аппарата снова заплясала.

– А вот и Дуэйн-о. Погляди, какой пухляк. Титаном мысли его, конечно, не назовешь, но парень мозговитый. А это Рупп-мясоруб. Смотри, как кий профессионально держит. С ним ничего не страшно. Хоть в огонь, хоть в воду. В общем, для тусовки лучшей компании не найти.

Фото Карин в виде вампира-гота в показаниях аппарата никак не отразилось. Марк закрыл глаза и отодвинул изображение как можно дальше от себя. Вебер попробовал выпытать у него информацию.

– Кто-то знакомый?

Марк посмотрел на глянцевую фотографию размером четыре на шесть.

– Да, это... Ну, дочка из семейки Аддамс.

Как только Марк увидел прадеда, игла заметалась.

– Наш патриарх. Хочешь историю? Однажды в детстве сидел он в этом домике из дерна, и вдруг крышу пробила корова. Да, хорошее было время.

На мясном заводе игла тревожно затрепетала.

– Здесь я работаю. Черт, уже ведь несколько недель прошло. Очень надеюсь, что меня еще ждут обратно. Как думаешь?

Добросовестность, выходящая за рамки разумного. Вебер видел подобное сотни раз. Двадцать лет назад его восьмилетняя дочь Джессика едва не погибла от разрыва аппендикса, но как только пришла в себя от наркоза, тут же начала волноваться, что не успеет сделать школьный доклад о медовом танце пчел.

– Нельзя мне эту должность терять, старина. Эта работа – лучшее, что со мной случилось после смерти отца. Без меня у них там все агрегаты встанут. Надо срочно боссу звякнуть.

– Я попытаюсь что-нибудь узнать, – заверил Вебер.

Игла снова зашевелилась, когда подошла очередь фото санитарки.

– Моя Барби! Да-да, я знаю, что Гиллеспи практически твоего возраста. И все же она великолепна. Иногда мне кажется, что она – единственный человек, переживший вторжение андроидов.

Фотография Бонни Трэвис также вызвала бурную реакцию. И Вебер, наблюдая за измерителем, пока Марк осматривал фото девушки, понял, что сумел разглядеть в показаниях то, о чем Карин Шлютер не упомянула.

Увидев фото «Кетл Кол», Марк кивнул. Судя по спокойному движению иглы, он не ассоциировал местную группу с последними смутными воспоминаниями роковой ночи.

– Ребята неплохую музыку играют. Для широкой популярности им еще раскрыться надо. Да и грув у них шикарный и чуть пьяноватый – не все такое сочетание могут вытянуть. Если хочешь, можем как-нибудь съездить их послушать.

– Интересное предложение, – сказал Вебер.

На родителях Марка – очередная ровная линия. Он засунул свободную руку под шапочку и растянул ее изнутри.

– Знаю, чего от меня хочешь. Мужик похож на Харрисона Форда, притворяющегося моим отцом. А женщина – этакая наигранно-добрая мамочка. Но они даже до среднего уровня не дотягивают. Погоди-ка. – Он собрал стопку фотографий и смял их в руках. – Где ты их взял?

Как бы глупо это ни звучало, но Вебер оказался не готов к вопросу. Он прикинул, что можно соврать. Подпер лицо кулаком, посмотрел Марку в глаза и ничего не ответил. Марк завелся.

– Она тебе дала, да? Ты что, не понимаешь, что происходит? А еще назвался умником. Она крадет нормальные фотографии у моих друзей. Потом нанимает похожих на мою семью актеров. Делает с ними пару снимков. Оп! И у меня уже совершенно другое прошлое! Но никто ничего не видел, так что я ничего не могу сделать.

Он шлепнул по фото родителей тыльной стороной ладони. Затем бросил стопку на стол и сорвал электроды с пальцев. Вебер взял в руки фотографию отца Марка Шлютера.

– А что конкретно тебе кажется в нем?..

Марк выхватил фотографию и разорвал ее, разрубив голову отца ровно пополам. Обрывки он протянул обратно Веберу.

– Передай этой мисс из глубокого космоса, что... – В коридоре кто-то резко ахнул. Марк вскочил на ноги. – Эй! Раз собралась подслушивать, так хотя бы делай это...

Он повернулся к двери и был готов броситься в погоню, но Карин ввалилась в палату, пролетела мимо него к столу и схватила половинки фотографии.

– Как ты смеешь разрывать собственного отца? – грозно процедила она, тыча ему обрывками в лицо. – Ты понимаешь, что у нас его фотографий почти не осталось?

Марк замер. Праведный гнев совершенно его ошарашил. Он молча и покорно стоял на месте, пока Карин складывала обрывки и проверяла их на наличие других повреждений.

– Можно склеить, – наконец заявила она и, зыркнув на брата, покачала головой. – Зачем ты так?

Карин опустилась на кровать; ее тело била дрожь. Марк тоже сел, будто его отчитали за серьезный проступок и он не смел возразить. Вебер наблюдал со стороны. Такая уж у него работа: наблюдать и документировать. Двадцать лет он строил карьеру, доказывая, что всякая нейронная теория – ничто по сравнению с элементарным наблюдением.

– Что ты сейчас чувствуешь? – спросил он.

– Злость! – выкрикнула Карин, прежде чем поняла, что вопрос адресован не ей.

Марк заговорил – холодно, механически, совсем как аппарат, к которому он только что был присоединен.

– А тебе какая разница? – Он запрокинул голову. – Ты ничего не знаешь. Ты вообще из Нью-Йорка. Вы себя там богами считаете. А здесь люди... Сестра, например. Да, она странная, но она – моя единственная союзница на этой земле. Она и я – мы, считай, против всех. А эта женщина? – Он указал пальцем в сторону кровати и ухмыльнулся. – Ты же видел, как она только что набросилась на меня. – Он опустился на стул и заплакал. – Где она? Я скучаю. Хочу увидеть ее, хоть на пару секунд. Мне страшно. Вдруг с ней что-то случилось?

Карин Шлютер всхлипывала с братом в унисон. Она выставила ладони и сделала два шага к двери, затем остановилась и села. Диктофонная запись продолжалась. Вебер уже мысленно составлял описание жуткого момента. Марк ковырялся в проводах измерителя проводимости кожи и оглядывал палату полными ужаса глазами. Затем сжал пучок проводов в одной руке. И вдруг, словно под действием электрического импульса, его кулак сжался, и Марк выпрямился.

– Послушай. У меня есть идея. Можно кое-что попробовать. Прицепишь?..

Марк протянул Веберу кабели. Вебер приготовился как можно мягче отказать. Но за два десятилетия исследований ни один пациент не отказывал ему в манипуляциях. Он улыбнулся и прикрепил датчики к кончикам пальцев Марка.

– Можешь начинать.

Марк Шлютер придвинулся ближе к краю стула. Всплеснул руками, словно лопастями ветряной мельницы, и извлек из кармана джинсов смятую записку. Карин снова застонала. Марк уставился на аппарат. Он развернул листок и протянул его Веберу. Дрожащий, почти неразборчивый почерк гласил:

«Я никто

но сегодня вечером на дороге Норт-лайн

Нас свел БОГ

чтобы подарить тебе еще один шанс

и дать тоже кого-нибудь спасти»

– Смотри! – воскликнул Марк. – Дернулась! Игла двинулась. Нехило так, причем. Что это значит? Скажи, что это значит.

– Сначала нужно откалибровать измеритель, – произнес Вебер.

– Ты раньше видел эту записку? – Марк не сводил взгляда с экрана измерителя. – Ты знаешь, кто ее написал?

Вебер покачал головой.

– Нет.

В голосе – только чуждое любопытство.

– Снова двинулась! Не шути со мной, приятель. Пожалуйста. Для меня это очень важно.

– Прости. Я бы и рад помочь, но ничего не знаю.

Вебер и сам понимал, как фальшиво звучат слова. Марк неприязненно махнул ученому, чтобы тот снял с пальцев зажимы. Затем указал на кровать.

– Подключи-ка ты ее.

Карин вскочила, размахивая руками.

– Марк, я тебе уже сто раз рассказала все, что знаю об этой записке!

Но он стоял на своем, пока она не села к аппарату. Тут же последовал шквал вопросов. «Кто написал записку? Кто обнаружил? Что она значит? Что мне с ней делать?» На каждое обвинение она отвечала все более несдержанным тоном.

– Не двигается, – воскликнул Марк. – Значит, она правду говорит?

Это означало, что электропроводность ее кожи не менялась.

– Это ничего не значит, – сказал Вебер. – Сначала нужно откалибровать измеритель.

Перед уходом Вебер побеседовал с Марком.

– Есть такое редкое расстройство, которое называется синдром Капгра. Состоит оно в том, что при травме мозга люди теряют способность распознавать...

Животный вопль перебил его слова.

– Черт! Не начинай, приятель. Одного дока Хейза мне достаточно. Но он заодно с ними. Продался этой фальшивке за отсос. – Марк беззащитно и умоляюще смотрел на Вебера. – А я думал, что могу доверять тебе, мозгоправ.

Вебер пригладил бороду.

– Можешь, – отозвался он и замолчал.

– К тому же, – продолжил юноша умоляющим тоном, – разве в науке не принято придерживаться более вероятного объяснения?

Вечерний разговор с Сильви был как бальзам на душу Вебера.

– Так, знакомый голос! Дай угадаю... Не подсказывай! Похож на голос мужчины, который раньше здесь околачивался.

Вебер сразу забыл, что хотел рассказать. Это уже было неважно. Сильви принялась увлеченно делиться новостями.

– Твоя невероятно умная дочь Джессика только что выиграла грант Национального научного фонда для молодых исследователей. Видимо, финансирование на поиск новых планет еще не отменили. – Она поведала ему точную кругленькую сумму. – За это калифорнийский университет просто обязан взять ее в штат. Она столько денег приносит.

Джесс, его Джесс. О дочь моя... дукаты!

Сильви также поделилась происшествием: весь день она потратила на то, чтобы заманить в ловушку семью енотов, которая регулярно проводила встречи книжного клуба на чердаке их дома. Она планировала поймать все семейство живыми, усадить их в машину и катать кругами по району, чтобы полностью дезориентировать, а потом высадить за торговым центром в Сентриче.

Наконец она спросила:

– Итак, как прошла встреча с неопознавателем?

Вебер откинулся на гостиничную кровать, закрыл глаза и прижал телефон к щеке.

– От абсолютного распада его отделяет тонкая грань – тоньше, чем лист олова. Встреча с ним в пух и прах разбила все мои представления о сознании.

Разговор перешел в новое русло; следить за мыслью стало сложно. Он спросил, как погода на улице Чикади-уэй, как там сейчас обстановка.

– Залив Консайенс прекрасен до невозможности. Как стекло. Застывшее время.

– Могу себе представить, – сказал он. Будь доктор подключен к аппарату, игла бы дернулась.

Вебер заработался допоздна, просматривая записи. Влажный июньский холод пропитывал комнату, будто высмеивая его представления о Великих равнинах. Выключить кондиционер или открыть окно у него не вышло. Он лежал в постели в янтарном свете дисплея часов и оценивал себя. Ночь перевалила за полночь, но сомкнуть глаз так и не удалось. Он видел записку. Карин Шлютер сделала ксерокопию и засунула ее в толстое портфолио, которое показала ему в первый день. И теперь, когда дрема ускользала все дальше, он пытался решить: солгал он Марку или просто обо всем забыл.

Веберу встречались случаи настоящей лицевой слепоты, но Марк к ним не относился. Во всех своих книгах он описывал тот или иной вид агнозии – на предметы, места, возраст, выражения лиц или взглядов. Рассказывал о людях, которые не различали продукты питания, автомобили или монеты, хотя часть их мозга все еще помнила, как взаимодействовать с непонятными объектами. Он привел в пример историю Марты Т., увлеченного орнитолога, которая в одночасье потеряла способность различать вьюрков и красногрудых дятлов-сосунов, но могла подробно описать, чем отличаются эти птицы. Несколько раз в книгах он описывал и прозопагнозию. Мозг приспосабливался к любым умопомрачительным нарушениям.

В «Стране неожиданных открытий» он представил читателям Джозефа С. Когда Джозефу было за двадцать, на него напал грабитель и прострелил ему голову из малокалиберного пистолета. Пуля повредила небольшой участок правой нижневисочной области – веретенообразную извилину. Мужчина потерял способность узнавать знакомых, друзей, семью, любимых или знаменитостей. Он мог пройти мимо знакомого человека и совсем того не признать, даже если они недавно встречались. Джозеф испытывал трудности даже с восприятием своего собственного отражения.

– Я понимаю, что передо мной – лица, – сказал он Веберу. – И вижу, что черты разнятся. Но не настолько, чтобы отличить лица друг от друга. Для меня они ничего не значат. Представьте, что перед вами листья с огромного клена. Если вы их сравните, то поймете, что они – разные. Но если посмотрите на дерево – получится у вас назвать каждый лист?

Память тут была ни при чем: Джозеф мог довольно подробно перечислить конкретные черты, которыми обладали его друзья. Но вот распознать отдельный набор черт был не способен.

Несмотря на серьезные нарушения в работе мозга, Джозеф С. получил докторскую степень по математике и построил успешную университетскую карьеру. По всем стандартным тестам он стабильно набирал высокие баллы – особенно при диагностике пространственного мышления, ориентации в пространстве, памяти и мысленного вращения. Он поделился с Вебером, что разработал компенсаторную систему: обращал внимание на голос, одежду, телосложение, соотношение ширины глаз к длине носа и толщине губ. «Я уже так наловчился, что многие люди не успевают ничего заметить», – говорил он.

Ничего, кроме лиц, больше не доставляло Джозефу хлопот. Более того, он лучше других находил незначительные различия в почти идентичных предметах: камешках, носках, овечках. А жизнь в социуме протекала в постоянных вычислениях лицевых пропорций, будто он вечно играл в детскую забаву. Джозеф жил как шпион в тылу врага, прибегая к помощи сложных расчетов и алгоритмов, дабы делать то, что другим давалось без труда. Каждую секунду на людях требовалось сохранять бдительность. Расстройство разрушило первый брак Джозефа. Жена не смогла смириться с тем, что он не может моментально выделить ее из толпы. «Да и нынешний брак я едва не потерял», – поделился он с Вебером. И рассказал, как однажды увидел вторую жену на территории университета и заключил ее в объятия. Как позже оказалось – то была не его жена, а совершенно незнакомая женщина.

«То, что представляется нам единым, элементарным процессом, – писал Вебер, – на деле является длинной конвейерной лентой. Зрение – это слаженная работа и координация между тридцатью двумя или более отдельными модулями мозга. Для распознавания лиц требуется как минимум дюжина... Мы запрограммированы видеть лица. Младенца можно рассмешить всего двумя печеньями „Орео“ и морковкой. Однако есть одно но: множественные связи между различными модулями могут легко повредиться, причем в разных местах...»

В зависимости от места повреждения человек теряет способность различать пол или возраст, понимать выражение лица или улавливать направление взгляда. Вебер описал пациентку, которая никак не могла оценить привлекательность представленных ей лиц. В ходе исследований в собственной лаборатории Вебер заключил, что у части страдающих лицевой слепотой процесс распознавания происходит бессознательно.

По истечении нескольких недель ему начали приходить встревоженные письма от читателей, обнаружившие у себя слабую форму этого расстройства: они перестали узнавать старых знакомых. Кого-то из них выводы Вебера утешили: дело-то в простом неврологическом осложнении, из-за которого почти все страдают от прозопагнозии в той или иной форме. Более того, даже здоровый мозг может не узнавать лица: стоит всего-то перевернуть фотографию.

Марк Шлютер не страдал лицевой слепотой. Как раз наоборот: он видел различия, которых не было. Больше всего он походил на пациентов из практики Вебера, которые в разных выражениях одного лица видели разных, отдельных людей.

Перед тем как Вебер успел провалиться в сон, его настиг кошмар: он стоял под высоким деревом и смотрел на густую крону, листья которой представляли собой знакомых людей, моменты из жизни и все связанные с ним эмоции; каждый лист – отдельный, уникальный объект для идентификации, помноженный на миллиарды, которые никто не в состоянии упростить до одного имени...

На третье утро в «Дедхэм Глен» он отправился один. Предстояло закончить исследование психической деятельности Марка: проверить, есть ли признаки развития бреда. Реабилитационный центр он отыскал с первого раза. Несмотря на запутанную речную долину, город походил на лист миллиметровки – за исключением, правда, нескольких нарушающих выровненное, как по линейке, пространство объектов. За два дня он вполне освоился в сетке улиц.

У телевизора в палате лежали три гигантских, долговязых ребенка. Марк – все также в вязаной шапочке – сидел между похожим на барсука парнем в тюремном комбинезоне и молодым человеком с бочкообразной грудной клеткой в охотничьей кепке и спортивных штанах. Вебер узнал их по фото, предоставленными Карин.

На экране вырисовывался коричневый, холмистый коричневый ландшафт, через который от самого горизонта тянулась дорога. Задние фары автомобилей с низкой подвеской царапали неровный асфальт. Трое сидящих наклонялись вместе с поворотом задних фар, дергаясь так же, как Джессика при средней гипогликемии. Картинка походила на запись автомобильных гонок, снятую любителем на ручную камеру в стиле реализма и дополненную ритмичным саундтреком в стиле техно. Но потом Вебер заметил провода. От каждого из троицы к игровой коробке тянулась пуповина. Гонка – полуфильм-полумультик – отчасти была результатом деятельности этого мозгового трио.

Провода напомнили Веберу об аспирантуре; в то время бихевиоризм клонился к закату и из моды выходили лабораторные эксперименты с голубями и обезьянами, которых учили целыми днями нажимать на кнопки и дергать рычаги, становиться винтиком в механизме, пока животные не падали без чувств от усталости. Трое мужчин слились с рваной музыкой, извилистой дорогой, ревом двигателя и, судя по виду, еще долго не собирались прерываться. Изменения на экране приводили к изменениям в физиологии, а те отражались в экранном мире.

Петляющая дорога резко забирала вправо, чередовала крутые подъемы и спуски. Машины, задирая капоты, взмыли в воздух. Рама со скрежетом впечаталась обратно в землю, и три тела дернулись от удара. Двигатели взвыли, забуксовав в покрытии. Грохот и шум обрушились прибоем, когда водители переключились на более высокие передачи. Далекие точки выросли в череду мчащихся авто, и тройка на переднем плане начала их обгонять. Место проведения гонки определить было невозможно. Какая-то пустая, отвлеченная область. Неназванный квадратный штат, в котором коров больше, чем людей, нечто среднее между прерией и пустыней. Несколько частных домов, заправки, торговые центры – характерный для центральной Америки набор строений. Несколько секунд лил дождь. Затем он превратился в мокрый снег, а после – в снегопад. День сменился тьмой. В следующее мгновение ночь рассеялась, и машины гнали еще несколько десятков миль по воображаемой дороге.

Полученная Марком травма никак не сказалась на моторике больших пальцев. Новые исследования, проведенные коллегой Вебера, показали, что у детей, играющих в компьютерные игры, за движение больших пальцев отвечали огромные участки моторной коры головного мозга и что у многих представителей формирующегося вида Homo ludens – человека играющего – вместо указательных пальцев основными становятся большие. Игровой контроллер спровоцировал один из трех великих скачков в эволюции приматов.

Троица на полу толкалась локтями; тела были продолжением управляемых машин. Они выехали на открытый участок, где дорога перестала петлять и стрелой прорезала песчаные холмы к вырисовывающейся финишной черте. Гонщики ускорились, соревнуясь за первенство. Они резко повернули вправо в последний раз. Одна из машин резко проскочила поворот, ее занесло. Водитель моментально пошел на выравнивание, вырулил обратно на дорогу, к автомобилям спутников. Три машины сцепились и ушли в эффектный штопор. Затем упали вниз и врезались в вереницу отставших авто, приближавшихся к финишу. Одно авто срикошетило от группы и врезалось в заполненную трибуну. Экран запестрил: люди бросились бежать во все стороны, как термиты из подожженной колонии. Машина взорвалась маслянистой вспышкой. Раздался пронзительный вскрик, быстро сменившийся смехом. Из пламени вышла обугленная от шлема до ботинок фигура в защитном костюме, исполняя безумный танец.

– Твою же мать, – сказал парень-барсук в комбинезоне. – Вот это я понимаю, Гас, – грандиозный финал.

– Охренеть не встать, – подтвердил его друг с выпяченной грудью. – Величайший файербол в истории.

Но третий водитель, к которому пришел Вебер, только пробубнил:

– Нет. Я отыграюсь. Еще раз.

Двигатели заглохли, барсук поднял голову и увидел Вебера в дверях палаты. Он толкнул Марка.

– У нас гости, Гас.

Марк резко обернулся; в глазах отражалась смесь страха и возбуждения. Завидев Вебера, он фыркнул.

– Это не гости. А Невероятный Мозгодел. Он, кстати, знаменитость. И намного популярнее, чем многие думают.

– Подтягивайся, – предложил парень в охотничьей кепке. – Мы все равно заканчиваем уже.

Вебер сунул руку в карман и включил диктофон.

– Продолжайте – сказал он. – Сделайте еще кружок. А я пока посижу, соберусь с мыслями.

– Стоп! Я совсем забыл. Где мои манеры? – Марк вскочил на ноги, отталкивая чертыхающихся друзей. – Ну что, мозгокопальщик, знакомься: Дуэйн-о Кейн. А это вот... – Он указал на барсука. – Кто ты там у нас, подскажи?

Барсук показал средний палец. Марк рассмеялся – словно кто-то приоткрыл вентиль газового баллона – и продолжил:

– Как скажешь. Это у нас Томми Рупп. Один из величайших гонщиков в мире.

Дуэйн Кейн фыркнул.

– Гонщик? Черепаха, скорее.

Вебер наблюдал, как троица подъезжает к новой стартовой линии. Впервые воочию он увидел подобную игровую коробку в тридцать четыре года. Тогда он забирал семилетнюю Джессику из дома подружки. Девочки сгрудились у экрана; он их отругал.

– Ну что за дети? Такой день чудесный, а вы в телевизор уставились.

В ответ ему раздались возгласы. «Мы не телевизор смотрим», – подтрунивали они. По сути, это была очень вялая игра в настольный теннис, но повернутая горизонтально. Он зачарованно наблюдал – не за игрой. За играющими. Игра была примитивной, однообразной. А вот две девчушки... Они глубоко погрузились в символическое пространство.

– Ну и чем это лучше настоящего пинг-понга? – спросил он крошку Джесс с искренним любопытством. Тот же вопрос преследовал его во время исследований. По какой причине человеческая особь хваталась за символ и отказывалась от того, что тот обозначал?

Семилетняя дочь вздохнула.

– Папа, – сказала она ему с первыми нотками презрения к взрослой жизни и всем ее очевидным недостаткам. – В игре все гладко.

После этого дочь уже не была прежней. Восемь лет спустя она собственноручно собрала компьютер. К восемнадцати проводила на нем анализ данных, полученных с телескопа на заднем дворе. Сейчас ей уже почти тридцать, она живет в самом абстрактном из штатов – Южной Калифорнии – и получает гранты от Национального научного фонда для молодых исследователей на поиск новых планет, одна из которых наверняка окажется чище Земли.

Троица в палате общалась без слов, а с помощью замысловатых телодвижений, танца, озадачившего бы любого хореографа. Вебер следил, не проявляет ли Марк признаки отклонений. И хотя данными о том, насколько развита его координация была раньше, Вебер не располагал, он с уверенностью мог заявить, что пациент в настоящее время способен обогнать его на любом транспортном средстве, неважно, реальном или цифровом. Марк вел машину как одержимый. Случайный, внезапный огненный взрыв вызывал только протяжный смех.

Вебер как раз отслеживал движения глаз Марка, когда в палате раздался крик. На пару секунд ему показалось, что это очередной звуковой эффект. Но, обернувшись, он увидел в дверном проеме Карин. Лицо ее пылало гневом, руки подняты, локти раскинуты, ладони сжимали затылок.

– Идиоты! Вы что творите?

Парни вскочили на ноги. Том Рупп опомнился первым.

– Пришли другу компанию составить. Ему нужно было отвлечься.

Левой рукой она схватилась за шею, а правой размахивала в воздухе.

– Вы с ума сошли?

Дуэйн Кейн скривился от несправедливого обвинения.

– Ты антидепрессанты пить перестала, что ли? Мы просто пришли друга поддержать.

Карин указала на экран, где бездумно продолжала петлять дорога.

– Вижу я, как вы поддерживаете. Хотите, чтобы он снова переживал травму?

Она осуждающе глянула на Вебера.

– Марк не жалуется, – отозвался Рупп. – Тебе же все нравится, приятель, да?

Марк сжимал в руках контроллер, криво ухмыляясь.

– Мы просто играли, как и всегда. – Он махнул контроллером. – Чего взбесилась?

– Во-во. – Кейн перевел взгляд на Вебера, затем снова на Карин. – Понимаешь, о чем мы? Это ведь просто игра. Ничего мы его не заставляем переживать.

– А вам на работу не пора? Или вы больше нетрудоспособные?

Рупп сделал шаг вперед, и Карин попятилась.

– Я в этом месяце заработал тридцать одну сотню. А ты?

Карин скрестила руки и опустила взгляд. У Вебера появилось ощущение, что между ними есть какое-то неразрешенное напряжение.

– Работа? – произнес Дуэйн. – Алло, сегодня воскресенье.

У Марка вырвался смешок.

– Бог тоже не каждый день яйца надрывал, сержант.

– Уходите, – сказала она. – Идите, пару коров забейте.

Рупп слащаво ухмыльнулся и провел тыльной стороной пальцев по щеке.

– Брось, мисс Ганди. Ты тоже убиваешь коров. Каждый раз, когда кусаешь бургер. И знаешь, что я думаю? Наш друг все-таки прав. Похоже, арабские террористы и правда похитили Карин Шлютер и заменили ее иностранным шпионом.

Дуэйн взволнованно взглянул на Вебера. А Марк только прыснул звонким, как колокольчик, смехом. Карин пролетела мимо мужчин к брату, забрала у него контроллер и положила его на консоль, затем вытащила диск из устройства, и экран загорелся синим. Подойдя к Веберу, она протянула ему злосчастный цифровой носитель. И коснулась его локтя.

– Спросите этих двоих, что они знают об аварии.

Марк вспыхнул.

– Э-э, прием? Ты накурилась, что ли?

– Они и раньше в гонки играли, только на настоящей дороге.

Марк наклонился ближе к Веберу и прошептал:

– Вот об этом я и говорил.

Том Рупп усмехнулся.

– Клевета. У тебя хоть какие-то доказательства есть?..

– Доказательства! Я тебе что, тупоголовый полицейский? За кого ты меня принимаешь? Я его сестра. Слышишь? Он – моя плоть и кровь. Вам нужны доказательства? Я была там. И видела три пары следов.

Марк опустился на стул рядом с Вебером.

– Какие следы? Где «там»? – Он сгорбился, обхватив руками локти.

Дуэйн Кейн сложил ладони в виде буквы «Т».

– Давайте все глубоко подышим. Перерыв нам сейчас не помешает.

– Полицию вам, может, и удалось одурачить. Но я считаю, что вы причастны. И если Марк никогда не оправится...

– Эй! – встрял Марк. – Куда мне еще оправляться?

Том Рупп покачал головой.

– Ты ненормальная, Карин. Может, сама проконсультируешься с психологом, пока он не ушел?

– А теперь вы заставляете его играть в гоночные игры, снова подвергаете стрессу, будто ничего и не случилось. Вы что, спятили?

Марк вскочил со стула.

– Да кем ты, черт возьми, себя возомнила? Ты здесь никто! – Он ринулся к ней, раскинув руки. Карин инстинктивно попятилась к Руппу, и тот обнял ее, защищая. Марк резко остановился, обхватил себя руками за шею и застонал. – Я не хотел. Ты не то подумала.

Вебер наблюдал за хаосом, представляя, как будет рассказывать обо всем Сильви. Она не станет его жалеть. Скажет: «Сам ведь захотел сменить обстановку и выбраться ненадолго из лаборатории, успеть воочию увидеть редкий случай перед смертью».

Карин высвободилась из объятий Руппа.

– Простите, но вам лучше уйти.

– Считай, нас нет. – Рупп отсалютовал жестом нацгвардии, который Марк рефлекторно повторил.

Дуэйн Кейн взглянул на Марка и потряс вытянутыми большим пальцем и мизинцем.

– Держись, бро. Мы еще вернемся.

Парочка удалилась, и в палате наступило спокойствие. Вебер повернулся к Карин.

– Нам с Марком, наверное, лучше немного поработать только вдвоем.

Марк тыкнул в нее указательными пальцами и усмехнулся. Лицо Карин вытянулось. Предательство Вебера стало для нее неожиданностью. Она развернулась и выбежала в коридор. Вебер вышел за ней следом, окликая, пока она не остановилась.

– Я прошу прощения. Но мне надо было понять, как ведет себя Марком с друзьями.

Она вздохнула и потерла щеки.

– С друзьями? Вот в чем, а в этом он не изменился.

В памяти Вебера всплыло кое-что из просматриваемых накануне вечером материалов.

– Как ваш брат ведет себя, когда вы разговариваете по телефону?

– Я... не звоню ему. Я же здесь каждый день. Да и телефонные звонки ненавижу.

– Вот как? В этом мы с вами похожи.

– Я не звонила ему с тех пор, как произошел несчастный случай. Да и зачем? Он бы просто повесил трубку. По крайней мере, при встрече он так не сможет.

– А не хотите провести эксперимент?

Карин была согласна на все.

Марк Шлютер сидел на стуле, играясь контроллером: вертел его в руках, как закрытого двустворчатого моллюска, которого надеялся открыть. Игровой настрой давно улетучился. Он умоляюще взглянул на Вебера.

– Что, тайные планы с ней строите?

– Не совсем.

– Думаешь, она правду сказала?

– Про что?

– Про парней, – огрызнулся Марк.

– Не знаю. А ты как думаешь?

Марк вздрогнул. Он набрал полные легкие воздуха и задержал дыхание на пятнадцать секунд, ощупывая шрам от трахеостомии.

– Так ведь ты же у нас Доктор умник. Ты и объясняй.

Вебер снова обратился к стандартному профессиональному общению.

– Давай вместе сделаем несколько тестов и попробуем выяснить, что произошло.

Собственно, он не соврал. Вебер видел случаи и постраннее. И если гарантий дать не мог, то вот вселить надежду – вполне.

Марк разгладил покрытое шрамами лицо и вздохнул.

– Ладно. Валяй. Показывай, что ты там принес.

Работали они долго. Марк сгорбился над столом, сжимая ручку так же упорно, как до этого сжимал контроллер приставки. Сосредоточиться ему удавалось с трудом, но с большинством заданий он справился. Результаты показали незначительные когнитивные нарушения. Эмоциональная зрелость оказалась ниже среднего, но, как предполагал Вебер, не намного ниже, чем у других участников утренней перепалки. В настоящий момент никто в Америке не набрал бы выше среднего. Также у Марка выявились некоторые признаки депрессии. Вебер бы удивился, если бы их не было. Депрессивное состояние было средним показателем для лета две тысячи второго года.

Также тесты выявили у Марка паранойю. До середины семидесятых многие специалисты считали, что синдром Капгра возникал вследствие параноидальных мыслей. Через четверть века следствие и причина поменялись местами. В конце девяностых Эллис и Янг выдвинули теорию, что пациенты, которые теряют эмоциональную реакцию на знакомых им людей, вполне обоснованно становятся параноиками. С научными идеями такое происходит постоянно: если глубоко копнуть, то и плывущие облака начнут вызывать ветер. Еще более дикие теории уже брезжили на горизонте, и Вебер надеялся, что застанет их на своем веку. Однажды придет день, когда последняя четкая пара причины и следствия исчезнет в сложных переплетениях связей.

И все же взаимосвязь Капгра и паранойи – безусловный и бесспорный факт. Поэтому неудивительно, что у Марка развились умеренные параноидальные наклонности. Но вот то, какие ужасы скрывали вспышки гнева и приступы клоунады, тесты Вебера раскрыть были не в состоянии.

Марк восхищался профессиональным красноречием Вебера.

– Да-а! Умей я говорить, как ты, с девчонками бы из постели не вылезал.

Он принялся имитировать психологическую болтовню, причем настолько убедительно, чтобы мог бы прилично зарабатывать частной практикой на Западном побережье.

Вебер сказал:

– Я сейчас прочитаю тебе рассказ и хочу, чтобы ты его мне повторил. – Он достал типовой текст и, не торопясь, начал: – «Жил-был фермер. Однажды он заболел. Пошел он к городскому врачу, но врач не смог его вылечить. Врач сказал ему: „Тебя может вылечить только счастье“. Тогда фермер обошел весь город в поисках счастливого человека, но так никого и не нашел. Фермер направился домой. По пути к ферме он увидел оленя, счастливо прыгающего по холмам, и почувствовал, что ему стало лучше». Конец. Можешь, пожалуйста, пересказать?

– Странные тебя вещи возбуждают, но ладно. В общем, был парень, – проворчал Марк. – Ему было плохо, он был в депрессии. Пошел в больницу, но никто ему не помог. Там ему сказали поискать кого-нибудь более счастливого, чем он сам. Отправился он в центр города, но никого не нашел и поплелся домой. Однако по дороге домой он увидел животное и подумал: «Это существо счастливее меня». Конец.

Он пожал плечами, ожидая оценки и в то же время демонстрируя, что та его нисколечко не заботит.

Чуть позже днем, когда Вебер объявил перерыв, Марк спросил:

– Тебя тоже сконструировали?

Диктофон все еще писал. Вебер принял непринужденный вид. Словно увидел, как существо, за которым он долго гнался, расслабленно занежилось на солнце.

– В каком смысле?

– Тебя тоже из деталей собрали?

Будничный тон, незажатая поза – так Марк мог здороваться с соседом через забор. Добродушие и вежливость, за которыми скрывалась бездонная пропасть.

– Ты считаешь, я не человек?

– Сложно сказать. А ты как думаешь? – передразнил Марк, и тут его взгляд скользнул за спину Вебера. – О! Барби!

Вебер испуганно обернулся. Рядом с ним стояла Барбара Гиллеспи; на ней был сшитый на заказ костюм с юбкой цвета охры. Подходящий наряд для собеседования. Она незаметно поздоровалась с ним за секунду до того, как обратиться к Марку.

– Мистер Ш! Не пора ли вам менять масло?

Марк бросил на Вебера взгляд, преисполненный ликованием.

– Не волнуйся. Звучит загадочно, но на деле – скучная процедура.

Барбара посмотрела на Вебера.

– Мне зайти попозже? Вы еще не закончили?

Негласный союз взволновал Вебера.

– Мы как раз заканчивали.

Она вопросительно взглянула на него, но потом повернулась к Марку и указала в сторону ванной комнаты.

– Раз доктор сказал надо, значит – надо!

Марк с трудом поднялся на ноги, юркнул в ванную, но тут же выскочил из-за двери.

– Так! Думаю, мне нужна помощь.

Барбара покачала головой.

– Хорошая попытка, дорогуша. На это раз давай без сбрасывания полотенца.

– Слышал, мозгоправ? Я – дорогуша! Подтвердишь это, если что, в суде?

Когда дверь снова закрылась, Барбара повернулась к Веберу. Она выдержала его пристальный взгляд. Напряженный зрительный контакт.

– Можете, пожалуйста, где-нибудь отметить, что его либидо точно не пострадало?

Вебер потер мочку уха.

– Заранее прошу прощения за наиглупейший вопрос на свете, но... Мы с вами раньше не встречались?

– В смысле, до того, как нас представили пару дней назад?

Улыбнуться у Вебера не вышло. Он достиг того возраста, когда каждый встречный подходил к одному из тридцати шести доступных физиогномических шаблонов. Счетчик разовых встреч достиг ужасающих цифр. Своего предела он достиг где-то к пятидесяти: тогда каждый новый знакомый напоминал кого-то другого. Проблема усугубилась, когда совершенно незнакомые люди стали к нему подходить и фамильярно здороваться. Он мог пройти мимо человека в коридоре университетского медицинского центра, а затем увидеть его шесть месяцев спустя в супермаркете и преисполниться чувством товарищества. Девственные прерии Небраски казались ему раем после минных полей Лонг-Айленда и Манхэттена. И все-таки он два дня тщетно искал в закоулках памяти хоть что-то об этой женщине.

Барбара сдерживала смех.

– Я бы такую встречу не забыла.

Получается, она знала, кто он, и, возможно, даже читала его книги. И зачем сотруднице лечебно-реабилитационного центра чуть за сорок читать книги, подобные книгам Вебера? Мысль ужасно предвзятая, особенно для человека, который посвятил целую главу своего труда категориальным ошибкам и предрассудкам, свойственным человеку. Он изучающе разглядывал Барбару, удивляясь ее несоответствиям.

– Вы давно в «Дедхэм Глен»?

Она подняла глаза и изобразила шуточный подсчет.

– Уже порядком.

– А раньше где работали?

Абсурдная попытка попасть пальцем в небо.

– В Оклахома-Сити.

Все холоднее и холоднее.

– Должность та же?

– Похожая. Только в крупном общественном учреждении.

– Что привело вас в Небраску?

Она улыбнулась и склонила голову, словно зажала яблоко подбородком.

– Скажем так: не вынесла столичных шума и суеты.

Казалось, она погрузилась в мысли, но, заметив взгляд Вебера, смутилась. Сам ученый вдруг ощутил смущение, хотя и был инициатором диалога. Он отвел взгляд. И только появление Марка Шлютера в дверях ванной спасло от неловкой паузы. Он прикрывался полотенцем. Вязаная шапочка исчезла, обнажив растрепанные, подрастающие волосы. По-мальчишески просияв, он обратился к своей попечительнице.

– Готов к очередной порции боли, мэм.

Изогнув брови, Барбара извинилась, как-то слишком искренне, словно они с Вебером росли по соседству, вместе ходили в начальную школу, написали друг другу сотни писем, как-то раз даже пофлиртовали, чтобы понять, есть ли между ними чувства, но поняли, что друг для друга стали названными родственниками.

Вебер собрал бумаги и вышел в коридор. Он получил то, за чем пришел, раздобыл необходимые данные, увидел воочию одно из самых странных нарушений, от которых может страдать человек. Теперь у него достаточно материала, – если не для статьи в медицинский журнал, то, по крайней мере, для создания захватывающей истории. Больше Марку он ничем помочь не мог. Пора отправляться домой, возобновлять семинары и лекции, возвратиться в лабораторию и за письменный стол; вернуться в привычную колею, которая привносила в пожилую жизнь совершенно незаслуженное количество продуктивных размышлений.

Но прежде чем уехать, он должен спросить Барбару Гиллеспи о том, как изменился Марк за последние недели. Конечно, он уже слышал наблюдения доктора Хейза и Карин. Но женщина постоянно виделась с юношей и не имеет корыстного интереса. Он сидел в коридоре на краешке темного винилового дивана напротив парализованной женщины, возрастом чуть моложе его самого; она с трудом застегивала молнию на непонятно зачем надетой куртке. Он хотел помочь, но опыт подсказывал, что делать этого не стоит. Его охватило беспокойство, будто ему снова восемнадцать и он храбрится перед тем, как пригласить Барбару на танец на выпускном балу. Каждые две минуты он поглядывал на часы. После четвертой проверки вскочил на ноги, напугав женщину в куртке, и та от неожиданности дернула язычок молнии к самому началу. Он забыл, что просил Карин Шлютер позвонить брату ровно в три, – и до звонка оставалось всего несколько минут.

Вебер топтался у закрытой двери палаты Марка, бесстыдно подслушивая. Он различал, как женщина что-то говорила, а Марк иронично ворчал в ответ. Раздался звонок телефона. Парень выругался и крикнул:

– Иду, иду. Секунду. Чего трезвонить?

Сквозь грохот падающей мебели послышался успокаивающий голос Барбары.

– Не торопись. Успеешь поднять.

Вебер постучал в дверь и вошел. Барбара Гиллеспи подняла растерянный взгляд от журнала, который листала со своим подопечным. Вебер проскользнул в комнату, прикрыв за собой дверь.

Марк стоял к ним спиной, пытаясь разобраться с телефоном. Дрожащими руками приложил трубку к уху и прокричал:

– Алло? Кто это?

Секунда потрясенного молчания.

– Боже! Где ты? Ты где все это время была?

Вебер взглянул на Барбару. Та уставилась на него, догадываясь не только о личности звонившего, но и о роли Вебера в организации звонка. Во взгляде отразился укор. Вебер виновато отвернулся.

Голос Марка надломился, стал тише, – он радовался восстанию родного человека из мертвых.

– Ты здесь? В Карни? Господи. Слава Богу! Быстро езжай сюда. Сейчас же. Нет! И слушать ничего не хочу. Разговаривать будем только лично. Ты не представляешь, что я пережил. Не могу поверить, что ты не приехала. Я не... Я просто хочу сказать. Приезжай. Мне нужно на тебя посмотреть. Увидеть тебя. Ты знаешь, где я нахожусь? А, точно, да. Давай, в темпе вальса. Хорошо. Нет. Стой. По телефону ничего не собираюсь обсуждать. Я кладу трубку. Слышишь? – Он наклонился, демонстрируя намерение. – Все, конец связи.

Он положил трубку на базу. Затем снова поднял ее, прислушался к гудкам. И обернулся к посетителям, сияя от уха до уха. Возвращение Вебера он никак не прокомментировал, а сразу воодушевленно заявил:

– Не поверите, кто звонил! Моя Карин!

Барбара бросила взгляд на Вебера и поднялась из-за стола.

– У меня еще иного дел, – объявила она, взъерошила волосы Марка и прошмыгнула к двери.

Вебер пронесся мимо ликующего Марка вслед за ней в коридор.

– Мисс Гиллеспи, – неожиданно для себя окликнул он женщину. – У вас найдется минутка поговорить?

Она остановилась и покачала головой, ожидая, когда он шагнет ближе, за пределы слышимости Марка, и произнесла:

– Это нечестно.

Он холодно кивнул. Ее огорчение удивляло. Она наверняка видела поступки и похуже.

– Да, серьезный удар. Но человеческая психика крайне пластична. Не стоит недооценивать силу мозга.

Она подняла бровь.

– Я говорила про звонок.

Обвинение его разозлило. Она – рядовой сотрудник с почасовой оплатой. Что она понимает в научных исследованиях, дифференциальной диагностике, а также когнитивных или эмоциональных возможностях юноши? Вебер усмирил раздражение. И следующие слова сказал ровным, как горизонт прерии, тоном.

– Нам пришлось так поступить.

Ее выражение резко изменилось:

– Нам? Извините, но я всего лишь санитарка. Если вам нужна помощь, обратитесь к медсестрам или терапевтам. А теперь прошу прощения, я опаздываю. – Она прошла мимо двух палат, постучала в двери третьей и исчезла за ней.

Взволнованный Вебер вернулся к Марку. Тот не находил себе места. Завидев ученого, он вскинул руки.

– Моя сестра! Черт! Можешь поверить? Она уже едет. Как же я жду ее объяснений!

Вебер, признаться, не ждал, что эксперимент увенчается успехом. Доктор Хейз назвал бы это эффектом ожидания наблюдателя. Уже самое предложение провести эксперимент подрывало результат. Да, Вебер подозревал, что дело не просто в коротком замыкании мозга. Ведь если разрыв связи между миндалевидным телом и нижневисочной корой может возыметь такой подавляющий эффект на мыслительные процессы более высокого уровня, то доверять сознанию – настоящее безумие. Вебер обосновывал необходимость звонка различными доводами, но главный состоял в том, что глубоко внутри мужчина надеялся: общение по телефону поможет Марку излечиться. Он принял желаемое за действительное и позволил себе проводить самовольные опыты на живом испытуемом – и это, быть может, еще страшнее, чем сам эксперимент.

Марк перестал расхаживать по палате, когда в дверях торжественно появилась Карин Шлютер. Совсем другая Карин: она постриглась, сделала завивку и укладку. На глазах – бледно-голубая подводка, губы – цвета абрикоса. Застиранные джинсы и сильно облегающая футболка с отпечатком лапы на груди и надписью «Средняя школа Карни, Родина команды „Медвежат“». Карин-чирлидерша – та, что существовала до Карин-гота. Вебер дал ей отчаянный лучик надежды, и она им воспользовалась. Она влетела в комнату с выражением огромного облегчения на лице и раскинула руки, дабы обнять обоих мужчин. Но стоило ей приблизиться, как Марк отпрянул.

– Не прикасайся ко мне! Так это ты со мной по телефону разговаривала? Еще не устала издеваться? Обязательно было притворяться ею? Где она? Что ты с ней сделала?

Оба – и брат, и сестра – разрыдались от разочарования. Вебер отвернулся; всхлипы пронеслись по коридору и стали подтверждением сказанных Барбарой слов. Эксперимент закончился. И результат останется на его совести.

Вечером он рассказал о прошедшем дне Сильви. О Марке, который как ни в чем не бывало играл в гонки с друзьями. Как сильно разозлилась Карин, когда об этом узнала. Какие странные у Марка получились результаты тестов, и как он давал объяснения каждому проваленному заданию. Как его окрылил звонок сестры, и как сокрушило ее появление во плоти. Вебер не упомянул, что санитарка негласно обвинила его в нарушении этических норм.

Каждую поведанную Вебером историю Сильви парировала своей. Но к утру ему казалось, что он просто выдумал все ее рассказы.

Одно время Вебер работал с несколькими пациентами, которые не могли распознать части собственного тела. Соматоагнозия – нарушение вполне распространенное, возникало почти исключительно вследствие инсульта правого полушария, приводившего к параличу левой стороны пациента. Для книги он объединил несколько историй болезни в одну и назвал ее Мэри Х. Одной из составляющих этой собирательной Мэри была шестидесятилетняя женщина, которая утверждала, что поврежденная рука ее «напрягает».

– Что значит «напрягает»?

– Ну, я ведь не знаю, чья она. И мне от этого как-то не по себе, доктор.

– А она может быть вашей?

– Исключено, доктор. Что, думаете, я родную руку не признаю?

Он попросил ее провести правой рукой по левой конечности от плеча до кончиков пальцев. Никаких стыков.

– Так чья же это рука?

– Может быть, ваша, доктор?

– Но она ведь присоединена к вашему телу.

– Вы же врач. Сами знаете, нельзя всегда верить глазам.

Другие «Мэри» даже давали своим конечностям имена. Одна пожилая женщина назвала свою «Железной леди». Мужчина, водитель скорой помощи лет пятидесяти, назвал свою «Макаронина». Они наделяли конечности индивидуальностью, придумывали им прошлое, разговаривали, спорили с ними, даже пытались их накормить. «Ну же, Макаронина. Я же вижу, ты есть хочешь».

В общем, делали с руками все, что угодно, но только не присваивали. Одна женщина сказала, что отец оставил ей руку в наследство.

– Лучше бы он этого не делал. Она постоянно мне мешается. Падает на грудь, когда сплю. Зачем он мне ее передал? Как мне с ней тяжело.

Сорокавосьмилетний автомеханик сказал Веберу, что парализованная рука, лежащая рядом в постели, принадлежит жене.

– Она сейчас в больнице. У нее случился инсульт. Онемела рука. Ну и вот... Теперь она у меня. Видимо, я должен ухаживать за ней, пока жена не может.

– Если у вас рука жены, – спросил Вебер, – то где ваша?

– Так вот же она, на месте!

– Можете поднять вашу руку?

– Так я уже поднял, доктор.

– А можете похлопать в ладоши?

Здоровая правая рука затрепыхалась в воздухе.

– Вы хлопаете?

– Да.

– Я ничего не слышу. А вы?

– Едва, но различаю. Но это потому, что хлопать, знаете ли, сейчас особо нечему.

Невролог Файнберг назвал данное явление «личностной конфабуляцией». Выдуманная история, которая соединяет подвижное «я» и бессмысленные факты. Проблема заключается не в рассудке; на любую другую тему пациент может вполне здраво и логично рассуждать. Нарушается карта тела, то, как оно ощущается. И рассудок без труда перераспределяет безусловно принадлежащие телу части, чтобы вернуть твердое ощущение целостности. И лежа в снятом номере мотеля в два часа ночи, Вебер почти физически ощущал, как вторят подсчитываемые им конечности простому утверждению: единый, цельный вымысел всегда побеждает раздробленную правду.

Он вынырнул из сна, в котором с его работами случилось что-то ужасное. Но все еще пребывал в состоянии гипнопомпии. Учащенный пульс и испарина. Чуть ниже грудины – холодная пульсация. В Нью-Йорке что-то случилось, и он пытался все исправить. Еще чуть-чуть, и получилось бы облечь сон в слова. Дать имя тому, что перечеркнуло все наследие, созданное за последние два десятилетия жизни. Случившееся грянуло внезапно, как резкое изменение климата, как переменившийся попутный ветер, что выявил очевидное и все доказательства, которые сам Вебер все это время не замечал. И за мгновение до того, как полностью вернуться в реальность, он вспомнил, что уже испытывал подобный слабый страх последнюю пару ночей.

Призрачный оранжевый экран часов показывал начало пятого. Нерегулярное питание и непривычное окружение, повышенный уровень сахара в крови, накачанная сном префронтальная кора головного мозга, древние физиологические циклы, связанные с вращением Земли, – за каждой ночью души стоит одна и та же химическая смесь. Вебер снова прикрыл глаза, стараясь успокоить пульс и очистить разум от диких ночных фантазий. Заземлившись, он прислушался к ритму дыхания, но неясные обвинения упорно лезли в голову. К половине пятого у него получилось определить гнетущее чувство: стыд.

Вебер всегда засыпал без усилий, как только голова касалась подушки. В этом Сильви ему завидовала. «У тебя совесть юнца из церковного хора, похоже», – говорила она. Сама она падало в объятия Морфея с трудом, если вдруг ранее днем опоздала на прием к дантисту хотя бы на пять минут. Бессонница мучила его лишь однажды – в первые месяцы учебы в медицинской школе, после того как они переехали из Колумбуса в Кембридж. Была и парочка беспокойных ночей – уже много лет спустя, когда он бросил лечебную практику. Затем последовала еще одна тревожная неделя: Джессика рассказала им свой давний секрет, чем сильно огорчила Вебера, но не потому, что он был против, а потому, что Джесс пришлось так долго скрывать правду. Сам виноват: каждый раз, когда дразнил дочь, спрашивая, не пора ли ей завести кавалера, он лишь подвергал ее большему давлению.

Случались и периоды напряженной работы – первый год в новой лаборатории в Стоуни-Брук; внезапное признание его писательского таланта, – когда сон отходил на второй план. Вебер засиживался за полночь, ложился на час-два, а потом вскакивал, фонтанируя свежими идеями. И Сильви, которая удивлялась, как можно заснуть за считанные секунды, на этот раз поражалась его способности функционировать без должного отдыха. «Верблюд, вот ты кто, – изумленно говори ла она. – Верблюд сознания».

Сейчас она бы его не узнала. Он неподвижно лежал и пытался разогнать мысли в голове. «Полный покой полезен так же, как и сон», – утверждала мать полвека назад. Получилось ли у ученых опровергнуть хоть одну народную мудрость? Но покой так и не шел. К половине шестого – по прошествии самых долгих за последние годы восьмидесяти минут – он сдался. Оделся в темноте и спустился вниз. В вестибюле было пусто, если не считать молодой латиноамериканской женщины за стойкой регистрации, которая прошептала «Доброе утро» и сказала, что кофе будет готов только через полчаса. Вебер робко помахал ей рукой. В руках она держала университетский учебник по органической химии.

На горизонте занимался рассвет. В сумерках цвета индиго Вебер различал очертания мира, но не цвета. Он зашагал по уютной, прохладной и спящей улице, пересек асфальтовую аллею и устремился к череде хилых магазинчиков. Небольшой грузовик въехал на заправочную станцию на противоположной стороне. Слух Вебера обострился, настроился на какофонию звуков. Симфония рассвета: насмешливое уханье совы, глумливый свист, щебет, шорохи, арпеджио и гаммы. В такой ранний час его вряд ли арестуют за бродяжничество. Он остановился в дальнем углу стоянки «Мотореста», закрыл еще подернутые дымкой глаза и прислушался.

Размеренные, гармоничные мелодии продолжались, замысловатые мотивы медленно видоизменялись. Некоторые мог исполнить и человек. Вебер считал, прислушиваясь обостренным слухом к перекликающимся распевам, каждый из которых выделялся сольной партией на фоне хора. Дойдя до десяти, он сбился, запутавшись, где заканчивался один и начинался другой. Сложные мелизмы было легко отличить друг от друга, и все же идентифицировать хотя бы один Веберу оказалось не под силу. Тихо, издалека, донесся шум межштатной восьмидесятой автомагистрали – словно свист сдувающегося воздушного шара.

Вебер открыл глаза: он все еще в Карни. Скромная торговая улица, заставленная стволами металлических секвой с кричащими, жизнерадостными вывесками. Типичная гамма франшиз – мотель, заправка, круглосуточный магазин и забегаловка – убедила случайного паломника в том, что он все в том же самом месте. И место это может быть где угодно. Со временем прогресс стирает индивидуальность и превращает любую территорию в безнадежно знакомую. Он дошел до перекрестка и, втягивая носом воздух, направился в сторону города.

Через несколько кварталов скучные сетевые магазины сменились пряничными викторианскими домиками с крытыми верандами. Сразу за ними находился старый центр города. Призрак прерийного поселения, основанного примерно в тысяча восемьсот девяностом году, все еще угадывался в высоких прямоугольных кирпичных фасадах магазинов. Небо светлело. Теперь он различал надписи на плакатах в витринах: Митинг «Праздник свободы»; Автомобильная выставка «Шевроле-Корветтов»; Экскурсия «Вера в цветущий сад». Он миновал нечто под названием «Рунза Хат» – закрытое здание с темными окнами, скрывающее свое нутро от посторонних глаз.

Город встрепенулся, просыпаясь. По другой стороне улицы ему навстречу шло три или четыре человека. Он прошел мимо памятника погибшим в двух мировых войнах жителям. От общей картины стало как-то не по себе. Улицы казались слишком широкими, домов и магазинов – непочатый край, а между ними – слишком много пустырей. Карни создавался в слишком большом масштабе, еще тогда, когда землю раздавали бесплатно, и еще до того, как стала ясна истинная судьба этого места. Переулки разбили на сетку пронумерованных улиц и проспектов, будто готовились к тому, что город превратится в полномасштабный Манхэттен посреди величественной пустоты.

Вебер присел на скамейку у памятника, прокручивая в голове последние два дня в поисках того, что выбило его из колеи. Он подумал о Марке Шлютере, его абсолютной, безусловной вере в свое разбитое «я». То была ошибка. Не стоило останавливаться на слишком просторной улице и размышлять о Марке. Вебер снова почувствовал головокружение. Что-то важное ускользало от внимания. Он не успел прикрыться от некой нападки. Тротуар под ногами расширился и поехал назад. Никакого рационального объяснения.

Он прошел еще два квартала, время от времени останавливаясь, чтобы высмотреть, не открылось ли какое заведение. Перед ним материализовалась забегаловка. Он толкнул дверь; рыбка-Иисус, приклеенная к стеклу, брякнула. Вебер отпрянул, но колокольчик на внутренней ручке уже возвестил о его появлении. Четверо огрубелых мужчин в джинсах и кепках с логотипом семян, сидевшие за центральным столом, оглянулись и окинули его взглядом. Вебер проскользнул внутрь и затоптался у кассы, пока с кухни не донесся женский голос.

– Присаживайся, голубчик.

Он неуверенным шагом направился к самому дальнему от фермеров и отгороженному перегородкой столу. Стоило ему опуститься на мягкий красный стул, как ночные переживания вспыхнули с новой силой. Подобное легкое возбуждение хорошо поддавалось лечению успокоительными препаратами, которые его коллеги теперь выписывали оптом. Зная, как быстро организм перестает вырабатывать вещества, поступающие извне, Вебер старался не принимать ничего сильнее поливитаминов. Но их он тоже забыл взять с собой, так что уже три дня ничего не принимал. Но даже столь незначительное изменение никак не могло объяснить приступ беспокойства.

Пальцы забарабанили по серой пластиковой обшивке перегородки. С высоты полуметра он наблюдал, как они принялись печатать. Сквозь неприятный комок в животе пробился смех. Вебер поднял печатающие руки и сложил их вместе. Диагноз очевиден. Ученый жизни, подключившийся к интернету позже всех, страдал от ломки из-за недостатка электронной почты.

К столу подошла официантка, наряд у нее был как из фильма – что-то среднее между формой медсестры и горничной. Его ровесница, плюс-минус день; бегать по столикам она должна была закончить уже лет как тридцать назад. Вебер ухмыльнулся, как заторможенный идиот. Официантка покачала головой.

– Разве официально не запрещено быть таким счастливым до первой чашки кофе?

Она подняла два кофейника. Он указал на тот, в котором жидкость не отдавала оранжевым.

Вебер уже и забыл, что собой представляли жители Среднего Запада. Раньше он c легкостью понимал родной народ, жителей Большого Центрального Переезда. Но что более вероятно – его теории, оттачивавшиеся в течение первых двадцати лет жизни, рассыпались из-за долговременного недостатка данных. По разным оценкам, люди средней полосы были добрее, холоднее, скучнее, проницательнее, прямолинейнее, скрытнее, неразговорчивее, осторожнее и общительнее, чем в среднем люди по стране. Или же были как раз-таки неким средним значением: большой средней частью графика, которая сползала в никуда по обоим краям. Люди Среднего Запада стали для Вебера экзотическим видом, хотя он сам принадлежал к ним по рождению и привычке.

Он потер лысину и покачал головой. Чуть более резким тоном она спросила:

– Что тебе принести, голубчик? – Он в замешательстве оглядел стол. С губ женщины сорвался вздох, первый за предстоящий долгий день. – Меню ищешь? У нас все есть.

Он приподнял брови.

– Шпинатные блинчики?

Она едва заметно поджала губы.

– Закончились. Но все остальное есть.

Когда она приняла заказ – двойная порция жареных сосисок с глазуньей – и отошла, Вебер выудил из кармана телефон. Несуразная вещь – все равно что маленький бластер из научно-фантастического фильма. Он сунул устройство в карман, когда выходил из номера, уже тогда обдумывая двойное погружение в порок. Взглянув на часы, он прибавил час до Нью-Йоркского времени. Еще слишком рано. Вебер прислушался к огрубелой четверке, но переговаривались они мало и мудрено; с таким же успехом могли говорить на языке индейцев пауни. Один из членов круга – круглолицый, с роскошными волосами в ушах и носу, в кроваво-красной шапочке с надписью «АМК» – грыз зубочистку, ловко вытачивая из нее тотемный столб резцами.

– Нельзя расслабляться, – заявил он. – Эти арабы пустыню пешком готовы пересечь, чтобы отомстить миражу.

– В Библии примерно то же и сказано, – согласился его сосед.

Не нужно волновать Сильви. Что она скажет? Если бы почуяла неладное, то упомянула бы это за разговором накануне. К тому же, узнай она, что он использует сотовый в общественном месте, дабы справиться с тревогой, шпилькам и шуткам конца не будет.

Официантка принесла сосиски и яйца.

– Ты ведь пшеничный тост хотел, верно, голубчик?

Он кивнул. Насколько он помнил, о тостах и речи не было. Она налила ему свежего кофе и направилась к столу фермеров, но остановилась и вернулась обратно.

– Ты тот самый мозговой врач из Нью-Йорка? Тот, что приехал посмотреть на Марка Шлютера?

Он покраснел.

– Верно. А как вы?..

– А что, если скажу, что у меня экстрасенсорные способности? – Она покрутила кофейники у ушей. – Моя племянница дружит с мальчиками. Показала мне вашу книгу. Сказала, ты приехал. Мы все сочувствуем Марку. Такая трагедия. Но поговаривают, если бы не эта авария, другая бы все равно случилась. Бонни передала, он совсем другим стал. Правда, он и раньше как чужой был.

– Да, ему сильно досталось. Но мозг – удивительное создание. Вы поразитесь, узнав, от каких тяжелых травм он способен оправиться.

– Вот это я своему мужу и вдалбливаю.

Внутри что-то щелкнуло. Вебер испытал трепет, словно разворошил нечто крошечное, что даже не заслуживало места в памяти.

– Ваша племянница. Худенькая, светленькая? Длинные, прямые волосы ниже плеч? Сама вяжет одежду?

Официантка выставила бедро и склонила голову.

– Так, минутку. Я точно знаю, что вы не встречались.

Он покрутил ладонями у головы.

– Экстрасенсорные способности.

– Ладно, – сказала она. – Выжал ты из меня доллар. Куплю твою чертову книгу.

Она подошла к четверке мужчин и долила им кофе. Они беззастенчиво флиртовали с ней, подшучивая над ее парой «горячих бездонных бидонов». Такие же шутки звучат в закусочных Лонг-Айленда. Шутки, которые в родной стране Вебера уже нигде не услышишь. Она наклонилась к группе, стала тихо с ними переговариваться. Конечно же, о нем. Экзотический вид.

Затем вернулась к столику Вебера, торжествующе размахивая кофейниками.

– Ты видел ее фотографии в пиццерии «Пионер». Вон тот... – Она указала на мужчину, пившего кофе без кофеина. – Не буду говорить «джентльмен». Его дочка вас обслуживала.

Вебер прижал руку ко лбу.

– Вы меня числом взяли.

– Маленький городок, что сказать. Тут каждый чей-то родственник. Тарелку забрать можно, голубчик? Или ты еще не закончил?

– Нет, нет. Труды свои я кончил.

Как только официантка ушла, его снова сковал страх. Не стоило пить кофе после бессонной ночи. Он же и вовсе отказался от кофеина. С помощью Сильви держался так два года. Сосиски тоже были лишними. Грубый просчет. Всего четыре дня в Небраске; четыре дня вдали от лаборатории, офиса, письменного стола. Он взглянул на часы: еще рано звонить на восток. Но он так редко звонил Бобу Кавана, что заслужил злоупотребить разок своим правом.

Раздавшееся в трубке «Джеральд!» на секунду озадачило Вебера. Определитель номера – одна из по-настоящему злых технологий в мире. Получатель не должен узнавать отправителя до того, как отправитель узнает получателя. В телефоне Вебера имена абонентов отображались на экране набора. Но он всегда отводил глаза. Голос у Кавана был довольный.

– А я знаю, по какой причине вы звоните!

У Вебера по спине побежали мурашки.

– Правда?

– Вы еще не смотрели? Я вчера отправил письмо с вложениями.

– Что смотрел? Я сейчас не дома. В Небраске. И не...

– Боже. Там что, все еще мертвая зона?

– Нет, я... Я просто еще не...

– Джеральд, почему вы говорите шепотом?

– Я, кхм, в общественном месте. – Он огляделся по сторонам. Никто на него не смотрел. В этом не было необходимости.

– Джеральд Вебер! – Дружеское, но безжалостное восклицание. – Не говорите, что звоните узнать, как идут дела!

– Не совсем. Я только...

– На скользкую дорожку ступаете, Джеральд. Еще три книги, и начнете запрашивать данные о продажах. Но я, кстати, рад быть свидетелем вашего нисхождения в человечность. Что ж, не беспокойтесь. У нас с вами все идет хорошо.

– Идет хорошо? Подтолкнуть не нужно?

– О, шуточки пошли. Рецензия «Киркуса» неоднозначная, а вот от журнала «Буклист» просто замечательная. Повисите секунду. Я сам в метро. Но сохранил на ноутбук. Зачитаю основные тезисы.

Вебер прислушался к себе. Нет, вряд ли беспокойство о книге. «Страна неожиданных открытий» – его самое крупное творение. Она включала в себя дюжину скомпилированных историй болезней пациентов, перенесших то, что Вебер категорически отказывался называть повреждениями головного мозга. Каждый из двенадцати исследуемых настолько существенно изменился после болезни или несчастного случая, что начал ставить под сомнение целостность собственной личности. Мы – не единое, бессменное, неделимое целое, а сотни обособленных подсистем, и небольших изменений в любой из них достаточно, чтобы временная конфедерация развалилась на неузнаваемые новые страны. Кто с этим не согласится?

Слушая рецензию, Вебер распадался. Кавана замолчал. Вебер должен был что-то ответить.

– Ты рад? – спросил он редактора.

– Я? Да я в восторге. Будем цитировать для продвижения.

Вебер кивнул собеседнику, от которого его отделяло пол континента.

– А что не понравилось «Киркусу»?

Снова молчание на другом конце провода. Кавана хитрил.

– Им истории болезни показались нелепыми. Слишком много философии, мало экшена. Возможно, они кое-где написали слово «ужасные».

– В каком смысле «ужасные»?

– Джеральд, послушайте, не забивайте себе голову. Людей сложно постоянно удивлять. Вы теперь большая мишень, и хула в вашу сторону сейчас почетней, чем хвала. На наши планы эта рецензия никак не повлияет.

– У тебя она под рукой?

Кавана вздохнул и достал папку. Зачитал статью Веберу.

– Сами просили. Вот ведь мазохист. Теперь можем об этом забыть? К черту обывателей. Так что вы делаете в Небраске? Надеюсь, это как-то связано с новым проектом?

Вебер вздрогнул.

– О, ты же меня знаешь, Боб. Я кроме новых проектов ничем и не занимаюсь.

– Вы кого-то обследуете?

– Пострадавший в аварии молодой человек, который считает, что его сестра – самозванка.

– Странно. Моя сестра про меня то же самое думает.

Вебер податливо рассмеялся.

– Все мы играем самих себя.

– Так это для новой книги? Думал, рукопись про память буду у вас покупать.

– В том-то и дело. Его сестра полностью подходит под его воспоминания, но вместо того, чтобы положиться на память, он верит инстинктивной реакции. Ни одно железное доказательство не разубедит его чутье.

– Дикость какая. Каков прогноз?

– Купишь книгу – узнаешь. В продаже во всех местных книжных. Всего двадцать пять баксов, Роберт.

– С такой ценой я лучше сначала рецензии почитаю.

Они распрощались, и запах бекона напомнил Веберу, что он все еще в забегаловке. Отзывы о его книгах казались теперь не к месту. Значение имело только честное самонаблюдение, чем он как раз и занимался. Утреннее беспокойство – всего лишь временное помутнение. Он не понимал, что его могло вызвать. Возможно, немое обвинение той женщины, Гиллеспи. Вебер допил кофе, уставился на дно чашки. За дальним столиком фермеры шутили про представителей организации по содействию развитию сельского хозяйства. Вебер слушал, не вникая в суть разговора.

– И значит, первый парень говорит: «Это другой жук, он ничего не жует и не выплевывает». «Да нет, – говорит ему второй парень. – Просто это порядочный богомол. Он не мусорит».

Вернулась официантка.

– Что-нибудь еще, голубчик?

– Нет, спасибо. Можно чек? Нет, постойте, могу я кое-что узнать? – К горлу снова подступила легкая тошнота. Но ничего не произошло. – Вы сказали, что каждый здесь чей-то родственник. А что насчет Шлютеров?

Она уставилась за окно, на улицу, полнящуюся движущимися телами.

– Отец у них был нелюдим. У Джоан Свенсон родственники жили в Хейстингсе. Она из этих была, которые верили, что Царство Божие настанет завтра в пятнадцать минут пятого. И всем, кроме нее, туда путь заказан. Такое даже близкие не выдерживают. – Она печально покачала головой и собрала грязную посуду. – Не было у деток поддержки никакой.

Он вернулся в «Доброго самаритянина» для очередной встречи с доктором Хейзом. Они просмотрели материалы, собранные Вебером за три дня. Хейз изучил результаты теста на электрическую активность кожи и распознавание лиц, а также психологический портрет. Задал дюжину вопросов, из которых Вебер смог ответить только на треть. Но произвести впечатление на Хейза удалось.

– Случай – странее некуда. Самому бы не свихнуться. – Он похлопал по стопке листов. – Что ж, доктор, благодаря вам я по-новому взглянул на пациента. Вы, полагаю, много полезного с собой увезете. Но что конкретного сейчас сказать можете? Мы купируем симптомы, а как лечить само состояние?

Вебер поморщился.

– Не уверен, что есть разница. Нет ни систематических исследований по лечению таких нарушений, ни реальной выборки. Капгра, возникший на фоне нервного или психологического расстройства, встречается довольно редко. А Капгра в результате травмы – чуть ли не фикция. Если хотите знать мое мнение...

Доктор Хейз выставил перед собой ладони, словно демонстрируя, что не прячет никаких острых инструментов.

– В медицине нет аксиом. Вы и сами знаете.

Если Вебер что и уяснил за целую жизнь исследований, так это то, что все было с точностью да наоборот.

– Я бы рекомендовал интенсивную, систематическую когнитивно-поведенческую терапию. Курс консервативный, но может сработать. Позвольте привести в доказательство недавнюю статью.

Хейз приподнял бровь.

– Как вариант. А еще вариант – дождаться спонтанного улучшения.

Вебер отразил атаку.

– Есть прецеденты. КПТ хорошо себя показывает в работе с бредом. По крайней мере, она может помочь пациенту справиться с гневом и паранойей.

Хейз прямо-таки излучал здоровый скепсис. Но правила медицины обязывали его предпринять хоть что-то. Полезно ли это будет, уместно ли, принесет ли результат – не столь важно. Главное – действовать. Хейз встал и протянул Веберу руку.

– Я с радостью переведу его в отделение психиатрии. И с нетерпением жду вашу новую книгу. Не забудьте только: на конце фамилии у меня буква «З».

Оставалось только попрощаться. Вебер прибыл в «Дедхэм Глен», когда Марк закончил сессию физиотерапии. Карин тоже приехала в центр, и у него был шанс проститься со всеми сразу. Он увидел их издалека, на лужайке перед зданием: Карин растянулась на траве метрах в сорока от Марка, как няня, выдерживающая социальную дистанцию на карантине, в то время как Марк сидел на металлической скамейке под тополем рядом с женщиной, которую Вебер сразу узнал, хотя ни разу не встречал. Бонни Трэвис была одета в нежно-голубую блузку без рукавов и джинсовую юбку. Сняв с Марка вязаную шапочку, она опустила ему на голову венок из одуванчиков. Затем вложила в руку веточку – скипетр провинциального Зевса. Марк наслаждался вниманием. Они вскинули глаза, когда Вебер подошел ближе, и Бонни расплылась в улыбке, характерной для штата с плотностью населения менее двадцать два человека на квадратную милю.

– Ой! А я вас знаю. Выглядите точь-в-точь как на фотографии.

– И вы тоже, – ответил Вебер.

Марк так согнулся от смеха, что чуть не свалился со скамейки, но вовремя схватился за Бонни.

– Что такое? – спросила Бонни, рассмеявшись. – Что я такого сказала?

– Вы оба чокнутые, – сказал он, указывая на обоих своим скипетром.

– Ну объясни, Марки.

– Во-первых, фотографии плоские. И размер у них не больше вот такого.

Бонни Трэвис захихикала, как злобный гений. Вебер решил, что они успели покурить психоактивные вещества до его приезда, но характерного запаха не чувствовал. Карин встала и подошла к Веберу, разглядывая его с подозрением.

– Значит, все, да?

Марка качнуло.

– Что происходит? Ты ее раскрыл? И теперь арестуешь?

Вебер обратился к Карин.

– Я поговорил с доктором Хейзом. Мы решили, что вам стоит пройти курс интенсивной когнитивно-поведенческой терапии.

– Так ее все-таки посадят? – Марк схватил Бонни за руку. – Видишь? Что я тебе говорил? А ты мне не верила. У этой женщины серьезные проблемы.

– Вас будут держать в курсе, – продолжил Вебер. Обещание выходило ничтожное.

Карин вопросительно уставилась на ученого.

– Вы больше не приедете?

Ученый одарил ее взглядом, полным дружеского уважения, – тем, что вселял доверие в сотню изменившихся, встревоженных людей. И почувствовал, как все сомнения прошлой ночи стали вдруг неуместны.

– Вы уезжаете? – скривила губы Бонни. По правде говоря, на фотографии она выглядела совсем по-другому. – Но вы же только приехали.

Марк резко выпрямился.

– Погоди, мозгоправ. Не уезжай. Я тебе запрещаю! – Он направил свой имперский трезубец на Вебера. – Ты обещал, что вытащишь меня из этой дыры. Кто мне поможет, если не ты?

Вебер изогнул бровь, но промолчал.

– Чувак! Мне пора домой. И на работу возвращаться. Работа у меня – единственная радость в жизни. Меня вышвырнут, если я и дальше буду здесь прохлаждаться.

Карин приложила ладони к вискам.

– Марк, мы это уже обсуждали. У тебя инвалидность. Если врачи сочтут, что тебе и дальше потребуется лечение, то страховка завода...

– Мне нужно не лечиться, а работать. Поперек горла уже эти врачи. Ты не в счет, мозгоправ. Ты хотя бы нормальный.

Марк принял Вебера так же стихийно, как отверг собственную сестру. Ничто из того, что сделал Вебер, не могло породить такого доверия.

– Продолжай стараться, Марк. – Веберу стало неловко за собственные слова. – И очень скоро будешь дома.

Марк сокрушенно поник. Бонни наклонилась и обняла его одной рукой. Он вздохнул, как обиженный пес.

– Оставляешь меня опять с ней! А я ведь тебе доказал...

– Прошу прощения, – произнес Вебер. – Мне нужно перед отъездом переговорить с персоналом.

Он направился обратно к зданию центра и проскользнул в дверь. Приемная выглядела как стартовая линия для забега на инвалидных колясках. Вебер подошел к стойке и спросил Барбару Гиллеспи. Пульс участился, словно он совершал преступление. Секретарша вызвала Барбару по пейджеру. Вскоре женщина подошла в приемную; завидев Вебера, она напряглась. В зеленых глазах сверкало предупреждение: «Уходи сейчас же». Она попыталась сыронизировать.

– О-оу. А вот и наш спец.

Он почувствовал желание пошутить в ответ, но не стал.

– Я разговаривал с врачом из «Доброго самаритянина».

– Да? – Мгновенный профессионализм. Она догадывалась, к чему он ведет.

– Он согласился на КПТ. Я хотел бы просить вас помочь Марку. У вас с ним... хорошие отношения. Он в вас души не чает.

Она насторожилась.

– КПТ?

– Ох, извините. Когнитивно-поведенческая терапия.

Странно, что она не знала этой аббревиатуры.

– Что скажете?

Барбара невольно улыбнулась.

– Постоянно не смогу, но в целом – согласна.

Он издал лающий смешок.

– Понимаю. Я тоже часто...

Она кивнула, прочитав его мысли, не дожидаясь объяснений. Он в очередной раз поразился, какую абсурдно низкую должность она занимает, несмотря на выдающиеся способности. Но кто он такой, чтобы судить о чужой карьере? Повисла неловкая пауза; они оба вспоминали, о чем еще не успели сказать. Но ничего не приходило на ум, а сочинять Вебер не стал.

– Что же, спасибо вам за все, – сказала она. – Берегите себя.

Слова прозвучали совершенно по-среднезападному. Но вот интонация – несомненно прибрежная.

Он поспешно выпалил:

– Могу я спросить? Вы, случайно, не читали мои книги?

Она оглядела помещение, словно ища поддержки.

– Ух, я что, на экзамене?

– Нет, что вы, конечно нет.

Вебер попятился.

– А то я не успела подготовиться.

Он помахал рукой, извиняясь, пробормотал слова благодарности и выбежал на улицу. Представлял, как она смотрит вслед, пока он идет по дорожке, и чувствовал себя так, будто провалил собеседование. Ощущение для него редкое и непривычное. Утренняя тошнота преследовала его до конца дорожки.

Марк восседал на скамейке, как на троне, с двумя женщинами по бокам, в то время как небольшая группа из пациентов реабилитационного центра, сотрудников и посетителей бродила по территории его равнинного Олимпа. Венок из одуванчиков, скипетр из тополя: таким Вебер его и запомнит. За то короткое время, что Вебер отсутствовал, настроение Марка снова поменялось. Горечь от предательства улетучилась. Он поднял жезл и помахал им перед Вебером в знак благословения.

– Да прибудет с тобой удача, Вояджер. Отпускаем тебя и дальше вести неустанные поиски новых планет.

Вебер замер на полушаге.

– Откуда ты?.. Какое странное совпадение.

– Совпадений не бывает, – величественно произнесла Бонни.

– Вся жизнь – не что иное, как одно большое совпадение, – возразила Карин.

Марк хихикнул.

– В смысле? Погоди, погоди. Я хотел сказать, – он понизил голос, передразнивая властный баритон Вебера. – Я хотел сказать: «Как это?»

– Моя дочь – астроном. Ее работа – искать новые планеты.

– Чувак, – протянул Марк. – Ты мне это уже говорил.

Слова еще сильнее смутили Вебера. Бессонная ночь и горячий, липкий воздух ослабил концентрацию и расстроил память. Пора уезжать. В течение следующих трех недель у него запланировано два доклада на конференциях, а после – поездка в Италию с женой перед началом учебного года.

Карин проводила его до парковки. Ее разочарование переросло в стоическое отчаяние.

– Наверное, я ожидала слишком многого. Когда вы сказали, что мозг человека невероятен... – Она махнула ладонью перед лицом. – Я знаю. Я не к тому, что... Можете ответить на один вопрос? Только честно и без обиняков.

Вебер напрягся.

– Он меня ненавидит, да? Видимо, у него на меня какая-то глубокая обида. Раз только я такая особенная. Каждую ночь лежу в постели, пытаюсь понять, что ему такого сделала, раз он захотел стереть меня из памяти. Но ничего существенного не припоминаю. Может, просто подавляю?..

Он снова неловко взял ее за руку, как и три дня назад, когда они впервые оказались на парковке.

– Дело не в вас. Вероятно, повреждения затронули... – Теперь он говорил прямо противоположное тому, что доказывал доктору Хейзу. Умалчивая о том, что представляло для него наибольший интерес. – Как я уже говорил, такова особенность Капгра. Человек не распознает самых близких людей.

Она едко фыркнула.

– Мы удваиваем тех, кого любим?

– Что-то вроде того.

– Значит, проблема психологического характера.

Неприятное предчувствие, предположение из уст другого человека.

– Послушайте. Он не узнает не только вас.

– Неправда. Руппа-то он принял.

– Я не про Руппа. А его собаку.

Она высвободила руку, собираясь обидеться. Но потом выражение лица смягчилось – такой Вебер ее раньше не видел.

– Да. Вы правы. А Блэки он любит больше всего на свете.

У самой обочины Вебер вытянул руку для рукопожатия. Запоздало смутившись, Карин обхватила его руками. Он стойко перетерпел объятия.

– Сообщите мне, если что-нибудь изменится, – сказал он.

– Даже если ничего не изменится, – пообещала она, отвернулась и ушла.

Он снова проснулся спозаранку в дикой панике. Потолок чужой комнаты материализовался всего в нескольких сантиметрах от лица. Он втянул воздух, но легкие не расширялись. Почти половина третьего ночи. К началу четвертого он все еще пребывал в недоумении, что забыл, как рассказывал Марку о Джесс. И боролся с желанием встать и прослушать записи разговоров. К четырем утра Вебер измерил температуру, давление, пульс, частоту дыхания и подумал, что, возможно, стоит всерьез взяться за здоровье. Беспокойно проворочавшись в кровати еще некоторое время, он встал, принял душ, оделся, собрал вещи, выселился из мотеля и заранее поехал на арендованном авто обратно на восток, в аэропорт Линкольна, по тонкой, как бритва, безликой межштатной автомагистрали.

Когда самолет пересекал Огайо, ему удалось прийти в себя. Он разглядывал укрытый облаками Колумбус, представляя невидимые ориентиры под кучевым одеялом. Появившиеся треть века назад места; разросшийся городок без центра. Полуразрушенный студенческий комплекс, в котором они с Сильви снимали одноэтажный дом. Исторический центр Колумбуса, Сайото, искаженная временем немецкая деревня, район Шорт-Норт, с прекрасным букинистическим магазином, куда он повел Сильви на первое свидание. Он все еще помнил каждую улицу и, закрыв глаза, мог представить карту города перед мысленным взором.

К моменту, когда в иллюминаторе появились измятые холмы Пенсильвании, краткая интерлюдия в Небраске уже казалась не более чем мимолетным недомоганием. Когда самолет сел на посадочную полосу аэропорта Ла-Гуардия, Вебер снова был самим собой. «Фольксваген-Пассат» ждал на долгосрочной стоянке. Нестабильное, безумное движение на скоростной автомагистрали Лонг-Айленд ощущалось как никогда родным и прекрасным. А в самом конце его ждал знакомый, безликий дом.

Часть III
Нас свел Бог

Однажды, например, я наблюдал, как полевая мышь пыталась воссоздать в цветочном горшке в моем кабинете запомнившееся ей поле. Тысячу раз разновидности этого эпизода встречались мне на жизненном пути, и поскольку большую часть своей жизни я провел в тени несуществующего дерева, мне кажется, что я имею право говорить за полевую мышь.^[4]

Лорен Айзли. Страна вечной ночи: Бурые осы

Когда животные и люди все еще говорили на одном языке, гласит легенда племени кри, Кролик вознамерился слетать на Луну. Он просил о помощи самых сильных птиц, но Орел был занят, а Ястреб не мог взлететь высоко. А вот Журавль обещал взять Кролика с собой. Он велел Кролику схватиться за ноги, и вместе они отправились на Луну. Путешествие было долгим, а Кролик – тяжелым. Ноги Журавля вытянулись под весом, а Кролик от усердия истер лапы в кровь. Но Журавль и повисший на нем Кролик добрались до Луны. Кролик потрепал Журавля по голове в знак благодарности все еще кровившими лапами. Вот так у Журавлей появились длинные ноги и кроваво-красное темя.

Все в те же времена за одной женщиной из племени чероки ухаживали Колибри и Журавль. Женщина была готова ответить Колибри взаимностью, не устояв перед его необычайной красотой. Но Журавль предложил гонку вокруг света. Женщина согласилась, зная, как проворен Колибри. Однако она совсем забыла, что Журавль мог лететь ночами. И, в отличие от Колибри, он никогда не устает. Журавль летел по прямой, в то время как путь Колибри был извилист. Журавль с легкостью выиграл гонку, но женщина все равно его отвергла.

Люди почитали великих ораторов Журавлей. Речь собравшихся Журавлей разносилась на многие мили. Ацтеки называли себя «народом журавлей». Одно из кланов анишинабэ звался Журавли – айиджаак, или басвенажи. Эхоробы, создатели эха. Журавли были лидерами, голосами, объединявшими людей. Кроу и шайенны вырезали из костей журавлиных ног полые флейты, с помощью которых подражали создателям эха.

Латинское звукоподражательное grus тоже вторит птичьему стону. В Африке венценосный журавль ведает словами и мыслями. Паламед изобрел часть греческого алфавита, вдохновившись клином вскрикивающих журавлей. Персидский kurti, арабский ghurnuq – птица, пробуждающаяся раньше всего живого, чтобы вознести утренние молитвы. Китайский xian-he – птица неба, переносящая на крыльях послания меж мирами.

Петроглифы на юго-западе США изображают танцующих журавлей. Старый Журавль научил народ тева танцу. У австралийских аборигенов есть история о красивой и замкнутой женщине, искусной танцовщице, которую колдун превратил в журавля.

Аполлон являлся в людской мир в виде журавля. В шестом веке до нашей эры избитый до полусмерти греческий поэт Ивик окликнул пролетавшую мимо стаю журавлей, которые отследили напавшего до театра и парили над ним, пока тот не признался в содеянном толпе.

В «Метаморфозах» Овидия Гера и Артемида превращают Герану, королеву пигмеев, в журавля в наказание за ее заносчивость. Ирландский герой Финн упал со скалы и был пойман в воздухе своей бабушкой, превратившейся в журавля. Если над североамериканскими рабами кружили журавли, кого-то из них ждала смерть. Первый воин, сражавшийся за создание древней Японии, после смерти принял облик журавля и улетел прочь.

Текумсе пытался объединить разрозненные народы под знаменем журавля, а знак хопи, обозначающий журавлиную лапу, стал символом мира во всем мире. Лапка журавля – pie de grue – стала pedigree, генеалогическим термином для ветвящегося происхождения – родословной.

Японцы надеются исполнить желание, складывая тысячу бумажных журавликов. Двенадцатилетняя Садако Сасаки, пораженная «болезнью атомной бомбы», дошла до шестиста сорока четырех. Дети по всему миру адресуют ей тысячи писем каждый год.

Журавли переносят души в рай. Изображения журавлей украшают окна траурных залов, а умершим в гроб кладут украшения в виде журавлей. Журавли – это души, которые когда-то были людьми и которые могут снова ими стать через много-много жизней. Или же люди – это души, которые когда-то были журавлями и которые могут снова ими стать, когда воссоединятся со своей стаей.

Кажется, будто журавли застряли посреди «сейчас» и «когда». Вьетнамский поэт четырнадцатого века навечно запечатлел птиц на полпути в небо:

Проплывая, облака уносят дни;

Зеленеют кипарисы подле алтаря,

Сердце – пруд холодный в лунном свете,

Дождь ночной роняет цветослезы,

И поросла травою к пагоде тропинка.

Средь сосен помнят журавли

Мелодии и песни давних лет.

Как, средь безбрежных моря и небес,

Мне сон вновь пережить,

когда светила ночи той на небе нет?

Когда животные и люди говорили на одном языке, крики журавлей значили ровно то же, что и слова. Теперь мы слышим лишь неясное эхо. «Даже аист в небе знает свои установленные времена, и горлица, и ласточка, и журавль знают время прилета, – говорит Иеремия. – Но Мой народ не знает определенного Господом».

Как только Вебер взял трубку в номере, у Карин сразу появилось нехорошее предчувствие. Голос не сходился с фотографией с переплета книг. Фамильярный тон выражал сострадание, но слова были профессиональными и холодными. Вскоре Джеральд Вебер явился во плоти: типичный сдержанный, лысеющий эксперт, каких можно часто увидеть в научно-развлекательных программах; они предстают перед зрителем, сидя осенним днем на верандных качелях где-нибудь в Новой Англии, и отвечают на вопросы ужасно мягким, уверенным голосом. Человек, прибывший в Небраску, не мог быть автором глубоких, захватывающих книг. Она начала излагать историю Марка, но Вебер не выказал того, что, по его утверждению, лежит в основе адекватного лечения. Не выслушал ее. Карин говорила будто со стеной и тут же вспомнила беседы с бывшим начальником, Робертом Каршем и даже с отцом.

Через четыре дня национальный эксперт сбежал, проведя всего парочку тестов и записав на пленку пару бесед, то есть собрав только нужный ему материал. Не в силах помочь с проблемой Марка, он прописал ему какую-то невнятную программу когнитивно-поведенческой терапии. Объявился в городе, обманул надежды всех и вся и даже воспользовался дружелюбием Марка. А затем умчался прочь, намекнув, что выход только один: смириться с синдромом и жить дальше. Она доверилась ему, а он не предложил ей ничего, кроме философских разглагольствований.

Но, как, собственно, и всегда, Карин не решилась высказать недовольство в лицо. Вплоть до момента, как он повернулся к ним спиной, она благоволила перед репутацией ученого и надеялась, что если будет предельно вежлива, то седовласый, бородатый специалист с поставленной речью победит Капгра и вернет жизни брата и ее самой на круги своя. Дэниел несколько раз просил о встрече с Вебером. Она отказывала. Дэниел никак это не комментировал, да и необходимости в том не было. Через неделю после побега Вебера ее осенило: она пресмыкалась перед стариком. Готова была на что угодно, лишь бы получить его поддержку.

Через три недели после того, как ученый писатель их бросил, Карин играла с Марком в настольный теннис в комнате отдыха. Марку так нравилось отбивать мячик, что он соглашался на совместный матч – правда, до тех пор, пока не проигрывал. Вдруг в комнату вбежала взволнованная Барбара.

– Завтра в программе «Книги ТВ» выступит доктор Вебер. Зачитает отрывок из новой работы.

– Мозгоправа по телевизору покажут? По настоящему телевидению? По всей стране? Говорил вам: знаменитая личность! А вы не верили. Его имя будет у всех на слуху.

– «Книги ТВ»? – спросила Карин. – Откуда ты узнала?

Санитарка пожала плечами.

– Случайно.

– Отслеживала? – надавила Карин. – Или он сам тебе сказал?..

Барбара вспыхнула.

– Я давно эту программу смотрю. Дурная привычка. Очень успокаивает, не то что всякие сериалы, где постоянно что-то взрывается и подсказывают, когда смеяться.

Марк подбросил ракетку в воздух, но поймать не смог.

– Невероятный мозгоправ в дурацком ящике. Такое нельзя пропустить.

На следующий день они втроем сгрудились вокруг телевизора в палате Марка. Карин принялась грызть кутикулу еще до того, как ведущий представил гостя. Унизительно наблюдать, как знакомый разыгрывает самого себя перед камерами. Барбара тоже вздрогнула. За шесть минут перечисления заслуг Джеральда Вебера она наговорила больше, чем за шесть недель ухода за Марком. В конце концов, Карин пришлось на нее шикнуть.

Марк наслаждался действием на экране.

– Фаворит домашней команды идет на решительный шаг в этой непростой ситуации. Зрители затаили дыхание в ожидании длинной передачи. – Но когда доктор Вебер, наконец, вышел на сцену перед сдержанной аудиторией «Книги ТВ», Марк воскликнул: – Что, черт возьми, происходит? Это что, шутка?

Обе женщины пытались его успокоить. Марк воспрял столпом праведного возмущения.

– Что за хрень собачья? Что за жалкая пародия на мозгоправа? Ни разу не похож.

Свет телевизионных прожекторов, искаженная картинка трансляции и волнение перед публичным выступлением в самом деле изменили мужчину. Карин встретилась с Барбарой взглядом, та нахмурилась. Волосы Вебер сильно зачесал назад, чтобы прикрыть редеющую макушку, вычурно подстриг бороду в стиле «французской вилки», а темный костюм сменил на вроде бы шелковую бордовую рубашку без воротника. На экране он казался выше и чуть ли не воинственно прямил плечи. Вебер принялся за чтение; проза лилась с языка в ритме Ветхого Завета. Пронизанные мудростью слова так точно вскрывали нюансы человеческой натуры, что казалось, их написал давно умерший мыслитель. Перед ними предстал настоящий Джеральд Вебер, который по неясной причине решил спрятать себя под тазом пшеницы на время короткого визита в Небраску.

Марк возмущенно наворачивал узкие круги по комнате.

– Ну и кого этот парень изображает? Билли Грэма, что ли? – Карин закивала болванчиком. Барбара не могла отвести взгляда с говорящего изображения. – Кто-то решил одурачить зрителей в студии. Они-то никогда с мозгоправом лично знакомы не были и никогда его вживую не видели! А нас спросить не догадались!

Карин отвлеклась от негодования брата и прислушалась к Веберу. Тот читал:

– Продукт сознания – цельная, непрерывная и ровная история. Когда история обрывается, сознание переписывает ее заново, и каждый отредактированный черновик имеет право называться оригиналом. Так что, когда нашу историю прерывает болезнь или несчастный случай, мы зачастую об этом узнаем последними.

Слова давили на Карин, заново искушая.

– Ты прав, – обратилась она к Марку. – Абсолютно прав.

Никто не видел настоящего Вебера. Ни аудитория нью-йоркской студии, ни их троица.

Марк застыл посреди комнаты и оценивающе на нее взглянул.

– А тебе откуда знать? Сама все наверняка и подстроила. Ты ведь его сюда привела. Может, он как раз настоящий психиатр, а тот, которого ты притащила, – обманщик.

Барбара сочувственно сжала его плечо. Он застыл, как котенок, которого погладили меж глаз. Успокоившись, он опустился на стул и уперся в экран.

– Люди – словно коралловые рифы, – читал доктор Вебер. – Сложные, но хрупкие экосистемы...

Все трое продолжили смотреть выступление незнакомца в шелковой рубашке. Вебер перешел к истории сорокалетней женщины по имени Мария, которая страдала от синдрома Антона-Бабинского.

– Наш разговор проходил в ее отменно обставленном доме в Хартфорде. Мария – живая, привлекательная женщина, успешный адвокат. На первый взгляд она казалась счастливой и полностью здоровой – только вот считала, что могла видеть. Когда я напомнил, что она слепа, Мария рассмеялась, словно я ляпнул какую-то глупость, и яростно принялась доказывать обратное. С невероятным пылом и обстоятельностью она описывала в подробностях все, что происходило в тот же самый момент за окном. Сцены были последовательные и детальные; только вот она не осознавала, что получала изображения не через глаза...

Чтение заняло не более пятнадцати минут, которые показались троице вечностью, и они облегченно вздохнули, когда Вебер закрыл книгу под вежливые аплодисменты. Затем пошли вопросы. Студент вежливо поинтересовался, в чем разница между академическим письмом и прозой для широкой публики. Женщина преклонного возраста спросила мнения о недавнем скандале в системе национального здравоохранения. Затем кто-то осведомился, не считает ли Вебер, что своими историями нарушает неприкосновенность частной жизни своих пациентов.

Камеры поймали недоуменное выражение ученого. Поколебавшись, он ответил:

– Нет, не считаю. Для этого существуют протоколы. Я всегда меняю имена и биографические подробности, если их важно упомянуть. Часто я объединяю две или более историй болезни, чтобы проиллюстрировать наиболее характерные особенности заболевания.

– То есть ваши истории – выдумка? – спросил другой зритель. Вебер взял паузу, чтобы подумать, и кадры беспокойно запрыгали. Карин снова вгрызлась в кутикулу, а Барбара выпрямилась и замерла, словно статуя.

Марк заговорил первым, от лица всех сидящих.

– Полная туфта. Может, глянем, кто сегодня у Джерри Спрингера?

В ночь возвращения из пустых равнин Вебер не мог оторваться от Сильви. Июль только подходил к концу, но в Сетокете стояла прохладная и кусачая погода, подходившая больше на золотую осень на Северном побережье, чем на начало лета. Он забрал машину с долгосрочной стоянки в аэропорту Ла-Гуардиа и, стоя в дикой пробке на девяносто пятом шоссе, слушал фортепианные квартеты Брамса. Всю дорогу он рисовал в воображении образ жены, ее изменившееся за тридцать лет лицо. Вспомнил, как однажды – лет через десять после свадьбы – удивленно спросил:

– У тебя волосы с возрастом распрямляются?

– Что? Я раньше постоянно химическую завивку делала. Ты не знал? Эх вы, ученые.

– Да, без томографии ничему не доверяем.

Она шлепнула его по мягкому животу.

Но в первую ночь по возвращении из Небраски он сразу понял. Перед ним женщина. Может, из-за того, что она приоделась. В тот вечер у них было запланировано благотворительное мероприятие в Хантингтоне. Какой-то временный приют, сотрудничавший с организацией Сильви, собирал средства. Когда он подъехал, она была готова к выходу.

– Джерри! А вот и ты. Я уже начала волноваться. Чего не позвонил, что подъезжаешь?

– Как бы я тебе позвонил из машины, женщина?

Она залилась привычным смехом. Ей ничего не оставалось, как его простить.

– Помнишь такой маленький телефончик, который ты повсюду носишь с собой? Он работает даже в движении. Как раз одно из его преимуществ. Ладно. Я рада, что тур-менеджер благополучно доставил тебя домой.

На ней была новая блузка из итальянского шелка, бледно-сиреневая, цвета первых бутонов. Гладкую шею обвивала тонкая цепочка из пресноводного жемчуга, а на ушах висели две крошечные ракушки. Кто эта женщина?

– Мужчина, не стойте столбом! Знаете, сколько филантропы всех мастей заплатили за то, чтобы увидеть вас в костюме обезьяны?

В ту ночь он раздел ее. Впервые за много лет. Затем прошелся по телу взглядом.

Она промурчала – немного смущенно, но было видно, что тоже готова порезвиться. Когда он ее коснулся, она засмеялась.

– Хм? Что это с тобой? В Небраске что-то в воду добавляют?

Они ласкали наизусть выученные тела друг друга. После Сильви откинулась на спину рядом с ним, тяжело дыша, и взяла его за руку, как будто они только начали встречаться. Она пришла в себя первой.

– Как говорят бихевиористы, «Вам, как я вижу, все понравилось. Но вот вопрос: понравилось ли мне?»

Не сдержавшись, он фыркнул, перекатился на больную спину и уставился на холмик собственного брюшка.

– Растерял сноровку. Ты уж прости меня. Я уже не тот мужчина, каким был раньше.

Она улеглась на бок и погладила его по плечу – тому, которое он травмировал десять лет назад, когда ему было за сорок, и которое так и не удалось полностью восстановить.

– Так, как сейчас, мне больше нравится, – произнесла она. – Наша жизнь стала медленнее, насыщеннее. Я считаю, хорошо, что мы не все время занимаемся сексом.

Зрелая Сильви. Она имела в виду: вообще почти не занимаемся.

– Ведь когда все-таки занимаемся, это незабываемо... – продолжала она. – Появляется ощущение новизны, словно спустя время мы заново открываем для себя...

– Изобретательно. Очень вдохновляет. «Заново открываем». Большинство людей считают, что стакан на девять десятых пуст. А моя жена – что на одну десятую полон.

– Вот поэтому ты на мне и женился.

– Но ведь когда мы поженились...

Она застонала.

– Стакан был на одну десятую переполнен.

Он перевернулся на больное плечо и уставился на нее встревоженным взглядом.

– В самом деле? Думаешь, мы слишком часто занимались любовью?

Тело затрясло от смеха, словно она на бешеной скорости налетела на ряд лежачих полицейских. Довольно уткнувшись раскрасневшимся лицом в подушку, Сильви сказала:

– Мне кажется, впервые в истории этот вопрос задают таким тревожным тоном.

Он увидел промелькнувшую в ее глазах мысль – та исчезла прежде, чем он успел произнести ее вслух. «Неустанное супружеское желание». Он усмехнулся. Их старый эвфемизм, позаимствованный из классической семейной саги, которую они читали друг другу вслух в аспирантуре. Позже, после Джесс, они заменили его на «сексуальность». Пародия на клинический термин. Прелюдия: «Вы предрасположены сегодня к сексуальности?» А после: «Просто первоклассная сексуальность». Такая вот обывательская нейропсихология.

В ту ночь, лежа на смятых простынях, Сильви смотрела ему в глаза, наслаждалась любимым существом и радовалась, что снова и снова убеждается, что знает о нем все.

– Кто-то любит меня, – пропела она мощным альтом в подушку. – Интересно, кто?

Через пару минут она уже сопела. Вебер лежал в темноте, прислушиваясь к храпу, и вскоре впервые расслышал в нем не монотонный скрип, а тихое рычание животного, пойманного в капкан тела, но часть которого выжила и прорвалась на поверхность сквозь сон, словно отвечая на зов луны.

Благодаря объемному тиражу в сотню тысяч экземпляров и положительным предварительным рецензиям критиков, «Страна неожиданных открытий» была горячо принята широкой публикой, жаждущей развития темы «чужого внутри». Книга казалась Веберу венцом долгой второй, непредвиденной карьеры. Он не стал делать заявлений, только сказал Каване и Сильви, что больше подобных книг писать не собирается. Следующая – если у него будет на нее время – будет предназначена для совершенно другой аудитории.

Рекламные кампании он ненавидел всей душой: ему не нравилось разыгрывать себя на публике. До сих пор представления сходили ему с рук благодаря опытным коллегам и мотивированным аспирантам из лаборатории. Но теперь, когда нейронауки стала популярны, Вебер не мог позволить себе забрасывать лабораторию. Развитие рентгенологических исследований и фармацевтики приоткрыло завесу тайны, окутывавшей разум. За десятилетие, прошедшее с момента публикации первой книги, ученые узнали о последнем рубеже больше, чем за все последние пять тысяч лет вместе взятые. Замыслы, осуществление которых на момент написания «Страны неожиданных открытий» казалось Веберу невозможным, теперь обсуждались на престижных медицинских конференциях. Уважаемые исследователи смело заявляли о возможности построения модели памяти, обнаружении структур, лежащих в основе первичных ощущений, и даже о создании полного функционального описания сознания. Тягаться с такими трофеями Вебер был не в силах – даже если бы составил десяток научно-популярных антологий.

Медитативным искусством составления историй болезни следовало заниматься в свободное время. Но неведомым образом занятие прижилось и стало его работой. Однако он опередил время. Сантьяго Рамон-и-Кахаль – Кронос в пантеоне Вебера – говорил, что научные проблемы никогда не иссякнут – иссякают только ученые. Вебер еще держался. Лучшее ждало впереди.

И все же он забросил работу, чтобы проехать тысячи миль до Центральных равнин и взять интервью у человека с синдромом Капгра. Да, его текущий лабораторный проект касался изучения роли левого полушария в создании системы убеждений и изменении в соответствии с ней воспоминаний, и данные из поездки могли вполне пригодиться, но вот объем информации, полученной из бесед в Небраске, иначе чем скудным было не назвать. Проведя в Стоуни-Брук пару дней, он начал считать поездку финальной точкой долгого сбора данных и началом более методичных, основательных исследований.

И все же направление нового вектора науки оставляло в душе осадок. Резкое взаимопроникновение неврологии и отдельных функционалистских теорий отталкивало Вебера. Его область поддавалась стадному чувству – древнему побуждению, на которое, как предполагалось, должна была пролить свет. По мере того как нейробиология пожинала плоды технического прогресса, мысли Вебера тянуло прочь от когнитивных карт и детерминированных механизмов нейронного уровня в сторону психологических процессов более высокого уровня, которые в самых скептических размышлениях ему казались ничем не лучше elan vital ^[5]. Но постоянно разделяя разум и мозг, психологию и неврологию, потребности и нейромедиаторы, символы и нейронные импульсы, ученые лишь сильнее укоренялись в заблуждении, что эти области никогда не сольются воедино.

Путь интеллектуала Вебер начал в Дейтонской католической школе Шаминада: он был убежденным фрейдистом – мозг есть водопровод разума – и любым способом пытался поставить в тупик учителей-священников. В аспирантуре он осуждал фрейдистов, но старался не перегибать с бихевиоризмом. Когда грянула когнитивная контрреволюция, внутренний экспериментатор Вебера не стал молчать, а тихо настаивал на своем: «Нет, картина еще не полная». После этого он открыл практику, и ему пришлось смириться с бумом фармакологии. Но все же душу одолевала глубокая печаль – если не скорбь, – когда пациенту, годами боровшемуся с тревогой, чувством вины за суицидальные мысли и с религиозным рвением, подбирали идеальную дозировку доксепина, и он заявлял: «Знаете, доктор, я уже и не знаю, почему мне так плохо все время было».

Вебер понимал, что к чему: на протяжении всего развития человечества мозг сравнивали с технологией высочайшего уровня: паровым двигателем, телефонным коммутатором, компьютером. А сейчас, когда карьера Вебера приближалась к зениту, мозг стал Интернетом – распределенной сетью, состоящей из более чем двухсот модулей, свободно взаимодействующих друг с другом. Вебер до некоторой степени принял эту модель, но вместе с тем желал большего. И вот, когда модульная теория разума стала основной теорией сознания, Вебера понесло обратно к истокам. На новом этапе – который, несомненно, станет завершающим этапом его интеллектуального развития, – он надеялся отыскать среди новейших достижений нейронаук процессы, похожие на старую, глубинную психологию: вытеснение, сублимацию, отрицание, перенос. Отыскать их на более высоком, надмодульном уровне.

И в целом Вебер начал подозревать, что отправился в Небраску изучать случай Марка Шлютера для того, чтобы доказать по крайней мере самому себе следующее: даже если модульная теория дает исчерпывающее объяснение Капгра, то с точки зрения повреждения и разрыва связей между узлами в распределенной сети синдром все равно имеет психодинамическую природу и проявляется индивидуальными реакциями, личной историей, вытеснениями, сублимациями и желаниями, которые нельзя свести к низкоуровневым явлениям. Может статься, что модульная теория вскоре опишет мозг, но вот объяснить перегруженный фактами и обуянный отчаянным желанием выжить мозг Марка и его сестру-самозванку этой теории не по силам. Вот о чем он собирался писать, когда завершит текущий книжный тур.

Они отвезли Марка домой: больше пристроить его было некуда. Когда знаменитый нейрописатель дал рекомендацию и покинул Карни, доктор Хейз больше не видел смысла держать Марка в «Дедхэм Глен». Карин отговаривала его до последнего. А Марк, напротив, готов был выписываться в любой момент.

Но для начала Карин нужно было съехать из «Хоумстара». Она прожила в модульном доме несколько месяцев: заботилась о собаке, следила, чтобы все исправно работало, выбросила контрабанду Марка и объявила войну вторгшимся на территорию дома растениям и животным. Теперь предстояло стереть все свидетельства своего присутствия.

– Что будешь делать? – спросил Дэниел. Они лежали бок о бок на матрасе на голом дубовом полу. Шесть утра, среда, середина июня. Большую часть ночей за последние недели она провела в его монашеской келье. Завладела кухней и тайком проносила сигареты в ванную – включала воду и выдыхала дым через окошко в спертый летний воздух. Но ящик, который он выделил ей, так и остался пустым – туда она не положила даже запасную пару носков.

Карин перевернулась на бок, чтобы он мог обвить ее руками, – разговаривать так было легче. Ее голос прозвучал бесплотно.

– Не знаю. Две жилплощади мне не по карману. Да и одна, в общем-то, тоже. Я... Я выставила свою квартиру в Южном Су на продажу. Не хотела тебе говорить. Не хотела... Чем я тут занимаюсь? Сколько еще смогу?.. Снова вернулась к началу, после всего, что мне удалось достичь... Но не могу его оставить. Сам знаешь, в каком он состоянии. И понимаешь, что будет, если он останется один.

– Он не останется один.

Она резко повернула голову и уставилась на его скрытое в сгущающихся сумерках лицо, словно вопрошая: «На чьей ты стороне?»

– Если я оставлю его с дружками, он не доживет до конца года. Словит пулю во время охоты. Или поддастся уговорам и начнет снова гонять.

– Есть и другие, кто может за ним присмотреть. Я, например.

Она прижалась к нему.

– О, Дэниел. Ума не приложу, почему ты такой понимающий. Какая тебе от этого выгода?

Он положил руку ей на бок и погладил, как новорожденного олененка.

– Совершенно некоммерческая.

Карин провела пальцем по его шее. Дэниел походил на птицу. Как только заучивал маршрут, то держался его, пока было куда возвращаться. Пока существовал дом.

– Вы оба разбиваете мне сердце.

Они взглянули друг на друга, но ни один не потянулся навстречу первым. Он едва заметно кивнул – весьма двусмысленно.

– Начни с малого, – сказал Дэниел.

Она склонила голову, низвергнув медный водопад.

– Не знаю как.

– Все просто. Можешь остаться. Здесь, со мной.

Лучше и не скажешь. Не смирение, но и не приказ. Только констатация наилучшего для них варианта.

– С малого, – повторила она. – Совсем ненадолго. Только до тех пор, пока Марк... Ты точно не пожалеешь, если я?..

На лице Дэниела выступило рефлекторное болезненное выражение. Когда это он вообще жалел о том, что связано с ней? Он покачал головой. Любезность перевесила память.

– Только если не пожалеешь ты.

– Это ненадолго, – пообещала Карин. – Я сделала все, что могла. Либо он скоро поправится, либо... – Она остановилась, заметив выражение Дэниела. Хотела заверить, что не собирается посягать на его территорию. Но запоздало осознав слова, слетевшие с губ, поняла, что звучат они, как пощечина.

Карин прильнула к нему, сплетая руки и ноги, ища опоры. Они впервые за многие годы были друг с другом средь бела дня. В ложбинке его груди, в сдержанном изгибе губ она почувствовала: он простит что угодно, лишь бы исправить ошибки прошлого. Все, кроме отдаления на безопасную дистанцию, возведения стен от лишних эмоций.

Она эвакуировалась из «Хоумстара», уничтожив любой намек на свое пребывание в доме. Способность Дэниела отслеживать все и вся, а также замирать подолгу на одном месте и растворяться в воздухе, пришлась кстати. Карин по памяти реконструировала изначальный хаос Марка. Разбросала диски. Купила новый пошлый плакат взамен того, который разорвала, с блондинкой в слегка порванном клетчатом платье с большим разводным ключом в намасленных руках у кроваво-красного пикапа. Что делать с Блэки, она понятия не имела. Подумывала перевезти собаку к Дэниелу хотя бы до тех пор, пока Марк не освоится. В текущем состоянии брат способен напасть на животное, выбросить его на улицу или накормить слабительным. Дэниел не возражал против еще одного живого существа в своей святыне. Но Карин не хотела подвергать собаку стрессу.

Доктор Хейз подписал выписку, и Марк покинул «Дедхэм Глен», отправившись на попечение единственного человека, который признавал его родственником, хоть сам Марк отплатить тем же отказывался. Барбара предложила помощь.

– Благослови тебя Бог, – ответила Карин. – С переездом я справлюсь. А вот что будет на следующей неделе... И через две... Барбара, что мне делать? Страховка не покрывает уход за больным. Мне придется работать.

– Я рядом. Плюс, он будет регулярно посещать терапевта. И я могу проведывать его, если поможет.

– Как? Ты и так столько для нас уже сделала. Не представляю, как мне отплатить за все...

Барбара излучала невероятное спокойствие, а ее рука на плече Карин выражала абсолютную уверенность.

– Все образуется. Нам всем когда-нибудь воздастся. Посмотрим, как все пойдет.

Карин попросила Бонни Трэвис помочь отвезти Марка домой. Марк обошел центр, прощаясь с сокамерниками.

– Видите? – говорил он. – Мы тут не на пожизненном. И вас выпустят. А если нет, то звоните, я приеду, вытащу.

Но когда Карин подъехала к центру, он отказался садиться в машину, ушел на тротуар и встал в окружении сумок. Шапочку он больше не носил: волосы отросли в редкую шкурку. Вспомнив что-то, он помрачнел.

– Хочешь затолкать меня в этого японца и по дороге свалиться в какую-нибудь канаву, да? Таков твой план? Решила довести до конца то, что должно было произойти в первый раз?

– Марк, садись уже. Если бы я хотела тебе навредить, стала бы рисковать собственной жизнью?

– Вы слышали? Все слышали, что она только что сказала?

– Марк, пожалуйста. С тобой все будет в порядке. Сядь в машину.

– Пусти за руль. Соглашусь поехать, если только поведу. Видите? Не дает мне ключи. Я всегда везде вожу сестру. Когда мы вместе, она никогда не садится за руль.

– Поехали тогда со мной, – произнесла Бонни.

Он задумался.

– Рабочий вариант. Но пусть эта женщина тронется только через десять минут после нашего отъезда. Чтобы без фокусов.

В воздухе пахло навозом и пестицидами. Поля – густая зелень сои, кукуруза высотой по пояс, пастбища, усыпанные коровами, смирившимися со своей судьбой, – тянулись, куда ни глянь. Когда Карин подъехала к «Хоумстару», Марк сидел на крыльце, уткнувшись в колени Бонни, и плакал. Девушка поглаживала его пушок на голове и изо всех сил утешала. Завидев Карин, Марк выпрямился и взвыл.

– Скажи, что происходит! Сначала пикап, потом сестра. А теперь и мой дом!

Он поджал локти, напрягся всем телом и вытянул шею, заглядывая ей за спину, будто ждал нападения. Карин проследила за его взглядом; район вдруг начал терять знакомые черты. Она снова повернулась к Марку. Тот царапал ногтями бетонные ступеньки крыльца и пристально смотрел на нее, выискивая в ней черты той, кем она была, но больше не являлась. Той, кто могла бы ему помочь. Невыносимо было видеть его боль. Даже собственная беспомощность ранила Карин не так сильно.

Женщины долго его успокаивали: указывали на улицы, дома, одинокий сахарный клен, который он посадил на пустынном газоне, вмятину на левом углу гаража, которую он сделал восемь месяцев назад. Карин молилась, чтобы кто-нибудь из соседей вышел поздороваться. Но все живые существа попрятались перед лицом эпидемии.

У Карин промелькнула мысль запихнуть его в машину Бонни и отвезти обратно в «Дедхэм Глен». Но вскоре стоны Марка сменились одурелыми смешками.

– Постарались они, конечно, на славу. Почти все в точности, как было, сделали. Сколько бабла, интересно, потратили? Как будто о моей жизни снимают многомилионный блокбастер. «История Гарри Трумэна».

Наконец, он согласился войти в дом. Встал рядом с Бонни в гостиной, удивленно вертя головой и цокая языком.

– Отец рассказывал, что высадку на Луну снимали в павильоне в Южной Калифорнии. Я думал, он чокнулся.

Карин фыркнула.

– Так он и правда чокнулся, Марк. Он верил, что военные могут перестраивать молекулы на квантовом уровне и делать свои корабли невидимыми. Помнишь?

Марк окинул ее оценивающим взглядом.

– Откуда знаешь, что не могут? – Он повернулся к Бонни за подтверждением, но та лишь пожала плечами.

Он оглянулся на картинку дома в натуральную величину, недоверчиво качая головой. Карин сидела на фальшивом диване, чувствуя, как умирает все внутри. Такой туман никогда не рассеется. И вскоре брат будет прав: вся их жизнь – копия самой себя. Пока Бонни выгружала вещи из машины, Карин пыталась собраться с духом. Она провела Марку экскурсию по «Хоумстару». Показала трещину в углу зеркала в ванной. Показала сложенные в шкафу шорты и футболки с принтами. Открыла ящик с фотографиями, среди которых были десятки их совместных снимков. Указала на журнальный стеллаж с тремя новыми старыми выпусками журнала «Пикап Мэгэзин».

В суете его взгляд вдруг упал на новый плакат. Лицо омрачилось.

– Здесь другой постер был.

Карин тяжело вздохнула.

– Ладно. Сейчас объясню.

– Этот – не мой. К такому я бы никогда даже не прикоснулся. Дерьмовейший молдинг!

Карин понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что он имеет в виду пикап, а не девушку.

– Марк, это моя вина. Я порвала прошлый плакат. Случайно. И повесила заместо того новый.

Он остановился и, прищурившись, посмотрел на нее.

– Моя сестра точно так же бы поступила.

На мгновение дышать стало легче. Она неуверенно, но с надеждой потянулась к нему.

– О Марк! Марк?.. Прости, если я что не так сказала или сделала...

– Но моя сестра знает, что «мазда» девяностого года выпуска – дерьмовая замена классическому «Шевроле-Камео Карриер» пятьдесят седьмого.

Карин сломалась. Тихие, крупные слезы настолько озадачили Марка, что он коснулся ее предплечья. Жест принес больше восторга, чем момент, когда к нему вернулась речь. Она успокоилась, рассмеялась и сделала вид, что ничего страшного не случилось.

– Послушай, Марк. Я должна кое в чем признаться. Я понимаю в пикапах намного меньше, чем ты себе представляешь.

– О чем я и говорю. Но спасибо, что созналась. Зачем нам лишние сложности?

Он перенял инициативу и продолжил экскурсию, отмечая все подставки для пива, которые оказались не на своих местах, недовольно хмыкал, качал головой и повторял:

– Нет, нет, нет. Это не мой «Хоумстар».

Бонни занесла внутрь его сумки и присоединилась к обходу.

– Мы все исправим, Маркер. Сделаем так, как захочешь.

Карин села на кровать, обхватив голову руками, и слушала, как Марк отрекается от заказанного из каталога дома. Но то, что он помнил мельчайшие подробности интерьера, вселяло запретную надежду. Сама она тоже больше не узнавала собственную квартиру в Су-Сити во время коротких визитов для подготовки жилплощади к продаже.

– Погодите, – сказал Марк. – Я знаю, как точно определить, настоящий этот дом или нет. Вы оставайтесь здесь. Не подглядывайте! Не дай бог увижу, что вы решили за мной проследить!

Он направился на кухню. Бонни вопросительно посмотрела на Карин. Карин сникла, понимая, что надеялся найти брат. Она услышала, как он опустился на колени и принялся рыться в шкафчике под раковиной. Старый, наследственный стыд не дал подать голос; древние семейные секреты, что отгородили их друг от друга.

Марк вернулся в комнату с торжествующим видом.

– Я же говорил, это место – бутафория. Кое-чего не хватает. Они не стали делать копию.

Он многозначительно посмотрел на Бонни. Бонни опер-

лась на барный стул и взглянула на Карин. Карин нужно было только сказать: «Марк, я спустила твою заначку в унитаз». Но она не стала. Не могла признать, что была в курсе всего, что творил Марк, – возможно, даже в ночь аварии. Да и что бы это изменило? Он все равно выдумал бы очередную теорию, посчитав факты пустым звуком.

Марк подошел и опустился рядом на кровать. Казалось, он вот-вот ее обнимет.

– Я знаю, тебе приходится притворяться, что ты ничего не знаешь. Это твоя работа. Я все понимаю. Но просто скажи: я в опасности? За последние пару месяцев мы хорошо сработались, и, думаю, уж такую кроху правды я заслужил. Ты ведь предупредишь меня, если они снова захотят меня ликвидировать?

Карин замахала руками, как шимпанзе, осваивающий общение жестами. Бонни ответила за нее.

– Никто не причинит тебе вреда, Марк. Мы не позволим.

– Чтоб меня. Они не стали бы так раскошеливаться, только чтобы закончить то, что не смогли сделать двадцатого февраля две тысячи второго. Я прав? Идем. Посмотрим на улицу.

Он вышел из дома и прошел по Карсон-стрит. Женщины шли следом. Все двенадцать домов квартала представляли собой разные вариации «Хоумстара». Новая секция конструкций добавилась к захолустному Фэрвью после аграрного кризиса. В окнах развевались занавески, но никто не вышел на крыльцо, дабы поболтать со слесарем скотобойни с травмой мозга.

Марк, пошатываясь, брел вверх по улице.

– Да они целое состояние спустили. Наверное, кучу камер установили. Знать бы, чего они так мной интересуются.

Бонни взяла его за руку. Карин ждала, что она скажет какую-нибудь религиозную нелепость – например, что Бог видит все и вся. Но, к удивлению Карин, девушка поступила разумно – промолчала.

Марк сделал полный оборот вокруг себя.

– Понять бы, где точно находимся.

Карин сжала пальцами виски.

– Ты же сам видел, какой дорогой ехал из города.

– Я, эм, больше в стекло заднего вида поглядывал, – сконфуженно улыбнулся он.

– На юг по окружной, а потом прямо восемь миль по Гейзер-роуд на запад. Как и обычно. Ты видел фермы.

Он схватил ее, напрягся.

– Так, тайм-аут. Хочешь сказать, что весь город?..

Карин прыснула, ощутив, как потихоньку сходит с ума. Новая, мучительная жизнь в новоизобретенной братом реальности ее порядком измотала. Карни, Небраска – подделка колоссальных масштабов, полая реплика в натуральную величину. Раньше, в юношестве, она тоже так считала. И думала каждый раз, когда возвращалась в город проведать угасающую мать: «Мир прерий». Хихиканье стало громче. Она повернулась и посмотрела на Бонни с застывшей, отвратительной ухмылкой на лице. Девушка испуганно оглянулась, но не из-за Марка.

– Помоги мне, – выдавила Карин, прежде чем снова разразиться смехом.

Бонни ответила на зов. Она прижалась к Марку и повела его обратно к «Хоумстару», вырисовывая большие овалы на спине, словно практикуясь в скорописи.

– Маркер, она не это имела в виду. А то, что место – твой дом. Здесь ты живешь. И я тебе обещаю: я лично позабочусь о том, чтобы твое гнездышко было ровно таким, каким ты хочешь.

– Серьезно? Тогда согласна переехать? Женская рука дому не помешает. О да, прелести жизни. Но постой: ты, наверное, сначала хочешь все документы оформить. Чтобы все законно, да? А не просто игра в семью?

Бонни покраснела и повела его к дому. Двигаясь по улице, Марк указывал на незначительные аномалии: тут дерево отсутствует, на той подъездной дорожке машина другая. Каждое отчаянное волнение памяти его подпитывало. Соседский сарай для инструментов, сдвинувшийся на пару метров к западу, привел его в восторг. Карин поразилась его зрительной памяти. Авария неясным образом освободила его, уничтожила ментальные категории, которые мешали видеть по-настоящему. Наблюдения больше не затуманивались предположениями. Каждый взгляд рождал собственный новый ландшафт.

Блэки расхаживала по ступеням крыльца, тяжело дыша: видимо, сорвалась с привязи на заднем дворе. Он тявкнула и замялась, вспомнив злость хозяина в последнюю встречу. Но в конце концов старые воспоминания взяли верх. Когда люди приблизились к дому, она радостно и запуганно заметалась по лужайке: скакнула вперед, затем сделала ложный выпад в сторону, словно готовилась убежать при первой же опасности. Марк застыл на месте, и животное, осмелев, навалилось на него всем телом и обхватило лапами торс, чуть не сбив Марка с ног. Чем проще мозг, тем медленнее угасание. Быть может, в мозгу дождевых червей любовь не меркнет никогда.

Марк взял собаку за лапы и принялся робко с ней вальсировать.

– Посмотрите на это жалкое создание! Даже не знает, что она – не она. Кто-то натренировал ее быть моей собакой, и ей даже в голову не приходит, что можно быть кем-то другим. Что же, моя девочка, придется мне о тебе позаботиться. Больше некому.

Когда они все, наконец, зашли внутрь, Марк уже раздавал восторженной собаке властные команды.

– Черт, а как мне тебя звать-то? А? Какое тебе имя дать? Может, Блэки номер два?

Собака залаяла в экстазе.

Они крепко взялись за Марка Шлютера: это ясно, как белый день. Только овощ этого не поймет. Его заставили участвовать в непонятном эксперименте, который иногда кажется настолько нелепым, что даже ребенок, все еще верящий в Санту, прыснул бы от смеха. Но некоторые моменты настолько закручены, что он даже не знает, с какой стороны подступиться к разгадке.

Одно явно: в ту ночь в больнице, когда его оперировали, что-то произошло. Некая ошибка, которую они пытаются скрыть. Или нет: странности, скорее всего, начались за несколько часов до больницы. С несчастного случая. Который явно не был несчастным случаем. Опытный водитель на авто с супер надежным управлением слетает в глуши с прямой, как стрела, дороги? Только безмозглый в такое поверит.

Но именно тогда все и началось: все эти подмены, самозванцы, медицинские представления, – все, чтобы убедить Марка Шлютера в том, что он не тот, за кого себя выдает. Ему нужен свидетель, но свидетелей нет. Рупп, Кейн – они клянутся, что ничего не знают. А врачи вырезали воспоминания о той ночи, пока он лежал на операционном столе под наркозом. Ответ где-то там, в пустом поле. Но поля зарастают, летний урожай заметает следы. Ему нужен свидетель, но никто, кроме птиц, не видел катастрофу той ночи. Надо поймать одного из журавлей, что были там, на берегу. Найти песчаный холм, пусть даст присягу. Просканировать птице мозг.

Потому что все началось с аварии. И теперь все только и твердят: Марк то, Марк се, он изменился, он на волоске от срыва. Как будто в этом вся проблема. Как будто изменился только он. Реальное положение дел прикрыто двойниками. И у него есть только одна зацепка. Одна вещь, не вызывающая сомнений: записка. Слова человека, обнаружившего его, единственного свидетеля событий ночи, с которой начались странности. Записка, которую они пытались от него скрыть.

Единственная зацепка. Надо быть осторожней. Нельзя поднимать головы. Лучше делать вид, что все нормально. Рупп и Кейн обещают свозить его за новым пикапом. С работы присылают чеки за то, что он бездельничает. Правда, это только пока; в конце концов придется вернуться на работу. Но еще есть время, и надо сидеть тихо и разрабатывать план. Он просит Бонни Трэвис сводить его в церковь. Она принадлежит к одной из отколовшихся протестантских ячеек под названием «Ждущие в горнице», так называемой религии, которая – и глупее он ничего в жизни не слышал – имеет статус некоммерческой. Они встречаются рано утром в воскресенье в помещении над магазином «Вторая жизнь», переоборудованном из офиса по продаже недвижимости, для марафона по всем двухчасовым богослужениям. Бонни годами умоляла его сходить на службу, чтобы замолить все их совместные вечерние субботние грешки.

От религии он отрекся, как только ему стукнуло шестнадцать; отец тогда заявил, что избранный сыном путь – уже само по себе подходящее наказание. Ну кому понравится вся эта чепушня про конец света после сожительства с матерью, которая всю жизнь была на короткой ноге с Главным мясником? Бонни бесило до чертиков, когда Марк поносил Иисуса, так что со временем они решили просто не поднимать эту тему. Даже если бы с неба посыпались лягушки или манна, они бы только и спросили друг друга: «А зонтика у тебя, случайно, нет с собой?» Вот почему на просьбу Марка отвести его в «Горницу» она реагирует так, будто все семь печатей вдруг начали трещать.

Конечно, Марк! Только слово скажи, и сходим.

И какое слово я должен сказать? Мафусаил? Соблаговоли-ка?

Она смеется.

Ну, хоть кому-то весело. Конечно, можем сходить в любое время. В это воскресенье, например!

И все это время у нее на лице прямо-таки написано: это что, шутка? Я годами об этом молилась!

В воскресенье утром она приезжает за ним на машине. В коротком небесно-голубом платье с белым воротничком выглядит роскошно, как певица из цветастой видеофантазии с канала MTV о первом причастии девочки-кукурузницы, живущей в пятидесятых. Серьезно, от одного взгляда на нее он готов кончить, хотя это, скорее всего, будет чутка неуместно, учитывая обстоятельства. Судя по тому, как она постоянно косится на него, в чем-то он допустил просчет. Вряд ли одежда: модные брюки цвета хаки – Рупп зовет их «штанами на свадьбу», – в принципе чистая джинсовая рубашка и лучший галстук боло. Дело в другом, но вот в чем – неясно. Поездка до «Горницы» проходит в тишине. Бонни продолжает молчать и в течение двухчасового шоу, только мотает головой из стороны в сторону и поглядывает на него, будто у него из носа лезет паук. После, когда они снова в машине, она одергивает подол платья, словно вдруг не хочет, чтобы оно было таким коротким, и злится.

Ты совсем не слушал преподобного Билли.

Слушал. Он говорил что-то про повторное заселение Палестины, исполнение пророчества и так далее.

И хлеб ты с нами не делил.

Ну, я же не знаю, где этот хлеб побывал.

Зачем вообще тогда приходил? Ты все время разглядывал прихожан и размахивал своей записочкой, будто повесткой в суд.

И вот как ей объяснить? Если и существует безымянный ангел-хранитель, который заявил, что «нас свел бог», то околачиваться он будет, скорее всего, в заведениях вроде «Горницы».

Позже в тот день Бонни заехала к нему с Карин-подделкой; он как раз просматривал ближайшие церкви в телефонном справочнике. От мелкого шрифта заболела голова, и настроение испоганилось. Он заявил:

Иисус Х. Ристос! Только гляньте. Расплодились, как тараканы. Зачем небольшому городку столько церквей? Вероисповеданий больше, чем людей.

Бонни обходит его и гладит по спине. В любое другое время жест принес бы утешение. Но Карин-фальшивка садится рядом и начинает приставать.

В чем дело, Марк? Чего ты хочешь? Мы можем помочь.

Он превращается в статую. Говорит им:

Могу посещать две-три штуки каждое воскресенье.

Я могу ходить с тобой, говорит Бонни, сжимая ему плечи.

Но... зачем? Они ведь не твоей веры.

В ответ она дергается и смеется, как будто он отмочил шутку.

Так и не твоей тоже, Марк!

Он проводит рукой по странице справочника.

Ты поняла, о чем я. Там же эти... Баптисты, методисты, и так далее. А ты из «Горницы».

И? Думаешь, меня с порога погонят?

Могут. Хомо сапиенс очень трепетно к своей территории относятся.

Если меня не пустят, то и тебя вряд ли.

Но я никто. А никто может проскользнуть куда угодно. Им такие нравятся – таких можно обратить в свою веру.

Псевдо-сестра протягивает руку, чтобы дотронуться до него, но замирает.

Марк. Милый. Ты хочешь найти автора записки?

Словно прочитала его мысли. Потом добавляет:

Можем дать объявление в газету, например.

Не надо! Говорит он, и вышло, кажется, слишком громко. Аж самому не по себе становится. Тот, кто написал записку, может знать, что случилось с сестрой. И если люди, которые добрались до сестры, доберутся до автора записки первыми...

Сестра-двойник расстраивается. Причем, кажется, искренне. Она дергает себя за волосы, как всегда делает Карин. Чертовски раздражает.

Как я могу помочь, Марк? Да, мы поняли: тот, кто оставил тебе записку, верит в Бога. В ангелов-хранителей. Но все в Небраске верят в ангелов-хранителей! Я бы и сама поверила, если бы...

Она замолкает, словно чуть не выдала секрет.

Если бы не что? Выпытывает он. Если бы не что?

Но она не отвечает; тогда он берет лист бумаги и начинает переписывать адреса: Церковь Альфы и Омеги Иисуса Христа. Антиохийская Библия...

Марк, послушай. Это безумие. Чушь собачья.

Ага, а то, что ангел-хранитель меня в кювете увидел – тоже чушь? Где-то у черта на куличках. В зимней ночи. Каковы шансы, а?

Хотя бы Бонни держит слово. Она надеется спасти душу Марка. Может, и получится. Каждое воскресенье они наряжаются и ходят в церковь, как влюбленная пара из школьного учебника американских пионеров. Добавить бы еще секс после службы – и большего не надо. Но после службы он получает максимум закуски. Они ходят в ресторан «У Фила», в «Очажный камень», – в общем, в заведения, где обитают старики. Потому что, судя по каракулям, писал человек пожилой. И в церквях, и в ресторанах он держит записку на виду. Даже немного прогуливается, размахивая ею перед носом у незнакомцев. Но никто не клюет. И не разыгрывает удивление. Он бы сразу понял, что человек притворяется, – даже с завязанными глазами.

По возвращении он подслушивает разговор Бонни и сестры-спецагента. Та выпытывает подробности. Зачем киборгу подробности? Для рапорта? Вполне возможно, что она – его поводок и непосредственная участница фарса. Но припирать ее к стенке не стоит. Пока что.

Не-Карин заявляется к нему почти каждый день. Приносит продукты, но плату за них не берет. Все это очень подозрительно, но еда, в целом, запечатана, и, по большому счету, у нее довольно приятный вкус. Иногда фальшивка для него готовит. Неожиданно. Так подумаешь, вроде, отлично устроился – но потом узнал, чего ему стоит эта сладкая жизнь.

Она загоняет его в угол. Однажды, когда в доме никого, он решает выкопать яму для нового почтового ящика. С момента, как он вернулся из центра «Дед Хам Тлен», ему приходит один мусор. И ящик они поставили неправильно. Чтобы почтальона запутать. Может, сестра все это время ему писала, а он и не в курсе.

Раньше он не там стоял, говорит он подделке.

Она делает вид, что пришла в ужас.

А где?

Трудно сказать. Нет конкретной точки отсчета. Что мне в качестве ориентира брать? Тут все на пару метров сдвинулось.

Он смотрит на парочку деревьев, окаймляющих жилые комплексы Ривер-Ран. От ряда домов до самого горизонта простирается огромное зеленое кукурузное поле. На минуту земля превращается в жидкость, как тогда, в детстве, когда он с сестрой долго вращался волчком, а затем резко замирал. Он смотрит на суррогат Карин: она тоже какая-то шаткая.

Марк, нам нужно поговорить. Насчет записки.

От неожиданности он чуть не выпрыгивает из ямы для почтового ящика.

Ты что-то знаешь?

Я... К сожалению, нет. Но Марк... Марк! Прекрати. Послушай меня. Если автор записки до сих пор не вышел на связь, может, он хочет... остаться неизвестным? Он просто бескорыстно помог. Не планировал геройствовать и хвастаться подвигом. Не желает, чтобы ты знал, кто он такой. Надеется, что ты просто продолжишь жить.

Он опускает копатель для ям на землю и вгоняет его в пересохшую грязь.

Ну и на кой черт тогда оставлять записку? Мог бы себя и не утруждать.

Может, тот человек хотел, чтобы ты чувствовал себя под защитой. Чтобы ты чувствовал связь.

Связь? С чем? Он швыряет лопату на землю и пинает ее; руки вьются, как бычьи змеи. А, так у меня есть мистер Невидимый безымянный ангел? Ну все, чувствую себя в полнейшей безопасности! И связь тоже чувствую!

Почему ты всегда...

Он едва сдерживается, чтобы ее не толкнуть.

Тот, кто написал эту записку, спас мне жизнь, говорит он. Если я найду его, то, может, узнаю, что...

И тут до него доходит. Какой же он дурак. И плевать, что она увидит его слезы. Но она тоже начинает реветь. Ну и ладно. Обезьяны любят повторять.

Я понимаю. Я понимаю, что ты чувствуешь, говорит она. Он почти верит. Она говорит: тебе правда важно узнать, от кого эта записка? А что, если ты узнаешь, что этот человек... Марк, хватит. Нет! Поделись со мной. Ты хочешь отблагодарить своего спасителя? Хочешь... Не знаю. Познакомиться с ним поближе?.. Подружиться?

Она словно материализовалась из ниоткуда. И пытается быть тем, кому способна только подражать.

Мне до лампочки, кто этот парень на самом деле, произносит он. Пусть будет хоть девяностолетним литовским извращенцем.

Зачем ты тогда ищешь его?

Марк Шлютер хватается обеими руками за голову и качает ею. Дьяволы-хранители повсюду. Грязными рабочими ботинками он бьет по земле, уничтожая свежевыкопанную яму.

Прочти записку, цедит он. Читай чертову записку.

Он засовывает два пальца в карман комбинезона и достает сложенный листок. Он всегда носит его с собой. Она отказывается. Даже не притрагивается к клочку бумаги.

Чтобы подарить тебе еще один шанс, цитирует он, тыча запиской ей в лицо. И дать тоже кого-нибудь спасти.

Она садится на землю рядом, в паре сантиметров. Обоих охватывает странное спокойствие.

Тоже кого-нибудь спасти? Спрашивает она. Как будто и сама этого желает.

Он дергается, выбирается из ямы. Она отступает назад, поднимает руки, защищаясь. Но он только обхватывает ее лицо ладонями.

Ты должна мне помочь. Умоляю тебя. Я сделаю все, что попросишь. Я должен найти этого человека.

Но зачем, Марк? Что он тебе такого может дать, чего я?..

Он знает. Знает, почему я все еще жив. Я хочу знать причину.

Карин написала Джеральду Веберу. Он просил сообщить, если состояние Марка изменится. Она не сказала, что видела его по телевизору. Что купила его новую книгу, что она показалась Карин сухой и скучной, полной перефразированных высказываний о человеческом мозге, лишенном души. Она написала: «Марку однозначно хуже».

Перечислила новые симптомы: навязчивые мысли о записке. Удвоение не только людей, но и пространств. Он отвергает дом, район и, похоже, весь город. Градус невменяемости все растет и растет. От одной мысли об этом ее трясет. Она задала вопрос: мог ли несчастный случай вызвать у Марка ложные воспоминания? Мог ли повредиться его внутренний атлас в целом? Стоило Марку заметить незначительное несоответствие, как он из каждого «сейчас» формировал новый, уникальный мир.

Она упомянула случай из первой книги Вебера, о пожилой женщине по имени Адель, которая уверяла доктора Вебера, что находится не в больнице в Стоуни-Брук, а в своем уютном доме-солонке в Олд Филде. Когда доктор Вебер указал на дорогие медицинские приборы в палате, Адель рассмеялась: «О, это всего лишь реквизит, так мне спокойней на душе. Настоящие приборы мне не по карману».

Редупликативная парамнезия. Она скопировала абзацы в электронное письмо. Может, у Марка то же самое? Может, он видит детали, которых раньше не замечал? Может ли травма улучшить память? Она процитировала отрывок со страницы двести восемьдесят семь второй книги доктора Вебера: пациент по имени Нейтан. Повреждение лобных долей мозга усыпило «внутреннего цензора» мужчины и высвободило давно подавленные воспоминания. В пятьдесят шесть лет Нейтан внезапно вспомнил, что в девятнадцать убил человека. Быть может, в памяти Марка воскрешается то, что он не мог принять в себе и, возможно, в ней?

Карин понимала, как безумно все это звучит со стороны. Но не безумней Капгра. В книгах Вебер утверждает, что человеческий мозг намного сумасбродней, чем мы можем себе представить и помыслить. Она привела цитату из «Страны неожиданных открытий»: «Мы принимаем реальность за точку отсчета, но даже в ней есть нечто иллюзорное». Ни в одном прогнозе Вебер не намекал, что у Марка могут появиться подобные симптомы. Либо Марку нужен новый диагноз, либо у Карин начались галлюцинации.

Она получила жизнерадостный ответ от секретарши Вебера. В честь выхода новой книги доктор Вебер посетит семнадцать городов в четырех странах в течение следующих трех месяцев. Вплоть до осени он будет не на связи, за исключением экстренных случаев. Секретарша пообещала сообщить доктору Веберу о письме Карин при первой же возможности. И попросила держать ее в курсе, если ситуация с братом примет серьезный оборот.

Карин пришла в ярость.

– Он меня избегает, – сказала она Дэниелу. – Получил, что хотел, и бросил.

Дэниел попытался подавить смущение.

– Сомневаюсь, что у него есть время тебя избегать. У него сейчас хлопот по горло. Каждый день интервью для телевидения, радио и газет.

– Я знала, сразу поняла, как он уехал. Он считает меня проблемным пациентом. Проблемным родственником. Он прочитал мое письмо и велел своей секретарше отмазаться от меня. Может быть, это была даже не секретарша. Может, он сам притворился и...

– Карин. Кей Си? – Дэниел вдруг стал звучать старше ученого. – Мы не знаем...

– Давай без снисходительности! Меня не волнует, что мы знаем или не знаем.

– Тише. Злиться в такой ситуации – нормально. На врачей. На всю ситуацию. И даже на Марка.

– Не надо меня анализировать!

– Я не анализирую. Я просто говорю, что...

– Ты... Ты кем, черт возьми, себя возомнил?

Сдавленный вопрос осадил их обоих. У Карин задрожали руки, и она оторопело села.

– Боже, Дэниел. Что происходит? Только послушай. Я становлюсь совсем как он. И даже хуже.

Он приподнялся с матраса, погладил ее по плечу; тепло кожи вернуло ее на шаг ближе к реальности.

– Гнев естественен, – сказал он. – Все злятся.

Все, кроме святого, с которым она жила.

Она записалась на прием к доктору Хейзу. Заезжая на крытую парковку «Доброго самаритянина» на назначенную встречу, она прокручивала в голове ночь аварии. Уверенность, что ноги не подкосятся, пришла только через десять минут.

Карин вежливо поздоровалась с доктором Хейзом. Обратный отсчет встреч пошел. Она перечислила новые симптомы Марка, которые доктор занес в карту.

– Будет лучше, если вы его привезете. Я хотел бы снова его осмотреть.

– Он не поедет, – ответила Карин. – Он вернулся к самостоятельной жизни и совсем меня не слушает.

– Вы не думали об оформлении попечительства?

– Что... Каким образом это происходит? Его должны признать невменяемым?

Хейз подсказал контактные данные. Карин записала номер, и в груди распустилась отвратительная надежда. Использовать букву закона против родного брата. Защитить его от самого себя.

– Насколько ваш брат уверен, что его дом фальшивый? – заинтригованно спросил Хейз.

– По шкале от одного до десяти? Я бы сказала, что на семерку.

– Как он объясняет подмену?

– Думает, что за ним следят с момента аварии.

– Что же, в этом он прав. Жаль, что наш писатель уехал. Случай прямо как из его книги.

– Нет, совсем не похож, – холодно отозвалась Карин.

– Да, конечно. Прошу прощения. Не похож. – Он отложил ручку и коснулся толстого медицинского справочника в зеленом переплете, стоявшего на полке позади. Но доставать не стал. – Согласно исследованиям, синдромы ошибочной идентификации имеют высокую степень взаимозаменяемости. Их нельзя охарактеризовать как отдельные синдромы. У более чем четверти пациентов с синдромом Капгра появляются и другие бредовые симптомы. Если учесть различные причины появления Капгра...

– Вы хотите сказать, что ему может стать еще хуже? Что у него может появиться еще больше абсурдных идей? Почему мне никто об этом не сказал раньше?

Он бросил на нее невозмутимый взгляд. Карин чуть не взбесилась.

– Раньше такого не случалось.

Доктор Хейз предложить продолжить наблюдения. Через неделю у Марка была запланирована первая КПТ-сессия. Психотерапевт, доктор Джилл Тауэр, уже ознакомилась с картой пациента. После этого доктор Хейз проведет оценку состояния Марка. А пока нет необходимости менять диагноз и назначенное лечение.

Часы отсчитали семнадцать минут – она превысила лимит.

– Я хотела бы узнать ваше мнение, – начала она. – Понимаю, что доктор Вебер – признанный эксперт. Но я читала о когнитивно-поведенческой терапии. И если честно, она похожа на... Не знаю. Продвинутую дрессировку. Разве бредовые идеи можно ослабить с помощью упражнений и... корректировки поведения? Вы правда считаете, что такая терапия уместна в ситуации Марка? На снимках четко видны повреждения. Как изменение ментальных привычек поможет ему побороть физическую травму?

В ответ мужчина начал юлить, и Карин поняла, что попала в точку.

– Нам стоит попробовать различные подходы. Когнитивно-поведенческая терапия никак не повредит вашему брату. Он научится приспосабливаться к своему новому «я». Растерянность, гнев, тревога...

Она поморщилась.

– А Капгра это хоть как-то облегчит?

Он снова повернулся к полке с книгами, и снова ни одну не взял.

– В психиатрической литературе можно встретить несколько упоминаний людей с синдромом ложного узнавания, которые достигли ремиссии. Будет ли КПТ полезна для Капгра, появившегося в результате закрытой черепно-мозговой травмы, – неизвестно. Будем смотреть.

– Так мы – подопытные кролики?

– Медицина развивается методом проб и ошибок.

– Каждый раз, когда я хочу донести до Марка, как безумно выглядит со стороны его поведение, он выдумывает еще более завернутое объяснение. Как психотерапевт его разубедит?

– Когнитивно-поведенческая терапия – не то же самое, что убеждение. Ее цель – эмоциональная адаптация. Пациенту предлагается исследовать свою систему убеждений и работать над самоощущением. Есть упражнения, которые помогут...

– Помогут Марку разобраться, почему он думает, что я не та, кем являюсь? Или кем он там меня считает.

– Нам нужно определить масштаб заблуждения. Возможно, его получится скорректировать так же легко, как и любое другое. Люди переходят в противоположные политические партии. Влюбляются в человека и перестают любить. Религиозные критики обращаются в веру. Мы не знаем, что происходит при синдроме ошибочной идентификации. Мы не можем вызвать его в клинических условиях, а потом просто убрать. Но мы можем облегчить больному жизнь.

– Облегчить? – отозвалась Карин. – На большее, значит, и надеяться не стоит?

– Такой результат уже немалого стоит.

– Доктор Вебер всем неизлечимым пациентам когнитивную терапию назначает?

Доктор Хейз сверкнул глазами и едва удержался, чтобы не нарушить врачебную этику Но тем самым себя и выдал. Будто заявил: «Ну, знаете, врачи часто назначают антибиотики при простуде».

– Мы бы не стали назначать лечение, в полезности которого не были бы уверены, – произнес он.

Не иначе как профессиональная солидарность. Но Карин попробовала вывести его на чистую воду.

– Вы бы назначили данную терапию, если бы не совет доктора Вебера?

Его улыбка померкла.

– Я полностью поддерживаю его рекомендацию.

– Поведенческая терапия при повреждении ткани мозга? Слепого тоже можно убедить не терять зрение?

– Ослепшему человеку не помешает помощь в адаптации к новым условиям.

– Значит, вы просто помогаете Марку адаптироваться? И все? Никакого лечения? Даже несмотря на то, что ему явно становится хуже?

Доктор Хейз приложил указательные пальцы к губам.

– Иных рекомендаций нет. Не забывайте, мы это делаем не для себя. А для брата.

Она встала и пожала руку доктору Хейзу, а про себя спросила: «Чьего брата?» По пути на выход она уточнила у дежурной медсестры дату и время сессии Марка с доктором Тауэр.

С Руппом и Кейном они достигли перемирия. Какие бы грехи не лежали на друзьях, Карин не могла пойти на них войной. Больше ей не на кого опереться. Кто еще поможет присматривать за Марком, особенно по ночам, когда ситуация накалялась? Она потеряла право приходить и уходить, когда ей захочется. Однажды вечером, когда Марку было плохо, она предложила остаться и лечь в гостевой спальне. Он так пристально глазел на нее, что она, испугавшись, сбежала к Дэниелу. На следующий день Карин позвонила Томми Руппу – самому разумному, если можно так выразиться, Мышкетеру. С Руппом по телефону она могла справиться. Лишь бы не встречаться лично.

При разговоре он, на удивление, вел себя порядочно, даже придумал ротацию, при которой у Марка всегда будет компания. Возможность опекать друга его обрадовала.

– Совсем как в старые добрые времена, – сказал он. – Марк точно будет не против совместных ночевок.

– Вот этого-то я и боюсь. Пожалуйста, не заставляйте его принимать наркотики. Он и так в тяжелом состоянии.

Томми усмехнулся.

– Мы никогда и не заставляли. За кого ты нас принимаешь? Мы не монстры.

– Ну, согласно современной неврологической теории, каждый человек – монстр.

В повисшей тишине они разделили постыдное, нетронутое воспоминание. Много лет назад, поздней сентябрьской ночью Карин и Рупп переспали – ради забавы – на крыльце дома, когда Марк, Джоан и Кэппи Шлютер разошлись по спальням. Она училась на последнем курсе колледжа, а Рупп только что окончил среднюю школу. Почти развращение несовершеннолетнего. Хотя почему «почти» – она в самом деле его развратила; как его удивленные стоны не перебудили весь дом и не выдали их с головой – загадка. Карин так и не поняла, зачем решилась на единоразовое развлечение. Любопытство. Жажда острых ощущений. Наихудший из проступков. Возможно, она затащила друга брата за крыльцовые качели сухой, прохладной, непроглядно черной сентябрьской ночью и накинулась на него, как зверь, чтобы иметь хоть какой-то рычаг давления. Тома Руппа Марк считал несомненным авторитетом. Парень восемнадцати лет уже изображал из себя крутого, стараясь не показывать желания. Только легкий интерес – доведет ли Карин дело до конца. Что же, она довела. И только позже осознала, как подставилась.

Но он ничего не рассказал Марку. Иначе Марк отрекся бы от нее девятью годами раньше, это уж точно. Рупп никогда не упоминал о той ночи. И с радостью бы повторил, но гордость не позволяла просить. Карин так и слышала невысказанный вопрос, когда он притихал, стоило им оказаться рядом, – один и тот же назойливый вопрос прилетал ей каждый раз, когда она встречалась с Томом Руппом: «Ты все еще оторва?»

Раньше ее привлекали опасные парни. И в этом плане Том Рупп был восходящей звездой. В возрасте тринадцати лет он проехал автостопом сто тридцать миль до Линкольна и тайно проник на фестиваль в поддержку фермеров «Фарм Эйд III», где раздобыл бутылку рома с отпечатками Джона Мелленкампа и хвастался ею потом перед друзьями. В пятнадцать украл четыре флага с шестов перед зданием местной администрации на Двадцать второй улице – флаги города, штата, национальной лиги семей военнопленных и государственный флаг – и украсил ими свою комнату. Все в городе знали, кто вор, – кроме полиции. Он занимался реслингом: в старшей школе занял пятое место в турнире штата в весовой категории до семидесяти килограммов, но решил уйти из организованных видов спорта, заявив, что больше не хочет участвовать в «тренировочных лагерях для будущих геев». Марк на тот момент уже как много лет строил из себя энергичного, но плоскостопого баскетболиста средней паршивости, но с охотой бросил спорт следом.

Рупп тренировал Марка, промывая другу мозги зловещими цитатами из классических книг, которые входили в лично составленную Руппом программу самообразования: «Берегись добрых и справедливых! Они охотно отправят на распятие тех, кто измышляет собственную добродетель. Они ненавидят одиночек». Марк не всегда понимал посыл, но четкая дикция его подкупала.

В выпускном классе они взяли себе в помощники Дуэйна Кейна. Кейн успел получить восемнадцатимесячный условный срок за то, что посчитал себя первым человеком, придумавшим схему мошенничества со страховкой. Троица стала неразлучной. Они неделями ремонтировали любой стоящий без дела двигатель внутреннего сгорания. И находились в состоянии вечной войны со всеми остальными компаниями в школе. Дуэйн водил их в ночные рейды, в которых всегда использовал старый индейский жест презрения: оставлял фекальную визитную карточку на видном месте во дворе дома врага.

Вместе они поступили в университет Карни. Рупп выпустился через четыре года, Марк и Дуэйн набрали четыре учебных года на двоих. Рупп открыл «телекоммуникационную фирму» в Омахе, а Дуэйн и Марк остались дома, грузили мебель и снимали показания газовых счетчиков. Восемь месяцев спустя Рупп вернулся в город без каких-либо объяснений и предложил долгосрочный карьерный план для всей троицы. Он сумел устроиться в цех постобработки упаковочного завода в Лексингтоне, но после перешел на убой – почасовая оплата там была на три доллара больше. Получив несколько повышений, помог устроиться на завод и друзьям. Дуэйн пошел в команду к Руппу «Меткачу». Марк не выдержал бы ни вида, ни запаха убойного цеха, так что с радостью согласился заниматься техническим обслуживанием и ремонтом оборудования и за три года накопил на первоначальный взнос на «Хоумстар».

Из всей троицы только Томми Рупп имел амбиции. Национальная гвардия Небраски предложила ему вернуться в университет и обещала покрыть три четверти обучения и платить стипендию. Ходить на учебу нужно было всего-то раз в месяц, и то в выходной. Рупп и думать не стал. Он уговаривал остальных Мышкетеров подписать контракт. Легкие деньги, гендерно-интегрированная служба – лучших условий для таких, как они, и придумать нельзя. Но Дуэйн и Марк предпочли подождать.

Рупп поступил на службу в июле две тысячи первого года в качестве механика легковых автомобилей, – в общем, занимался тем же, чем любил заниматься в выходные. Сто шестьдесят седьмое подразделение, код военно-учетной специальности – 63B. Во время учебы его пытались отравить. У него даже памятная видеозапись сохранилась в подтверждение: вместе с двадцатью пятью другими новобранцами он выползает из тренировочной газовой камеры – герметичной комнаты, заполненной хлорбензальмалонодинитрилом, – и тут им приказывают снять противогазы. Дуэйн Кейн отсмотрел несколько минут записи, на которой Томми «Железный человек» Рупп падает на колени в грязь, задыхается и блюет фонтаном, и решил, что армия в его ближайшие планы не входит. Марка видео тоже напугало. Вдыхание ядов его никогда особо не привлекало.

Наступил сентябрь, случились атаки на башни. Вместе с остальным миром они завороженно смотрели на бесконечно зацикленные и замедленные безумные кадры. С Центральных равнин Нью-Йорк виделся тонкой черной нитью на горизонте. Мост Золотые ворота оцепили войска. В сахарницах начали находить следы сибирской язвы. А потом на Афганистан посыпались бомбы. Телеведущий в Омахе объявил: «Пришло время расплаты», – и все побережье одобрительно загудело в ответ.

Рупп назвал это самообороной. Постоянно твердил, что Америка не может сидеть сложа руки и ждать, пока еще какие-нибудь фанатичные оперативники, мечтающие о семидесяти двух девственницах, заразят за ночь всю страну оспой. Террористы не остановятся, пока не завербуют всех и каждого. Дуэйн волновался о судьбе Томми. Но тот был настроен философски. Свобода – удовольствие не бесплатное. К тому же, тогда никто не знал, в какие точки направлять нацгвардию.

К зиме Америка направляла свои войска повсюду. Срок службы Руппа увеличили, а пару его сослуживцев уволокли в Форт-Райли, штат Канзас. Третьего февраля, сразу после того, как президент выступил с посланием к Конгрессу США и призвал выследить и уничтожить Бен Ладена, Марк пришел к Руппу и сообщил, что передумал. Что хочет служить, несмотря на хлорбензальмалонодинитрил. Рупп обрадовался как представитель «Эмвей», которому дали долю в компании. Они вместе поехали в вербовочный центр, а потом Марк пошел за покупками. Ему присвоили специальность 63G: мастер по ремонту топливных и электрических систем. Марк не знал, пройдет ли квалификационный тест, но решил, что работка вряд ли окажется сложнее нынешней. Он подписал соглашение о намерениях и вместе с Руппом отпраздновал событие: пару часов они постреляли из двадцать второго калибра за городом по банкам из-под газировки, расставленным на заборе. Тем вечером он позвонил Карин и, невнятно и сбивчиво бормоча в трубку, сообщил новость. Голос звучал непривычно, не так, как в последнее время, – в нем появились нотки гордости и умиротворения. Как будто он уже стал солдатом. Отдавал долг стране.

Карин принялась его отговаривать. Запугивания брата только рассмешили.

– Кто встанет на защиту твоей жизни, если не я? Нужно было раньше решаться. Теперь понимаю. У меня получится. Помнишь папу и маму?

Она ответила, что помнит.

– Они всю жизнь считали меня неудачником. Ты же не считаешь меня неудачником?

Он пошел служить ради нее. Карин велела отказаться, сославшись на пункт в договоре, предусматривающий расторжение договора в случае чрезвычайных обстоятельств в первые двое суток. Но, поняв, что тем самым лишь подрывает проклюнувшуюся самооценку брата, отступила. И возможно, он был прав. Может, ей тоже пора платить за привилегированную жизнь. Патриотическое начинание закончилось две недели спустя, когда Марк оказался вверх тормашками в замерзшей придорожной канаве.

Карин связалась с офицерами-вербовщиками, пока Марк лежал в «Добром самаритянине», и попыталась выбить полное освобождение от службы. Но все, чего в итоге добилась, – временной отсрочки по состоянию здоровья с последующим пересмотром. Очередная неопределенность. Вскоре любые мысли о спокойной жизни били ударом под дых. Если нацгвардия решит, что Марк годен к службе, то может забрать его в любой момент. Рупп тренировался за всех вместе взятых. Дуэйн оказывал моральную поддержку: носил футболку с надписью «Морские пехотинцы в поисках прекрасных женщин», дополненную соответствующей иллюстрацией из полевого руководства.

А еще помогал Руппу и Бонни охранять «Хоумстар». Карин тоже старалась быть рядом – так близко, как позволял Марк. Он наслаждался компанией, и ему даже в голову не приходило спросить, почему вечеринка по случаю выписки продолжается неделями. Марк, не оглядываясь, жил настоящим – лишь бы не уходили гости и холодильник не переставал пополняться продуктами сам по себе.

Карин держалась в стороне, взывая к благоразумию Руппа.

– Присмотришь, если он начнет курить? Он не курил уже несколько месяцев. Как бы не вышел из себя и не сжег дом дотла.

– Слушай, расслабься. Да, есть у него пара странных теорий – но это мелочь. А так он в норме.

Карин нечего было возразить. Она уже не понимала, что значит «норма».

– Можете хотя бы на пиво не налегать?

– Что? Да эта разведенная моча безвредна. В ней мало углеводов.

Вечерами, когда Карин проезжала мимо «Хоумстара», в окнах всегда горел свет. Из чего она делала вывод, что внутри проходит безвкусный фестиваль фильмов про боевые искусства, за которым последуют ночные посиделки с видеоиграми. К играм Карин стала снисходительней. Вряд ли видеогонки хуже когнитивной терапии; возвращают Марка к жизни, и то хорошо. Забыв о двойниках и несостыковках, он мчался по трассе – и только так, вперившись взглядом в экран, испытывал счастье. Но в то же время игры сводили его с ума. До аварии его пальцы реагировали быстрее, чем глаза. Теперь же помнил, что обладал отточенными навыками, а вот как ими пользоваться – нет. И из-за этого приходил в ярость. В такие моменты Карин радовалась, что рядом есть Рупп и Кейн. Никто другой не смог бы защитить ее от вспышек гнева. Тело Марка исцелилось, и он мог попросту не рассчитать силу и покалечить сестру. Она ведь правительственный агент, робот. Ему так и хочется оторвать ей голову, чтобы увидеть провода. Один приступ – и ее больше нет.

Кейн и Рупп его сдерживали. Научились успокаивать Марка: давали ему побушевать сколько влезет, а затем совали в руки игровой контроллер. Данный ритуал стал неотъемлемой частью празднования.

В День независимости все собрались посмотреть фейерверк. Парни хорошо подготовились: сообразили целую бочку пива со льдом и поджарили на гриле четверть тушки теленка с завода. На момент прибытия Карин они слушали патриотические песни, переложенные на марши Сузы, в исполнении мормонского табернакального хора. Громкая музыка обрушилась на нее еще до поворота на улицу. Дуэйн пытался приручить мороженицу, уговаривая неуправляемый механизм на сотрудничество. Марк хохотал над тщетными попытками – и впервые после аварии его смех звучал естественно.

– У твоей машины понос.

– Сейчас она у меня заработает. И магнитофон починю. Да я любой механизм заведу. Думаю, тут проблема с полярностью. Знаешь, что это такое?

Марк так развеселился, что даже спокойно отреагировал на появление Карин.

– Смотрите, кто пришел! Ладно, присоединяйся – ты тоже гражданин страны. Будешь очень кстати. Четвертое июля – самый любимый праздник сестры. Давайте посвятим этот день ей – где бы она ни была. Ей и всем пропавшим без вести американцам.

День независимости не приносил Карин радости с тех пор, как ей исполнилось десять. Но, возможно, он имел в виду Карин помладше. Ту Карин, которая, как и он, с горящими от страха и восхищения глазами наблюдала, как отец поджигает незаконно приобретенный промышленный фейерверк к северу от сорокового шоссе.

– Она, наверное, за границей, – мрачно произнес Марк. – За границей или в тюрьме. Будь она в штатах, послала бы весточку. Хотя бы сегодня. Говорю вам: похоже, я не все про нее знаю.

Бонни приехала прямо с работы в полном антураже – в шляпке и хлопчатобумажном платье до щиколоток. Она направилась в ванную Марка, чтобы переодеться, но тот ее остановил.

– А почему бы тебе в этом не остаться? Мне нравится. – Он указал на ситцевый лиф с рисунком. – Так больше не одеваются. Жалко, такую хрень больше не носят.

Бонни замерла, как фигурка из музейной диорамы, и захихикала.

– В смысле?

– Ну, скучаю я по старой доброй Американе. Очень даже сексуальненько. Прямо смотрю и расслабляюсь.

Несмотря на поток непристойностей от Руппа и Кейна, Бонни решила остаться в костюме и вместе с Карин, на которой были обрезанные джинсы и укороченный топ, ушла на кухню готовить импровизированный пир. Джинсовая ткань, камуфляжная расцветка, футболки с надписями и шляпка из искусственного ситца – Америка возраста двух с четвертью столетий.

– А где твой друг? – спросила Бонни.

– Какой друг? – донесся со двора крик Марка.

Карин поборола желание свернуть обрамленную ситцем и оборками шею.

– Остался дома. Он... – она сделала неопределенный жест, махнув рукой в сторону стереосистемы, из которой гремели хоровые марши Сузы. – Ненавидит военные демонстрации. И не выносит хлопков от взрывов.

– А ты все равно его пригласи, – предложила Бонни. – Пусть посидит с нами, а когда начнется веселье, уедет.

– Что за друг? – Марк прижался носом к сетке кухонного окна. – Вы о ком?

– Ты с кем-то трахаешься? – вежливо осведомился Рупп.

Дуэйн наслаждался происходящим. Он редко получал информационное преимущество.

– Отстал ты от жизни, Гас. Она кувыркается с Ригелем. Вы из какой пещеры вылезли?

– С Дэнни Ригелем? Этим птичником? Опять? – Рупп поднял банку пива в пенопластовом чехле и выпил за Карин. – Бесподобно. Стоило ожидать. Все возвращается. Ежегодная миграция.

Дуэйн посмеялся.

– Когда-нибудь этот чувак спасет планету.

– Не то что вы, – упрекнула Бонни.

Карин разглядывала Марка через кухонное окно. Он сидел в кресле на веранде, прижимая ко лбу кубик льда. Мучился над именем, пытаясь вписать долгое прошлое в пять секунд мимолетного, происходящего настоящего. Женщина, притворяющаяся сестрой, встречается с парнем, который давным-давно, в совсем другой жизни был верным другом. Который давным-давно крутил с настоящей сестрой. Невозможно такое осмыслить. Скольких еще ему придется вычислить за все отведенное на земле время?

За ужином они решали, на кого Америке стоит напасть далее. Дуэйн и Марк предлагали страны, а Томми судил, как сложно их будет уничтожить, Бонни – раскрашенный дагеротип со стейком на бумажной тарелке на коленке – внимательно их слушала, словно запоминала сценарий для работы в арке через трассу.

– Вот вам не жалко их? Иностранцев?

– Что же, – неуверенно ответил Рупп. – Они ведь тоже не белые и пушистые.

– Преподобный Билли говорит, что вся эта история с Ираком предсказана в Библии, – добавила Бонни. – Такое обязательно случается перед концом.

Карин предположила, что каждая сброшенная бомба лишь порождает больше террористов.

– Боже, – покачал головой Марк. – Ты еще большая предательница, чем сестра. Начинаю думать, что ты вообще не связана с правительством!

Мормонский табернакальный хор выдохся, и его заменили чересчур позитивным христианским кантри-роком. Соседи, устроившие пикники на лужайках, выкрикивали праздничные поздравления. Солнце исчезло за горизонтом, отовсюду полезли насекомые, и в темном небе распустились первые разноцветные вспышки. Первый День независимости после терактов. Лениво взрывающиеся салюты были, казалось, совсем не к месту и в то же время демонстрировали стойкость народа. Томми Рупп поджег дюжину «Взрывающихся террористов», купленных в придорожной палатке недалеко от Платтсмута: разноцветные фигурки Хусейна и Бен Ладена со свистом взмывали в небо и разрывались на цветные ленты.

В мерцающем свете Карин наблюдала за братом. Он устремлял глаза к небу, вздрагивал от каждого взрыва, а затем хихикал над испугом. На лице – то зеленом, то синем, то красном – застыло то же изумление, что и на лицах жителей Фэрвью, наблюдавших шквал света, который больше не могли себе позволить и без которого не могли жить. Наблюдала, как он оглядывается по сторонам, окрикивая друзей в поисках поддержки, которой они не могли дать. Во время распада огромной хризантемы он обернулся и поймал ее пристальный взгляд. И подобно яркой вспышке в небе, в его глазах на секунду загорелся огонек понимания: «Ты тоже чувствуешь себя чужой, да?»

В конце июля жизнь Вебера коренным образом изменилась. Жалобную трескотню, донесшуюся из-под груды одежды, он сначала принял за живое существо. То Сильви с енотами на чердаке, то вот нашествие сверчков. Но ритмичность звуков напомнила о существовании сотового. Он выкопал заливающуюся трубку и приложил ее к лицу.

– Вебер.

– Папуля, поздравляю с твоим днем.

– О, это ты, Джесс! Привет.

Дочь поздравляла с пятьдесят шестым годом из астрономической обсерватории в Южной Калифорнии. Джесс никогда не забывала о формальностях, какими бы натянутыми между ними ни были отношения. Она прилетала на три-четыре дня каждое Рождество; посылала подарки в дни матери и отца – фильмы и музыку, – тщетно пытаясь приобщить родителей к поп-культуре; даже помнила дату годовщины родителей – а ведь таким не утруждается ни один уважающий себя ребенок. И обязательно поздравляла с днями рождения, хоть звонки выходили и неловкими.

– Чего удивляешься? На экране ведь высвечивается имя звонящего.

– Изыди, Сатана, и слышать об этом не хочу. И откуда ты знаешь – может, я с другого телефона говорю?

– Папуль, ну ты глупость ляпнул.

– Ох, и правда. Заговариваюсь. В чем дело? Почему звонишь по мобильному?

Как всегда, начал не с той ноты. И не в той тональности.

– Подумала, тебе будет приятно получить поздравления от дочки.

– Не привык еще к рингтону.

– Не пользуешься телефоном? Жалеешь, что я тебе его купила?

– Пользуюсь, конечно. Звоню твоей матери из поездок, например.

– Пап, если тебе не нравится, можешь вернуть в магазин.

– Кто сказал, что не нравится?

– Попроси маму. Она в курсе, как устроена торговля.

– Мне нравится телефон. Очень удобный.

– Отлично. Послушай, я решила предупредить, чтобы ты потом не бухтел: хочу тебе на Рождество DVD-плеер подарить.

– А что не так с кассетами?

Джесс фыркнула.

– Сколько там тебе исполняется уже?

– Не знаю, мы больше не считаем.

Услышав голоса друг друга, они будто снова перенеслись в прошлое, где ему было тридцать, а ей – тринадцать.

У Джесс всегда были трудности с выражением мыслей. Она предпочитала цифры. Но общение по телефону ей нравилось. Безупречная, точная технология. В подростковом возрасте у нее, как и у всех, был телефонный период – долгие, молчаливые созвоны с подругой Гейл; Джесс играла в тетрис, а Гейл смотрела кабельное, которого, к счастью, у Веберов не было. Размеренное дыхание в трубке изредка прерывалось репликами о поставленном рекорде или расспросами о сюжете: «Он ее поцеловал? Куда? Зачем?» Сильви каждые полчаса напоминала: «Девочки, вы либо разговаривайте, либо прощайтесь».

Привычка у Джесс так и осталась, только вместо тетриса она теперь играла с данными телескопа «Хаббл». Вебер слышал, как она проводит вычисления, тихо щелкая клавишами. Наверное, подавала заявку на гранты или запрашивала огромную цифровую астрономическую базу данных. В молчании прошло еще несколько секунд. Наконец, Вебер спросил:

– Как продвигается поиск планеты?

– Хорошо, – еще один щелк. – В августе поеду в обсерваторию Кека. Будем думать, как дополнить метод лучевой скорости... Но тебе вряд ли это интересно.

– Вообще-то интересно. Нашла какой-нибудь маленький и теплый шарик с водой?

– Нет. Но обещаю найти тебе с десяток на выбор, когда меня возьмут на должность.

– Все нужные формы заполнила?

Она вздохнула.

– Так точно.

Отец беспокоится за документы одной из восходящих звезд космологии.

– Как новая инсулиновая помпа?

– Боже, это лучшее вложение, хоть и стоило как две мои зарплаты. Просто небо и земля. Я себя другим человеком ощущаю.

– Правда? Замечательно. Значит, про гипогликемию можно забыть?

– Не совсем. Иногда в меня все еще вселяется Зуул. Треклятый дьволенок. На прошлой неделе напал на меня посреди ночи. А так его давно не было. Мы так перепугались.

«Назови ее по имени», – молился про себя Вебер. Но Джесс все никак не называла.

– Как, кстати, поживает... Клео? – сказал он в итоге.

– Папа! – упрек с каплей смеха. Он поблагодарил экраны по ту сторону трубки за то, что на секунду отвлекли дочь. – Вот, сначала спрашиваешь меня о собаке, а потом о единственной подруге?

– Что ж, – сказал он. – Как там твоя подруга?

Калифорния ответила долгой тишиной.

– Ты забыл ее имя.

– Не забыл. Из головы вылетело. Вот спроси меня о чем-нибудь. Я много помню. Родилась она в Бруклине, Массачусетс. Колледж Холи Кросс, затем Стэнфорд. Диссертация о французской колониальной политике в странах к югу от Сахары...

– Это называется «вытеснение», пап. Забываешь все, что приносит дискомфорт.

– Знаешь, Джесс, я всерьез начинаю волноваться. Дело не только в именах. Я иногда удивляюсь своим же записям.

– Как ты сказал в одной из своих книг – если забываете, куда положили ключи от машины, не переживайте. Но вот если забываете, что такое ключи от машины, – тут надо к врачу.

– Точно я написал?

Джесс рассмеялась – тем же глуповатым, рассеянным, кривозубым смехом, что и в восемь лет. Звук прожег его до глубины души.

– Ну, если все будет очень плохо, у тебя, по крайней мере, будет доступ к новейшим и лучшим лекарствам. У вас ведь много всяких тайных разработок, да? Для всего, наверное, таблетки есть: для памяти, концентрации, скорости, интеллекта. Аж обидно, что ты со своей кровинушкой не хочешь поделиться.

– Вот будешь хорошо себя вести, – сказал Вебер. – Тогда, возможно...

– Кстати, о книгах. Мне тут Шона показывала рецензию в «Харперс ревью».

Точно, Шона. Не мудрено, что он все время его забывает.

– А я ответила: пусть идут лесом, – продолжала Джесс. – Статья так завистью и пышет. Так что не забивай себе голову.

Секундное непонимание. «Харперс»? Издательство Вебера как раз отменило с ними встречу. Видимо, прознали о рецензии пару дней назад. А ему никто ничего не сказал.

– Не буду, – заверил он.

– И повеселись сегодня от души, ладно? Ради меня.

– Обязательно.

– Что в твоем понимании значит «напишу как минимум четыре тысячи слов и открою пару доселе неизвестных состояний измененного сознания». Не своего, а других людей.

Они попрощались; Вебер сложил сверчка и сунул его в карман, затем вскочил на велосипед и покатил по Сетоукет-Коммон в библиотеку Эммы Кларк. Он принялся читать заголовки журналов. Американские военные разбомбили свадебные шатры в Афганистане. Инициатива создания министерства безопасности. Как он мог все это пропустить? Казалось преступным брать в руки свежий выпуск «Харперс ревью» в красной пластиковой обложке. Тайная нескромность – читать, что пишут о его работе. Как и забивать в Гугл собственное имя. Просматривая содержание статьи, Вебер не мог отделаться от нелепого чувства: он много лет занимается писательством – и, к слову, с большим успехом, чем когда-либо осмеливался мечтать. Пишет, чтобы проникать в суть фраз, искать в их причудливой цепи неожиданную истину. То, как читатель воспринимает его истории, многое говорило и о читателе, и о самой истории. Фактически его книги иллюстрировали как раз-таки то, что самой истории как таковой не существует. Нет ни заключения, ни морали. А слова рецензента – всего лишь часть распределенной сети, каскад сигналов в хрупкой экосистеме. И какое тогда значение имеет похвала или критика? Ему важнее мнение дочери. И ее подруги. То есть Шоны. Ее зовут Шона. Они читали статью, но не произведение. Если у Джесс дойдут руки до «Страны неожиданных открытий» – а он верил, что когда-нибудь да дойдут, – то у нее не получится воспринимать текст без сравнения с мысленным образом, созданным рецензией. Потому стоит знать, какие еще существуют сейчас варианты его книги.

Заголовок рецензии отозвался тошнотворным трепетом внутри: «Ученый в колбе». Имя критика было ему незнакомо. Начиналось все в уважительном тоне. Но к концу абзаца от сдержанности не осталось и следа. Вебер пробежался глазами по статье, выискивая оценочные выражения. Тезис в конце второго абзаца оказался гораздо обличительнее, чем описала Джесс:

Благодаря диагностической визуализации и новым экспериментальным молекулярным технологиям, за последние несколько лет исследования мозга продвинулись далеко вперед, чего не скажешь о слабом, несистематичном подходе Джеральда Вебера. В очередной раз он представляет публике карикатурные рассказы, прячется за предсказуемыми, хоть и неоспоримыми призывами проявлять терпимость к различным психическим расстройствам, приправленными откровенностью, граничащей с нарушением неприкосновенности частной жизни и эксплуатацией чужих бед... И читая, как такая уважаемая фигура паразитирует на пробелах науки и жизнях других, испытываешь одно-единственное чувство – неимоверный стыд.

Вебер углубился в статью: вырванные из контекста цитаты, грубые обобщения, фактические ошибки и личные нападки. Почему Джесс так равнодушно отозвалась об этом кошмаре? Если верить статье, книга его, как ни посмотреть, ужасно слабая: с научной точки зрения – недостоверная, с точки зрения журнализма – халатная; этакий псевдоэмпирический эквивалент реалити-шоу, созданного для того, чтобы наживаться на боли и чудачествах людей. Случаи разбирались в общих чертах, без подробностей, факты приводились без понимания, без конкретных, личных чувств.

Вебер не стал дочитывать статью до конца. Он держал в руках раскрытый журнал, как партитуру. В читальном зале светлой, уютной библиотеки сидело четыре-пять пенсионеров и столько же школьников. Никто на него не взглянул. Глядеть начнут завтра, когда появится в университете, – коллеги будут скрывать радостное возбуждение за наигранным безразличием.

В голову пришла идея разыскать критика, составить портрет литературного убийцы. Но какой в этом смысл? Как сказала Джесс – пошел он лесом. Какое бы опровержение Вебер ни выпустил в свою защиту, выглядеть оно будет исключительно как слово против слова. Зависть, идеологический конфликт, продвижение по службе – список причин можно продолжать до бесконечности. Так устроено общественное мнение: никому не интересна оценка уже признанного. И от идола вроде Джеральда Вебера люди ждали только падения.

Вебер испытывал тошноту, прокручивая в голове рациональные объяснения. Ни одна фраза в рецензии не выходила за рамки дозволенного. Его книга – законный объект нападения. Очередной публицист счел его эксплуататором. Что же, вполне справедливо. Он и сам, бывало, так о себе подумывал. Ученый глядел из панорамного окна на противоположную сторону улицы Коммон: на две церкви в колониальном стиле, на суровую красоту веры. Резкая критика принесла ему облегчение. «Черная реклама – тоже реклама», – всплыл в голове голос Боба Каваны.

Книга вышла, и все тут; никакие дальнейшие оценки не изменят ее содержания. Дюжина людей в разрушенных мирах, собирающих себя по кусочкам, – что в этом такого? За что тут можно осуждать? Если бы книгу написал кто-то другой, «Харперс» бы и упоминанием ее не удостоили. Статья выдала себя с головой: ее цель – уничтожить книгу. Ее цель – Вебер. Любой, кто прочтет рецензию, это поймет. И все же, если что Вебер и узнал о человеческом виде за годы изучения, так это то, что люди – существа стадные. Уже сейчас ядро интеллигенции с пальцем по ветру определяло новое направление научных ветров. Учение о сознании нуждалось в защите от узкого, несистематичного и эксплуататорского подхода Джеральда Вебера. Однако, положив номер в пластиковой обложке обратно на полку, Вебер, как ни странно, считал себя оправданным. В глубине души он давно ждал этого момента – с тех самых пор, как взлетел к славе.

Обогнув стол для выдачи книг, он вышел через главный вход и прошагал по знакомой каменной дорожке, пока не замерз через сотню шагов по склону. И стоя на пересечении Бейтс, Мэйн и Дайк, думал, как позвонит Каване по сотовому, что лежал в кармане, – и пускай сегодня воскресенье, все равно позвонит, – и спросит, как ему вообще пришло в голову скрыть публичный разнос от Вебера. Он вытащил блестящее серебряное устройство, походящее на дистанционный детонатор из боевика.

Понятно, что реакция слишком острая. Парочка обоснованных претензий – а он уже готов занять оборону. Вебер так долго купался в общественном уважении – целых двенадцать лет, – что другого и не ждал. Книга выдержит, несмотря на любые обвинения. Но потом он подсчитал. Из двадцати прочитавших рецензию за книгу возьмется дай бог один; остальные будут описывать друзьям произведение в пренебрежительных выражениях, так ни разу его и не открыв.

Он сунул телефон в карман и зашагал по дорожке обратно к велосипедной стоянке. Надо все рассказать Сильви, когда вернется домой. Она отреагирует невозмутимо, чуть удивится. Улыбнется и спросит его: «Как в такой ситуации поступил бы знаменитый Джеральд?»

Дорога по полуострову Стронгс Нек шла под гору. Вода ушла в отлив, и июль наполнял легкие солоноватым воздухом. Веберу хотелось вернуться к чистой науке, отстраниться как можно дальше от неопределенного, массового рынка популяризации. Тут ему пришлось попотеть. Крутой поворот с Дайк-роуд привел к заросшему тростником устью реки. Сила тяжести протянула его вдоль канавы, в которой шпионы Джорджа Вашингтона, завербованные из жителей Сетокета, развешивали по ночам фонари, подавая сигналы через пролив, в Коннектикут; в те времена террористы считались героями. Велосипед с опасной скоростью понесся по приливной насыпи. В какой реальности написанная им книга тождественна той, о которой он только что прочитал?

Он оглянулся через правое плечо. Гавань Сетокет сверкала в лучах полуденного солнца. По нефритово-голубой бухте скользили, расправив крылья, парусные лодочки. В такой день может случиться что угодно. Раздался гул парома, ходившего по заливу, – мигрирующий гигант возвращался в гавань. Веберу нравилось жить на Лонг-Айленде. И он обязательно повеселится от души в свой день рождения.

Тур-менеджер в целости и сохранности доставил их в Италию. Вебер стоял на Понте-Веккьо и разглядывал выстроившиеся за столетия вдоль моста бутики. Краткая история капитализма: начинается все с мясных лавок, они сменяются кузницами и кожевенными мастерскими, затем идут ювелирные, после – магазины коралловой бижутерии и галстуков, в которых цены достигают значений средней недельной зарплаты. В толпе, галдящей на десятке языков, он наблюдал, как Сильви, опьяненная свежими купюрами евро и флорентийским солнцем, осматривает витрину с часами Nardin. Просто так, в шутку, радуясь, что удалось выбраться в путешествие, изображая из себя героиню вымышленной истории.

Накануне они побывали в соборе Санта-Мария-дель-Фьоре, но Вебер с трудом припоминал детали внутреннего убранства. Ранее утром она спланировала программу на вечер – они пойдут в оперу на «Возвращение Улисса на родину» Монтеверди.

– Ты серьезно? – спросил он.

– А что? Ты ведь знаешь, мне нравится опера эпохи Возрождения.

Он не стал спрашивать, как давно. Вряд ли бы вынес ответ. Так что теперь изучал жену на фоне снующей толпы. Издалека, под определенным углом она походила на японскую туристку. Отпуск в самой любимой на свете стране словно стер с нее прожитые десятилетия. Она снова стала девушкой, на которой он собирался жениться; девушкой, для которой миллион лет назад с друзьями исполнил по телефону студенческий хоровой номер-валентинку, мелодия – Шуберт, слова – Билли Шекспир.

Кто Сильвия? И чем она

Всех пастушков пленила?

Умна, прекрасна и нежна,

Велением богов дана

Ей чар любовных сила.^[6]

Вдоволь нахохотавшись, молодая Сильви отчитала их за то, что не пригласили ее в хор. «Так, а теперь давайте с самого начала. Выделите и мне партию».

И вот она – прежняя Сильви, спустя многие годы все еще странствует с ним бок о бок. Но как они перескочили от прошлого к настоящему, Вебер объяснить не мог. Он помнил почти все города, в которых они отдыхали, и даже даты, а также увиденные достопримечательности. И вот они во Флоренции в разгар лета. Уже на стадии планирования они понимали, что это безумие. Но свободное время у них совпадало только в июне, да и жаркая, душная толчея прямо-таки заряжала Сильви счастьем. Она повернулась и смущенно улыбнулась ему, осознав, как долго рассматривала витрины. Вебер изо всех сил попытался улыбнуться в ответ, но не решился сделать шаг в поток зевак на старом мосту. «И вдруг прозрел он и, любя, в ее глазах остался».

«Таймс» опубликовали рецензию прямо перед их вылетом. Он прочитал ее за завтраком, под увещевания Сильви выехать в аэропорт пораньше.

– Возьми с собой, – сказала она. – Журнал – не книга, не тяжелый.

Он не хотел ничего брать с собой. Они ведь едут в Италию. Рецензии туда не приглашали. К моменту прибытия в аэропорт Ла-Гуардия он начисто переписал статью в мыслях и уже не помнил, что есть оригинальный текст, а что – его выдумки. Но одно знал точно: «Таймс» прямо-таки вторили «Харперсу». Любой, кто прочитает обе статьи, сразу заметит схожесть.

Он позвонил Каване из аэропорта.

– Не волнуйтесь, Джер, – сказал редактор. – Странное сейчас время. Все ищут, на кого бы спустить собак. Книга отлично продается. И повторяю: что бы ни случилось, мы вас поддержим очередным контрактом.

Садясь в Риме, Вебер всерьез рассматривал эмиграцию. Негодование перешло в сомнения: а что, если «Таймс» ничего не скатали? Вдруг это обычное совпадение? Из-за этих мыслей экскурсии отошли на второй план. Следующим вечером в Сиене они с Сильви поссорились. Нет, не поссорились. Случилось недопонимание. Сильви проявила немыслимую благосклонность и отказалась поддаться отчаянию за компанию.

– И все же кое в чем они правы, – произнес Вебер. – Если руководствоваться сильно искаженным и предвзятым взглядом, моя книга и вправду может сойти за попытку обогатиться за счет чужих болезней.

– Чушь собачья. Ты являешь миру истории людей, о которых никто и никогда не рассказывает. Показываешь, как узко мы мыслим.

Да, именно так он все эти годы определял цель своих трудов.

– Ты устал. Не отошел от перелета. А мы еще и сразу по чужой стране начали мотаться. Неудивительно, что тебя одолели сомнения. И вообще, все не так уж и плохо. Представь, если бы тебе наемник Медичи за книгу нож в спину всадил. Все, abbastanza ^[7].Чем хочешь завтра заняться?

Как раз-таки этот вопрос Вебера и волновал. Что же делать завтра, через день и после. Успешных книг можно больше не ждать. Работа в лаборатории – тоже так себе вариант. Общее настроение исследовательской группы успело измениться: от коллег исходила нетерпимость к его низкотехнологичному, простонародному предвзятому подходу; они жаждали более глубоких исследований, соблазнительных снимков нутра мозга в высоком разрешении. Вебер стал для них обычным популяризатором. Точнее, корыстным популяризатором.

После недельной ангедонии он вдруг начал питать слабость к итальянским ликерам с причудливыми этикетками девятнадцатого века, словно ностальгирующий пьяница во втором поколении, вернувшийся на родину. Старые здания в его любимом романском стиле сливались в одно большое пятно. Сильви видела, что он разыгрывает заинтересованность древними городами – Сиена, Флоренция, Сан-Джиминьяно, – но молчала. Он нащелкал более пятисот снимков с одного и того же ракурса – в основном Сильви на фоне всемирно известных достопримечательностей, как будто и женщина, и постройки находились под угрозой исчезновения. Вебер понимал, что портит жене отдых, и изо всех сил бодрился. Но напускная веселость держалась недолго: в конце концов Сильви усадила его за стол в пыльной траттории напротив Палаццо Преторио в Прато и прочитала нотацию.

– Я знаю, ты морально готовишься к возвращению, ждешь катастрофы. Но нет никакой катастрофы. Никто против тебя не ополчился. Все идет хорошо, как и всегда. Последняя книга ничем не уступает предыдущим.

Но именно этого он и боялся больше всего.

– Пусть люди мусолят ее, сколько хотят. А ты просто продолжай писать. Боже! Ты хоть понимаешь, что большинство писателей готовы убить за твою популярность?

– Я не писатель, – ответил Вебер. И все же основную работу он, сам того не заметив, забросил.

В последний день отпуска они вернулись в Рим, и он сорвался. Они пошли в кафе на Виа Кавур. Сильви напомнила, что они договорились выпить с фламандской парой, с которой она познакомилась накануне.

– Ты разве мне об этом уже говорила?

– И не раз, – вздохнула она. – Мужская глухота.

Любая другая замужняя женщина назвала бы его зацикленным на себе дураком.

– Мужчина, хватит витать в мыслях.

Последние несколько дней он вообще не упоминал рецензии, но вопреки здравому смыслу в итоге обо всем ей рассказал.

– Интересно, а вдруг они правы?

Сильви вскинула руки, как чирлидерша-ниндзя.

– Хватит! Не правы. Они просто искусные карьеристы.

Такая сдержанная реакция Вебера только разозлила. И он, сам того не осознавая, разразился асбсурдной тирадой, что с каждой секундой распадалась на все более невразумительные фразы. Опомнившись, он встал из-за стола и пошел прочь. Идиот, глупец. Он скитался по паутине римских улиц до заката, пока не заблудился в темных перекрестках, и в отель вернулся только после одиннадцати. Фламандская пара давно отправилась домой. Но даже тогда жена не сделала ему вполне заслуженный выговор. Он женился на женщине, которая считала скандалы глупостью. В ту ночь и на следующий день в самолете она сохраняла то же профессиональное хладнокровие, которое проявляла к самым буйным клиентам.

Домой они вернулись без происшествий. Сильви оказалась права: никакой катастрофы не случилось. Кавана обнадежил по телефону новыми положительными отзывами, цифрами продаж и предложениями о переводе на другие языки. Но на горизонте брезжил промо-тур. Публичные чтения, интервью в печати, на радио. Еще одно доказательство для его исследовательской группы, что никто не способен служить сразу двум господам.

На чтении в книжном в Беркли собралась уважительная публика, но один из слушателей решил выделиться и спросил Вебера, что тот может сказать на выдвинутые в его сторону прессой обвинения в нарушении профессиональной этики. Вопрос вызвал недовольное шипение, но затем последовала волнительная тишина. Он с трудом пробормотал ответ, который раньше отскакивал от зубов: мозг – не машина, не автомобильный двигатель и не компьютер. Функциональное описание точны ровно настолько, насколько они примерны. Нельзя понять отдельно взятый мозг, не изучив обстоятельства жизни человека, его личность – то есть всего человека в целом, а не отдельные модули и локализованные повреждения.

Следующий слушатель хотел знать, все ли пациенты давали согласие на публикацию своих историй. «Естественно», – сказал он. «Да, но если они не вполне здоровы, понимают ли они, на что соглашаются?» «Исследования мозга, – ответил Вебер, – показали, что никто и никогда не сможет осмыслить то, как понимает мир другой человек». Даже не успев закончить фразу, он понял, насколько она уличительна. Даже ему стало очевидно вопиющее противоречие.

Вебер оглядел стоящую толпу. Привлекательная женщина средних лет в платье в полоску снимала все на миниатюрную видеокамеру. Другие записывали на диктофоны. «Давайте не будем поддаваться массовой истерии», – засмеялся ученый. Получилось как-то невпопад. Люди потрясенно притихли. В итоге ему удалось разрешить заминку и уберечь себя от полного провала. Но в очереди за автографами выстроилось меньше людей, чем в прошлый его визит в город.

Привычные краски дня приобрели новый оттенок: ситуация напоминала Веберу описанный им же случай. Эдварда он знал только по литературе, но в «Шире неба» присвоил его себе, описал так, будто открыл пациента первым. Эдвард с детства имел частичный дальтонизм, как и десять процентов мужчин, многие из которых никогда не узнают о своем диагнозе. Из-за отсутствия цветовых рецепторов в сетчатке Эдвард не различал красный и зеленый. Дальтонизм сам по себе явление очень жуткое. Только подумать – два человека могут иметь разные мнения о том, какой же именно оттенок на самом деле имеет определенный объект.

Но странности в случае Эдварда на цветовой слепоте не заканчивались. Он обладал редким – частота составляла один к десяти тысячам – нарушением: синестезией. Унаследованная синестезия у Эдварда была врожденная. Проявлялась стандартно: Эдвард видел числа как цвета. Цифры для него были фактически неотделимы от оттенков, как мягкое – от комфорта, а резкое – от боли. В детстве он жаловался, что цвета на кубиках с цифрами наклеены неправильно. Мама его понимала: она имела ту же цифро-цветовую неотделимость.

Люди с данным феноменом могут ощущать формы на вкус или чувствовать кожей текстуру произносимых слов. Но синестетические ощущения – не просто ассоциации, не полеты фантазии. Вебер считал синестезию устойчивой характеристикой – сродни запаху клубники или холоду льда; реакцией левого полушария, скрытой корой головного мозга; сигналом, который происходит в каждом мозгу, но всплывает на уровень сознательного лишь у некоторых; эволюционным атавизмом или предвестником грядущих мутаций.

Комбинация Эдварда – дальтонизм и синестезия – явление уникальное. Когда он видел, слышал или думал о цифре один, перед глазами у него вставал белый цвет. Двойки парили синими сферами. Каждому числу был присущ цвет, как меду – сладость, а задержке в долю секунды – диссонанс. Проблемы возникали с пятерками и девятками. Эдвард заявлял, что они «марсианских цветов», и таких оттенков он нигде больше не видел.

Врачей это озадачило. В ходе тестов они выяснили, что он говорил о красном и зеленом. Но не красном и зеленом, которые он видел, которые научился ассоциировать со словами. «Марсианскими» он называл тона, незнакомые мозгу дальтоника, – то были исключительно ментальные оттенки, и Эдвард попросту не имел для них визуальных эквивалентов. Его глаза не распознавали цвета, но при виде чисел неповрежденная зрительная кора верно обрабатывала сигналы. Он воспринимал красный и зеленый с помощью синестезии, но не мог увидеть их глазами.

Вебер писал об этом случае много лет назад и в завершение рассказа поделился мыслями о субъективности восприятия. Чувства, в лучшем случае, – только метафора. Неврология возродила философию Демокрита: одно мы считаем сладким, другое – горьким, но к реальным качествам объектов это мнение даже на полпальца нас не приближает. Нам остается лишь пользоваться указателями – фиолетовый, острый, едкий – на наши субъективные ощущения.

Тогда для Вебера все это было абстрактными размышлениями без запаха или тона. Теперь же слова марсианских цветов лезли отовсюду со скрипом и лязгом, затапливая мозг оттенками, которые не различали глаза...

В августе он прилетел в Сидней, чтобы поучаствовать в международной конференции «Истоки человеческого сознания» в качестве приглашенного докладчика. Большого восторга приверженцы эволюционной психологии у него не вызывали. Слишком уж часто они объясняли все эволюционными процессами, берущими начало в плейстоцене, выделяли очень грубые и приблизительные характеристики человеческого поведения и преподносили их как вынужденные адаптации. Почему мужчины полигамны, а женщины моногамны? Потому что сперматозоидов производится множество, а яйцеклетки созревают по одной. Тянут ли такие рассуждения на науку? Нет. Но ведь то же самое можно и про его книги сказать.

В целом Вебер считал сознательное поведение скорее адаптацией, чем экзаптацией. Конечно, определенные характеристики можно объяснить независимым отбором, но вот, к примеру, плейотропия – способность одного гена влиять на несколько фенотипических признаков – в такое объяснение совсем не вписывается. Так что Вебер сомневался, стоит ли вообще выступать перед целым залом эволюционных психологов. Но ему представился шанс поделиться теорией, которую он больше нигде не осмелился бы высказать: в докладе он хотел рассказать, почему пациенты, страдающие пальцевой агнозией – неспособностью назвать, к какому пальцу производится прикосновение или на какой указывают, – зачастую также страдают дискалькулией – неспособностью к изучению арифметики. От него не ждали принципиально новых открытий. Всего-то надо было сыграть самого себя, рассказать две-три занимательные истории и пожать парочку рук.

Полет из Нью-Йорка в Лос-Анджелес сразу не задался: из-за ботинок пришлось проходить личный досмотр, а в ручной клади нашли случайно забытый маникюрный набор. Вебер долго доказывал сотрудникам службы безопасности, что он именно тот, за кого себя выдает. В Лос-Анджелесе он пересел на самолет в Сидней, но после окончания посадки тот простоял в аэропорту еще час, а потом рейс и вовсе отменили. Пилот заявил, что на лобовом стекле образовалась крохотная трещинка. Будь в самолете четыреста, а не сорок пассажиров, трещину он бы вряд ли заметил.

Следующий рейс вылетал только через восемь часов, и их Вебер провел в зале ожидания. К моменту объявления посадки он потерял всякое представление о времени. Где-то на середине Тихого океана у него зазвенело в ушах. Правда, звон появлялся только при повороте головы влево и исчезал, стоило посмотреть перед собой. Вебер подумал, не отменить ли выступление и не вернуться ли в Нью-Йорк. Звон усилился к ужину и во время просмотра фильма. Но к титрам все прекратилось.

Паспортный контроль в Сиднее он прошел так поздно, что вместо поездки в отель сразу отправился на интервью. Первое заключалось в типичных расспросах о его жизни. Второе обернулось настоящей катастрофой: неосведомленный журналист спрашивал Вебера обо всем, кроме его работ. Правда ли, что классическая музыка делает ребенка умнее? Близки ли мы к созданию препаратов, улучшающих когнитивные способности? После перелета Вебер так умотался, что мир вокруг превратился в галлюцинацию. Он слушал, как выдаваемые собственным мозгом предложения становятся все длиннее и несвязнее. И на момент, когда австралийский журналист начал выпытывать, есть ли у Америки шанс победить терроризм, Вебер нес абсолютную чепуху.

Ночью от усталости он не сомкнул глаз. А на следующий день отправился на конференцию. Там он бродил по конференц-центру, похожему на пещеру, натыкаясь на офисные стулья и столы. Люди его узнавали, но стоило встретиться с ними глазами, как они тут же отводили взгляд. А он, в свою очередь, едва сдерживался, чтобы не присваивать каждому подходившему для рукопожатия человеку код болезни по МКБ. Толпа перемещалась по залам, перешептывалась и смеялась, высказывалась, кичилась, восхваляла и порицала, разделялась на группы, спорила, планировала ниспровержения. Он наблюдал, как мужчина и женщина средних лет вскрикнули, увидев друг друга, обнялись и принялись болтать. Он ждал, когда они примутся вычесывать друг у друга насекомых и отправлять их в рот. Ведь на такое поведение эволюционные психологи имели полное право. Людям никогда не избавиться от нашей дикой, древней природы; она всегда останется внутри.

Утренние доклады подтвердили его подозрения: блестящими умами незаслуженно считалась горстка опытных шоуменов, многие из которых были не старше его дочери. В этом тоже есть своя наука: мода меняется, теории – будь то научные и не очень – возникают и исчезают по самым разным причинам. Гнаться за новомодными увлечениями Вебер больше не желал – удовольствия в этом было мало, как и в том, чтобы высидеть бейсбольный матч до конца. Во-первых, лишь часть новых теорий можно проверить. Но эволюционная психология получала огромное финансирование и срочно нуждалась в человеке, который задаст тон конференции. Карикатурный сказочник как раз подходил на эту роль.

К середине дня у Вебера двоилось в глазах. Он отсидел пространную лекцию о феноменологии синестезии. Прослушал сенсомоторный рассказ об истории чтения. Поприсутствовал на ожесточенной дискуссии между когнитивистами и новыми бихевиористами о повреждении орбитофронтальной коры и эмоциональных процессах. Единственное, что он посчитал полезным, – доклад о нейрохимическом состоянии, присущем только человеку: скуке.

За этим последовал невыносимый общий ужин, во время которого его товарищи по столу – три американских исследователя, имена которых он пару раз слышал, – ехидно выпытывали причину неоднозначного отклика на его книгу. Статистическая случайность? Или изменение предпочтений публики? Слово «предпочтений» прозвучало как колкость. Не выдержав, Вебер сказал: «Я благодарен за внимание публики, но, как говорится, у популярности есть обратная сторона». Он понимал, сколько в его словах самовосхваления, еще до того, как они слетели с его губ, и что собеседники обязательно растрезвонят о них всем вокруг. И когда он зайдет за кафедру для доклада, о них будут знать все участники конференции.

Один из организаторов – «холистический психотерапевт» из Вашингтона – начал представлять Вебера, и его пышная речь походила на издевку. И только когда ученый вышел на сцену – местные часы уверяли его, что это произошло ровно в восемь вечера, – в голову пришла мысль, что все это – приглашение, конференция, ужин – подстроено, его хотят высмеять. Он окинул взглядом луг выжидающих улыбок, целое поле вида, ведущего охоту стаями.

Вебер терпеть не мог читать выступления. Обычно он держал в голове основные тезисы и следовал за полетом мысли, будто предавался историям где-то в лесу у костра. Но в этот раз, стоило ему оторваться от заранее подготовленного текста, как закружилась голова. Он стоял на высоком утесе, внизу бушевал прибой. Акрофобия – не только страх высоты, но и полуосознанное желание прыгнуть вниз. Вебер цеплялся за печатные слова, но из-за ярких сценических софитов перед глазами все плыло, и он терялся. Начав читать вслух, понял, что говорит слишком тихо. Перед ним ведь ученые, исследователи. А он скармливал им примитивные положения, которые по смысловому наполнению могли сравниться с описаниями стульев в мебельных журналах. Спохватившись, он начал уходить в детали, и тут же терял нить рассуждений.

В общем, доклад вышел не без эксцессов, но и полного провала не случилось. Веберу приходилось слушать и похуже. Правда, на выплаченный гонорар выступление однозначно не тянуло. Пошли вопросы – он выдавал ответы медленно, порционно. Люди, поняв, что падение свершилось, сжалились. Кто-то спросил, считает ли Вебер, что нарративный импульс предшествовал языку. Вопрос не имел никакого отношения к его докладу. Скорее, к заявлению журнала «Харперс» о том, что истинное призвание Джеральда Вебера – быть баснописцем и выдумщиком.

На фуршете унижения удалось избежать. От сильного напряжение у Вебера проснулся зверский голод, несмотря на то, что ужин был всего пару часов назад, но там предлагали только шираз и крекеры с жирными квадратиками селедки. У всех в помещении внезапно развился синдром Клювера-Бюси: люди, как младенцы, пихали в рот все подряд, суетились, нечленораздельно мычали друг другу и приставали ко всему, что двигалось.

В отель он вернулся за полночь. Не знал, стоит ли звонить Сильви, поскольку на подсчеты разницы во времени не осталось никаких сил. Вебер лежал в кровати, думал, как стоило ответить на вопросы, и видел в трещинах на потолке замершие мозговые синапсы. Где-то после трех ему пришло в голову, что из него самого может выйти неплохая история болезни, глубокое и подробное описание личности, искренне верующей в свою автономность...

Ночью мозг отчуждается от самого себя. Он знал, в чем состоит синдром заходящего солнца – нарастание возбуждения и обострение симптомов ближе к вечеру. Но знание не дает иммунитет. В конце концов он, судя по всему, отключился, поскольку внезапно очнулся ото сна, в котором люди, подобно ракетам, падали в огромный водоем и всплывали расплавленными лепешками. Сновидения – компромисс между сознанием и древним стволом головного мозга. Разбудил Вебера телефон – он и сам забыл, что поставил будильник. За окном все еще было темно. У него оставалось тридцать минут, чтобы принять душ, поесть и доехать до телестудии, чтобы принять участие в прямом эфире. Пятиминутное появление в утренней программе новостей ему было совсем не впервой. В студию он прибыл вовремя, но мыслями все еще пребывал в отеле. Его отвели в гримерку и припудрили. Сняли очки. Красота тут ни при чем. Просто стекла под телевизионными лампами превращались в зеркала. Он встретился с редактором шоу, который ввел его в курс дела; в руках мужчина держал кипу заметок и распечаток интернет-статей. Одна из которых – рецензия «Харперс». Редактор, казалось, обсуждал книгу, написанную совершенно другим автором.

Вебер сидел в тесной гримерке, уставившись в крошечный монитор, на котором предшествующий ему гость изо всех сил старался выглядеть естественно. Затем настала его очередь. Его провели на обставленную техникой площадку со сверкающей мебелью. Вокруг дивана расположилась небольшая артиллерия камер. Без очков мир растекался в картину Моне. Вебера усадили рядом с ведущим, уставившимся на кофейный столик, который, как оказалось, на деле являлся телепромптером. Рядом с ним – ведущая, условная жена. Женщина представила его, напутав пару фактов биографии. Первый вопрос застал ученого врасплох.

– Джеральд Вебер. Вы так много писали о людях, страдающих от необычных расстройств. О людях, которые думают, что горячее – это холодное, а черное – это белое. О слепых, что считают себя зрячими. О тех, для кого время остановилось. О тех, кто не признает собственные части тела. Расскажите нам про самый странный случай в вашей карьере?

Шоу уродов в прямом эфире под завтрак. Все, как говорили критики. Он едва не попросил перезаписать начало. Шли секунды – долгие, холодные, как Гренландия. Вебер собрался ответить, но понял, что язык прилип к задней поверхности передних зубов. Во рту пересохло, а в горле застрял ледяной комок. Миллионы австралийцев у экранов, должно быть, думают, что он набрал в рот гаек.

С трудом выдавливая из себя слова, будто недавно пережил инсульт, он пробормотал, что своими книгами хотел опровергнуть тезис о страдании. Любое ментальное состояние – всего лишь новый, непохожий на другие способ бытия, отличный от усредненного только степенью выраженности.

– То есть вы хотите сказать, что человек с амнезией или галлюцинациями не страдает? – заинтересованно спросил ведущий, однако в его тоне слышался легкий оттенок едва сдерживаемого сарказма.

– Что ж, давайте поговорим о галлюцинациях, – сказал Вебер. «Поговорим» прозвучало больше как «погорим». Он описал синдром Шарля Бонне, при котором пациенты с серьезными расстройствами зрения, часто приводящим как минимум к частичной слепоте, видят яркие галлюцинации.

– Я встречался с женщиной, которая часто видит рядом с собой персонажей анимационных фильмов. Но синдром Бонне довольно распространен. Ему подвержены миллионы людей. Да, он причиняет им страдания. Но и здоровое сознание от страданий не свободно. Вот что я хочу донести: нам стоит воспринимать эти состояния как продолжение бытия, а не разрыв с ним. Эти состояния отличаются от нашего – условно здорового – скорее количественно, чем качественно. Они – такие же, как мы. Просто имеют иную конфигурацию.

Ведущая склонилась к нему и улыбнулась – мегадоза обворожительного скептицизма.

– Так вы считаете, что все мы немного не в себе?

Ее напарник ровно рассмеялся. Вся суть телевидения.

Вебер уточнил, что хотел сказать следующее: бредовое мышление похоже на обычное. У каждого мозга будут разные объяснения воспринятым странностям.

– И это помогает вам входить в ментальные состояния, отличные от ваших собственных?

Вебер ничего не заподозрил – так всегда со смертельными ловушками. А в следующее мгновение парочка уже перешла к обвинениям в адрес книги, взятым из интернета. Вас заботят пациенты, или вы просто используете их, как подопытных? Провокационный вопрос. Для телевидения – самое то. Вебер чувствовал, как его загоняют в угол. Но ничего не видел, во рту было все так же сухо, и за последние пару дней он почти не спал. Он принялся отвечать, но предложения не согласовывались еще на этапе формулировки. Хотелось донести одну простую мысль: каждый из нас испытывал мимолетные моменты заблуждений – например, наблюдая за закатом, кто-то может на мгновение задаться вопросом, куда исчезает солнце. И благодаря таким моментам мы можем понять, как видит мир человек с психическим дефицитом. Но все объяснения звучали как признание в помешательстве. Оба ведущих ухмыльнулись и поблагодарили его за то, что согласился прийти. Они плавно переключились на новость о жителе Брисбена, которому пробило крышу спальни куском коралла размером с мяч для крикета, и пообещали рассказать все подробнее после рекламной паузы. Стоило той начаться, как ассистенты вытолкали Вебера со съемочной площадки. Фиаско вошло в историю: его записали на камеру, и вскоре видео станет доступно онлайн, и все смогут поглядеть на него в любое время из любой точки планеты.

Вернувшись в отель, он позвонил Бобу Каване.

– Решил предупредить. Дела плохи. Возможно, будут последствия.

Через секунду задержки спутниковой связи, из-за которой Вебер чуть не вышел из себя, Кавана лишь озадаченно успокоил его:

– Это же Австралия, Джеральд. Кто узнает, что там случилось?

Сильно ли изменился Марк? Вопрос преследовал Карин жарким летом третьей четверти года. Она постоянно проводила измерения, сравнивала брата с тем, каким он был до аварии, – и с каждым днем прошлый образ менялся все больше, становился средним показателем, отражающим, скорее, того Марка, с которым она взаимодействовала, а не того, которого помнила. Доверять памяти больше не следовало.

Он стал существенно медлительнее. Раньше принимал решения быстро: всего за двадцать минут определился, как распорядиться имуществом матери. А теперь долго стоял у окна, словно думал не о том, стоит ли задергивать шторы, а о том, как разрешить конфликт на Ближнем Востоке. Целого дня едва хватало, чтобы придумать, чем обязательно надо заняться назавтра, а после такой бурной мыслительной деятельности ему обязательно требовался перерыв.

Также появилась забывчивость. Он насыпал хлопья в тарелку, когда рядом стояла недоеденная порция. По нескольку раз в неделю Карин говорила Марку, что он получил инвалидность, а тот отказывался верить. Нечеткая речь казалась ей почти игривой.

– Пора вернуться на работу, – заявил он. – Зашибать деньги.

Увидев президента в новостях, он простонал:

– Только не он! Снова этот мистер Злые Налоги!

Жаловался Марк и на радиочасы.

– Не могу понять, что показывают: десять ноль ноль или десять ноль ноль FM?

Вероятно, остаточная афазия. А может, специально дурачился. Карин не помнила, дурачился ли он раньше.

Теперь он постоянно вел себя как дитя, и отрицать это было бессмысленно. А ведь многие годы до несчастного случая она донимала его, говоря повзрослеть. Всю страну охватил инфантилизм. Возраст был детский. И когда Карин сравнивала Марка с Руппом и Кейном, то почти не видела различий.

Малейшие раздражители приводили Марка в ярость. Сам гнев, конечно, был не в новинку. Еще в первом классе, когда учительница Марка ласково назвала его «чудаком» перед всем классом за то, что он принес обед в бумажном пакете, а не в металлическом контейнере, как и все, он яростно обругал ее со слезами на глазах. Годы спустя, когда отец передразнил четырнадцатилетнего Марка за рождественским ужином, тот вскочил из-за стола, взбежал по лестнице, вопя: «Счастливого вам, на хрен, Рождества!», пробил кулаком кленовую дверь спальни и в итоге провел вечер в отделении неотложной помощи с тремя переломами. Был еще случай: Джоан Шлютер в истерике попыталась остричь волосы Марка ножницами после того, как он поссорился с Кэппи из-за челки. Семнадцатилетний подросток сорвался, пнул духовку и пригрозил подать в суд на обоих родителей за жестокое обращение.

И первые звоночки Капгра у Марка тоже были. За три года до полового созревания Марк усовершенствовал мистера Турмана, своего воображаемого друга. Мистер Турман сообщил Марку страшную тайну: мальчика усыновили. Мистер Турман знал родную семью друга и пообещал отвести к ним, когда мальчик подрастет. Иногда мистер Турман великодушно делал Карин послабления: говорил, что она тоже подкидыш и они с Марком родственники. А иногда история менялась, и Карин превращалась в сиротку из другого детского дома. Марк утешал ее, настаивал, что им будет легче сблизиться, когда они сбегут от фальшивой семьи. Карин жутко ненавидела мистера Турмана и часто угрожала отравить его газом, пока Марк спит.

Капгра затронул и Карин. Она боролась с привыканием. Какое-то время замечала, как жутко и механически звучит смех брата. Как часто на него ни с того ни с сего накатывает грусть. И даже гнев казался лишь очередным красочным ритуалом. Марк беспричинно признавался Барбаре в любви, как какой-то семилетка. Ходил на рыбалку с приятелями и имитировал бурную деятельность: сидел в лодке, забрасывал удочку и проклинал сорвавшуюся рыбу, как робот-ведущий телевизионного рыболовного шоу. Любое действие он совершал с ужасающей, преувеличенной интенсивностью, будто отчаянно желал доказать, что там, внутри, под слоями упаковки, он хрупок, но все еще цел. Память еще подсказывала, что авария выбила их обоих из колеи и вернуть брата Карин не сможет, даже если посвятит ему всю свою жизнь и внимание. Не к чему больше возвращаться. С каждым новым днем ее память все больше подстраивалась и убеждала ее, что Марк никогда другим и не был.

Заехав в «Хоумстар» ранним июльским днем, Карин застала Марка за просмотром документального фильма о путешествии по Тоскане, который вел мягкий, вялый священник. Марк смотрел в экран, как зачарованный, будто случайно наткнулся на самое необычное реалити-шоу в мире. Он взволнованно поприветствовал Карин.

– Приветик. Ты только посмотри! Поверить не могу. Там люди миллионы лет уже живут. А камни там и того старше.

Карин присоединилась к просмотру. Марк перестал возражать против ее присутствия – раздражало это так же, как и прежняя враждебность. Фильм закончился, и Марк защелкал пультом. Прошелся по любимым каналам: моторные и контактные виды спорта, музыкальные клипы, глупые комедии. Но вздрагивал от шума и быстро сменяющихся картинок. Стоило открыть заслонку, коснуться мира, как его затапливало. В итоге они попали на повтор его любимой комедии. На пятой минуте Марк спросил:

– Может такое быть, что после аварии я стал экстрасенсом?

Карин изобразила спокойствие.

– В каком смысле?

– Ну, я знаю все шутки до того, как они их скажут.

Затем он переключился на фильм о трех видах примитивных яйцекладущих млекопитающих. До аварии он бы под дулом пистолета не признался, что интересуется подобными передачами.

– Господи. Это что за твари? Явно кто-то в отделе дизайна напортачил. Птицы с волосами!

Вот такого Марка она помнила с детства. Любопытный и мягкий, никаких резких движений. А сейчас он настолько сбит с толку, что жаждет ее компании, терпит ее на узком диване. Об этом она и мечтала. Карин могла встать и приготовить ему чай. Могла даже протянуть руку и коснуться его плеча, и он бы не отшатнулся. Мысль отозвалась болью. Она встала и принялась расхаживать по комнате. Немыслимо. Марк – и Тоскана с ехиднами. Он сидел на диване и хмурил брови, озадаченно, но с интересом разглядывая медлительных зверьков.

– Да ты глянь на них! Забытые эволюцией творения. Брошенные на произвол судьбы. Ничего печальнее в жизни не видел. – Он поднял глаза, заметив, что она слоняется туда-сюда. – Может, присядешь на минутку? Нервируешь.

Карин вернулась на диван. Он прильнул к ней, включив все, как он считал, свое обаяние, положил руку на бедро и принялся за привычную литанию, которую совершал ежедневно.

– Отвезешь меня в «Томпсон Моторс»? Куплю подержанный «Форд F-150» за бесценок. Проверну сделку. Правда, твоя помощь нужна будет, потому что они стащили мою чековую книжку. Записную книжку, кстати, оставили, но в ней перепутаны имена и номера.

– Не знаю, Марк. Не думаю, что это хорошая идея.

– Почему? – Он нахмурился и беспомощно вскинул руки. – Ладно, проехали.

Он взял выпуск газеты «Карни Хаб» недельной давности, который кто-то оставил на кофейном столике в качестве подложки, и листал ее в поисках объявлений о продаже подержанных пикапов, хоть и давно уже просмотрел выпуск вдоль и поперек. Карин потянулась к кнопке выключения на пульте. Он резко повернулся.

– Оставь. Я, вообще-то, смотрю. Тебя, как я вижу, совсем не заботят млекопитающие, которые кладут яйца. Тебя никто не заботит кроме себя самой.

– Марк, яйцекладущие уже закончились.

– Да прямо-таки. Живые ископаемые. Самая невероятная история выживания в мире позвоночных. Кончились? Вот и нет. Смотри! Вон один... Как его... В общем, вот этот, морской единорог.

– Марк, это уже следующая передача.

– Ты ни черта не понимаешь. Все это – одно большое шоу. – В качестве доказательства он снова пошел по каналам. – Ха. Смотри. Основано на реальных событиях. Что, выдуманные уже не подходят? – Еще через пару нажатий кнопки пульта на экране появилось судебное шоу. – Ну что? Довольна? Боже. Ты явно не здешняя.

Пока Марк читал газету, она наблюдала, как два соседа ругаются о том, как разделить совместный садовый участок. Немного спустя она спросила:

– Не хочешь прогуляться?

Он встревоженно вскочил.

– Куда?

– Не знаю. До поля Скаддера, например. Или к реке. Подальше от района.

Он одарил ее жалостливым взглядом, словно говоря: «Ты правда считаешь, что у нас получится?» – а вслух сказал:

– Мне не хочется. Давай завтра.

Они долго сидели на диване под звуки экранного судебного процесса. Карин приготовила ему на ужин сэндвич с тунцом. Он проводил ее до двери.

– Черт, ты только посмотри. Опять ночь. Не понимаю, как у меня хватало времени работать целыми днями, когда я ходил на завод. Кстати, об адской говядине. Надо бы позвонить им, да? Пахать пора, понимаешь, да? Нельзя вечно жить на подачках.

Марк начал когнитивно-поведенческую терапию с доктором Тауэр. Карин отвезла его в Карни на машине, прозванную Марком «япошкой». От идеи, что она хочет подстроить несчастный случай, он отказался. Или же просто смирился с судьбой.

Терапия подразумевала шесть еженедельных тестов, затем – двенадцать «сеансов корректировки», а также повторные осмотры в течение года после завершения программы при необходимости. Карин отвозила его в «Доброго самаритянина», а затем целый час гуляла по городу. Персонал попросил ее не расспрашивать брата о терапии до тех пор, пока они не начнут совместные сессии. Она поклялась, что не будет. После второго приема вопрос невольно сорвался с губ.

– Ну, как у вас продвигается с доктором Тауэр?

Марк невозмутимо ответил:

– Нормально, кажется. С ней не так уж и плохо. Правда, сообразительностью не отличается. Боже, женщинам все надо по сто раз повторять. Она считает, что ты можешь быть настоящей. Вот так бред.

Барбара заезжала к нему три раза в неделю. Без предупреждения, так что каждый визит превращался в целое событие. И не в больничной форме, а в серых шортах и бордовой футболке – прямо олицетворение лета. Карин любовалась ее обнаженными руками и ногами, в очередной раз задаваясь вопросом, сколько же этой женщине лет. При виде Барбары Марк словно превращался в игрушечную пьющую утку – согласно кивал на все, что она ни предложит. А она все обставляла как игру. Отвела его в продуктовый магазин и дала самому купить продукты. Карин такое решение даже в голову не приходило – каждую неделю она пополняла Марку холодильник, чтобы тот хорошо питался, и тем самым ограничивала его самостоятельность. А вот Барбара была безжалостна. Как бы Марк к ней ни подлизывался, она отказывалась помогать.

– Слушай, Барби. Что мне нравится больше? Мы ведь друг друга хорошо узнали за время, проведенное в оздоровительном отельчике. Я парень по сосискам или бекону?

– Могу подсказать, как это понять. Прислушайся к себе и посмотри, на что падет выбор.

Она дала ему волю, обрекла на свободу, поставила перед великим американским изобилием и вмешалась только два раза: когда он потянулся за сырным спреем и хлопьями со вкусом шоколадного зефира.

Барбара играла с ним в видеоигры, даже в гонки. Марк торжествующе ликовал: на трассе он был как рыба в воде и мог прийти к финишу первым даже со связанными за спиной руками. А она расквиталась с ним в криббидж. Марк обожал их эпические состязания, хоть часто они заканчивались его мольбами о пощаде.

– Я смотрю, ты балдеешь! Взрослая женщина, а над новичком издевается, – услышала Карин.

– Новичок? – вмешалась она. – Ты не помнишь, что в детстве вечно играл в эту игру с матерью?

Он посмеялся над глупостью сестры.

– Вечно играл? С матерью, в детстве?

– Ты понял, о чем я. Вы ставки зелеными марками делали.

Марк отвлекся от игры и усмехнулся.

– Моя мать никогда не играла в криббидж. Она считала карты изобретением дьявола.

– Позже – да. А когда мы были маленькими, она увлекалась азартными играми. Разве не помнишь? Ага, решил проигнорировать меня?

– В карты. С матерью. В детстве.

Три месяца – нет, тридцать лет – разочарования сгустились в воздухе.

– Да ради бога! Включи уже свой комариный мозг!

Слушая эхо своего крика, она ужаснулась, взглянула на Барбару, безмолвно оправдываясь за секундное помешательство. Барбара потянулась к Марку, но тот отстранился и фыркнул.

– Комариный мозг? Откуда ты это знаешь? Сестра всегда так говорила.

Ничто не сбивало его с толку, пока Барбара оставалась рядом. Мало-помалу она снова приучила его к чтению. Обманом заставила начать книгу, которую он отказался читать в старших классах. «Моя Антония».

– Очень чувственная история, – заверила Барбара. – О молодом деревенском парне из Небраски, который запал на женщину постарше.

Марк продержался пятьдесят страниц, хоть на это и ушло две недели, прежде чем обвинил Барбару в предательстве.

– Книга совсем не про то. А про иммигрантов, сельское хозяйство, засуху и прочую хрень.

– Да, эти темы тоже затрагиваются, – призналась она.

Он продолжил, дабы потраченное время не прошло зря и усилия не были напрасны. Концовка его озадачила.

– То есть у каждого своя семья, у нее уже куча гребаных детей, и он приезжает, чтобы просто потусоваться с ней? Чтобы снова стать ей другом? Из-за всего того, что они в детстве пережили вместе?

Барбара кивнула, в глазах сияла влага. Марк ее утешил.

– Книга устаревшая, но крутая. Лучше в жизни не читал. Правда, не уверен, что я ее понял.

Она выводила его на долгие прогулки под летним солнцем. Июль, казалось, длился вечность, и им не оставалось ничего другого, как терпеть и бродить, потея и изнывая от жажды. Они часами слонялись по иссушенным полям, словно члены местной администрации, фиксирующие урожай в регионе. С собой они брали Блэки номер два.

– А дворняжка-то ничего, почти как моя, – сказал Марк. – В одном отличается – не такая послушная.

Бывало, он соглашался и на компанию Карин, но с условием: та должна молчать и идти позади.

Барбара стойко выносила треп Марка о моддинге автомобилей, а вот Карин уже тошнило от этой темы.

– Как вижу машину – так руки и чешутся ее улучшить, – сказал Марк. И пустился в подробные описания анатомии транспортного средства, которое собирал в воображении – чудовищный гибрид пикапа-внедорожника с огромными колесами от «бигфута». Карин, на которую не обращали внимания, плелась в метрах сорока позади и изучала приемы женщины. Барбара отвлекала внимание брата, помогала ему переключиться и успокоиться. Восхищенно слушала перечисляемые запчасти, а потом, как бы мимоходом, подняла палец в воздух.

– Слышишь? Что это за звук?

Вот так она и подтолкнула Марка прислушаться к пению цикад, которого он не слышал с пятнадцати лет. Барбара Гиллеспи – единственный на планете человек, способный ненавязчиво убеждать других; Карин могла только позавидовать ее самообладанию: понять, а уж тем более сымитировать поведение женщины ей попросту не дано. И видеть в Барбаре то, что она хотела иметь сама, оказалось больно. Но шансов стать Барбарой у Карин было не больше, чем у светлячка – маяком. Другая женщина вписывалась в мир Марка лучше, чем сестра.

Марк ради своей Барби был готов на все. Однажды вечером Карин застала их на кухне: они склонили головы над книгой по искусству, почти как Джоан Шлютер и ее последний пастор – над Священным Писанием. Книга называлась «Путеводитель по невидимому: 100 художников, которые открыли нам глаза». Судя по всему, очередной томик с секретной полки Барбары. Карин попятилась, опасаясь, что Марк вспылит и прогонит ее. Но тот не заметил прибытия гостя, лишь зачарованно осматривал «Дом и деревья» Сезанна. Пальцы Барбары скользили по изображению, переплетаясь со стволами деревьев. Марк уткнулся в страницу носом, отслеживая каждый мазок мастихина. Картина будоражила чувства, задевала что-то внутри. Карин сразу поняла, в чем дело: их старая ферма, пристройка к тяжелому детству, дом, ипотеку за который отец пытался погасить, опыляя посевы с сельскохозяйственного самолета «Грумман». Она не удержалась:

– Узнал место, верно?

Марк обернулся, как медведь, застигнутый врасплох во время поиска пищи.

– Его не существует. – Он указал на собственный череп. – Всего лишь долбанная фантазия, вот и все.

Карин отпрянула, словно от замаха; но пальцы Барбары легли на ладонь Марка. Прикосновение было сродни переключателю: Марк вернулся к развороту, от ярости не осталось и следа. Он схватил книгу и принялся листать ее, как кинеограф из шедевров.

– Кто все это делает? Нет, вы посмотрите! Как долго это все происходит? Где я всю свою жизнь был?

Унять дрожь у Карин вышло только через несколько минут. Однажды, восемь лет назад, он ударил ее наотмашь и разбил губу за то, что назвала его засранцем, на которого нельзя положиться. А сейчас он причинял ей боль, сам того не желая и не зная. Так он и завязнет, похлеще отца: не сможет найти работу, будет смотреть передачи о природе и книги по искусству и реагировать на малейший дискомфорт неистовой яростью. А после, просветлев, озадаченно обмякнет, не веря, что совершил.

Карин подкосило: он до конца жизни будет от нее зависеть. А она еще не раз его подведет, как подвела родителей тем, что не сумела защитить их от собственных, низменных побуждений. От ее стараний Марку только хуже. Она спала и видела, как он становился таким, каким никогда уже не будет, человеком, которым когда-то являлся, хоть Карин и начала сомневаться, была ли между до и после разница. Сил на то, чтобы пережить еще одну утрату невинности, у нее попросту не осталось. Она опустилась на складной стул. Дорога ее жизни закончилась тупиком. Предстоящие годы обвалились, став тяжелым надгробием. Легкое прикосновение к предплечью вытащило ее из-под обломков.

Она подняла глаза на Барбару; лицо женщины выражало все то же, что и всегда. Барбара убрала руку и продолжила знакомить Марка с успокаивающей книгой. Она знала имена всех художников, даже не подглядывая в подписи. Заботилась ли она так обо всех выписанных пациентах? Почему выбрала Шлютеров? Карин боялась спросить. Визиты вскоре закончатся. И все же Барбара сидела за кухонным столом, составляла компанию Марку и помогала ему узреть невидимое.

В тот вечер женщины ушли вместе. Карин проводила Барбару до машины.

– Послушай. Не знаю, как выразить. Я у тебя в долгу. Мне вовек не отплатить за твою доброту. Вовек.

Барбара сморщила нос.

– Пфф. Скажешь тоже. Спасибо, что разрешила заехать.

– Я серьезно. Он бы пропал без тебя. А я... Мне бы еще хуже стало.

Кажется, перегнула палку: женщина съежилась, приготовилась убежать.

– Мне не сложно. Я это делаю и для себя тоже.

– Если тебе что-нибудь – неважно что – понадобится, пожалуйста, пожалуйста...

Барбара взглянула на нее, будто подтверждая, что, возможно, однажды такой день и правда наступит. Но тут же, к удивлению Карин, поспешила уйти:

– Как знать? Может, так случится, что за нами тоже нужно будет присматривать.

Даже Мышкетеры не смущали Барбару. Когда они пересекались у Марка, Рупп и Кейн уговаривали ее сыграть в пятикарточный стад или с двух рук. Какую бы игру они ни придумывали, Барбара всегда соглашалась. Когда она была рядом, Марк находил выход из лабиринта разума. Кейн не мог удержаться и устраивал с ней дебаты – о войне с терроризмом, о необходимости ограничить гражданские свободы, о неуязвимом американском образе жизни, которому почему-то постоянно угрожают. Спорщиком он был грубым, легко заводился, постоянно подкреплял аргументы подробной и постоянно меняющейся статистикой. Барбара разбивала его в пух и прах. Нечестно было даже выпускать Дуэйна один на один с ней ринг. Однажды он сослался на одну из поправок к конституции США, а она возразила, процитировав весь документ целиком. Он выбежал из комнаты с оглушительным криком:

– Ну, может, в твоей Конституции так и написано!

Рупп приставал к женщине добросовестно, с чувством долга, прибегая к все более отчаянным уловкам. Не поможете с домашним хорьком? Не хотите на выставку моделей ракет? Не поможете пооблизывать конверты? Для благотворительного вечера. Она игриво его отфутболивала. Купи ему намордник. Боюсь, тебя ждет одиночный полет. Найми помощников. Все ждали следующего шага. Все, кроме Марка, который умолял друзей остановиться, рыдая от смеха.

Карин помогала ровно столько, сколько позволяли. Ей нравилось возить брата на часовые сеансы когнитивной терапии, на которые тот соглашался с все большей неохотой. По пути с третьего сеанса она осторожно, не нарушая никаких запретов, осведомилась, как все прошло.

– Как у тебя с доктором Тауэр?

– Все хорошо, – сказал Марк, не отрывая, как и всегда, глаз от дороги. – Кажется, от терапии мне и правда лучше.

Перед четвертым сеансом Марк потребовал отвести его в отделение интенсивной терапии. Он остановил первую попавшуюся на этаже медсестру, рассказал ей свою историю и показал записку. Растерянная женщина пообещала позвонить, если что-то узнает.

– Заметила? – спросил он, когда Карин повела его к кабинету доктора Тауэр. – Она ушла от ответа. Уверяла, что в первую ночь ко мне не пускали никого, кроме ближайших родственников. Но ты говорила, что тебя пустили. Несостыковочка!

Она покачала головой, решив не спорить с логикой его мира.

– Ты прав, Марк. Несостыковка.

Конца сеанса она ждала в больничном кафетерии, вычисляя степень своего самообмана. Терапия не принесла заметных улучшений. Карин уповала на медицину, как мать – на Откровение Иоанна Богослова. Научные аргументы Вебера звучали вполне здраво. Но и Марк был уверен в своей объективности. И с каждым днем все больше убеждался, как Карин далека от реальности.

Когда он вышел из кабинета, Карин предложила поужинать.

– Может, в кафе «Дочь фермера» в Гранд-Айленде?

– Ни фига себе! – на его лице смешались страх и радость. – Это ж мое любимое заведение во всем этом забытым богом мире. Откуда узнала? У парней выпытала?

Ей стало стыдно за все человеческое.

– Я знаю тебя. И твои вкусы.

Он пожал плечами.

– А что? Вдруг ты обладаешь скрытыми способностями? Надо бы тебя обследовать.

Марк с друзьями часто проезжали сорок пять миль, чтобы поесть ту же самую говядину, которую можно заказать в полудюжине заведений в Карни. Карин никогда не понимала, чем им так нравится «Дочь фермера», но теперь даже радовалась путешествию. Оказавшись заложником долгой поездки, Марк задумчиво молчал почти всю дорогу. С переднего сиденья – «кресла смерти», как он его назвал, – он провожал взглядом поля пшеницы, сои и кукурузы, выискивая малейшие выбивающиеся из ландшафта детали. Вслух читал дорожные знаки:

– Станьте опекуном шоссе. Шоссе! Неужели у нас столько сирот-дорог в стране? Кто бы мог подумать.

Карин сдерживалась, пока они не выехали на спокойный отрезок между Шелтоном и Вуд Ривер. Медицина ее предала, так что хранить верность было не обязательно. Она начала расспросы.

– Что тебе больше всего не нравится в докторе Тауэр?

Головой он почти лежал на приборной панели – высматривал ястреба, кружившего над машиной.

– Мозг мне выносит. Спрашивает о всякой прошлой ерунде. Что изменилось, что осталось прежним. Я ей говорю: хочешь знать, что произошло дохрена лет назад? Иди купи книгу по истории древнего мира.

Ястреб отстал. Марк выпрямился и наклонился к ней.

– «Что ты делал, когда в детстве злился на сестру?» Да какая разница? Странный вопрос, тебе не кажется? Все обо мне знать хочет. И заставить меня взглянуть на все под другим углом.

От его заговорщического тона у Карин участился пульс. Она вспомнила, как они вместе тайно сопротивлялись жуткой, насаждаемой родителям реальности. Марк снова предлагал ей союз. Безумный, но все же союз. Они оба – подходящие кандидаты. Желание подыграть захлестнуло Карин так сильно, что закружилась голова. Она сделала медленный, глубокий вдох.

– Во-первых, Марк, никто ничего тебя делать не заставляет.

– Фух. Прям облегчение.

– Доктор Тауэр хочет понять, что у тебя на уме.

– А чего тогда еще раз не засунут в огромный сканер? Им стоит нормально отладить эти штуковины. Тебя в эту трубу пихали когда-нибудь? Шум жуткий. Как будто в автомастерской череп пилят. И не пошевелиться. Даже подбородок ремнями пристегнут. И здоровый там свихнется. Чтение мыслей через компьютер.

Карин решила не продолжать разговор, и они молчали до самого Гранд Айленда. Вдоль Платт шло лето. Мерцающий мираж, выжженно-зеленая стена довлеющей жары, что превратила Равнины в образец забытой богом бесплодности, вселяла в Карин свободу. Пульсирующая сетка улиц Чикаго, словно выстроенная из «Лего», угнетала. Скалистые горы выводили ее из себя. Глянцевый блеск Лос-Анджелеса отдавал истерической слепотой. А это место хотя бы знакомо. Вдоволь пустого пространства, где можно исчезнуть.

«Дочь фермера» расположилась за окнами бывшего магазина восьмидесятых годов девятнадцатого века: из-за стекла выглядывали панели из вишневой древесины и стены, увешанные ржавеющими сельскохозяйственными инструментами. Пародия Небраски на саму себя. Хозяйка-бабуля приветствовала их как нашедшихся спустя долгие годы друзей, и Карин ответила ей в той же манере.

– Они что-то тут поменяли, – настаивал Марк, когда они сели за стол. – Но пока не понимаю, что именно. Как после рехаба. Раньше все смотрелось поновее.

А когда заказывали еду, он сказал:

– Меню такое же, но еда не та.

За блюдо он принялся решительно, но без особой радости.

– Доктор Тауэр хочет помочь тебе разобраться в мыслях, – повторила Карин. – И таким образом все собрать воедино.

– Ага. Понятно. Считаешь, я на части разваливаюсь?

– Ну... – Вот она-то уж точно разваливалась. – Как ты себя чувствуешь?

– Во, она то же самое постоянно спрашивает. Чувствую себя прекрасно, как никогда. Раньше было намного хуже, знаешь ли.

– Вот уж точно. Ты сейчас и ты в это же время пять месяцев назад – просто небо и земля.

Он рассмеялся.

– Как может «это же время» быть пять месяцев назад?

Она взволнованно замахала руками. Слова, приходившие на ум, превращались в бессмысленные фигуры речи.

– Марк, после того как тебя вырезали из машины, ты еще несколько дней ничего не видел, не мог двигаться и говорить. Едва ли был человеком. Но потом произошло чудо. Так врачи сказали.

– Ага. Спасибо мне и Иисусу.

– Ты многое преодолел, а с доктором Тауэр сможешь еще больше. Может, тебе и правда станет легче.

– Мне было бы легче, если бы та авария никогда не случалась. Ты будешь доедать картошку?

– Марк, я серьезно. Ты же хочешь снова стать собой?

– Ты о чем? – Он издал звук, похожий на смешок. – Я – это я, и точка. Кем еще мне себя чувствовать?

Карин не посмела ответить. Когда официант принес счет за скромный обед, она потянулась к чеку. Он схватил ее за руку.

– Ты что делаешь? Тебе нельзя платить. Ты же женщина.

– Но я ведь тебя пригласила.

– Верно. – Марк задумчиво покрутил в руках перечницу. – Я не понимаю. Ты хочешь за меня заплатить? – В тоне голоса слышались дразнящие нотки. – Это что, свидание? А, нет. Постой. Я забыл. Инцест.

К столу подошла официантка и взяла кредитную карточку Карин. Скоро она превысит лимит, и придется оформлять новую. Еще через пять месяцев страховка матери – сбережения, которые Карин не хотела трогать и которые обещала потратить на благое дело, – полностью иссякнет.

– Это, кстати, очередное доказательство того, что ты – не моя сестра. Моя сестра – скряга, каких поискать. Хуже только отец был, наверное.

Она уязвленно отпрянула. Но увидев его бесстрастное выражение, успокоилась. Он прав. Всю жизнь она собирала спасательные круги, лишь бы выплыть из водоворота под названием Кэппи и Джоан. Накопительство изматывало. Так ведь устроено чувство безопасности: чем больше охраняешь, тем меньше имеешь. Пора наверстать упущенное. Марк будет стоить ей как минимум всего. Ей придется потратить все оставшиеся годы, чтобы заплатить за жизнь, которую он потерял, хоть и сам этого не понимает. Сложно назвать такое щедрым жестом – выбора-то у нее нет.

– В следующий раз угощаешь ты, – сказала она. – Ладно, поехали домой.

Из Гранд Айленда они выехали в ночь. В десяти милях от города Марк отстегнул ремень безопасности. Карин, как ни странно, занервничала. Прошлый Марк никогда не пристегивался. Значит, возвращается к нормальной жизни, снова ей доверяет. Но внутри все сжалось от страха.

– Марк, – воскликнула она. – Верни ремень.

Она потянулась, чтобы пристегнуть его, но он хлопнул ее по руке. Карин съехала на темную обочину тридцатого шоссе, дрожа всем телом, и отказывалась заводить мотор, пока он не пристегнется. А Марк был совершенно не против посидеть в темноте, противостояние его развеселило.

Наконец он сказал:

– Я пристегнусь, только если ты меня отвезешь.

– Куда? – спросила она, уже зная ответ.

– Я хочу увидеть, где все произошло.

– Марк. Не надо.

Он смотрел прямо перед собой, на свою вселенную. Затем махнул рукой вокруг головы, намекая, что не помнит.

– Может, я там вообще ни разу не был.

– Не стоит. Не сегодня. Уже слишком темно. Почти ничего не разберешь.

– Я и сейчас ни в чем разобраться не могу, знаешь ли.

– Позволь отвезти тебя домой. Обещаю, с утра первым делом отправимся на место.

Он повернулся.

– Тебе так только на руку будет, да? Отвезешь меня «домой», позвонишь своим, и поедете все подчищать, пока я сплю. Я даже разницы не замечу.

Четкие силуэты, искусно трансформируемые под покровом ночи, изменения, совершаемые за спиной. Все определенное и постоянное уносится вниз по течению.

– Проникновение на место преступления, – продолжил он и принялся открывать-закрывать бардачок ее «Короллы».

– Преступления? Ты о чем? Какое преступление?

– Ты знаешь, о чем я. Прошерстите канавы, соберете улики. Нарисуете ложные следы колес.

– Марк, улики там уже почти полгода. Если бы кто и хотел их убрать, давно бы это сделал. Улик там давно нет. Зачем кому-то ждать столько времени?

– Потому что до сегодняшнего дня я не просился посмотреть.

Крышка бардачка затрепыхалась, и Карин остановила руку Марка.

– Там не на что смотреть. Все давно смыло и заросло.

Он взволнованно выпрямился.

– Так значит, ты со мной согласна? Кто-то подменяет каждую зацепку, чтобы я не смог весь номер разгадать?

Весь номер. Его жизнь.

– Да. Природа, Марк.

Все порастает былью.

– Пристегивай ремень обратно. И поехали уже.

Он сделал, как велено, но прежде взял с нее слово, что она останется на ночь в «Хоумстаре», у него на виду.

– В гостиной есть штука, для спины специальная, на ней и ляжешь.

До Фэрвью они ехали молча. Марк запретил включать радио, даже станцию KQKY, сославшись на то, что те крутят уже не ту музыку, что раньше. Когда они зашли в дом, Марк попросил у нее ключи от машины: решил спрятать их под подушку.

– Я сплю крепко. Могу не услышать, если ты вдруг решишь ночью улизнуть.

Пока он был в душе, Карин позвонила Дэниелу. Прервала его глубокую медитацию для рассказа о прошедшем вечере и сообщила, что останется у Марка.

– До завтра? – сказала она, желая как можно скорее закончить звонок. Секундное смятение. Он ей не поверил. Карин прикрыла глаза, и ее пошатнуло. Прошлое выжидающе притаилось под половицами, готовилось вспыхнуть.

Дэниел включил заботливость.

– Все в порядке? Хочешь, я приеду?

– Кто это? – требовательно спросил Марк, материализовавшийся в дверях гостиной, размахивая перед собой полотенцем, с которого капало на ковер. – Я же сказал никому не звонить.

– До завтра, – сказала Карин в трубку и отключилась.

– С кем ты говорила? Черт подери. Тебя ни на секунду одну нельзя оставить.

– С Дэниелом Ригелем. – Марк повел плечом, отгоняя от себя имя. – Мы встречаемся уже, эм, какое-то время. Я, можно сказать, живу у него. И все идет хорошо, Марк. После всех подлостей, что мы друг другу наделали, У нас все наконец-то налаживается.

Она не стала добавлять: «И это благодаря тебе».

– Дэнни Ригель? Дитя природы? – Он опустился на подлокотник кресла с обивкой из искусственной кожи, рассеянно вытирая грудь полотенцем. Карин на секунду засмотрелась, но быстро отвела взгляд. – Так вы правда вместе?

– Он навещал тебя в больнице.

Глупость, неуместная глупость.

– Правда? Дэнни Ригель. Он не опасен. И амебы не обидит. Так что вряд ли станет участвовать в сговорах. Только не Дэнни Ригель. Но, черт, как у тебя получилось его охмурить? Это ж жуть просто. У него с сестрой все как на заезженной пластинке было. Видимо, тебя изначально так запрограммировали, в твою ДНК встроили такое поведение.

Она повернулась к нему, заглушая усталость, и занялась тем, что ей придется делать каждый день до конца жизни, если решит продолжить за ним ухаживать.

– Марк, хоть раз попробуй поверить в самое простое объяснение. Самое очевидное.

– Ха! Не в этой жизни! Ты совсем сдурела.

Он обернул полотенце вокруг талии и помог ей раздвинуть диван-кровать. Позже, за полночь, она лежала на матрасе, набитом перекатывающимися подшипниками и острыми как бритва пружинами, и слушала темноту. Все вокруг ожило: включался и выключался кондиционер, мелкие твари шуршали в стенах, теплокровные ветви стучали в окно, нечто размером с малолитражку обследовало азалии, насекомые садились на ухо, и трепыхание крыльев походило на сверло дантиста, нацелившееся на барабанную перепонку. С каждым скрипом половиц она ждала, что брат – или кем он теперь ей приходится – появится в проеме гостиной.

После дозы воздушной пшеницы, которую Марк называл завтраком, Карин повезла его на Норт-Лайн. Утренняя дымка почти рассеялась, и воздух начал накаливаться – к полудню температура дойдет до сорока влажных градусов. Но Марк все равно натянул черные джинсы. Никак не мог привыкнуть к шрамам на ногах и не хотел, чтобы люди пялились. Пейзаж по обочине мерцающей дороги казался безликим: одни поросшие осокой пастбища и поля, редкие дорожные знаки и низкорослые деревья, перекрестки, обозначенные только цифрами. Карин остановилась в десяти метрах от места аварии.

– Мы на месте? Уверена, что я здесь с дороги съехал?

Не говоря ни слова, она вышла из машины. Он вылез следом. Они прочесали пустынную дорогу в обоих направлениях. Со стороны их можно было принять за парочку туристов, сделавших остановку, чтобы отыскать карту, которую утянуло в открытое окно. Следов осталось намного меньше, чем в тот раз, когда она приезжала с Дэниелом. Безграничная, невозмутимая природа словно вовсе не заметила вмешательства: по зеленому полотну, уходящему до самого горизонта, бежал ручеек плавящегося асфальта.

Марк перешел дорогу. Выглядел он потерянно, как и стадо симментальских коров на холме в трехстах метрах справа, правда, с одним отличием: скитающиеся рогатые головами не качали.

– В какую сторону я ехал?

Она указала на запад, в сторону от города. Какие бы доказательства он ни намеревался найти, их давно уничтожило силой, способной стереть и его жизнь.

– Видишь? Нечего здесь уже смотреть. Я же говорила. Все давно убрали.

Он присел на корточки и провел ладонью по асфальту, затем опустился на землю, обхватив руками колени. Карин подошла ближе, чтобы попросить его перебраться на обочину, но опустилась рядом. Две кегли для любой машины, движущейся чуть быстрее комбайна. Марк, не поднимая глаз, вскинул руки в воздух, словно поднимал невидимый предмет.

– Мы были в «Пуле». Это точно помню.

– Кто «мы»? – прошептала она, подражая его безучастному тону.

– Я, Томми, Дуэйн. Пара парней с завода. Музыка играла. Группа. Было холодно. Я с кем-то решил на руках побороться. Все. Черный экран. Не помню даже, как сел в пикап. А потом – раз! – и я на больничной койке, пускаю слюни. Сколько я потерял? Недели? Месяцы? Меня словно заперли, а жизнь отдали другому. – Голос его звучал монотонно, как некачественно сгенерированная компьютером речь.

Она положила руку ему на плечо, и он не отстранился.

– Не накручивай себя, – сказала Карин. – Попытайся...

Он коснулся ее руки и указал пальцем вдаль. Древний «Понтиак» с грохотом приближался с востока. Они встали и отошли на метр от дороги. Машина замедлила ход, остановилась, опустились окна. На переднем пассажирском громоздились коробки с одеждой, пирамиды посуды, книги, инструменты и букет пластиковых цветов. На заднем лежал надувной матрас, накрытый потрепанным хлопчатобумажным одеялом. Краснолицый мужчина лет семидесяти – определенно виннебаго – перегнулся через сиденье и выглянул в окно.

– Заглохли?

– Вроде того, – ответил Марк.

– Нужна помощь?

– Нет, мне другое нужно.

Мужчина племени виннебаго открыл пассажирскую дверь. Карин вышла вперед.

– Спасибо, но не нужно. У нас все в порядке.

Мужчина долго глядел на них, прежде чем закрыть дверь и поехать прочь со скоростью газонокосилки.

– Мне сейчас так напомнило, – протянул Марк так же медленно.

Она ждала продолжения, пока не лопнуло терпение.

– Что напомнило?

– Просто напомнило. – Он вышел на центральную линию разметки. Карин поплелась следом. Он вытянул руки, воссоздавая поездку роковой ночи. – Я знаю, что съехал с дороги. И что меня прооперировали.

– Не то чтобы оперировали, Марк.

– У меня в черепе металлическая втулка была, алло.

– И все же это не операция на головном мозге.

Он взмахнул ладонью, затыкая ее.

– Вот что я тебе скажу. Когда тачка остановилась, я кое-что вспомнил. Тут еще кто-то был. Я был не один.

Насекомые впивались в ее кожу.

– О чем ты?

– А ты как думаешь? В чертовом пикапе. Я был не один.

– Марк, это вряд ли. Ты ведь и себя за рулем не помнишь...

– А тебя вообще там на хрен не было! Я говорю, что знаю. Кто-то разговаривал со мной. Я помню диалог. Отчетливо помню чей-то голос. Может, я попутчика подобрал.

– Рядом с твоим пикапом больше никого не было.

– Ну, видимо, этот человек подобрал свое смертное ложе и свалил!

– Если бы следователи нашли следы еще одного человека...

– Господи боже! Ты хочешь знать, что я помню, или нет? Я же пытаюсь тебе объяснить, как все устроено. Люди просто появляются и исчезают! Вот так! – Он громко щелкнул пальцем. – Вот они есть, а потом раз – уже нет. В пикапе, на дороге, – оп, растворились. Может, я высадил попутчика. Каждый может внезапно пропасть. Сегодня человек твой родственник, а завтра – счастливо оставаться. – Он полез в карман и вытащил смятый клочок бумаги, единственный в жизни буй. Дар судьбы и ее же проклятье. Его глаза заблестели. – Сначала это ангелы, потом даже не животные. Хранители, скрывающие свое существование. – Он бросил клочок бумаги на землю. Ветер подхватил листок и понес его через дорогу в кювет, где тот застрял в зарослях проса.

Карин вскрикнула и рванула следом, словно за сбежавшим ребенком. Она стремглав бросилась в канаву, ободрав неприкрытые икры о колючие сорняки. Всхлипнув, наклонилась и схватила записку. Ликующе посмотрела на брата. Марк застыл на дороге, устремив взгляд на восток. Она окликнула его, но он не слышал. Не отреагировал, даже когда она подошла.

– Тут что-то было. – Он развернулся полукругом. – Я только с пригорка съехал. – Кивнув, он снова повернулся на восток. – Что-то на дороге стояло. Прямо тут.

Карин ощутила, как по спине пробежал жар.

– Да, – прошептала она. – Верно. Еще одна машина? Выехала на твою полосу, прямо в лоб.

Он покачал головой.

– Нет. Не машина. А как белое пятно.

– Ну да. Фары...

– Не машина, я же сказал! Призрак какой-то. Плыл в воздухе, потом все смешалось. И пустота. – Выгнув шею и выпучив глаза, он медленно возвращался в реальность.

Карин отвела его обратно к машине и усадила на пассажирское сиденье. Весь обратный путь Марк провел в размышлениях. За милю до Фэрвью он потребовал вернуть ему записку. Ей пришлось привстать с сиденья, чтобы вытащить ее из заднего кармана обтягивающих шорт. Он, кивая, перечитал текст еще раз.

– Я убийца, – заключил он, когда машина въехала на пустую подъездную дорожку «Хоумстара». – Мне встретился путеводный дух, а я его чуть не задавил.

Итак, автор заметки не прихожанин. Это проверено. Он посетил церкви всех легальных конфессий, показал записку каждому верующему в городе, и никто ее не признал. На очереди – язычники. Люди даже не подозревают, сколько их в Небраске. С собой он берет мышку Бонни. Старый трюк: отправить на разведку самую молодую и сексуальную женщину. Культы на них помешаны. Люди добрее к красивым лисичкам. Если женщина увидит на пороге незнакомую красотку, то вряд ли решит, что она – серийный убийца, а мужчина застынет, начнет пускать слюни и даже не заметит, как начнет отсчитывать деньги на какую-то там благотворительность. А если еще и правильно пококетничать, можно и Книгу Мормона всучить.

Так они и ходят вдвоем – лиса и виноград. Прямо как женатая парочка. И его эта мысль даже не смущает. Если брак – это регулярные перепихоны и покраска ногтей, то он только за. Иногда они даже берут собаку, и выходит одна большая счастливая семья. Поначалу Бонни не в восторге от идеи, но со временем втягивается. Они стучат во все двери подряд, показывают записку. Дом за домом, лишь бы выманить таинственного адресанта.

Многие узнают Марка Шлютера – по крайней мере, так говорят. Ему тоже пара лиц кажется знакомой, но с людьми никогда нельзя знать наверняка. Возможно, одноклассники, коллеги с завода или с прошлой, плохо оплачиваемой работы. Вот тебе и жизнь в маленьком городке: хуже, чем вывесить свое фото на почте. Много кто заявляет, что знает его, хотя на самом деле вряд ли так уж прямо и знают. Скорее, имеют в виду вот что: о, это ж тот идиот, о котором мы читали в «Хабе»; попал в аварию, стал овощем, но выкарабкался. Ему сразу ясны их настоящие мысли, потому что слишком уж все к нему добры, когда встречают их с Бонни на крыльце. Приглашают зайти на чашечку лимонада, и это хорошо – можно как раз проверить почерк. Люди часто оставляют письма для отправки на столе. Или крепят список покупок к холодильнику на маленький магнитик с персонажем из «Звездных войн». Или дают жалкий совет – позвонить куда-нибудь или что-нибудь почитать, – и тогда он отвечает: а ведь отличная идея. Можете мне на бумажке написать, чтобы я не забыл?

Но ни одна запись не похожа на записку. Такой почерк вымер сто лет назад вместе с родиной. Все, кому он показывает записку, замолкают, будто понимают, что подобные извилистые буквы могут прийти только с того света.

Бумага распадается, превращается в пыль. Он просит Дуэйн-о заламинировать лист на заводе. Увековечить, дабы тот выдержал постоянные поиски и таскания в кармане. Но в начале августа начинаются странности. К тому моменту они ходят по домам уже несколько недель. Никто в Фэрвью ни в чем не признается. Город можно вычеркнуть из списка. Он решает взяться за Карни. Постоять у заправок или рядом с зазывалами. В худшем случае их вышвырнут из магазина. Но Бонни ни с того ни с сего начинает вести себя подозрительно. Он сразу отмечает перемену.

Что-то необычное заметила? Спрашивает он.

В каком смысле необычное, Маркер?

На ней белая блузка без рукавов и обрезанные джинсы – сильно обрезанные, а еще прямые черные волосы, и пупок, который так и выглядывает из-за пояса. Невероятно очаровательное зрелище – и для Марка это открытие, потому что до аварии он никогда конкретно об очаровательности не задумывался.

Необычное – то есть явно не обычное. Что-то незаурядное. Не замечала никаких странных... ну, скажем так, закономерностей?

Она качает премилой головой. Он хочет ей верить. Но слишком уж она сдружилась с псевдосестрой, хотя той и Барбару удалось одурачить.

То есть ты хочешь сказать, что никто за все это время не показался тебе чудиком?

Тихий смех, как трель из музыкальной шкатулки.

Чудиком? В смысле?

Нужно придумать, как сказать, чтобы она не испугалась. Стоит человеку услышать то, что пошатнет его мировоззрение, как тут же запустится тотальное отрицание.

Хорошо, говорит он. Люди, что открывали двери, когда мы стучали. Некоторые из них... Я не говорю, что все, но некоторые! Они все похожи.

Похожи?.. На кого?

Что значит «на кого»? Друг на друга.

Тот есть... ты хочешь сказать, что они... похожи на самих себя?

Тут и думать нечего. Все до элементарного просто. За ними кто-то повсюду следит. Не стоило обходить дома по порядку. Надо было выбирать вразнобой, случайно. А так выставили себя предсказуемыми болванами. Подставились.

Послушай, говорит он. Я знаю, прозвучит немного дико. Но парень один... Он все время возвращается.

Возвращается? Куда?

Не тормози. Он нас преследует. От дома к дому. Думаю, я знаю, кто он.

Признание вызывает ряд глупых реплик. Что, в принципе, объяснимо: Бонни перепугалась. Он тоже немного струсил, но у него-то было чуть больше времени все обдумать. А только что посвященная в тайну Бонни все еще на стадии отрицания:

Зачем кому-то нас преследовать? Никто физически не сможет вылезти из одного дома, пробраться в соседний, успеть переодеться и все такое до того, как мы постучим в дверь.

Неубедительный аргумент, даже разбирать нет смысла. Но Бонни расстроена; она больше не хочет ходить по домам. Мог бы и догадаться, что она так отреагирует. Теперь, наверное, думает, что ее жизнь в опасности. Он пытается объяснить: этого профи маскировки интересует один, и только один человек – Марк Шлютер. Но она ни в какую не соглашается остаться. Может, это и к лучшему. Результатов пока ноль. Да и не получится вечно играть в эти глупые кошки-мышки. Может дойти и до расправы. Одна-то уже случилась. Двадцатого февраля, если быть точным.

Он продолжает поиски в одиночестве. Отрабатывает городскую библиотеку и дом престарелых «Морейн». Но вот что интересно: люди уже не так охотно предоставляют ему образцы почерка, а каждый третий согласный строит из себя не пойми кого. Профи маскировки идет следом. Он много лет не видел этого человека. У того печальный взгляд – это его как раз и выдает. Как будто всех разом облили из шланга, а этот одинокий, мудрый индивид – единственный, кто все понял и осознал. Малыш Дэнни. Ригель, птицелюб из Карни.

Марку приходит в голову мысль: авария произошла, когда начали прилетать птицы. Нет, конечно, может, и совпадение. Но слежка Мистера Миграции говорит только в пользу теории. Более того: Ригель кувыркается с сестрой-фальшивкой. Это уже слишком. Марк не знает что и думать, но уверен, что стоит со всем разобраться, пока не разберутся с ним.

Он идет в атаку на псевдо-Карин. Что ему терять? Он и так под прицелом. Ждет, когда она заявится в копию «Хоумстара» с очередной сумкой непрошеных продуктов. И спрашивает прямо в лоб, прежде чем она успевает его заговорить:

Скажи мне, только честно. Чем это твой дружок природы занимается? Только не надо врать. Я тебя как облупленную уже знаю. Мы через многое прошли.

Она смущается, обхватывает себя за локти и пялится на туфли так, словно те сами внезапно запрыгнули ей на ноги.

Не знаю, утверждает она. Странно, не считаешь, что он всегда возвращается в мою жизнь, стоит ей под откос пойти? Когда Кэппи умер, потом мама, а теперь...

Странно, что он все время возвращается в мою жизнь. Каждый раз, когда я говорю с кем-нибудь о послании с небес.

Она таращится на него, как на расстрельную команду. Созналась, виновна. А затем начинает усердно тянуть время.

Он преследует тебя? Ты о чем?

И разражается слезами. Почти раскололась. Но вскоре никчемность сменяется кое-чем похуже. Она достает мобильный телефон и звонит Бонни, чтобы согласовать версии. Через десять минут баланс сил меняется, и теперь уже с ним спорят две женщины, протягивают ему трубку и говорят, что на другом конце провода – Дэниел, просто скажи Дэниелу несколько слов...

Хочется сбежать куда-нибудь, где тихо, все обдумать. Есть местечко на берегу реки, он любит там посидеть, забыться в волнах илистых, жидких километров. Он идет на юг пешком. На Платт не бывал с прошлой осени. Мысль о том, что реку тоже могли подменить, вселяет ужас. Он выходит из дома без кепки, и солнце сильно печет голову. Птицы идут по пятам, перепрыгивая с дерева на дерево. Стая скворцов-шпионов. Поднимают ненужный гвалт, словно он им лично чем-то насолил. Песенки эхом отдаются в его голове: кар, рак, рог, рогатый...

И тут приходит слово – то, что он произнес за секунды до того, как пикап взмыл в воздух. Рогатый – возможно, это про пикап, ведь звал он свое авто «Бараном», а у баранов есть рога. Но нет, есть еще какой-то смысл, потому что все в жизни имеет смысл. Марк добирается до окраины Ривер-Ран Эстейт, исчезает за рядами платанов. Минует лесополосу, доходит до поляны – голой мили, густо усеянной черными мухами и пыльцой, – где негде укрыться от непогоды. Река отступает с каждым шагом. Скворцы заливаются с прежним задором. Рогатый, рогатый...

Валяй.

Осознание бьет обухом, и он оседает на колючие сорняки. Он вспомнил. Он сказал: «Валяй, рогатый». Или ему сказали – тот, кто был в кабине. Он подобрал ангела-автостопщика, тот пережил происшествие, ушел пешком с места крушения в город и сообщил о случившемся. А потом приехал в больницу и оставил Марку Шлютеру наставление в виде записки. Ангел-автостопщик говорил ему: «Валяй». Но куда валять? К несчастному случаю, к аварии. Сюда.

Он встает, дрожа всем телом. На опаленной зелени поля разверзаются черные пятна, и он уже не видит ничего вокруг. Земля тянет тело вниз, но он сопротивляется, остается в вертикальном положении. Поворачивает в сторону Фэрвью, бежит трусцой. Мозг вспыхивает, как раскаленная головешка, разбитая кочергой. Добирается до фальшивого «Хоумстара», в боку колет, и он складывается пополам. Когда уже успел потерять форму? Он врывается в дверь, разрываясь от желания поделиться откровением хоть с кем-нибудь, даже с теми, кому, по-хорошему, ничего рассказывать не следует. Блэки номер два оживляется и чуть не сносит его с ног – сразу понимает животным чутьем, что случился прорыв. Псевдо-Карин еще не ушла: сидит за его компьютером, как у себя дома. Внезапное возвращение застает ее врасплох: она резко оборачивается с виноватым видом. Краснеет еще гуще обычного, откидывает волосы назад, словно говорит: «А я тут пытаюсь достать файлы куки, чтобы к твоей кредитке доступ получить». Она поспешно выходит из системы и оборачивается к нему.

Марк? Марк, ты в порядке?

Замечательный вопрос, ага. Разве кто может быть в этом забытом богом мире в порядке? Если расскажет ей, его могут убить. Кто ее знает. Он так и не имеет понятия, на чьей она стороне. Но за прошедшие месяцы они, несмотря ни на что, сблизились. И она прониклась к нему... явно чем-то, это точно. Сочувствие или жалость. Она же видела, как ему было нелегко. Вдруг она решила предать своих? Но как-то маловероятно. Возможно, рассказывать ей все – самая большая глупость, которую он совершал в жизни, не считая той, после которой потерял настоящую сестру. В итоге он решил все-таки поделиться. Ему нужно ей рассказать. Логика тут ни при чем. Это вопрос жизни и смерти.

Послушай, взволнованно говорит он. Твой жених, парень, кто он там. Сможешь выяснить, что он делал в ночь аварии? Спроси, значит ли для него что-нибудь слово «Валяй».

Пару секунд Вебер провел, судорожно ища левую руку и плечо. Непонятно, были они под ними или сверху, лежала ли рука ладонью вверх или вниз, вытянул ли он ее или согнул. Внутри вспыхнула тревога, тело сковала паника, и он очнулся, попутно определяя процесс: происходит выход соматосенсорной коры из состояния сна. И только когда удалось привести в движение парализованную сторону, тело стало ощущаться полностью.

Безымянный отель, чужая страна. Другое полушарие. Сингапур. Бангкок. Комната – просторная версия токийских ящиков в отелях-моргах, забитых бизнесменами. Вебер вспомнил, где находится, но все еще не мог поверить. Почему оказался именно здесь – загадка. Он взглянул на часы: произвольное число, может означать как день, так и ночь. Включил робкий ночник у кровати и направился в ванную. Горячий душ поможет смыть затянувшееся оцепенение. Но тело оживало неохотно. Ни одно из нейробиологических открытий, к которым он пришел за свою карьеру, не выбивало из колеи больше, чем самое наипростейшее: базовому опыту доверять нельзя. Наши физические ощущения исходят не от тела. Есть буфер – несколько слоев мозга, которые собирают необработанные сигналы в приятную иллюзию цельности.

Кипяток струился по шее, по груди. Плечи расслабились, но Вебер не слишком доверял ощущению. Схема тела, составленная корой головного мозга, являлась слишком уж изменчивой и легко поддавалась деконструкции. У Вебера был приемчик, которым он пугал студенток: просил их засунуть ладони в коробки, в одной из которых – правой – было окошко. Через него студентка видела свою конечность. Только вот это было совсем не окно, а искусно наложенное отражение другой руки. Он просил студентку согнуть правую руку – ту, которую она видела, – но та оставалась без движения. Вместо того, чтобы сделать вполне логично заключение – иллюзия с зеркалами, – студенты почти всегда реагировали на ситуацию с диким испугом, поскольку решали, что руку одолел внезапный паралич.

Что еще хуже: если перед испытуемым положить резиновую руку и поглаживать ее синхронно с живой, то человек продолжит ощущать прикосновения, когда касания к его руке прекратятся. Резиновой руке даже не нужно сильно походить на человеческую. Это может быть даже и не рука. Для эксперимента подойдет картонная коробка или поверхность стола, и мозг все равно воспримет их как часть тела. Стоит прикрепить испытуемому на кончик пальца штырь, и со временем его тело срастется с инородным придатком, самоощущение растянется за пределы пальца на несколько сантиметров.

Малейшее изменение способно исказить схему. Каждую осень на лекциях Вебер просил студентов старших курсов завернуть язык назад и провести по его нижней части – которая стала верхней – карандашом от края к краю, справа налево. Каждый твердо заявлял, что чувствует прикосновение как бы снизу, и идет оно слева направо. Другим студентам он давал очки с призматическими линзами и просил не снимать, пока глаза не привыкнут к виду зеркального мира. Стоило студентам снять очки и оглядеться, как окружающий мир представал перед глазами верх тормашками.

Мыльная пена скатывалась по вислому животу и по узловатым ногам. Он вспомнил случай Джеффри Л.: мужчина ехал на мотоцикле, попал в аварию и сломал позвоночник. После столкновения Джеффри отлетел на придорожную насыпь, приземлился головой вниз, а ноги задрались в воздух, – так и повредил спинной мозг. Все, что ниже шеи, парализовало, и, по идее, ощущения тоже должны были пропасть. Но Джеффри как будто застрял в перевернутом теле, его ноги вечно парили выше головы. Еще одна пациентка Вебера – Рита В. – в момент падения с лошади сидела, скрестив запястья. С тех пор она жила в муках, никак не могла развести руки, хотя в реальности те смирно лежали по бокам. Люди с параличом часто сообщали о полном отсутствии телесных ощущений, описывали себя плавающими в пространстве головами.

С фантомными конечностями все еще сложнее. Нет ничего хуже, чем мучительная боль в конечности, которой больше не существует, боль, которую весь мир считает выдуманной – «это все в голове», как будто есть другая боль, не из головы. Постоянные болезненные ощущения могут возникнуть в любой удаленной части тела – губах, носу, ушах и особенно груди. Один мужчина чувствовал эрекцию в ампутированном пенисе. Другой поделился с Вебером, что оргазмы стали ярче и невероятно приятно отдаются в отрезанной ноге.

Словно на границах, выставленных мозгом, вспыхивали конфликты, и на ампутированные куски карты вторгались другие территории. В одной из книг – сейчас Вебер уже не вспомнит, какой точно, – он описывал, как обнаружил практически целую и не потерявшую чувствительность руку на лице Лайонела Д. – человека с ампутированной конечностью. Когда Вебер дотронулся до скулы Лайонела, тот ощутил прикосновение отсутствующим большим пальцем. Поглаживание подбородка отзывалось в мизинце. А когда ему плеснули водой в лицо, он почувствовал, как капли стекают по исчезнувшей руке.

Вебер повернул кран и прикрыл глаза. Последние теплые струйки пробежали по спине. Неповрежденное тело – фантом, созданный нейронами готовый каркас. Тело – наш единственный дом, но не место, а, скорее, открытка. Мы живем не в мышцах, суставах и сухожилиях, а в мыслях, образах и воспоминаниях об оных. Никаких четких ощущений, только слухи и недостоверные сведения. Шум в ушах Вебера – слуховая схема, перестроенная таким образом, чтобы производить фантомные звуки в неповрежденном ухе. И закончит он так же, как и его пациенты, перенесшие инсульт: с лишней левой рукой, тремя шеями, ладонями-канделябрами, пальцы которых, скрытые под одеялом, чувствуются едва-едва.

И все же призрак – реален. Если людей без ступней попросить подвигать пальцами ног, в их моторной коре активизируется именно та часть, которая отвечает за ходьбу. То же самое происходило и в мозгу людей, не потерявших конечностей, но просто представивших ходьбу. Пульс Вебера участился, словно он бежал от чего-то прочь, хоть и стоял в душевой. Движение и ощущение, мысль и действие, – взаимопроникающие фантомы. На мгновение он растерялся, что хуже: оказаться запертым в комнате, но думать, что находишься снаружи, или пройти сквозь пористые стены в изменчивую синеву, к свободе...

Не обтираясь, Вебер выключил свет в ванной и вернулся к тускло освещенной кровати. Опустился на мягкий стул, капая на ковер. Заграничные поездки ничем как одним большим унижением не назовешь. И дома его ждут сотни испытуемых, реальных людей, которых он использовал в качестве мысленных экспериментов. Каждый из них отзывался пульсацией в теле, что никак не удавалось заглушить. В мире не осталось места – реального или воображаемого – к которому он мог прибиться.

Описание Карин нашла в интернете, пока сидела дома у Марка за компьютером. Название сайта гласило: «Народная свободная энциклопедия». Выглядела страничка по-научному, статьи имели сноски и цитаты, но составлены были общими стараниями, путем голосования сообщества, и это смущало.

СИНДРОМ ФРЕГОЛИ: Редкий синдром ошибочной идентификации, при котором больной считает, что несколько человек преследуют его, часто меняя свой внешний вид, представляясь одним и тем же человеком. Синдром назван в честь итальянского актера Леопольда Фреголи (1867–1936), известного своим талантом быстро менять образы во время выступлений.

Как и синдром Капгра, синдром Фреголи связан с нарушениями в процессе различения воспринятой информации. По мнению некоторых ученых, все симптомы ложного узнавания имеют градацию выраженности и могут возникать даже в здоровом, непатологическом сознании...

Карин пересказала статью Дэниелу за ужином в китайском ресторане. Ей безумно хотелось сбежать из монашеской кельи и поговорить на публике, так что она уговорила его выйти в свет. Ради этого она принарядилась и даже надушилась. Но проблемы начались уже на моменте, когда принесли меню. Стоило продумать все заранее. Дэниел в ресторане – как кальвинистский священник на рейве. Он, присвистнув, покачал головой.

– Восемь долларов за говядину с брокколи? Представляешь, Кей Си?

В ресторане это было самое ходовое блюдо, и цену специально занизили для привлечения клиентов. Карин решила не встревать и отсидеться.

– Восемь долларов – большие деньги для заказника.

Если к ним добавить гранты, и все это умело распределить, можно выкупить и вывести из эксплуатации квадратный сантиметр убыточных сельхозугодий. Подошедшая к столу официантка принялась перечислять блюда дня. От длинного списка умерщвленной рыбы, мяса и домашней птицы Дэниелу стало плохо.

– А вот китайский баклажан, – спросил он ни в чем не повинную женщину. – Вы не знаете, случайно, на чем его готовят?

– Это вегетарианское блюдо, – заверила его официантка, повторив слова, указанные в меню.

– Да, но разве обжаривают его не на сливочном масле? И не используют ли при приготовлении молочный жир?

– Я могу сходить, узнать, – проблеяла девушка.

– Можно тогда мне просто тарелку нарезанных овощей? Сырая морковь, огурцы? У вас есть что-то подобное?

Чем думала Карин, приглашая его в ресторан? И чем думал он, когда соглашался? От одной мысли о тарелке с говядиной и брокколи у Карин потекли слюнки. Лучшее средство от развивающейся анемии, вызванной цельнозерновой диетой. Недели совместной с Дэниелом жизни ее истощили. Она украдкой взглянула на него, пока официантка мялась рядом. Выглядел Дэниел безмятежно, как ведомое в электрошоковый загон существо. Карин заказала тофу с фасолью.

Она уже забыла, как сильно он не вписывается в места, от которых зависит весь остальной цивилизованный мир. Когда официантка принесла нарезанные огурцы, Дэниел принялся ковыряться в них вилкой.

– Невозможно страдать двумя синдромами одновременно, – сказала она. – Все же Капгра – это недоидентификация. А Фреголи, как я поняла, полная ему противоположность.

– Кей? Давай не будем заниматься самодиагностикой.

– Само? В смысле – «самодиагностикой»?..

– Мы не врачи, чтобы ставить ему диагноз. Лучше съездить в больницу.

– К Хейзу? В прошлый раз он меня, считай, в грязь втоптал. Дэниел, должна признать, я немного растеряна. С каких это пор ты защищаешь общественную медицину? Ты же раньше с ними не считался? «Коренные американцы успели забыть больше лекарств, чем открыл западный мир» – твои слова.

– В принципе, так и есть. Только вот в прошлом, во времена знахарей, не было столько автомобильных аварий. Знал бы я коренного американца с опытом лечения закрытых черепно-мозговых травм, первым делом тебе бы его порекомендовал.

Он не упомянул Джеральда Вебера. Но в этом не было необходимости. К ученому он проникся иррациональной неприязнью, хоть и никогда с ним не встречался.

– Я должна рассказать все доктору Веберу, – сказала Карин. «Я уже написала ему» – имела она в виду.

– Вот как? – отозвался мужчина с блаженным спокойствием. Словно ушел в медитацию.

– Все же он один из ведущих... – или нет. Возможно, он просто самый знаменитый. А Карин считала, что это не совсем одно и то же. – Я обещала дать ему знать, если что-то изменится.

Дэниел изменился, как и друзья Марка. Она сама изменилась больше, чем все они вместе взятые.

Дэниел изучал свои пальцы.

– Какие минусы у этого решения?

– Помимо еще большего унижения и разочарования?

Официантка вернулась спросить, все ли им понравилось.

– Все замечательно, – улыбнулся Дэниел.

После того как она удалилась, Карин спросила:

– Мы с ней вместе не учились?

Уголок его рта дрогнул.

– Она нас лет на десять младше.

– Да ты что! Думаешь?

Ужин продолжился в молчании. Наконец она произнесла:

– Дэниел, из-за меня ему только хуже.

Он благородно возразил – такая уж у него обязанность. Но все улики были на стороне Карин.

– Это правда. Мне кажется, ему очень тяжело видеть меня каждый день и не узнавать. Он терзается. И я почти никак не могу ему помочь. А теперь у него новые симптомы. Все из-за меня. От одного моего вида ему хуже. Я виновата в том...

Дэниел попытался поддержать ее спокойствием, но выходило неважно.

– Мы не знаем, каким бы он стал, не будь тебя рядом.

– Ну, одно можно сказать точно: в твоей жизни было бы меньше сложностей.

Он снова ухмыльнулся, как будто она удачно пошутила.

– Нет, в ней стало бы очень пусто.

Пустая жизнь, пустые слова и действия, – да, вот так она себя и чувствовала. Она провела вилкой по соевому творогу, как косой.

– Знаешь, что самое странное? Он не верит, что я – это она; и никогда не поверит. И если я просто уйду, перестану его мучить, устроюсь на работу, выберусь из долгов... Нельзя же будет сказать, что она его бросила? Она – то есть его сестра. На меня он зла держать не будет. Скорее, наоборот, – отпразднует уход.

Карин заметила промелькнувшие в глазах напротив эмоции. Он струсил. Она утянет его. Она поступала с Дэниелом так, как Марк поступал с ней. И скоро станет чужой ему, а после – себе. Ей следует оставить Дэниела. Так будет лучше.

Он покачал головой, на удивление уверенно.

– Своим уходом больше всего ты ранишь не его.

– Разве? Думаешь, мне надо остаться ради себя?

Глупее причины не придумаешь. Между ними разверзлась пропасть в миллионы миль.

– Тебе все равно, – сказала она.

Он печально покачал головой.

– А вот и да, – шутливо ответила Карин, но слова прозвучали обвинением. – Я читала, что женщины в десять раз лучше считывают эмоциональное состояние, чем мужчины.

Дэниел перестал терзать болгарский перец и отложил вилку.

– Мы сейчас говорим о тебе. И о Марке...

– А может, мы что-нибудь другое обсудим?

– В таком случае... В заказнике сейчас неспокойно. Правда, мне неловко поднимать эту тему... Сейчас есть проблемы поважнее...

– Выкладывай, – сказала она. И он послушно продолжил, от чего Карин затопила смутная обида.

Закзанику, по словам Дэниела, предстоит бой. Многие годы группы защитников окружающей среды добивались защиты Платт у государства и требовали поддерживать уровень воды в норме, дабы не нарушить местную экосистему, угрожая управленцам Законом об исчезающих видах. Администрация их услышала и создала экологические счета: каждому из трех штатов, расположенных на реке, выделялись конкретные объемы водных ресурсов, необходимых для поддержания жизни дикой природы.

Но по прошествии времени ненадежная схема перестала работать. Воды стало не хватать для всех видов, берущих из реки воду. В ходе последнего раунда переговоров работники заказника предложить запретить использовать реку всем, кроме журавлей.

– На нас давят со всех сторон. Вчера я был у реки, к западу от старого моста на уклоне. Гулял по тем полям с тех пор, как исполнилось шесть. А в этот раз меня остановил фермер. В джинсах, больших резиновых сапогах, рабочей рубашке. С дробовиком, закинутым, как теннисная ракетка, за плечо. Подъезжает ко мне навеселе, говорит: «Ты из этих, которые этих чертовых птиц спасают? А знаешь, какой вред наносят птицы эти?» Я скорее прочь пошел, чтобы не накалять обстановку, а он мне вслед: «Наша нация сотни лет горбатилась, чтобы из этого болота путные хозяйства вышли. А вы хотите, чтобы тут опять одна трясина была. Мы свой труд будем защищать. Так что ходи да оглядывайся! А то не дай бог что!» Представляешь? Он угрожал мне!

– Я не удивлена, – сказала она. – Я тебя давно предупреждала.

Он фыркнул, как белка.

– «Ходи да оглядывайся»?

– Не все в городе согласны ставить жизни птиц выше своих.

– Эти птицы – лучшее, что с нашим городом случалось. Уж это они понимать должны. Но нет. И теперь все соглашения, которых мы достигли за десятилетия, коту под хвост. Лицензию на эксплуатацию плотины Кингсли продлили на сорок лет. Немыслимо! Давай к нам, Кей. Нам нужен боец. Нам сейчас любая помощь пригодится.

– Хорошо, – сказала она. Получилось почти искренне.

– Говорю тебе, жадность людей зашкаливает. Совет по развитию только и прогибается под этот новый консорциум строителей. Они обещали: никаких новых зданий. Мы долго к этому шли. И победили. Добились заморозки крупномасштабных проектов на десять лет. А теперь от нас хотят избавиться, как от индейцев.

– Консорциум? – На тарелке Карин собрала пирамидку из тофу. Она знала, кого Дэниел имел в виду. И он знал, что она спросит, еще до того, как вопрос слетел с ее губ.

– Шайка местных аферистов. Ты ведь не имеешь к этому?.. Ты что-то слышала? – Он внимательно следил за ее реакцией, терзаясь сомнениями.

– Нет, ничего.

Карш.

– А должна была?

Он пожал плечами и покачал головой, словно извиняясь.

– Мы знаем, каких наняли застройщиков, но вот чего они добиваются – пока неясно. Для нового проекта они наметили парочку земельных участков. Поля у реки. Мы их два года назад отвоевали. Вырвали из их лап сорок акров земли. Но стоило им узнать, что мы разорились, как тут же начали готовиться к новой битве. Хотят созвать Совет по развитию после ноябрьских выборов.

– Что им нужно? – Карин смахнула пыль со скатерти.

– Карт они пока не раскрывают. Сначала хотят выбить себе побольше воды.

– Что о них известно? – Карин пыталась изобразить непринужденность, но вопрос его озадачил. – В смысле, ты знаешь хотя бы сколько их? Глубокие у них карманы?

– Кажется, всего три компании. Две из Карни и одна из Гранд-Айленда. Не знаю, что они задумали, но планы у них масштабные.

– Все настолько серьезно?

– Явно метят на прибрежную зону. Любая постройка увеличит нагрузку на реку. Даже когда она теряет совсем незначительное количество воды – с обычную чашку, – течение замедляется, появляется угроза заболачивания. Птицы...

– Да, – согласилась Карин наперед. Слушать в очередной раз одну и ту же историю уже не было сил. – И что же планирует делать заказник?

– Нужно разработать стратегию, хотя бы примерную. – Дэниел бросил на нее взгляд, и на мгновение, на ужасную секунду, ей показалось, что он не может решить, можно ли ей доверять. Обвинение без слов. – Мы – заказник и заповедник – формируем собственный свободный консорциум: Фонд защиты окружающей среды. Если объединим силы, сможем первыми захватить стратегически важные участки земли и не дать другой стороне приобрести большие территории. В открытом аукционе нам их не победить. У нас и раньше не получалось. Но если закрепимся в ключевых точках, отвоюем зоны в областях, на которые они, скорее всего, нацелились, до того, как начнутся торги... Наверняка они на Фэрвью глаз положили. В этом районе. Самый незастроенный сосед Карни.

Название города, в котором проживал Марк, выдернуло ее из раздумий.

– А страдают, как обычно, птицы, – заключил Дэниел. – В мифах боги всегда на птицах отыгрываются. Ничего не меняется.

К ним подошла официантка. Слишком рано.

– Все ли вам понравилось?

– Все просто прекрасно, – нараспев ответила Карин.

– Как вам овощи? – обратилась к Дэниелу женщина.

– Потрясающие, – отозвался он. – Очень свежие.

– Вы точно не хотите что-нибудь еще? Что-то более?..

Дэниел улыбнулся.

– Нет, спасибо.

Он проследил взглядом за уходящей официанткой. Когда подошла разносчица с кувшином воды, Дэниел сказал «извините» вместо «спасибо».

Плотину прорвало, и Карин затопило знакомыми потоками унижения. Спина разом ссутулилась. Ладони на коленях сжались в каменные кулаки.

– Кто тебе больше нравится? – спросила она.

– В смысле?

– Ты понял. Разносчица или официантка?

Он улыбнулся и покачал головой. Прямо образец невинности.

Карин устремила взгляд вдаль; лицо же окрасилось в тон медным волосам.

– Ты бы сейчас предпочел другим заняться, да?

Он все еще держал улыбку.

– О чем ты?

Подобное самообладание восхищало, хоть и служило всего лишь прикрытием. Карин ослепительно улыбнулась в ответ.

– Можешь ведь найти кого получше, да?

Слова его подкосили. Он опустил взгляд на тарелку, на замученные овощные кусочки.

– Карин. Пожалуйста, не надо... Я думал, все в прошлом.

– Я тоже думала.

Пока не увидела на его лице сомнения.

– Кей. Я не знаю... Все не так, как тебе показалось...

– Показалось? Мне показалось?

– Клянусь, у меня даже мысли не возникло.

– Какой мысли?

Он снова склонил голову – так съеживаются сказочные существа, чтобы набраться жизненной силы и переждать бурю.

– Вообще никаких.

Можно было отшутиться, поступить по-взрослому. Перебороть себя. Или снова повторить их самый страшный кошмар. По телу пробежал сладкий трепет.

– Она сама как огурчик. «Свежая». И та, которая воду наливала, тоже. Два деликатеса. Тебе повезло. Попал на распродажу. Две по цене одной.

– Я ничего покупать не собирался. – Дэниел старался не опускать взгляд, но ядовитое замечание взяло свое. Прошлое их не отпускало.

Карин так же спокойно ответила.

– Просто витринами любовался, да?

Он поднял ладони в воздух.

– Ничем я не любовался. В чем дело? Я что-то не так сделал? Словом каким обидел? Если так, то я искренне...

– Все нормально, Дэнни. Я понимаю, мужчины генетически запрограммированы на поиск разнообразия. Вам нужно осмотреть весь товар на рынке. Меня это не смущает. Я просто хочу – не надо! пожалуйста, не надо! – хочу, чтобы ты это признал.

Он оттолкнул от себя тарелку и сложил руки перед лицом, как школьный психолог или священник. Оперся лбом на сомкнутые пальцы.

– Послушай. Я прошу прощения. Что бы я сейчас ни сделал, что бы тебя ни расстроило, я извиняюсь.

– Сейчас? Ты даже прямо сказать не можешь, что любовался ею. Обеими. И я не хочу, чтобы ты сожалел об этом. Если бы ты хоть раз честно признался, что представляешь, как...

Дэниел поднял голову. С его губ слетели далеко не новые слова – как и те, которые она обрушила на него.

– Если представлял, так бы и сказал. Я даже ее не рассмотрел. Вообще не помню, как она выглядит.

Карин душило бессмысленностью, тщетностью диалога. Людей не волнует, как видят мир другие. Внутри вспыхнуло непреодолимое желание отрезать себя от всех связей. И остаться жить в пустоте, куда неизбежно ведет верность. Любовь – не противоядие против Капгра, а одна из его форм, создающая и отвергающая двойников наугад.

– Что, успел забыть? Так взгляни еще разок!

– Я не такой, – процедил Дэниел сквозь зубы. – Я сказал тебе это восемь лет назад. Повторил пять лет назад. Ты мне не поверила. Но я ждал, когда ты вернешься. И сейчас я с тобой. Я всегда с тобой. И всегда буду. Ни с кем другим. Я никого не ищу. Свое я уже нашел.

Он потянулся через стол, чтобы взять ее за руку. Она вздрогнула; вилка царапнула тарелку, и пирамида тофу развалилась.

– Ну да, так-то ты со мной, но глазки-то бегают. Какую «меня» ты имел в виду? – Смутившись, она огляделась. Все в ресторане неловко отводили глаза. Карин снова повернулась к нему и пролепетала: – Все нормально, Дэниел. Я тебя не осуждаю. Такой уж ты есть. Если бы ты только признал...

Он отдернул руку.

– Не стоило нам выходить в люди. Знаем же, чем всегда это... – Услышав признание, она выгнула брови. Дэниел вздохнул, пытаясь вернуть самообладание. – Когда-нибудь ты поймешь, от кого я не могу отвести взгляд. Поверь мне, Кей....

В его голосе сквозил испуг, и Карин стало больно. Она поняла, чем ей так нравился Роберт Карш, хоть в нем не было и десятой доли идеализма Дэниела. Из всех мужчин, что у нее были, только Карш честно признавался, на каких женщин заглядывается. Он не кормил иллюзиями. И ни разу не обманывал себя, считая, что принадлежит только Карин. Он всегда находился в активном поиске. Карш, энергичный застройщик.

В стыдливом молчании они ковырялись в тарелках. Дальнейшие разговоры все бы лишь прояснили. Люди за соседними столиками поспешно проглотили еду, расплатились и ушли. Карин отчаянно пыталась придумать новую тему для разговора, притвориться, что ничего только что не говорила. Воспаленная рана прошлого начала покрываться струпьями сомнения. Ей всего-то хотелось снести все подчистую, расчистить горизонт, сбежать куда-нибудь, где пусто и все по-настоящему. Но настоящего места не существует – только мимолетные миражи, за которыми следуют долгие, унизительные самооправдания. Сегодня вечером она вернется с Дэниелом в его монашескую келью. Он ведь ее любовник, ее пара. Текущее вечное обещание этого года. Нет другой кровати, другого места, куда ей можно вернуться и все еще быть рядом с братом, с которым по-хорошему ей быть не следовало.

– Прости, – сказала она. – Кажется, я схожу с ума.

– Ничего страшного, – сказал он. – Это неважно.

Важно все. Вернувшаяся официантка растянулась в настороженной улыбке. Все обратили на них внимание.

– Я могу забрать? Или вы все еще?..

Дэниел поднял полупустую тарелку, отводя глаза, как от Медузы, что для Карин стало лишь очередным подтверждением. Внутри разлилась горечь. Когда женщина отходила, Дэниел буравил Карин взглядом, дабы у нее не возникло сомнений в его порядочности.

– Стоит рассказать о новых симптомах Марка Веберу. Одним нам не справиться.

Карин кивнула, но не смела поднять глаза. Все новое – хорошо забытое старое.

Вернувшись в родной уголок земного шара, в убежище на берегу залива Консайенс, Вебер решил ограничиться сухими фактами. Сильви, конечно, оставалась непоколебимой: кто там что о них думает, ее не интересовало, значение имеет только мнение дочери. Общественное осуждение она считала спамом. По мнению Сильви общественность просто поддалась самообману.

– У людей в одиночку не получается ясно мыслить. Да и в небольших группах тоже. А ты хочешь, чтобы я доверяла рынку? Посмотрим, что о тебе скажут лет так через двадцать.

Судьба знаменитого Джеральда волновала ее меньше, чем эпидемия корпоративных скандалов. Звание «мегамиллиардное мошенничество месяца» отходило обанкротившимся компаниям Enron и WorldCom. За завтраком она читала ему последние громкие новости.

– С ума сойти. Можешь поверить? В эпоху массового гипноза живем. Нам внушили, что если будем верить и возносить гигантов индустрии, те о нас обязательно позаботятся.

Вебер был благодарен ей за отдушину, за праведный гнев на махинации корпораций. За то, что не стала потакать сомнениям. И все же безразличие задевало; неприятно, когда тебя отодвигают на второй план из-за корпоративных мошенников. Задевало, что в силу характера ее совсем не трогал внезапный приговор, вынесенный людьми.

Каждый раз, выходя в интернет, он проверял свои рейтинги на «Амазон». Когда-то давно этому его научил Кавана. Вебер хотел знать, как обстоят дела на самом деле. Рецензенты из научных кругов руководствовались профессиональным интересом, чего не скажешь о среднестатистическом читателе. Но оценки сильно разнились. Одна звезда: кем автор себя возомнил? Пять звезд: Джеральд Вебер утер нос скептикам. Похвала оказалась хуже яда. Отклики множились, как змеи из детского кошмара – ему тогда часто снилось, что в подвале семейного дома обитает огромный клубок ползучих пресмыкающихся. С каждой проверкой прибавлялось с десяток новых комментариев. И как-то спонтанно и невольно личные мысли сменились мнениями группы. Эпоха личных размышлений подошла к концу. Отныне всякое решение принимается посредством публичных дебатов с обратной связью. При любом телодвижении – звонки на радио, фокус-группы. Лев Толстой: рейтинг – четыре целых одна десятая. Чарльз Дарвин – ровно три.

И все же каждый раз, выходя из системы, начитавшись оценок и рецензий до тошноты, Вебер ловил себя на том, что хочет просмотреть еще чуть-чуть – вдруг следующий отзыв компенсирует поток критики? Он сравнил свой рейтинг с другими авторами, писавшими о мозге. Только ли на него лилось столько негатива? Кто на самом деле сейчас любимая публичная груша для битья? Кто из его коллег тоже пал? Как людям удавалось так синхронно, словно по сигналу, кренить общественное мнение?

Вебер ведь занимался тем же, чем и всегда. Возможно, в этом и проблема: он не смог удовлетворить бесконечное коллективное желание нового. Кому понравится напоминание о затершейся экзотике? Он стал кумиром прошлого десятилетия. Пришло время платить за полученное признание.

Такая вот неприглядная ирония жизни. Когда он только начал писать – ему тогда было едва за тридцать, – то делал это для себя. Записывал размышления. Обращался к Сильви. К Джесс из будущего. Таким образом он пытался очеловечить научное письмо, привнести в него межличностные связи, легкие рассуждения, которых не допускал эмпиризм, – все то, к чему наука на самом деле стремилась, но боялась признаться. Скромное занятие, чтобы выплеснуть чувства. Дать мозгу поразмышлять о себе самом.

И только заверения близких друзей, которым он показал пару отрывков, убедили его в том, что и на такие эссе может найтись публика. Общественное одобрение для Вебера не значило ровным счетом ничего – пока он его не получил. Теперь от одной мысли о том, что он может потерять читателей, ему становилось стыдно. Вот так маленькое хобби превратилось в дело жизни, определяющее его как личность занятие, и стоило себе в этом признаться, как все тут же исчезло. Ему всего пятьдесят пять. То есть уже пятьдесят шесть. Чем прикажете заниматься еще двадцать лет? Есть, конечно, лаборатория. Но он уже давно не принимает в исследованиях активного участия. Скорее так, занимается административной деятельностью. Проклятие успеха в науке: старшие исследователи неизбежно перепрофилируются в сборщиков средств. Он не вынесет два десятилетия сбора средств.

Большая часть открытий в области нейробилогии была сделаны еще до того, как Вебер начал исследования. И с каждым десятилетием объем знаний увеличивается вдвое. Разумным будет предположить, что к моменту, когда его нынешние аспиранты выйдут на пенсию, о мозге будет известно все. Познание приближается к главному коллективному достижению: постижению самого себя. И какими мы будем видеть себя в свете новых фактов? Выдержит ли разум самопознание? Будет ли вообще когда-нибудь к такому готов? Как поступит человеческая раса с абсолютным знанием? Какую новую загадку придумает человеческий мозг на замену? Новую, более эффективную структуру, не обремененную балластом древности...

Вебер выходил на долгие прогулки вокруг пруда, но частые встречи с дружелюбными соседями напрягали. Он начал плавать по заливу Консайенс. Лодка так долго пролежала во дворе, что под ней устроил гнездо опоссум. Когда Вебер перевернул судно, перепуганное внезапным светом существо зашипело. Качаясь на волнах прилива вдоль перешейка, он чувствовал, как ветер ведет его по волнам. Позор бросил тень на жену и дочь. Ученый стал предметом насмешек, хотя не сделал ничего плохого, никого не обманул, не разрушил чужую жизнь. За плечами – три десятка лет авторитетных исследований, крошечный вклад в развитие нового предприятия. Только вот попытка популяризировать нейробиологию почему-то провалилась. К своему удивлению, он понял, что чувствует себя грязным, уличенным в неверности.

Наступил сентябрь. Мрачная годовщина. Личная неудача по сравнению с общей травмой – ничто. Вебер пытался вспомнить всеобщее потрясение; вспомнить, как год назад включил радио и услышал, что мир заштормило. Детали затерлись, сохранились лишь общие ощущения. Память у него, безусловно, ухудшалась. Из нее вылетали даже простые мелочи: имена аспирантов, мелодии, знакомые с детства, первые строки Декларации независимости. Вебер был одержим идеей вернуть утерянное, дабы доказать себе, что все в порядке, но чем больше пытался, тем больше забывал. Сильви он ничего не говорил. Она бы просто фыркнула в ответ. О депрессивных эпизодах заикаться также не стал. Она бы придумала оправдания. Возможно, все дело в колебаниях гипоталамо-гипофизарно-гонадной оси. Отсюда и эмоциональное перенапряжение. Он подумывал, не назначить ли себе короткий курс селегилина, но сделать это не позволили принципы и гордость.

В конце месяца, когда даже Боб Кавана поставил крест на книге и перестал звонить, в «Нью-Йоркере», где Вебер часто публиковал свои очерки, вышел короткий рассказ. Автор – женщина лет двадцати пяти, по-видимому, довольно известная и популярная. Юмористическая виньетка в две страницы под названием «Из архивов доктора Лобнодоля», серия коротких историй болезни, рассказанных от лица врача-невролога. Женщина, что использует мужа в качестве колпака на чайник. Мужчина, вышедший из сорокалетней комы, дабы проголосовать на выборах. Мужчина с множественными личностями, всегда ездящий по полосе для транспортных средств с высоким уровнем загрузки пассажирами. Сильви хохотала от души.

– Добрая ведь ирония. Да и не про тебя это вовсе.

– А о ком тогда?

Она шумно вдохнула, раздув ноздри.

– О людях. Ходячие симптомы с индивидуальностью. О всех нас.

– То есть автор решил высмеять людей с когнитивным дефицитом? – он и сам понимал, как нелепо звучат слова. Можно было бы предложить съездить в отпуск, да они только что вернулись из Италии.

– Ты и сам знаешь, что автор высмеивает. Юмор ведь для этого и нужен. Показать, что тебе якобы все равно. Никто не хочет признавать, что мы, люди, – и правда такие, как вы говорите.

– «Вы»?

– Да, вы. Умники.

– И что же мы, умники, такого говорим, что вы слышать не хотите?

– Да всякое. Объекты могут казаться ближе, чем в реальности. Оборудование может выдать неожиданные результаты. Гарантии нет и не предусмотрено. Все, что мы знаем, – неверно.

В тот вечер ему пришло еще одно электронное письмо из Небраски. Почти затерялось в куче агрессивно-доброжелательных сообщений от друзей и коллег, которым, видимо, так и хотелось ткнуть его носом в статью «Нью-Йоркера». Вебер сразу открыл обращение Карин Шлютер, вспомнив, что так и не ответил на ее летний запрос. Критики оказались правы. Как только Марк Шлютер перестал быть полезным, Вебер сразу потерял к нему интерес.

Слова Карин пробили его током. Марк считал, что некто следит за ним, скрываясь за разными личинами. Юноша документировал детали, доказывающие, что с момента аварии и до выхода его из комы весь город Фэрвью подменили, чтобы, ясное дело, его запутать.

Вебер как раз недавно читал медицинскую статью – из мифической Греции, – в которой описывался пациент с синдромами Капгра и Фреголи. С Марком Шлютером происходило нечто поистине невероятное. Систематическое обследование может пролить свет на плохо изученные и плохо понимаемые психические процессы; процессы, которые раскрывались только вследствие этих разрушительных состояний. Именно то, о чем никто не хотел слышать.

Но стоило этой мысли оформиться, как тут же возникла другая. Джеральд Вебер, нейробиолог-оппортунист. Нарушитель неприкосновенности частной жизни и эксплуататор страданий. Он не мог решить, что хуже: согласиться исследовать новые осложнения или оставить повторную апелляцию без рассмотрения. Люди обратились к нему за помощью, он вошел в их жизнь. А потом бросил. Они страдали, но продолжали к нему обращаться. Его единственное предписание – когнитивно-поведенческая терапия, – казалось, только усугубило ситуацию. Даже если Вебер больше ничего не мог сделать, его долг – выслушать и пребывать рядом.

Карин Шлютер ни о чем открыто не просила. «Я писала вам в июне, но так и не получила ответа, так что больше вас не потревожу. Однако услышав ваш рассказ о пластичности мозга на радио, подумала, что вам интересно будет узнать, что происходит с Марком». Он оторвал взгляд от экрана, выглянул в окно на древний клен, который неясно когда успел вспыхнуть цветом майского щегла. Небраска в страдную пору. Уж куда, а туда он возвращаться не желал. Как же там называется иррациональный страх перед огромными, пустыми пространствами?

Нет, его спасет только писательство. Четкий, конкретный отчет, и неважно, опубликуют этот отчет или нет. С его помощью Вебер все исправит, особенно после того, как напортачил с предыдущими. Не история болезни. А история жизни. Он заранее добьется согласия всех заинтересованных сторон. Воссоздаст образ Марка Шлютера – без типизирования, псевдонимов, опущения деталей, сухого беспристрастия. Расскажет историю тяжелой борьбы за создание пристанища для эксплуатационного персонала мозга.

Он поделился решением с Сильви на следующий день, после ужина, когда они мыли посуду. Разговор вызвал дежавю. Но он не ожидал, что она расстроится.

– Опять в Небраску! Ты серьезно? В прошлый раз ты оттуда, сверкая пятками, бежал.

– Всего на пару недель.

– Пару? Не понимаю. Ты так резко передумал.

– Тур-менеджер считает, что поездка будет полезной.

Сильви снимала чистые стаканы с посудосушки, медленно протирала их и расставляла не по своим местам.

– С тобой ведь ничего не происходит? Ты бы мне сказал, если бы что-то обстояло не так?

Он перекрыл струю горячей воды.

– Происходит? О чем ты?

Что еще могло случиться в его жизни?

– Да что угодно... Большие перемены. С которыми тебе – или знаменитому Джеральду – сложно справиться. Ты бы не стал скрывать?

Скрывал. Уже как несколько недель. Вебер отложил губку, взял у жены кухонное полотенце, аккуратно сложил его пополам и повесил на ручку плиты.

– Конечно. Я всегда всем с тобой делюсь. Ты же знаешь. – Он снова подошел к ней и приложил три пальца к ее височной доле. Сканирование сознания; поцелуй скаута. – Понять собственные мысли мне помогают только наши беседы.

Часть IV
Чтобы подарить тебе еще один шанс

Переполнилась не моя корзина, а память. Подобно серым славкам, я позабыл, что на реке существует что-то помимо утра.

Альдо Леопольд. Альманах округа Сэнд

Они возвращаются проторенной дорожкой из Арктики. Троица-семья теперь летит вместе с десятком сородичей. Утро в зените: солнце распекает воздух до широких, воздымающихся столбов, птицы воспаряют на милю выше. Плывут ширящимися стаями, на юге опускаясь на очередном потоке теплого воздуха, а затем снова поднимаясь. Восемьсот километров в день со скоростью восемьдесят километров в час, почти без единого взмаха крыла. На исходе дня скользят к земле и устраиваются на ночлег в неглубоких открытых водоемах, сохранившихся в памяти с прошлых лет. Пернатые динозавры, горланя, дрейфуют над жатыми полями. Последние представители эры до возникновения «я».

Подросший птенец следует за родителями домой, откуда должен научиться улетать. Выучить петлю с первого раза. Маршрут – традиция, неизменный ритуал, передающийся из поколения в поколение. И даже мелкая рябь – слева от долины за вон тем выступом – сохранилась. Они, вероятно, видят символы, считывают их. Но как именно – не знает ни один человек, а объяснить не может ни одна птица.

Они возвращаются вдоль западных штатов. Каждый день дарует попутный ветер. В первую неделю октября семья устраивается на ночлег в восточных прериях Колорадо. После рассвета они пасутся на поле, выжидая, пока прогреется земля и поднимется воздух, как тут пространство вокруг птенца разрывается. Отец ранен. Малыш видит, как родитель окропляет собой землю. В разбитом воздухе взвиваются крики сородичей, стволы мозга начинают качать панику. Разразившийся хаос оставит неизгладимый след и запомнится навсегда: сезон охоты открыт.

Когда мир приходит в себя после пролитой крови, птенец находит мать. Слышит, как она испуганно зовет дитя, кружа в восьмистах метрах от земли. Они ждут еще два дня, не оставляют поисков, издавая призрачный зов в унисон. Ничто не ответит, но им не дано этого понять. Единственное, что остается, – ходить кругами да звать, исполнять религиозный ритуал и выжидать воскрешения мертвого. Но тот не восстает; есть лишь вчерашний день, прошлый год, до него – шестьдесят миллионов лет, маршрут полета, слепое, самоорганизующееся возвращение.

Теперь в Небраске журавли не собираются. Платт не представит никакой грандиозной осенней постановки. Журавли задерживаются ненадолго, небольшими группами. Мать учит юнца, готовит к жизни. Приводит его к месту в десятке метров от того, где в конце прошлого февраля они с самцом прижимались друг к другу; к месту метрах в десяти от того, где перевернулся пикап. Переходит вброд ровную осеннюю реку, в надежде встретить своего спутника в речных петлях, в бесконечном, животном времени, в настоящем моменте, на карте, края которой заворачиваются сами собой.

Но здесь его тоже нет. Мать снова поддается панике, вспоминая давний инцидент, травму прошлой весны. Когда-то здесь произошло что-то плохое, и финал был таким же громким и смертоносным, как и недавняя фатальная несправедливость. Это предвидение, грубый стимул в мозгу вдовы, – все, что осталось от событий прошлой ночи. Все свидетельства произошедшего растворились в животном настоящем. Никому не узнать, что видела птица, что она запомнила.

Тревога матери передается птенцу. Заразившись горем, он прыгает в воздух. Пинает окружающую пустоту, растопырив маховые, как пальцы. Шея выгибается, от крика густеет воздух. Взмах крыльев взметает с земли листья, и те опускаются на его образовавшую дугу спину. И в первый – из тысячи – раз в своей жизни он танцует. В наступающей темноте любой другой вид может принять его танец за экстаз.

Он прекращает эту их когнитивную терапию. И так засиделся. Это ведь идея псевдо-Карин, а значит, хорошей быть не может. Так, уловка, чтобы отвлечь его, перевести внимание на что-то другое, кроме происходящего. Промыть ему мозги, чтобы он все подделки считал оригиналом. Марк очень надеется, что еще не поздно.

Доктор Тауэр в шоке. Практически умоляет его:

Но мы ведь даже не закончили оценку состояния.

Что же, если ей интересно, он может поделиться заключением. Но она продолжает нудить. Уверен ли он, что готов? Разве он не хочет, чтобы ему полегчало, прежде чем?.. Эгоистичная забота выглядит довольно жалко. Он советует ей обратиться за профессиональной помощью.

Но необходимость поговорить с кем-то остается. Один он все факты в кучу не соберет. Бонни не подходит. Нет, она, конечно, все еще его малышка. Любовь-морковь, все дела. Но Карин-фальшивка и до нее добралась, завербовала девчушку, как говорят федералы. Убедила ее, что с Марком что-то не так. Даже когда он перечисляет все собранные доказательства – пропавшая сестра, фальшивый «Хоумстар», скрывающийся автор записки, отношения новой Карин со старым Дэниелом, преследования Дэниела и его маскарад, надрессированные следить за каждым его шагом животные, – Бонни все еще сомневается.

Можно попросить Руппа и Кейна. Давным-давно он так бы и сделал, если бы не крошечное зернышко сомнения. Где, все-таки, они были в ту ночь, когда он улетел в кювет? Он молчит, ждет объяснений, но не дожидается. И тут в голову приходит мысль: а кто посеял это зернышко сомнения? То, что вторичная Карин провернула с Бонни, она теперь пытается повторить с ним. Хочет убедить его, что друзья – это враги, и наоборот. И предположение про три автомобиля на дороге тоже ведь от самозванки прозвучало. А ее слова слушать не стоит.

Он ждет момента, хочет попробовать переманить ребят на свою сторону. И момент, наконец, наступает: одним холодным днем они берут его на беличью свалку. Фишка Руппи: все лето он отстреливает серых белок во дворе из дробовика, убирает их в морозилку, а когда накопится достаточно тушек, вывозит за город. Они берут бинокли, пару упаковок пива, сосиски, увесистую сумку, набитую подтаявшими грызунами, и отправляются на небольшой участок невозделанной прерии в южной части реки Лоап. Строят беличью пирамидку в чистом поле, разбивают лагерь поодаль, в метрах так ста, и ждут стервятников. Рупп их обожает, целыми днями может любоваться. «Катарта-индейка, – кричит он, стоит им закружить над головой. – Аве, катарта-индейки!» Словно это создания из Библии, а белки – подношение. И ведь правда, есть что-то библейское в роящемся облаке птиц.

Марк и Дуэйн в джинсах и кофтах. Рупп – в шортах и черной футболке; он не мерзляк. Они разбивают лагерь и расслабляются. Разговор заходит о женщинах.

Знаете, кто реально секси? Спрашивает Кейн. Коки Робертс. Очень горячая штучка.

Семь из десяти, говорит Рупп. Семь с половиной. Личико милое, но почти не затыкается, а это сразу минус пара баллов. А как насчет Кристианы Аманпур? Что она за фрукт? Она вообще американка или как?

Разговор загадками. Один говорит:

Знаешь, что на шее Бритни хорошо бы смотрелось?

А другой отвечает:

Ее же лодыжки?

Через некоторое время беседа начинает действовать Марку на нервы. Он наблюдает за беличьей кучкой.

Зачем ты их вообще убиваешь? Спрашивает он Руппа.

Потому что они убивают мои лучшие помидоры.

Так уж природой задумано, говорит Дуэйн-о. Паразиты для того и созданы, чтобы помидоры истреблять. А вы знали, что помидор – это фрукт?

Давно подозревал, отвечает Рупп. И ладно бы они помидоры съедали. Так нет, срывают с ветки и в поло играют. И не достучаться до них. Только глубокая заморозка и работает.

Убийство – грех, чувак.

Я в курсе. Но я на совесть свою забил, так что она меня редко грызет.

Они сидят, пьют, готовят сосиски на переносном гриле. Прилетают стервятники – два родственных вида, братающиеся ради общего пикника.

Ах, День труда, говорит Дуэйн. Обожаю.

Рупп соглашается:

Вита просто максимально дольче. Такой день требует поэзии. Не прочитаешь ли нам парочку, а, Кейн?

Да я скорее в коровью задницу залезу, отзывается тот.

Рупп пожимает плечами.

Вон за тем холмом стадо пасется. У нас свободная страна. Делай, чего душа пожелает.

Дуэйн предлагает пострелять, но Рупп дает ему подзатыльник.

Нельзя в грифов-индеек стрелять, говорит он. Это ж благородный вид. Лучший, что у нас водится. Еще бы президента предложил свинцом нашпиговать.

Ну, если он вдруг на меня первым наведет дуло... Кстати, вспоминает Кейн, есть новости от подразделения? Приказ о мобилизации, или что там у вас?

Рупп смеется. А Дуэйн-о продолжает:

Скоро, скоро уже начнется. Америка к концу года точно в загул уйдет, и не дай бог кто-то у нее на пути встанет. Афганистан будет как велосипед с боковыми колесиками. Серьезный бум грядет. Броню всем пора доставать. Прямой рейс из Форт-Райли в Эр-Рияд. Отправишься в хадж, приятель. Один уик-энд в месяц, ага, поверил.

Не грянет сейчас, грянет потом, отвечает Рупп. Нам что, просто сидеть и ждать? Надо что-то делать. Да и ничего нового не будет: крылатые ракеты против жокеев на верблюдах. А лично мне надо только следить, чтобы все ровно работало. Ко Дню ветеранов уже дома буду.

Он толкает Дуэйна в плечо и добавляет:

Давай, лузер, ты тоже присоединяйся. Настоящей жизни без страданий не узнаешь.

Ага, стать подушечкой для пуль? Да пусть меня лучше отчпокают беглецы из Хейстингса.

Ну, одно другому не мешает.

Мне письмо от нацгвардии пришло, встревает Марк.

Что? Восклицает Рупп, причем как-то расстроенно. Что пишут?

Марк отмахивается рукой от комаров.

Да так, обычное личное послание, в юридическом смысле. Их нет смысла до конца дочитывать.

И когда оно пришло? Не унимается Рупп, как будто ситуация серьезная.

Да не помню. Недавно. Ничего особенного. Это же, нахрен, армия, чувак. Куда им торопиться?

Но Рупп встревожен, крепко вцепился, говорит:

Как домой вернемся, будем разбираться. Напомни мне обязательно.

Ладно, ладно. Остынь уже. Слушайте. Вполне возможно, что у правительства на нас совсем другие планы.

Парни сразу начинают слушать внимательно. Но Марк хочет объяснить все по порядку. Если разом вывалить, у них может мозг закипеть. Он начинает с уже известных фактов. Копии: сестра, собака, дом. Потом записка, переданная, как он теперь считает, человеком, который ехал с ним в пикапе.

Это бред, заявляют хором оба Мышкетера.

Марк бросает на них суровый взгляд.

Я знаю, что вы скажете. «С тобой в машине никого не было». И приехавшие медики никого, кроме меня, в кабине не нашли. Так вот: он ушел. И сообщил о несчастном случае.

Рупп качает головой, делает глоток холодного пива.

Нет, чувак, нет. Если бы ты видел...

Тут вмешивается Дуэйн:

Чувак, твой пикап был прямо как бычок после нарезки. Видел фотку в газете. Там не выбраться было. Чудо, что ты...

Марк Шлютер немного злится. Толкает гриль, тот переворачивается. Прилетевший на кед уголек выжигает коричневое пятно ткани.

Тихо, тихо, говорит Рупп. Предположим, ты прав. Просто ради эксперимента. С чего ты решил, что этот парень?.. Кто это вообще был? Откуда он вообще в пикапе взялся?

Марк поднимает перед собой ладони.

Так, давайте успокоимся. И с начала. Я знаю, что со мной кто-то был, потому что помню. Знаете, в триллерах такой момент есть, когда герой берет себя за подбородок и снимает с лица латексную маску.

Ты помнишь? И кто?.. Можешь нормально объяснить?

Лицо Марк, конечно, не помнит. Но помнит, как с ним кто-то разговаривал. Вот прямо как они сейчас. Должно быть, подобрал человека за пару миль до, потому что на момент аварии они уже в какой-то странный вопрос-ответ играли. Автостопщик отвечал только намеками. Вроде «тепло-холодно». Мол, угадай мой секрет.

Рупп совсем раскис, а это случается нечасто. Он говорит:

Погоди. Что конкретно ты помнишь?

Но Марка детали не волнуют. Ему надо собрать пазлы в цельную картину. Но почему-то все только мешают. Какой-то систематический саботаж. Лишь бы он не прознал, во что же вляпался. По фактам: через несколько минут после того, как он подобрал ангела-автостопщика у черта на куличках и начал задавать дурацкие вопросы, он попадает в аварию. Затем, в больнице, на операционном столе с ним что-то случается. И у него отшибает память. А когда он приходит в себя, то сестру, которая может память вернуть, заменили фальшивкой, которая держит его под круглосуточным наблюдением. Многовато совпадений. А потом его привозят в Фэрвью из какой-то параллельной вселенной. Этакий эксперимент с круглосуточным проживанием на объекте. А Марк – в роли лабораторной обезьяны.

А мы? Хочет знать Дуэйн. Почему нас не заменили?

Похоже, ему обидно. Но в их замене не было смысла.

Разве не очевидно? Вы ничего не знаете, говорит Марк.

Дуэйн сердится. Но у Марка нет времени останавливаться на каждой мелочи.

Поймите же, насколько все масштабно, раз правительство не пожалело кучу бабла на строительство фальшивого города.

Боже, осознает Дуэйн. И что они, по твоему мнению, задумали?

В том-то все и дело. Видимо, это мне и пытался донести автостопщик, говорит Марк. Теплее. Холодно. Они это место используют для своего проекта. Либо им нужно большое, старое, пустое место, где никого нет. Либо что-то конкретное – нечто особенное, что только на нашей земле есть.

Рупп фыркает:

Особенное? Здесь?

Марк не отступает.

Да. Нечто, что для нас естественно. Может, какое-то занятие, которым больше нигде не занимаются.

Дуэйн чуть не давится сосиской.

Ну, мы пшеницу выращиваем. Мясо фасуем. Птицы у нас садятся.

Боже правый, говорит Марк. Птицы! Как я сразу не понял? Вы что, не помните, когда случилась авария?

Все как в рот воды набрали, но очевидно же: на пару недель эта захолустная дыра становится всемирно известной.

И я еще не сказал вам главного, добавляет он: помните, я ходил по домам, спрашивал о записке? И я встречал человека... Одного и того же, хотя каждый раз он немного...

Кажется, Рупп больше не слушает. Не следит за логической цепочкой. Только спрашивает:

Почему ты решил, что за всем стоит правительство?

Именно это Марк и пытается объяснить.

За мной уже несколько недель следит один и тот же человек – не кто иной, как Дэниел Ригель. Птичник. Плюс он спелся с Карин-фальшивкой. Не случайно все это. И вы же помните, на кого он работает?

Дэниел? Дэнни Ригель? Он не на правительство работает. А в заказнике журавлей.

А заказник что, не под управлением правительства?.. От кого они деньги в основном получают?

А знаешь, похоже, это и правда правительственная операция, говорит Кейн. Если так подумать.

Ты двинулся, что ли? Рупп смеется, но выходит натянуто.

Они – официальная организация, говорит Дуэйн. Государственный заповедник.

Нет, они вроде фонда. С частным финансированием...

Они явно к какой-то госструктуре относятся...

Так, говорит Марк, все, заткнулись на минутку. Мы ушли от темы. Предположим, что парень, которого я подобрал на дороге, был террористом. Будущим. Планировал нанести удар по какому-нибудь... символу Америки. И предположим, что правительство...

Никого ты не подбирал, говорит Рупп. Не было никакого автостопщика.

А ты откуда знаешь? Ты же сказал, что тебя там, мать твою, не было.

Кажется, Марк Шлютер немного кричит. Рупп и Кейн, собственно, тоже. По правде говоря, ситуация немного удручает. Они решают помолчать пару минут и остыть: сидят и наблюдают, как грифы-индейки обгладывают беличью гору. Но вылазка однозначно подошла к концу.

Пора возвращаться, говорит Рупп. Посмотрим на твое письмо.

Вот только одолжений мне никаких не надо, отвечает Марк.

И все же они собирают вещи и забираются в «Шевроле-454» восемьдесят восьмого года выпуска. Рупп за рулем, Дуэйн на переднем, а Марк запрыгивает назад, как в старые добрые времена. Правда, он потихоньку начинает понимать, что старых добрых времен больше нет – если, конечно, они вообще когда-либо были. Рупп включает новый альбом «Кетл Кол» – «Ручную скрутку». Играет песня «Страдаю амнезией столько, сколько себя помню». Сначала кажется, что играет хор кастрированных гусят. Типичный трек, группа такие выпускает с самого создания – то есть тех самых пор, как участников освободили по условке. Но Дуэйна передергивает, а Рупп бьет по кнопке магнитолы, чтобы пропустить трек, как будто смущается. От этого Марку хочется послушать трек еще раз, чуть повнимательнее.

Они возвращаются по сороковому шоссе и как раз подъезжают к повороту на Одессу, когда из рощи на дорогу выпрыгивает крупный олень. Словно ракета, нацеленная в капот. Машине конец. Нет времени даже закричать. Но когда животное совсем близко, Рупп выворачивает руль, и авто заносит за центральную линию и обратно. Олень озадаченно останавливается, достигнув обочины. Животное готовилось умереть, но план изменился, и что делать – непонятно. Только когда рогатый вздрагивает и ныряет за деревья, троица приходят в себя.

Охренеть.

Друзья оборачиваются на Марка. Рупп хватает его за колено, Дуэйн – за плечо.

Ты как, чувак? Черт, чуть не откинулись. Еще бы чуть-чуть – и всмятку.

На самом деле ничего страшного не случилось. На грузовике – ни царапины, а олень оклемается. Марк не понимает, почему друзья ждут бурной реакции.

Боже, боже, тараторит Дуэйн, как заведенный. Чуть не откинулись. Привет выплаты по страховке жизни. Как у тебя так получилось? Вырулил раньше, чем я его увидел.

Руппа трясет. Дуэйн и Марк стараются этого не замечать, однако так и есть: мистер прирожденный солдат трясется как больной Паркинсоном во время землетрясения.

Олень пытался нас убить, говорит он, разыгрывая спокойствие, но они все понимают. Говорю вам, этот маньяк хотел прыгнуть в лобовое. Гребаные видеоигры нам жизнь спасли. Рупп смотрит на свои руки, сработавшие на автоматизме, и добавляет: не отыграй я сотни часов в гонки, были бы мы уже лепешками.

Затем заводит грузовик и выезжает на правую полосу. Кейн воет, как койот. Не может поверить, что ему, наконец-то, повезло. Он торжествующе колотит кулаками воздух.

Господи, на хрен, Иисусе. Вот это поездочка!

Он бьет по бардачку, и тот с треском открывается. Дуэйн достает маленький черный коммуникатор. Марк такой видел раньше. Дуэйн прижимает устройство к лицу и бормочет в него, как полицейский:

Святой Петр, приятель, прием! Ты там три брони на вечер делал? Отменяй. Отключаюсь, Рогатый.

Марк подпрыгивает на сиденье, кричит – дай! – и хватает коммуникатор. Но ему не обязательно брать устройство в руки. Он помнит, как держал его – или похожее устройство.

Убери, приказывает Рупп. Кейн принимается заталкивать коммуникатор в бардачок, подальше от Марка. Но воспоминание так просто не уберешь.

Марк водит пальцем, словно пистолетом, от одного друга к другому.

Вы? Я с вами говорил? Вы со мной ехали? Я не понимаю... Как я?..

Рупп набрасывается на Кейна:

Дебила кусок!

Машину он ведет одной рукой, другой тянется за рацией. После недолгой схватки, устройство оказывается у него в руке. Он выбрасывает рацию в водительское окно, словно ставя точку в споре. И бросает свирепый, убийственный взгляд на Кейна.

Ты чем думал, амеба одноклеточная?

Да что такого? Я просто... В чем дело? Я ж не знал.

Вы сказали, что вас там не было, говорит Марк. Вы солгали.

Нас там и не было, отзываются они в унисон. Рупп косится на Кейна, и тот замолкает. Затем Рупп поворачивается к Марку и начинает жалобно оправдываться:

У тебя в пикапе был такой же. Мы... Мы тогда их только купили.

Это была игра? Болтовня по рации? Это был ты? Рогатый?

Ты сам позывные придумал, чувак. Ржал с них. Мы как раз диапазон проверяли, шуточки травили, как вдруг ты...

Марк каменеет. Статуя из чистого песчаника.

Так вы тоже. Вы с ними.

Оба пускаются в объяснения, чтобы отвлечь его от очевидного. Марк зажимает уши руками и произносит:

Выпустите меня. Останови машину. Я хочу выйти.

Маркер. Не глупи, чувак. До Фэрвью еще две мили.

Они уговаривают его, но он не слушает.

Я пойду пешком. Не хочу здесь оставаться.

Начинает буйствовать, и в конце концов друзьям приходится его высадить. Затем они еще долго тащатся рядом со скоростью улитки, уговаривая сесть обратно. Пытаются, как и всегда, еще больше сбить с толку, но потом с сердитым визгом трогаются с места и уезжают.

Вечером после ресторанного скандала они друг друга не касались. А утром обменивались вежливыми, любезными односложными фразами. Ходили по квартире на цыпочках, пытались друг друга умаслить. Всю последующую неделю Дэниел ничего не требовал, проявлял терпение, выказывал преданность, притворялся, что кошмар из прошлого не возвращался, и любовное гнездышко заливало теплое солнце. Вел себя так, будто оступилась Карин, а он самоотверженно ее за это простил. И Карин позволила, поощряла такое поведение, хоть оно жутко бесило. Так уж она устроена.

Разумеется, Дэниел понятия не имел, что нужно и как будет лучше. В арсенале у него – ужасно злящая маска бескорыстия. Карин хотелось прокричать: «Иди, распробуй жизнь на вкус. Найди себя. Я знаю, что недостаточно хороша для тебя; и твое терпеливое, молчаливое согласие – лишь тому подтверждение». Но не говорила ни слова. Правда его разозлит. Карин его разгадала. Святой Дэниел хочет вознестись выше остальных представителей вида. Доказать, что человек может выбиться из человечества, стать чистейшим инстинктивным животным. Но в то же время ждет ее конфирмации. И Карин согласна признать, что Дэниел, скорее всего, – лучший мужчина из всех, кого она когда-либо встречала в этом мире. Его грустная убежденность в том, что любая рана заживает, приходилась ей по душе. Но взгляд, полный сомнения, смутного разочарования, эти его нескончаемые поиски чего-то более достойного и светлого... Добродетельность, жертвенность, многострадальность – все это медленно, но верно заворачивалось удушающей петлей на ее шее.

Стоило намекнуть Дэниелу, что он так же хрупок, как и остальные, как он затрещал по швам. В панике старался ей угодить, боролся за отношения, словно те были в опасности. Убирался, готовил, покупал деликатесы – сморчки и макадамию. Нашел для нее статьи о синдроме Фреголи, потворствовал всем страхам. Ночью натер ей спину тигровым бальзамом, наконец-то надавливая со всей силой, как она и попросила.

Она занялась с ним любовью, воображая себя той Карин, образ которой сложился у него в голове. А после ее охватила неистовая нежность, последняя отчаянная попытка опомниться и все исправить.

– Дэниел, – прошептала она ему на ухо в темноте. – Дэнни? Как думаешь, может, в нашей жизни не хватает чего-то нового? Маленького. Нашего общего.

Она коснулась его губ и в луче лунного света увидела, как он улыбается. Согласен на любую просьбу. Вслух он не возразил, но один крошечный мускул на верхней губе дернулся, как бы говоря: «Никаких детей. Людей и так хватает. Сама видишь, что они творят».

По крайней мере, теперь ей известно, что как мать он ее совсем не воспринимает. Поняла, какой он ее представляет в глубине души.

В конце недели Марк заявил, что бросает терапию. Неожиданная новость ввела Карин в ступор. Что-то подобное она ощущала в восемь лет: Кэппи Шлютер тогда впервые обанкротился, и приставы заявились в дом, чтобы конфисковать все в гостиной. Последняя надежда на реабилитацию Марка угасла. Карин молила его, расплакавшись из-за постоянного недостатка сна. Марка слезы удивили. Но в итоге он покачал головой.

– Психическое здоровье, говоришь? Вот, значит, оно какое? Нет, я пас. Вот чего, а здоровья мне не надо.

Карин поехала в «Дедхэм Глен», чтобы посоветоваться с Барбарой. Прошло несколько месяцев с выписки Марка, но Карин ждала, что он выйдет навстречу, шаркая ногами, и осыпет ее упреками. Она сидела на пластиковом диване напротив приемной, взволнованно прихорашиваясь в ожидании санитарки. Наконец, Барбара вышла в коридор; завидев засаду, поджала губы. Она не раз говорила, что всегда готова помочь. Видимо, лгала. Но моментально взяла себя в руки и изобразила игривую улыбку.

– Привет, подруга! У тебя все в порядке?

Они устроились в общей комнате отдыха с телевизором и беседовали, окруженные заторможенными пациентами с недержанием.

– Я не юрист, – сказала Барбара. – Даже советовать что-нибудь боюсь. Но, думаю, варианты у тебя есть. Ты ведь его законный опекун, так? Но какая от этого польза? Принудительная терапия вряд ли поможет. Только убедит Марка, что ты пытаешься его стравить.

– Похоже, как раз это я и делаю. Я не та, кем он меня считает. И от любого моего действия, решения и слова ему только хуже.

Барбара накрыла руку Карин ладонью. Прикосновение утешало больше, чем касание Дэниела. Но забота Барбары всегда оставалась сдержанной.

– Понимаю, почему иногда так может казаться.

– Не иногда, а всегда. Как понять, верно ли я поступаю, если не доверяю своим чувствам?

– Ты связывалась с Джеральдом Вебером? Верный вариант.

Карин почувствовала непреодолимое желание открыться Барбаре, выдать оправдание, простую истину: Карин никогда в жизни не чувствовала себя настолько беспомощной. Но узнав многое о человеческом мозге – как о поврежденном, так и о здоровом, – она понимала: нельзя поддаваться этому органу. Она нуждается в компании женщины, поддержке; в человеке, который напомнит о важности человеческого тепла, спасет от вечного мужского пренебрежения. Но нет. Карин любит Барбару за все, что она для них сделала. А правда только оттолкнет. Карин услышала, как переходит на нетребовательный тон.

– Барбара, у тебя есть дети?

И готовилась к упреку за попытку залезть в душу.

Барбара ответила нейтральным «нет».

– Но ты ведь замужем?

На этот раз «нет» означало «уже нет». От признания внутри что-то всполошилось, словно Карин поняла, как отблагодарить женщину, хоть и сомневалась, стоит ли продолжать расспросы.

– Ты сейчас одинока?

Женщина не сумела подавить реакцию, и на лице промелькнул ответ: «А кто сейчас не одинок?» – но затем ее выражение смягчилось.

– Да нет, не сказала бы. – Она пожала плечами, оглядывая комнату отдыха. – У меня есть работа.

Карин, не сдержавшись, фыркнула. И поняла, какой вопрос уже давно хотела задать.

– Что тебе дает это место?

Барбара улыбнулась. Мона Лиза по сравнению с ней – гостья откровенного интервью.

– Связь с людьми. Стабильность. Друзей. Все время появляются новые.

В ее глаза читалось: «Марк». На мгновение слова показались Карин преступными, и все христианское милосердие женщины попало под сомнение. Будь Барбара мужчиной, ею бы уже заинтересовалась полиция. Марк ей друг? Ей нравится устанавливать контакт с людьми, которые оказались в ловушке собственных слабеющих тел и не могли не то что ложку удержать, но даже поднять упавший прибор с пола? Одна неприглядная мысль сменялась другой, и Карин затопило обидой. Женщина не дала ей и десятой доли того, чем с большой охотой поделилась с мужчиной с поврежденным мозгом на пятнадцать лет моложе. У Барбары был Марк, а у Карин – нет. В глазах защипало, и Карин скривилась. Обида – второе имя потребности. Неужели Барбара не понимает, как они сблизились?

– Барбара... Как у тебя получается? Как удается быть верной, когда все вокруг такие?..

Нет, Карин забудется, сорвется, и Барбара будет смотреть на нее с отвращением. Карин взглянула на санитарку, сдерживая мольбы.

Но на лице у той отразилось только удивление. Она приоткрыла губы в знак отказа.

– Так ведь не у меня же... травмы, приступы и повреждения. Не я...

Неужели возможно добиться подобного самообладания? Как ей удалось достичь такой зрелости? Какой она была в возрасте Карин? Вопросы копились, но ни один не тянул на дозволенный. Разговор зашел в тупик. Барбара занервничала: пора было возвращаться к пациентам. Карин чувствовала, что то был их последний откровенный разговор. Перед уходом она заключила Барбару в объятия. Но никакой пресловутой связи не ощутила.

Вечером, когда Дэниел вернулся домой, она уже полчаса как сидела на трех упакованных чемоданах на подъездной дорожке дома. Изначально планировала уехать задолго до его возвращения. Но вместо этого разбила лагерь в метрах восьми от машины, не в силах ни уйти, ни вернуться. Дэниел спрыгнул с велосипеда, решив, что с ней что-то случилось. Но, подойдя ближе, все понял.

Даже побег он принял с упорным благородством. Все невысказанные вопросы – почему? ты уверена? а как же Марк? и как же я? – жгли огнем, и Карин замерла на месте. Он даже не пытался вызвать у нее чувство вины разговорами или прикосновением. Только долго молчал, стоя поодаль, осмысливая происходящее. Ловил ее взгляд в попытках понять, что ей нужно. Карин опустила глаза. Наконец он заговорил; в голосе едва ли слышались нотки обвинения. Только дельная забота – единственное, чего она не могла сейчас вынести.

– Куда поедешь? Все твои вещи на складе. И квартиру ты продала.

Она проговорила то, что мысленно репетировала неделями.

– Дэниел, я на грани. Больше не могу. Моя помощь только аукается ему большей болью. От одного моего вида ему хуже. Он хочет, чтобы я исчезла. Я больна, на мели, тебе мешаю, совсем не в себе и последние шесть недель почти не сплю. Чувствую себя невидимкой, вирусом, ничтожеством. Я разваливаюсь, Дэнни. Все плывет и зудит. Как будто по коже постоянно сотни пауков бегают. Я ужасна. Отвратительна. Ты не понимаешь, представить не можешь, абсолютно не...

Он положил руку ей на плечо. Но не сказал: «Знаю». Только кивнул.

Карин радостно воспряла.

– До передачи квартиры еще десять дней, так что перекантуюсь там. Разобью лагерь – все только самое необходимое. На деньги с продажи сниму что-нибудь другое. Вернусь на работу, потихоньку возмещу тебе все расходы...

Дэниел прервал ее тираду. Глянул через плечо на ряд панорамных окон, в которых соседи наблюдали за сентябрьской постановкой уличного театра. Что же, ко всему прочему она еще и сцену устроила, поставила его в неловкое положение. Карин вскочила, схватила один из чемоданов и рванула к машине, но не рассчитала скорость и, потеряв равновесие, влетела в Дэниела. Он ухватил ее за плечи, удержал на ногах. Потянулся к чемодану.

– Давай помогу.

Глупое, бессмысленное милосердие вывело ее из себя. Она отпрянула, прижала два кулака к подбородку и учащенно задышала. Дэниел шагнул ближе, желая хоть как-то утешить. Карин отбивалась от него обеими руками.

– Оставь меня. Не прикасайся. Слезы ненастоящие. Разве ты еще не понял? Я – не она. Я – имитация. Ты придумал меня.

Собственные мокрые и стенающие слова слились в невнятный крик. В свете острого, расползающегося по телу страха пришла мысль: с ней случилось то, чего они с Марком ждали все кошмарное детство, – нервный срыв.

И в ту же секунду помутнение рассеялось, и Карин замерла на обочине, ощущая только спокойствие. Должно быть, в глубине души она всегда знала: дальше жалких попыток сбежать дело никогда не зайдет. Если она уедет, Марк утвердится в своей правоте. А от нее ничего не останется. Внутри вспыхнуло жгучее любопытство: не терпелось узнать, кем еще ее посчитают, если она останется. В кого превратится после фальшивки. Карин опустилась на опрокинутый чемодан. Дэниел присел на землю рядом, не заботясь, что подумают другие.

– Не могу сейчас уехать, – объявила она. – Забыла кое-что. Письмо от доктора Вебера. Он возвращается на следующей неделе.

– Да, – сказал Дэниел. – Верно.

Он не стал притворяться, что поспевает за перепадами настроения. И Карин почувствовала облегчение, хоть и не могла объяснить причину. Так они и сидели рядом с запакованными вещами, пока не заморосили первые капли осеннего дождя. Дэниел помог ей занести багаж обратно в квартиру.

На следующий день Карин встретила Карша. Она прогуливалась по Центральной улице перед его офисом, который уже несколько месяцев обходила за милю. Утро стояло великолепное: кристально чистый, сухой воздух, голубое осеннее небо, температура колеблется в предвкушении морозов. Она знала, что когда-нибудь окажется на этом месте, – еще тогда, когда Дэниел разбередил воспоминания за неудавшимся ужином. Вытянув из прошлого все неразрешенные проблемы, он бросил ей вызов. «Новый консорциум строителей. Шайка местных аферистов. Ты ведь не имеешь к этому?..» Нет, не имеет. И ничегошеньки не знает.

А вот о себе может кое-что разузнать. Карин прошлась по кварталу, делая вид, что глазеет на витрины немногочисленных магазинов – медицинские товары, комиссионка Армии Спасения, букинистическая лавка, – которые не попали под волну эвтаназии, прошедшую по городу с открытием гипермаркета «Волмарт». Обедает он обычно без десяти двенадцать в кафе «Хоум Стайл». Вряд ли за четыре года что-то изменилось. Роберт Карш – олицетворение привычки. Разум первой величины точно знает, чего хочет. Все остальное – хаос.

Он вышел из дверей офиса с двумя коллегами. Безупречный серый пиджак и бордовый галстук, черные брюки «Брукс» – кичащийся бизнесмен, который считает, что Карни – мегаполис вроде Денвера. Она отвернулась к витрине мастерской и принялась внимательно разглядывать заготовки ключей. Он заметил ее за два квартала. Карин подняла руку, чтобы пригладить волосы, но тут же заставила себя ее опустить. Он отмахнулся от коллег рукой, пообещав увидеться позже. И вот встал рядом, не касался, а смотрел, пожирая взглядом снова и снова. Турист, не чурающийся сложных маршрутов.

– Карин, – сказал он. Голос с последней встречи стал чуть ниже. – Это и правда ты. Поверить не могу.

Впервые за долгое время она узнала себя. Хватка последних шести месяцев ослабла. Плечи расслабленно опустились. Карин подняла голову

– А ты поверь, – любезно произнесла она, словно приветствовала посетителей в приемной самого Бога.

Карш отступил, размахивая руками.

– Ты так изменилась!

Явно про прическу. Она хотела обмануть Марка, убедить его, что она – это Карин.

– Выглядишь потрясающе. Как отремонтированная производителем девственница. Прямо студентка колледжа.

Она нахмурилась, сдерживая смешок.

– Старшеклассница, ты хотел сказать?

– Точно. Разве я не так сказал? Ты похудела?

Однажды он назвал ее несостоявшейся анорексичкой.

Карин чуть ли не позировала, наслаждаясь его реакцией, потом спросила:

– Как дети?

У нее получится. Сможет выстроить обычный разговор, не наговорить глупостей.

– Как жена?

Он ухмыльнулся, провел рукой по волосам.

– Живы, здоровы! В общем... долго рассказывать.

И глупый орган под ребрами затрепыхался, как голубь в ящике Скиннера. Ради этого мужчины она однажды купила книгу «Как сбежать от мужа» и в то же время искала свадебные платья. По крайней мере, смотрела не белые, а ограничилась персиковыми и абрикосовыми.

Он так и буравил ее взглядом, потрясенно качая головой.

– Как... твой брат?

– Марк, – подсказала она, ожидая, что он пустится в извинения. Вот как жизнь с Дэниелом ее изменила.

– Точно. Читал о нем в «Хабе». Просто ужас.

За пару фраз они добрались до скамьи у военного мемориала. Средь бела дня сидели вместе в центре города, позабыв о предосторожностях. Роберт все повторял, не хочет ли она перекусить – сэндвич или что-нибудь поплотнее. Она только качала головой:

– Сам ешь.

Аппетит к ней еще не скоро вернется. Он сказал, что поесть всегда успеет. Встреча важнее. Осведомился о Марке и, к удивлению Карин, высидел на месте намного дольше, чем Роберт четырехлетней давности. Качая головой, он поговаривал: «Сюжет как из „Сумеречной зоны“ или прямо „Вторжение похитителей тел“». Банальные, грубые бестактности. Но такие родные.

С души словно камень упал. Карин вывалила все до последней детали, из-за чего недавний срыв стал казаться почти комичным.

– Последние шесть месяцев только им и жила. Но он считает, что я никогда больше не буду собой. И знаешь, сейчас, спустя полгода, я поняла. Он прав.

– Позволю не согласиться. Ты ни капли не изменилась. Не считая пары морщинок.

Роберт козел, но правдивый. Чем жестче правда, тем лучше. Самопознания у него в десять раз больше, чем у Дэниела. Он с удовольствием признавался, что вожделеет женщин. «Я ведь мужчина, Кролик. А в мужчинах это заложено природой. Если вижу усладу для глаз – отчего же не полюбоваться?» Вот еще одна жестокая правда: она не понимала, почему сидит с ним в центре, у мемориала, у всех на виду.

Низкий голос отзывался внутри холодом, будто знаменовал повторение прошлого. Короткие волосы над ушами покрылись легкой изморозью. Рубашка натянулась на животе, а не сминалась в складки. В остальном он остался прежним: походил на одного из братьев Болдуинов – только чуть помятого и не знаменитого; слишком уж широколицый для экрана, так что пробиться к славе вместе с родственниками не удалось. Но что-то в Роберте незримо изменилось, и Карин все никак не могла понять, что же. Возможно, манера держаться. Карш стал чуть медленнее, но более открытым, умиротворенным. Словно нейтрализованная кислота. Былые холеность, агрессия и самодовольство поубавились. А может, просто сдерживаются. На часок все способны притвориться кем угодно.

Роберт взял ее за локоть, словно хотел помочь слепой перейти улицу. Она не отстранилась.

– Почему так долго не приезжала?

Карин растерялась, услышав дрожь в голосе.

– В каком смысле?

– Почему раньше встречи не искала?

– Ничего я не искала, Роберт. Гуляла по центру. Это ты меня нашел.

Он довольно ухмыльнулся очевидной лжи.

– Ты звонила мне весной.

– Я? Вряд ли.

А потом вспомнила, что в телефонах есть адская функция определения номера.

– Звонок был с номера брата. Но он тогда еще в больнице лежал.

Еще одна ухмылка, но не садистская, а задорная.

– Я как-то сразу понял, что это ты.

Она прикрыла глаза.

– Твоя дочь трубку взяла. Эшли? Как только ее услышала, поняла, что... Извини. Глупо поступила. Неправильно.

Она вспомнила, как мать за день до смерти произнесла: «Даже мыши не лезут в одну и ту же мышеловку дважды».

– Ну, что ж, – сказал Роберт. – Бывают преступления против человечества и похуже.

Он вытащил из кармана пальто маленькую черную записную книжку, отлистал записи до весны. Показал ей заметку ровным, четким почерком: «Звонила Кролик». Ласковое прозвище, придуманное Марком в детстве. Имя, которым никогда не следовало делиться с Каршем. Имя, которым, как она думала, ее уже никогда не назовут.

– Жаль, что ты положила трубку. Я бы помог.

У прошлого Роберта Карша вряд ли бы вышло даже изобразить сочувствие. Встреча могла на этом закончиться; Карин рассталась бы с ним раз и навсегда с чувством отмщения и достоинством, которое когда-то из-за него потеряла.

– Ты сейчас помогаешь, – произнесла она.

Роберт перевел разговор обратно на Марка. Описание симптомов привело его в восторг, прогноз – поверг в уныние, а реакция врачей возмутила.

– Дай знать, когда вернется доктор-писатель. Я с ним парочку тестов сам проведу.

Она не стала упоминать Барбару. Не хотела, чтобы они встречались даже на словах

– А у тебя как дела? – спросила она. – Чем занимаешься?

Он махнул рукой в сторону близлежащих зданий.

– Вот этим. Ты когда тут в последний раз была? Для тебя в городе все, наверное, до неузнаваемости изменилось.

Карни походил на деревню из мюзикла «Бригадун». Забытое временем место. Она хихикнула.

– Если честно, тут, похоже, ничего со времен Тедди Рузвельта не менялось.

Роберт скривился, словно получил удар коленом.

– Ты ведь шутишь, правда? – Он огляделся по трем направлениям компаса, как будто проверял, не испытывает ли галлюцинаций. – Самый быстрорастущий не-столичный город в Небраске. Возможно, и даже на Восточных равнинах!

Карин не сдержала рвущийся смех.

– Извини. На самом деле... Я заметила парочку новых... построек. У магистрали, например.

– Невероятно. Да тут эпоха Возрождения наступила. Прогресс полным ходом на каждом углу.

– Скоро и совершенства достигните, Боб Оу.

Кличка невольно сорвалась с языка. А ведь она поклялась себе никогда ее не вспоминать.

Казалось, Роберт готов пойти в ответную атаку, как в старые добрые времена. Но он всего лишь виновато почесал голову.

– Знаешь что, Кролик? Ты права. Мы много чего понастроили. Правда, ничего выдающегося, но все же. На Страшном суде я отвечу за кучу торговых центров и жилых комплексов из шлакоблоков. К счастью, большая часть развалится от следующего шторма.

Он принялся напевать пронзительную мелодию «Циклона» из «Волшебника страны Оз». Карин невольно расхохоталась.

– Но все изменилось, – добавил он. – Мы привлекли двух новых партнеров, мыслим масштабнее.

– Роберт. У тебя и раньше с масштабностью проблем не было.

– Сейчас проекты еще более амбициозные. Мы над Аркой работали!

Она снова усмехнулась. Но он радостно сиял, как мальчик-скаут, и это обезоруживало. И этого человека она раньше боялась? Видимо, ошиблась, не понимала, к чему он на самом деле стремится.

– Чистая совесть, оказывается, хорошо продается. Всего-то надо научить людей выбирать себе на благо. Мы выбили строительство завода по переработке макулатуры. Видела его? Шедевр современности. Я назвал его Mea Pulpa...

Карин поинтересовалась текущими проектами. И, выждав безопасное время, начала выуживать информацию. Что-то большое недалеко от Фэрвью планируете? С Робертом лучше говорить прямо. Он не станет увиливать; никогда так не делал. Он удивленно, почти с вожделением уставился в ответ.

– Откуда знаешь? Это сверхсекретная коммерческая сделка, дорогуша!

– Городок небольшой все-таки.

Поэтому она и положила все силы на то, чтобы его покинуть. Поэтому у нее так и не получилось.

Роберту явно не терпелось узнать, сколько ей известно, но спрашивать он ничего не стал. Только пристально таращился, и взгляд казался Карин интимным, подобно обвивающейся вокруг талии руки.

Постой-ка. Ты опять с Друидом водишься? Как поживает святоша-экотеррорист?

– Не будь такой злыдней, Боб Оу.

Он расплылся в ухмылке.

– Хорошо, не буду. Мы с ним сейчас, считай, одну цель преследуем. Строим светлое, лучшее будущее. Правда, каждый в силу своих способностей.

Карин скосилась на него с отвращением и восторгом. Четыре квартала в центре города, брезжащие на периферии зрения, кипели оживлением. Похоже, Карни и правда возрождался, возвращал утраченную славу. В позолоченный век жизнерадостные горожане лоббировали перенос столицы из Вашингтона в свой чудо-город в центре страны, но идея провалилась с таким треском, что Карни понадобилась сотня лет на восстановление. И в разглагольствованиях Роберта о широкополосной связи, интернетификации, увеличении мощности спутниковых потоков и цифровом радио слышалось одно: география больше не имеет значения и у развития нет предела, кроме воображения.

Прошло только полчаса, а она уже во всем с ним согласна. Карин махнула рукой в сторону обновленного здания банка на другой стороне улицы – широко, экспрессивно, как ассистентка фокусника или актриса, продающая бытовую технику в телемагазине.

– Тоже твое детище?

– Возможно. – Он потер ладонью широкое лицо, удивленный собственным рвением. – А вот новый... проект... Уникальный. Стоящая вещь, Карин.

– И большая, – добавила она нейтральным тоном.

– Не знаю, что ты слышала, но инициатива потрясающая. Всегда хотел создать то, за что ты бы мною гордилась.

Карин резко обернулась, хотела убедиться, что ей не послышалось. Внезапное, незаслуженное признание растрогало до слез. Она часто фантазировала, что за пару лет разлуки только сильнее начнет ему нравиться. Опершись одной рукой на скамью, глубоко вздохнула и прижала ладонь другой к глазу. Слишком много всего напоказ, пора остановиться. Он коснулся ее шеи, и полгода угасания как рукой сняло. Средь бела дня. Не заботясь о свидетелях. Прежний Роберт Карш никогда бы так не поступил.

Так они и сидели, пока у нее не иссякли слезы и он не убрал руку.

– Я скучал по тебе, Кролик. По нашей команде.

Она промолчала в ответ. Он пробормотал, что, возможно, сможет вырваться вечерком где-то на полчаса в следующий вторник. Она кивнула, подергиваясь, словно ость мягкой пшеницы в безветренный день.

Чтобы она им гордилась. Никто на планете не является тем, кем кажется. Она взяла эмоции под контроль, напустила серьезное выражение и оглядела улицу по левую сторону. «Для тебя в городе все, наверное, до неузнаваемости изменилось». Она повернулась к Роберту, дабы одарить злобным, твердым взглядом. Но он смотрел вдаль, на возвращающуюся в муниципальное здание с обеда четверку офисных работников лет двадцати. Трое из них – женщины.

– Тебе, наверное, пора возвращаться, – сказала она.

Он обернулся, ухмыльнулся и по-детски покачал головой. Бестолковое сердце млекопитающей снова забилось.

– Иди, – настояла Карин. Слово прозвучало легко, беспечно. – Давай. Наверняка с голода умираешь.

– Тогда я лучше возьму себе что-нибудь... на дорожку?

Карин отмахнулась, отпуская, благословляя. Но ему хотелось большего.

– Так что, вторник?

Она смотрела на него, чуть прищурившись, отвечая без слов: «А ты как думаешь?»

Вечером Дэниелу она ничего не рассказала. Но не посчитала молчание обманом. Вот если бы, наоборот, поделилась произошедшим, натолкнула бы на необоснованные подозрения – то был бы настоящий обман. Он ведь так стремился доказать, что любит, несмотря на ее нескончаемую тревогу, все так же предан ей, как и своим непорочным птицам. Карин любила Дэниела за то, что он не знал, каково это – быть дефектным. Брат – прежний Марк – оказался прав: Дэниел – дерево. Многолетний ствол, тянущийся к солнцу. Ни достижений, ни краха, только стремление вверх. С каждой причиненной раной он вытягивался все выше. А этой ночью словно вырос полностью.

За ужином – кускус со смородиной – события последних дней обступили плотным кольцом. Дэниел сидел напротив, облокотившись на дубовую столешницу старого фермерского стола, прижав кончики пальцев к губам, и с каждой секундой все больше уходил в размышления. Затем встал, собрал грязную посуду, и тихая забота, сквозившая в движениях, убедила Карин: она потихоньку его изводит. Разрушает идеалы.

Он принялся чистить тарелки в тазе с едва теплой водой, стоявшем в раковине, а головой, как и всегда, уперся в шкафчики над мойкой. С годами от секрета волос на краске дверцы образовался небольшой овал. Она действительно его любит.

– Дэниел? – позвала Карин. Ненавязчиво, словно хотела поболтать. – Я тут подумала.

– Да? Я слушаю.

Судя по голосу, он готов на все. Старое языческое христианство: могут ли животные затаивать обиду? Он хороший, настолько, что презирать его может только глубоко неуверенный в себе человек.

– Я присосалась к тебе, как пиявка. Настоящий паразит.

Он обратился к раковине.

– Это не так.

– Так. Думаю только о Марке. Все время с ним провожу. Боюсь устроиться на нормальную работу, потому что... если вдруг...

– Понимаю, – отозвался Дэниел.

– Мне нужно чем-то заняться. Я нас обоих с ума свожу.

– Это не так.

– И я подумала... что хочу помочь, – прошептала она. – Если предложение еще в силе... Насчет работы в заказнике, о которой ты говорил?

Она загнется за сбором средств.

Дэниел отложил тряпку для мытья посуды и повернулся к ней, впившись сияющими глазами. Одно предложение помощи – и настороженности как не бывало. Голову больше не занимали мысли о худшем, ведь лучшее, считай, почти подтвердилось. Как же сильно он хотел в нее верить.

– Если дело только в деньгах...

– Дело не только в деньгах.

Не в воде, не в воздухе. Проблема не ограничивается одним «только».

– У нас пока нет средств на достойную зарплату. Трудные времена.

Карин чуть не пошла на попятную, поняв, что он моментально поверил в ее светлые побуждения.

– Но ты нам ой как нужна.

И разве этого не должно быть достаточно? Быть нужной кому-то, раз Марк от нее навсегда отказался? Она искала в выражении Дэниела намеки на великодушие, которое ей больше не по карману. Он что, правда готов подделать бухгалтерию, рискнуть своим положением, лишь бы дать ей шанс вести праведную жизнь? Как можно доверять тому, кто легко доверяет другим? Она не сводила с него глаз; он не отводил взгляда. Он страшно нуждался в ней, но не для себя. Для высшей цели. Когда-то Карин только об этом и мечтала. Она встала из-за стола и подошла ближе. Поцеловала его. Значит, решено. Она отдаст другим то, от чего отказывается Марк. И своим энтузиазмом поразит всех в заказнике.

В следующий вторник она встретилась с Робертом Каршем.

Прошло всего четыре месяца, а место изменилось до неузнаваемости. Зеленые июльские поля высотой по голень окрасились в золотисто-коричневый. Все та же дорога из аэропорта Линкольна на запад, все то же арендованное авто, а вокруг – все ново. И смена сезонов тут ни при чем: пейзаж стал раскатистей, формы осложнились – друмлины, склоны, расщелины и притаившиеся рощицы изломили идеальную линию сельских просторов, добавили углы и дуги там, где раньше Вебер видел лишь абсолютную пустоту. В первую поездку он ничего этого не заметил.

Так почему же последние тридцать километров перед Карни показались ему настолько знакомыми? Вебер словно возвращался в закрытый на зиму летний домик, дабы забрать случайно забытый предмет одежды. Ему не пришлось открывать карту: он съехал с автострады, ориентируясь по внутреннему компасу. Вывеска у входа по-прежнему гласила: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ЛЮБИТЕЛИ ЖУРАВЛЕЙ» – город готовился к весенней миграции через четыре с половиной месяца.

Поездку Вебер считал новым началом, путешествием для духовной перезарядки и восстановления. Картонки в номере по-прежнему просили пожертвовать полотенцем и спасти землю. Что он и сделал, а после лег спать, охваченный странным спокойствием. Утром проснулся отдохнувшим. За завтраком – типичное для Среднего запада здоровое блюдо с тремя видами сосисок – пришло озарение: стоит оставить писательство для себя, сделать занятие этакой личной отдушиной, ежедневным увлечением, о котором известно лишь узкому кругу друзей. С удивительным случаем Марка Шлютера он может начать все заново. И вернулся Вебер не столько для того, чтобы все задокументировать, а помочь истории Марка развиться дальше, в абсолютную неизвестность. Нейробиология не в силах успокоить отчаянно импровизирующий разум юноши. Но Вебер может помочь с импровизацией.

Следуя указаниям Карин, он направился в Ривер-Ран Эстейт, Фэрвью, по пронумерованным дорогам с настолько четкими и ровными поворотами, что разуму и не снилось. Микрорайон притаился посреди огромного убранного поля; одним боком он упирался в ряд тополей и ив, прикрывающих реку. Вебер сидел пару минут в арендованном автомобиле, разглядывая дом: прямо из каталога, словно вырезанный из теста по форме, и исчезнет так же быстро, как и появился. Подойдя к двери, обитой ламинированным деревом, ученый испытал мимолетное ощущение – дежавю не увиденного, а написанного, словно отрывок, сочиненный давным-давно, в этот самый момент воплотился в реальность.

Дверь открыл незнакомец. Шрамы зажили, отросли волосы. Оперившийся бог, что-то среднее между Локи и Бахусом. Казалось, приезд Вебера его едва ли удивил.

– Мозгоправ! Рад видеть. Куда запропастился? Не представляешь, что здесь творится. – Марк оглядел двор, прежде чем впустить гостя в дом, закрыл дверь и взволнованно прислонился к ней спиной. – Для начала: что тебе известно?

Все клинические интервью стоит проводить в доме пациента. За пять минут, проведенных в гостиной Марка, Вебер узнал о юноше больше, чем за все предыдущие встречи. Марк усадил его в мягкое кресло, принес мексиканское пиво и жареный арахис с медом. Проигнорировав возражения Вебера, ушел в спальню и вскоре вернулся с блокнотом и ручкой. Жестом велел ученому включить диктофон, словно они являлись давними коллегами.

– Итак, пора окончательно во всем разобраться.

Марк вел себя на удивление оживленно, рассказывая историю, которая все расставляла по полочкам. Он выпаливал ответ еще до того, как Вебер заканчивал вопрос. И сводил все к одному, конкретному заключению: все друзья сговорились и скрывают то, что произошло в ночь аварии. Кейн и Рупп что-то знают: они разговаривали с ним по рации как раз в тот момент, когда машина перевернулась. Но все отрицали. Сестра тоже прознала, потому ее и заменили – а то разболтала бы все детали. Как, собственно, и его хранитель, автор записки – его, скорее всего, держат взаперти. Даниэль Ригель повсюду его преследует, хоть и неясно, как, зачем и почему.

– Будто я – животное, а он – охотник-следопыт. Он видит то, что невозможно узреть невооруженным глазом. Видит такие детали, о существовании которых мы с тобой даже не подозреваем.

Партнер ненастоящей сестры маскируется и ходит за Марком по пятам: тут бы и Фрейд понял, что одной МРТ будет недостаточно. Очевидно, причина таких убеждений – не только в разладе меж вентральным и дорсальным потоками распознавания. Но как разобраться в психологических процессах, нейробиологический субстрат которых на данный момент неизвестен? Вебер не строил теорий относительно новых суждений Марка. Его задача – лишь помочь новому психическому состоянию приспособиться к самому себе. Больше никто не обвинит его в недостаточном сострадании. Пусть Марк сам напишет свою историю.

Каково это – быть Марком Шлютером? Жить в Фэрвью, работать на скотобойне, а потом – раз! – и пережить разлом жизни на до и после? Необузданный хаос и абсолютная дезориентация, вызванные Капгра, отзывались у Вебера тупой болью. Смотреть на самого близкого и дорогого в мире человека и ничего при этом не чувствовать. Но вот что самое удивительное: внутри Марк ничуть не изменился. Спасибо импровизации сознания. Марк остался привычным, а вот мир – странно исказился. Юноша прибег к бреду, чтобы разрешить это несоответствие. Конец «я» – продолжение самого себя.

Марк, во всяком случае – еще, оставался прежним, насколько мог судить Вебер. Он пытался вжиться в личность напротив, сплетающую все происходящее в единый заговор. Карин понять легче – ужас, отчаянные поиски ответов, самоуничижительные электронные письма. Но как можно стать Марком Шлютером, не ведающим о своем Капгра, если не получалось постичь даже здорового Марка, любителя пикапов и слесаря скотобойни? Что уж там, Вебер больше не представлял, каково быть Джеральдом Вебером, убежденным ученым из прошлой весны...

– Все местные замешаны. Следы заметают. Кроме тебя и Барби я никому не могу доверять.

Что, по мнению Марка, скрывали жители? И с какой стати он решил, что может доверять Веберу? Как врач Вебер имел правило не потакать бреду пациентов. А вот с другими людьми себя не сдерживал. Например, с таксистом-пакистанцем, когда тот начал болтать о связях «Аль-Каиды» с Белым домом. Или агентом службы безопасности в аэропорту, когда тот заставил его снять ремень и обувь. С попутчицей, что схватилась за его руку на взлете, вбив себе в голову, что самолет взорвется на высоте четыреста пятидесяти метров. Потворствовать Марку – значит не нарушать статус-кво.

– Итак, судя по всему, я переговаривался с пацанами по рации. Они ехали в машине Руппа, я – в своем пикапе. Мы куда-то направлялись, причем спешили. И одну из машин им пришлось остановить. Забавная деталь: та женщина, что Карин из себя строит? Она изначально намекала, что парочка была на месте происшествия, а я ее не послушал.

С Марком действительно что-то случилось в роковую ночь. Друзья ему солгали. Объяснять записку ангела-хранителя или как-то интерпретировать следы шин Вебер не брался. Собственные рассуждения на тему того, почему мир видится Марку в новом свете, совсем не тянули на удовлетворительный ответ. Марк изучал и анализировал собственное внутреннее состояние дольше и глубже, чем кто-либо извне. Следовательно, нет ничего предосудительного в том, чтобы выслушать его предположения. В каком-то смысле – это проявление сочувствия.

Марк завалился на диван, опершись плечом на подлокотник и зажав подушку меж колен, и выдвинул финальную гипотезу. Вероятнее всего, он стал невольным участником секретного биологического проекта.

– Прорыв в области экспериментов. Вроде того, за которым отец постоянно гнался. Но масштабней, такое только правительству по зубам развернуть. И еще с птицами связано. А то с чего бы Бердмену за мной бегать?

Ни ответа, ни объяснения у Вебера не было.

– Естественно, проект держится в строжайшей тайне. Иначе мы бы уже все прознали, согласись? Вот что я думаю. Все началось с момента выписки. Со мной что-то сделали, пока под наркозом резали. Хотя Карин-клон заладила, что никто меня не резал. Но у меня из головы болт торчал. Небольшой краник, да? Чтобы вводить мне всякую дрянь, а потом высасывать. Может, мне наш разговор сейчас вообще снится. Что, если они имплантировали нашу встречу прямо мне под корку?

– Тогда и мне что-то ввели, поскольку я абсолютно уверен, что физически присутствую здесь и сейчас.

Марк прищурился.

– Правда? То есть ты признаешь?.. Погоди. Не надо тут сказки рассказывать. Неправильные у тебя выводы.

Он что-то нацарапал в блокноте, откинулся на спинку дивана и положил ноги на кофейный столик, уставившись в другой конец комнаты. Затем резко вскочил, указал трясущимся пальцем на компьютер. Пошатнувшись, направился к столу. Несколько раз постучал ногтем указательного пальца по монитору.

– Раньше мне как-то в голову не приходило. Ни разу... Думаешь, последние несколько месяцев жизни Марка Шлютера запрограммированы в правительственном аппарате?

Полностью отрицать такую вероятность Вебер не мог.

– Это многое объясняет. Например, почему мне кажется, что я живу в видеоигре и не могу пройти уровень, чтобы перейти на следующий.

Вебер предложил прогуляться к реке. Марк нехотя согласился. Но свежий воздух его подстегнул. С каждой фразой он становился все упрямей. Ученый осознал, что, вероятно, содействовал развитию синдрома Марка. Ятрогения. Сотрудничество врача и пациента.

– Так вот, я болтаю по рации с парнями. Чтобы скоординироваться, общими усилиями догнать нечто. Внезапно замечаю что-то на дороге. Слетаю на обочину и переворачиваюсь. Вопрос: что я увидел? Что могло быть на дороге ночью? Вариантов не так уж и много.

Вебер согласился.

– Люди, которых не должно было там быть. Необязательно террористы. Могли быть и наши.

Они возвращались по пыльному гравию меж двух стен из красновато-коричневой зрелой, готовой к сбору кукурузы. Осень всегда изводила Вебера предвосхищением. Прохладный, сухой, бодрящий ветерок обдувал его так, как не обдувал уже много лет. Прекрасный день вселил надежду: вот-вот что-то нагрянет. Пульс участился. Шагающий рядом Марк сдулся и помрачнел. Походка была ровной: травмы зажили.

– Иногда мне кажется, там был он. Марк Шлютер. Тот, другой. Работяга который. Он уверенным в себе был. Все бы твои хитрые тестики за раз прошел. Вот кто там был в темноте. И я его сбил. Убил.

Марк начал раздваивать самого себя. Он может пролить свет на многие загадки в области сознания. Через поле они вернулись обратно в Ривер-Ран, к «Хоумстару», и уселись бок о бок на бетонных ступеньках крыльца. Марк широко расставил ноги. Собака – Блэки номер два – подошла ближе, гремя цепью, и уткнулась мордой в ладонь хозяина. Марк ее то гладил, то игнорировал. Существо заскулило, не в силах постичь человеческую прихоть. Собственно, как и Вебер. Он поклялся не делать ничего, что могут трактовать как эксплуатацию. Но обычное сочувствие не исключало активной помощи. Так что отбрасывать науку еще рано. Он сдерживался до последнего, а затем спросил:

– Не хочешь ненадолго съездить в Нью-Йорк?

Полное обследование в медицинском центре, ультрасовременное оборудование, неограниченное время, множество талантливых исследователей, менее авторитетные, чем его собственные, интерпретации.

Марк изумленно отстранился.

– Нью-Йорк? Чтобы в меня там самолет влетел?

Вебер уверил, что в городе безопасно. Марк усмехнулся, но совсем не лукаво.

– Еще скажи, что у вас там сибирской язвы нет.

Доверие – самое главное.

– Я тебя услышал, – сказал Вебер. – Ты прав, здесь безопаснее.

Марк покачал головой.

– Говорю тебе, док. Жизнь непредсказуема. Они любого хоть из-под земли достанут. – Он не сводил глаз с горизонта, словно в любой момент там могла забрезжить подсказка. – Я ценю твое предложение. Без тебя я, может, давно бы погиб. Ты и Барбара – единственные, кому есть до меня дело.

Вебер вздрогнул. Самые неадекватные слова из всех услышанных за день.

Руки Марка задрожали, будто ему стало жутко холодно.

– Док, у меня плохое предчувствие насчет сестры. Сколько уже прошло? Полгода. И ни слова. Никто не признается, что с ней. Ты пойми: она каждую неделю меня проведывала с возраста, как я мочиться в постель стал. Всегда заботилась обо мне. Бог знает почему, но это так. А теперь и она, и хранитель бесследно исчезли. Да даже если ее взаперти где-то держат, могла бы найти способ весточку передать. Мыслишки появляются, что я сестру подвел. Втянул ее в неприятности, и ее прикончили просто за то, что она – моя семья. Как считаешь, может... Возможно, что это она была на?.. Вполне вероятно... Надо посмотреть уже правде в глаза. Думаю, она...

– Расскажи о ней, – попросил Вебер, дабы не дать юноше закончить жуткое предположение.

Марк глубоко вздохнул. С губ слетел резкий смешок.

– Она очень примитивная – только ей не говори. Простейшее создание на планете. Нужна ей одна похвала. Награди ее за старания половинкой звездочки – и она за тобой и в огонь, и в воду. Мать наша, знаешь... Пять учений Иисуса возвела в абсолют. С Карин у нее, так сказать, были расхождения во взглядах. «Жалкая неблагодарная либералка, все острых ощущений ищешь?» И так далее. «Я не для того девять месяцев тошноту терпела и корчилась в муках, чтобы ты учителей физкультуры соблазняла!» И тому подобное. Ну и что Карин? Решила, что будет идеальной. Выведывает, чего от нее ждут, и подает на блюдечке. Разочарование даже от незнакомца не выдержит. С ней проще, чем с собакой. Нужно всего две вещи делать: любить ее и уверять, что все верно делает. И никогда не называть бестолковой провинциалкой. Хотя это уже три получается. А у тебя, док? Есть брат или сестра? Чего с ответом тянешь? Вопрос-то без подвоха.

– Брат, – ответил Вебер. – На четыре года младше. Живет в Неваде, повар.

Если еще работал. Если вообще еще жил. В последний раз Вебер связывался с Ларри два года назад, и тот все уши прожужжал про ежегодный фестиваль под названием «Веди меня, следуй за мной или уйди с дороги», устроенный «Всадниками Свободы» – фанатично консервативным национальным мотоклубом и главным увлечением в жизни Лоуренса Вебера. Сильви раз в два месяца напоминала Веберу про брата, просила позвонить, не терять связи.

– Он – хороший человек, – произнес Вебер. – Вы в чем-то с ним похожи.

– Значит, все гладко у вас? – Марка его слова позабавили. – А старики?

– Ушли.

Почти правда. Отец умер от инсульта в возрасте, который Вебер перешагнул три года назад. А мать лежала с прогрессирующим Альцгеймером в католическом хосписе в Дейтоне, куда он наведывался раз в сезон. Вместе с Сильви он звонил ей дважды в месяц по телефону, хоть диалоги и походили на абсурдные пьесы Ионеско.

– Соболезную – отозвался Марк и в качестве утешения пригласил Вебера на ужин. Добрый жест тронул ученого. Сколько крошечных мысленных учтивостей блуждало в темных лабиринтах разума, не обращавшего внимания на обрушившиеся на него бедствия? Ужин состоял из бутылки пива и замороженной лазаньи, разогретой в глубоком алюминиевом блюде.

– Только смотри, это фальшивка принесла. Ешь на свой страх и риск.

– Ты в порядке? – спросила Сильви тем же вечером. – Голос какой-то не такой. Не знаю, как объяснить. Плоский. Как у философа.

– Философ... Может, податься?

– Мужчина, я начинаю волноваться.

Вебер и сам чувствовал внутренние изменения, но существовал за пределами общественного осуждения.

– Странно, правда? Дважды отлетал по шесть тысяч километров, только чтобы от меня потребовали детективной работы.

– А еще говорят доктора больше на дом не выезжают.

– Но какой же уникальный случай! Наука должна о нем узнать.

– Науке много чего стоит знать. Я рада, что ты поехал. Я же тебя знаю. Не поехал – извелся бы.

– Сильви? Напомни мне позвонить брату, когда вернусь.

После звонка он вышел из мотеля и зашагал по городу, квартал за кварталом, под янтарным светом уличных фонарей, словно на тайную встречу. Осень сгустила воздух. Год укутывался сам в себя, напитываясь приготовлениями. Высокие клены вспыхнули в предвкушении близящейся спячки. Беспокойный рой насекомых завизжал, словно ленточная пила – предсмертным хором. Вебер стоял на перекрестке из четырех А-образных домов из белого дерева: первый освещал огонь девятнадцатого века, из двух других шло синеватое мерцание телевидения, а четвертый накрывала тьма. Желание узнать обострилось до предела. Только вот что именно узнать – непонятно. Зачем он вернулся? За ответами, обещанными осенью.

Вебер продолжил шагать по улице, как вдруг мир канул во тьму. Спустя целых четыре секунды пришло осознание: отключение электропитания. При мысли о шторме и сиренах скорых его охватил трепет. Вебер поднял глаза: небо усыпали звезды. Он уже и забыл, как их много. Целые приливы, расползающиеся потоками. Забыл, какой густой бывает темнота. Мир стал едва различим, погрузился в монохромазийные тона. За время практики он встречался с двумя монохроматами, и обоих выводили из себя даже сами слова «красный», «желтый» и «синий». Они предпочитали ночь, потому что получали преимущество над дальтониками и мало чем отличались от обычных людей. Вебер шел по кварталам на ощупь – ориентация в пространстве начала подводить. Свет снова вспыхнул, и Вебер вернулся в привычный мир зрячих.

На следующий день Марк взял его с собой на рыбалку.

– Сегодня без изысков, чувак. Не будем заморачиваться. Прошлый Марк научил бы тебя, как на мух ершей ловить. Но сегодня у нас только коммерческие приманки. Будем кидать ароматизированных резиновых червей и смотреть, как они волочат свои шипастые беспозвоночные задницы по воде, пока не клюнет какой-нибудь бедолага-краппи. Любой справится. Даже дети. И нейромозгоправы. И так далее.

Как и у всякого рыбака, у Марка было свое секретное рыбное местечко. Веберу пришлось дать обет молчания, прежде чем они туда выдвинулись. Озеро Шелтер, расположенное на частной земле, оказалось прудиком с манией величия.

– Вот и пришли. Мое убежище. Ловим и отпускаем, – сказал Марк. – У кого больше всего к двум часам наклюет, тот лучший. Три два, один, погнали. Чувак, ты что, никогда наживку не насаживал?

– Только в целях самообороны, – признался Вебер.

Каждое лето, пока Веберу не исполнилось двенадцать, отец брал его с собой на небольшое заросшее озерцо на границе Индианы ловить окуней. Отец говорил, что рыбы не чувствуют боль, и Вебер поверил на слово. То, естественно, была ложь: конечно же чувствуют. Как он не понял? Как-то его настигла ностальгия, и он устроил с малышкой Джесс серфинг-рыбалку на берегу полуострова Саут-Форк на Южном берегу Лонг-Айленда. Поездка превратилась в кошмар, когда дочка подцепила окуня за глаз. Вебер до сих пор помнил, как она с визгом бегает туда-сюда по пляжу. Больше на рыбалку они не ездили.

– Здесь точно законно находиться? – уточнил он у Марка.

В ответ тот рассмеялся.

– Если нас арестуют, я на себя вину возьму. Ты из воды чистеньким выйдешь.

Рыбу они ловили с берега, Марк то и дело ругался.

– Надо было свистнуть лодку Руппа. Она вообще-то общая. Правда, если бы он узнал, пристрелил бы. Как они могли мне соврать, а? Похоже, до них все-таки добралась тварь, за которой мы той ночью охотились. Кем бы она там ни была. Точно изменила их. Теперь мне никогда не узнать, что произошло на самом деле.

Они старательно продолжали удить, выбрасывая и сматывая леску без особого энтузиазма. Вебер ничего не поймал. Марк радостно над ним потешался.

– Еще бы у тебя клевало. Забрасываешь, как питчер-малолетка из команды девочек.

Марк вытащил полдюжины ушастых окуней. Вебер осматривал каждого, а потом Марк бросал их обратно в воду.

– Они точно разные? – осведомился ученый. – Что-то мне кажется, ты одного и того же выцепляешь.

– Ты глаза раскрой! Первые трепыхались как ненормальные. А этот вон раскис. Небо и земля. – Марк ступил в воду по щиколотку, качая головой с наигранным отвращением. – Что, уже все рыбы одинаковыми кажутся? Э, док, да у тебя крыша поехала. На солнышке перегрелся, наверное. Опасно это для твоего возраста.

Марк застыл, склонившись, как цапля в камышах. Рыбалка для него была тем же, что для Вебера писательство, – способом отвлечься, получить наслаждение. Он увез Вебера подальше от города, в тихое место, чтобы все обдумать и обсудить без лишних ушей.

– Как думаешь, почему за мной так пристально следят? Я же ничего не знаю. Придумали и построили детальную фантазию, лишь бы меня в неведении держать. Почему бы просто не убить? По-тихому в реанимации прикончить могли. Делов-то: пробраться в палату и выключить все аппараты. Пфф.

– Может, ты что-то знаешь.

Марка такое предположение удивило. Вебер удивился еще больше. Он не ожидал от себя подобных слов.

– Точно, – сказал Марк. – В записке ведь сказано: оставили в живых, чтобы я еще кого-то вернул. Сделал что-то со своим знанием. Только вот я не знаю, что я знаю!

– Ты сведущий молодой человек, – настаивал Вебер. – В чем-то даже больше, чем любой из ныне живущих.

Марк резко повернул голову и уставился на него пронзительным, как у сипухи, взглядом.

– Правда?

– Ты знаешь, что значит быть собой. В этот самый момент. На этом самом месте.

Марк огорченно уставился на гладь воды, не в силах даже разозлиться на Вебера.

– Хрена с два. Я даже не уверен, что здесь – это здесь.

Марк сменил на обеих удочках блесны – не в надежде словить кого покрупнее, а так, ради удовольствия, чтобы приятней было их тащить по воде. Вебер поразился, насколько отвык от рыбалки. Он не только ничего не поймал, но и не мог спокойно усидеть на месте и получить удовольствие от процесса. Потратил впустую полдня, махая палкой с леской, в то время как карьера и все профессиональные обязательства шли крахом. Правда, он ведь сам определил для себя новые должностные обязанности. Неподвижно сидеть и наблюдать не за проявлением синдрома, а за импровизирующим существом. В противном случае рецензенты будут правы, а вся оставшаяся жизнь станет ложью.

Марк тем временем излучал безмятежность донной рыбы. Втягивал воздух большими глотками.

– А знаешь что, мозгоправ? Я тут подумал. Мы, возможно, с тобой связаны. Ой, вот только не надо на меня своим ученым взглядом смотреть. Ты понял, о чем я. Пересечение судеб и все такое. Смотри. – Марк понизил голос, чтобы ни одна чешуйчатая тварь не смогла подслушать. – Ты веришь в ангелов-хранителей?

Воспоминания отозвались болью: ребенком Вебер был очень набожным. Больше всего на свете ему нравилось надевать белую рясу и размахивать медным сосудом с дымом. Даже родителей беспокоил такой религиозный пыл. Вебер же считал своим долгом вести мир к древности и благоговению. Рвение к чистоте и навязчивая мания целомудрия души не исчезли с юностью, лишь слегка изменились. Иной раз доходило до того, что он чувствовал жгучий стыд за то, что священник тактично прозвал «впечатлительностью»; за то, что не мог отказаться от удовольствий, пятнающих благочестие. Науке истребить веру тоже не удалось; учителя-иезуиты искусно сочетали религию и факты. Затем, в колледже, она погибла в одночасье – незаметно, не вызвав и капли скорби. Вебер встретил Сильви, и, проникшись ее твердой верой в самодостаточность человеческого разума, отказался от детских заблуждений. И вскоре ему начало казаться, что далекое детство принадлежит кому-то другому, а к нему больше не имеет никакого отношения. Вера малыша сменилась зрелым доверием к скальпелю науки.

– Нет, – ответил он. Никаких ангелов, только выжившие в естественном отборе.

– Нет, – эхом отозвался Марк. – Неожиданно. Я, кстати, тоже, пока не получил записку. – Он задумчиво нахмурился. – Как считаешь, могла ее сестра написать?.. Нет, вряд ли. Она как ты. Прожженная реалистка.

Они смотрели, как рябь на воде замедляла время. Мир Вебера сузился до подрагивающего поплавка, вводящего в транс. Воздух вокруг потемнел, слившись с озерцом. Он поднял глаза к облакам, похожим на посыпанные мукой баклажаны. И только тогда почувствовал капли дождя.

– Ага, – подтвердил Марк. – Гроза. По прогнозу обещали.

– Так ты знал? – Вода хлестала со всех сторон. – Зачем тогда на рыбалку меня потащил?

– Да ладно тебе. Не будь нытиком. По телеку что угодно скажут за щедрый спонсорский гонорар.

Вебер засуетился, но Марк, не торопясь, принялся укладывать снасти обратно в ящик. Они направились к машине сквозь стену воды: Марк хихикал, как заправский фаталист, а Вебер бежал.

– Куда спешишь? – перекричал Марк непогоду. Молния прорезала небо, раздался такой оглушительный треск, что юноша осел на землю. И рассмеялся. – Я аж в прямом смысле на задницу упал!

Вебер разрывался: то ли бежать помочь Марку, то ли спасаться самому. В итоге не сделал ни того, ни другого, а встал как вкопанный посреди заросшего поля и смотрел, как Марк с трудом поднимается на ноги, вскидывает голову и усмехается небу.

– А еще раз рискнешь? Или слабо?

Небо взорвалось, и юноша снова плюхнулся на землю.

К моменту, когда промокшие насквозь рыбаки подбежали к машине, дождь перешел в град. Они скользнули на переднее сиденье. Ослепительная пелена разорвала пространство; ударная волна прошла по арендованному автомобилю с такой силой, что наверняка оставила царапины.

Марк вытянул шею, глядя через лобовое стекло.

– Что нам здесь еще нужно? Саранча. Лягушки. Первенцы.

В металлическом коконе с салоном с серой обшивкой повисла тишина.

– Хотя нет, это уже было.

Град перешел обратно в дождь, но легкий, такого можно было не бояться. Однако заводить машину Вебер не стал. Наконец Марк сказал:

– Расскажи-ка о себе. В смысле, что-нибудь из детства. Не обязательно жуть какую-нибудь. Любой пустяк. Или выдумай, если хочешь. А то как понять, кто ты такой?

Веберу ничего не приходило в голову. Целью всей его жизни было стереть прошлое, уничтожить всю биографию, кроме той, что уместилась бы на обложке книги. Он взглянул на Марка, принялся сочинять на ходу.

– Мне нравилось издалека любоваться девочками. Но им я об этом не говорил.

Марк ухмыльнулся и покачал головой.

– Знакомая стратегия. Окупаемость, правда, маленькая. И как ты тогда жениться умудрился, Ромео?

– Друзья интервенцию организовали. Устроили свидание вслепую. Сказали прийти в полдень воскресенья в кафе и искать женщину, которая выглядит в точности как Лесли Карон. Я пришел, но ни одна женщина даже отдаленно под это описание не подходила. Потом оказалось, что она испугалась и не пришла. Но я-то не знал и все стоял, как в тумане, анализировал всех в заведении, думал: «Возможно эта, вон та тоже вполне... Раз волосы каштановые и лицо симметричное...» Подошла официантка, спросила, чем помочь. Я сказал, что ищу женщину, похожую на Лесли Карон. Она посчитала меня дерзким шутником. Три года спустя мы поженились.

– Охренеть. То есть ты случайно жену нашел? Вот маньячина.

– Это же в молодости было.

– А она это, хоть похожа была на Лесли... Как там ее?

– Ни капли. Скорее, на Натали Вуд, совсем чуть-чуть. Но больше всего она была похожа на... мою будущую жену.

Марк уставился на окружающий авто водопад; веселый настрой угас.

– Судьба, думаешь? Шаг влево, и жизнь уже по-другому складывается. Идет она, значит, заказы брать, а тут – раз! – и уже спутница на всю жизнь. Будто кто-то тебе помог.

Вебер завел двигатель. Марк схватил его за руку.

– Черт, я забыл, что парни вроде нас в ангелов не верят. Верно?

Вебер осознал, как сильно подвел юношу и его сестру. Пообещав, что больше не допустит такой ошибки, он принялся обзванивать коллег. Те смущались, поняв, кто с ними связался, словно думали, что он давно сбежал в какую-нибудь глушь умирать от публичного позора. Но история Марка их заинтриговала. Никто и никогда не встречал в своей практике таких пациентов. И каждый давал разные рекомендации – кроме двух посоветовавших оставить все как есть, раз уж синдром не представляет для Марка угрозы. Почти все радовались концу разговора и с облегчением прощались.

Вебер просидел в вестибюле мотеля до поздней ночи. Открывал все доступные в сети медицинские справочники, изучал клинические случаи в научной литературе. До первой поездки он уже проводил исследование, но сильно не углублялся. Марк являлся пациентом доктора Хейза; Вебер прибыл в качестве приглашенного опросчика. Изучив научную базу по Капгра, он пришел к выводу, что никакой научной базы по синдрому не существует. Немногочисленные задокументированные случаи содержали мало полезной информации.

При повторном пролистывании самых актуальных статей взгляд привлекла одна-единственная аннотация. Батлер, П. В. Семнадцатилетний мужчина с бредом Капгра в результате черепно-мозговой травмы. Лечение и результат: бредовые идеи полностью исчезли в течение четырнадцати дней после начала приема оланзапина (5 мг ежедневно).

Вебер проверила дату публикации: август двухтысячного года. Статью опубликовали два года назад в «Австралийском и новозеландском журнале психиатрии». Как он пропустил ее при первом просмотре? Тем более в электронном-то справочнике. Но ведь в первый раз он ничего и не искал. Сестра пациента умоляла назначить хоть какое-то лечение, но Вебер не желал, чтобы Капгра возможно было излечить очередной чудо-таблеткой. Суть психофармакологии – назначение препаратов наугад; оптимальные дозировки сходу не определишь, в комплекте – букет побочных эффектов; таблетки снимают симптомы, а состояние не лечат, да и слезть с них очень трудно. Следующее поколение медиков наверняка будет вспоминать Вебера с той же грустью, с какой Вебер вспоминает отца. Общий градус варварства снизился, но никто не ожидал, что произойдет это быстро и разом. А может, Вебер – последний варвар. Его научное пуританство вылилось в месяцы напрасных страданий. Ведь в Марке он видел не человека, а в первую очередь – превосходнейший материал.

В отель приехала Карин. Даже поднялась в номер, взяв с собой партнера для защиты. Дэниел Ригель казался совершенно порядочным человеком, но от его присутствия Веберу по какой-то причине стало неуютно. Спонтанное беспокойство, пробивающееся из почвы ассоциаций: козлиная бородка, свободная рубашка без воротника, аура спокойного самопринятия. Карин, естественно, вся испереживалась. Прошлый скорый отъезд ее задел, а согласие вернуться сбило с толку. Она шевелила губами вслед Веберу, пока тот объяснял ситуацию, в надежде, что получит какую-нибудь помощь. Он не понимал, почему эта надежда еще не угасла. Почему на протяжении веков выбор падал именно на надежду.

К приезду гостей он прибрался в номере, распихав пожитки по шкафам и выдвижным ящикам, но забыл про пару носков, стаканчик из-под молочного коктейля и книгу, которую читал перед сном, – «Семь столпов мудрости», – но припрятать их, не привлекая внимания, уже не представлялось возможным. В номере негде было присесть, и Вебер никак не мог настроиться на атмосферу кабинетной консультации. Карин с Дэниелом, в свою очередь, зашли к нему как в зал суда. А ведь он еще даже не успел перечислить варианты лечения.

Начал он с описания визита к Марку. Проявления синдрома определенно стали более выраженными. Спонтанное улучшение маловероятно. Поведенческая терапия не помогла.

– Однако я все же уверен, что Марк не представляет опасности для окружающих, – заключил он. Карин ахнула, и его покоробило. – Считаю, пришло время для более агрессивного лечения. Рекомендую Марку курс оланзапина. Для начала – в малой дозировке.

Карин заморгала.

– Какое-то новое средство?

Новое по сравнению с июнем.

Дэниел стал прощупывать ученого.

– Что это за таблетки?

Веберу очень захотелось напомнить, у кого из них диплом врача. Но вместо этого он приподнял брови.

– В смысле... Из какой категории? Это антидепрессант?

– Это антипсихотический препарат, – ответил Вебер уверенным, сведущим тоном. Парочка синхронно отреагировала страхом.

Карин покраснела.

– Марк не псих. Он даже не...

На этот случай Вебера подготовил все необходимые заверения.

– У Марка нет шизофрении, но появились сложные симптомы. Данный препарат эффективно их снимает. Он успешно показал себя в лечении аналогичного случая... за рубежом.

Дэниел возмутился:

– Не хотелось бы пичкать его таблетками. Надевать на него, так сказать, медикаментозную смирительную рубашку.

Он взглянул на Карин, но та мнения не поддержала.

– Не будет он в медикаментозной смирительной рубашке.

По крайней мере, не больше, чем все остальные.

– Антипсихотические препараты могут вызвать сонливость и набор веса, но редко, – продолжил Вебер. – Оланзапин регулирует выработку ряда нейромедиаторов, включая серотонин и дофамин. Если он подойдет Марку, то поможет снизить возбуждение и спутанность сознания. Если повезет, то есть шанс, что Марк станет мыслить яснее и будет менее склонен к неординарным объяснениям произошедшего.

– Если повезет? – переспросила Карин.

Вебер улыбнулся и развел руками.

– Удача – неизменный союзник медицины.

– То есть он меня узнает?

Она готова на все.

– Не могу дать гарантий. Но прецедент существует.

Дэниел подсобрался, приготовившись к моральной битве.

– Разве эти таблетки не ведут к зависимости?

– Оланзапин не вызывает привыкания.

Вебер не сказал, как долго Марку придется пить препарат, по одной просто причине: он и сам не знал.

Дэниел не отступал. Он наслышан об антипсихотиках. От них люди замыкаются, у них притупляется аффект. Вебер мягко подчеркнул очевидное: то, что испытывает Марк, – в разы хуже. Дэниел принялся перечислять все известные медицине побочные эффекты. Вебер кивал, подавляя растущее раздражение. Его хотели подловить, увидеть в глазах раскаяние.

– Препарат новый, один из так называемых атипичных нейролептиков. У него значительно меньше побочных эффектов.

Карин сидела на краю фиолетового гостиничного кресла, покачивая ногой. Ортостатическая гипотензия и акатизия: два побочных эффекта оланзапина. Заблаговременное сочувствие брату.

– Дэниел хочет сказать... Мы боимся, что лекарство сильно изменит Марка.

Но ведь именно этого она и ждала от Вебера. Поколебавшись, он сдался:

– Марк и так уже сильно изменился.

Консультация закончилась на беспокойной ноте. Вебер чувствовал себя загнанным в тупик. Дэниел затих в чинном смятении. Карин болтало на эмоциональных качелях. Она отчаянно желала заполучить чудодейственное средство и в то же время дико не хотела никого подводить. «Нужно любить ее и уверять, что все верно делает».

– Вы уверены, что таблетки ослабят симптомы? – выпытывала она, но Вебер не давал никаких обещаний. – Мне нужно подумать. Взвесить все за и против.

– Конечно, я не тороплю, – отозвался Вебер. Еще вся жизнь впереди.

Он позвонил Сильви, поужинал в ресторане, принял душ, почитал, даже взялся за ручку, но вышли только несвязные отрывки. Затем проверил электронную почту: ему пришло письмо от Дэниела. Его испугала найденная в интернете информация: «Оланзапин применяется в лечении шизофрении. Снижает уровень мозговой активности». Далее письмо изобиловало ссылками на новости о судебных делах и списки известных и возможных побочных эффектов препарата. Само сообщение было ужасно осторожным. Известно ли Веберу, что оланзапин резко повышает уровень сахара в крови? В приведенном выше иске истец утверждает, что оланзапин сделал нескольких пациентов диабетиками. Однако с себя бремя ответственности Дэниел решил снять: «Я хочу помочь Карин принять верное решение».

Последствия бесконечной информации – интернет, демократизирующий здравоохранение. Что, если ввести отзывы и рейтинги для фармацевтических препаратов? Довериться мудрости толпы. Избавиться от экспертов. Вебер вздохнул и начал печатать. В медицине не без причины выстроено множество барьеров между практикующими врачами и пациентами. Не стоило даже удостаивать письмо ответом. Но Вебер постарался отреагировать как можно мягче. В качестве искупления за совершенную ошибку. Ему известно о побочных эффектах препарата, и при встрече он об этом упоминал. Его собственная дочь страдает диабетом, и он никому и никогда не пожелает такой участи. Если Карин не устроит предложенный план действий, настаивать он не будет. Дэниел поступает правильно; похвально, что мужчина старается собрать как можно больше информации. Решение целиком и полностью зависит от Карин, но он готов оказать всяческое содействие. Копию письма он переслал Карин.

В сон Вебер провалился, тщетно задаваясь глубокими вопросами; высших инстанций, что могли помочь с ответами, попросту не существовало. Что вызывало в нем такое долгосрочное удивление, чувство пробуждения от долгого притворства? Почему именно этот случай выбил его из привычной колеи, а не сотни прошлых? Последний раз сомнения так настырно одолевали его в пубертате. Когда же он почувствует облегчение? Когда отплатит за все сполна? Когда снова сможет себе доверять? Он стал объектом пристального, клинического интереса, субъектом собственного открытого эксперимента...

На следующее утро он прогуливался по городу в поисках закусочной, где завтракал несколько месяцев назад. Свежий, бодрящий воздух готовил к предстоящему дню. Чистый, нетронутый, голубоватый, как яйцо малиновки, в какую сторону ни глянь, куда ни сверни. Здания, дома, машины, трава и стволы деревьев – все переливалось перенасыщенными красками. Город словно сошел с пленочных фотографий фестиваля урожая. Запах грязи и засохших кукурузных стеблей забил нос: Вебер уже и забыл, когда в последний раз ощущал такое грубое сочетание. Он будто снова вернулся в семнадцать лет, стал старшеклассником Дейтонской католической школы, что поставил перед собой задачу писать по одной персидской газели в день. В тот момент он верил, что станет поэтом. А теперь в душе бурлил неприятный обман, новые лирические возможности.

Критики решили его сломить, а он взял и позволил. Гордость за собственные достижения разъело до самого ядра. Все три книги упали в его глазах, превратились в тома мелкого, тщеславного и эгоистичного бумагомарания. Чем спокойнее Сильви реагировала на тревогу Вебера, тем больше он убеждался в том, что подвел ее, что она потеряла всякую веру в него, но боится в этом признаться. А что о нем думает Карин Шлютер?

После долгих блужданий он наткнулся на закусочную. В закрытой сетке города было невозможно заблудиться. Перед тем, как толкнуть дверь и проверить память официантки на лица, Вебер заглянул внутрь через стекло. За столиком в углу сидела Карин со спутником, но явно не Дэниелом. На нем были тонкий бирюзовый галстук и угольно-черный костюм; судя по виду, мужчина состоятельный, способный одной только мелочью, завалявшейся в кармане пиджака, заткнуть за пояс защитников природы. Парочка переплела пальцы на уставленном завтраком столе. Вебер попятился, повернулся и пошел прочь. Вполне вероятно, что она успела его заметить. Он завернул за угол и продолжил движение. Бросил взгляд на витрины через дорогу: прилизанные юридические конторы, темный, захламленный музыкальный магазин с треснувшим окном, видеомагазин, над которым развевалось белое знамя с праздничной надписью «По средам все за доллар». За ярким алюминиевым сайдингом и пластиковыми вывесками виднелась кирпичная кладка девяностых годов девятнадцатого века. Город охватила вечная ретроградная амнезия.

Просить у Вебера большего неправильно: он и так сделал все, что мог. Провел с Марком намного больше времени, чем обычно проводят врачи. Порекомендовал самое оптимальное и доступное лечение. Вверил себя Карин, оставил решение за ней. Никакой выгоды с этой поездки не поимеет. Если уж на то пошло, то как раз-таки поездка ему стоит значительного времени и денег. Но уезжать еще рано. Надо рассчитаться с Марком. Вебер вернулся в мотель, соорудил подобие завтрака из блюд шведского стола, сел во взятую напрокат машину и поехал в Фэрвью.

По ниве в двух милях от города квадратный зеленый комбайн-бронтозавр разорял ряды кукурузы, Поле гасло, и голые борозды зияли суровой, строгой красотой. На фоне пустого горизонта никому не удастся подкрасться незаметно. Особенно зимой. Интересно будет наведаться сюда в феврале. Недели снежного воздуха минусовой температуры, ветры с обеих Дакот – и ни единого препятствия на сотни миль. Вебер глянул на окаймленный зерном холм рядом со старой фермой – постройкой чуть более надежной, чем дерновый дом. Представил себя в окружении серо-белых стен, в изоляции, где связь с миром может обеспечить только радио. Всю дорогу его не отпускало ощущение, что во всей стране больше не найти подобного места; только здесь можно встретиться лицом к лицу с содержимым собственной души, лишенным всякой упаковки.

Пару лет назад на месте Ривер-Ран Эстейт шумело поле пшеницы или сои. А за десятилетия до этого – травы, названий которых Вебера не знал. Лет через двадцать или двести здесь все снова зарастет травой, не останется даже намека на мимолетную человеческую интерлюдию. На подъездной дорожке к дому Марка стояла еще одна машина; он догадался чья. Пульс участился: бей или беги. Вебер заглянул в зеркало заднего вида: выглядел он как выцветший садовый гном. Стоило подойти к входной двери, как та распахнулась, словно Марк ждал его безо всякой причины. Вебер приметил ее за спиной юноши; она сидела за кухонным столом. Застенчиво, фамильярно улыбнулась. Он так и не решил, кого она ему напоминает. Мозг послал сигнал опомниться, но Вебер его проигнорировал. Она приветствовала его как старого друга. В ответ он сморщился в виноватой ухмылке, которой обычно пытаются отвлечь таможников от сумки с контрабандой.

Марк восторженно потряс ученого за плечи.

– Все, кому я доверяю, собрались вместе. Интересное кино. Правда? Я встретил вас после аварии, и вы – единственные, кто остался на моей стороне. Заходи. Садись. Мы как раз обсуждали план, как вывести виновных на чистую воду.

Барбара втянула щеки и изогнула брови.

– Мы совсем не об этом говорили, Марк.

Вебера восхищала ее невозмутимость. Не верилось, что у нее нет детей.

– Я обобщил, – сказал Марк. – Не слово в слово же пересказывать.

– Так о чем вы на самом деле говорили? – спросил Вебер. Его охватила тотальная беззащитность, словно он выпал из равновесия или тонул на мелководье.

Ее улыбка намекнула на частную беседу.

– Я предложила юному Марку...

– То есть мне.

– ...изменить подход. Если он хочет знать, чего хочет Карин...

– То есть псевдо-Карин.

– Если хочет ее «разгадать», то лучше всего – просто с ней пообщаться. Сесть и побеседовать. Узнать, кем она себя считает. Кем считает Марка. Что помнит о прошлом. Понять, есть ли какие...

– Вроде секретной операции, понял? Выудить из нее информацию. Детально разобрать ее алиби, какие ей инструкции дали. Подловить на несостыковках. Запутать, чтобы она оговорилась.

– Мистер Шлютер, – прервала его Барбара.

Марк отдал честь.

– Прибыл, к бою готов.

– Мы руководствуемся совершенно не...

– Постой. Я что-то переволновался. Сбегаю отолью. Часто теперь в туалет бегаю. Док? В каком возрасте следует задуматься о проблемах с простатой?

Ответа он дожидаться не стал.

Вебер с восторгом глядел на Барбару. Она придумала простой, но великолепный план, нейробиологии такой и не снился. Ни люди, рассматривающие мозг как компьютер, ни картезианцы, ни неокартезианцы, ни новые бихевиористы, ни фармакологи, ни функционалисты, ни исследователи повреждений мозга – никто не смог бы придумать подобного. Только обычный гражданский. И в целом предложение казалось не многим опаснее или бессмысленнее медицинских рекомендаций. Возможно, результата такой план не даст, но это не значит, что все будет зря.

Она склонила голову и пробормотала какой-то вопрос. Он ответил:

– В Нью-Йорке.

Она подняла взгляд, встревоженно улыбнулась.

– Извини, я имела в виду «как поживаешь», а не «где».

Вебер охнул.

– Тогда ответ таков: не важно.

Казалось, отвечал кто-то другой. Но еще больше Вебер удивился, когда ощутил облегчение. После долгих месяцев молчания он мог рассказать этой загадочной женщине, которая вряд ли являлась медицинским работником, все что угодно.

Барбара восприняла его признание как должное.

– Неудивительно. Будь ты во всем уверен, я бы подумала, с тобой что-то не так. На тебя же сезон охоты объявили.

Она опустила ладонь на стол так, чтобы он заметил. Санитарка, читающая «Нью-Йоркер». Ни с кем другим он подобной общности раньше никогда не ощущал. Она подняла голову; зрачки карих глаз расширились до размера камуфляжных пятнышек на крыльях мотылька. Барбара его понимала.

– Люди по-прежнему живут иерархией, верно? Пусть и воображаемой.

– Я в ней не особо заинтересован.

Она отклонилась назад, одарив его скептическим, насмешливым взглядом, которым только что смотрела на Марка.

– Сомневаюсь. Твоя книга – это ты. И тебя окружают охотники. Тут и воображать ничего не надо. Что собираешься делать? Сдаться?

Мягкий выговор, упрек из лучших побуждений, абсолютной верности. Она верит в него, но на каком основании? Пара совместных разговоров и прочтенная книга – вот и вся близость. И все же она видела то, чего не разглядела Сильви. От Барбары ему было не по себе. Почему? Зачем она читала рецензии? Зачем приехала к бывшему пациенту? Неужели у них роман? Мысль сводила с ума. Частный визит через несколько месяцев после выписки. В ее должностные обязанности это точно не входило. Как и в его. И все же Вебер тоже здесь. Женщина изучала его, разглядывала, пытаясь понять скрытые мотивы. Сможет ли он ответить на аналогичный вопрос? Он молча встал, приготовился сдаться.

Из уборной вышел Марк, застегивая на джинсах молнию. Он качал головой – таким оживленный Вебер его еще никогда не видел.

– Ладно, слушайте план. Вот что я сделаю.

Слова прозвучали глухо и как будто издалека. В растущем шуме Вебер ничего не мог разобрать. Барбара Гиллеспи все еще в открытую смотрела на него, продолжая безмолвный допрос. Внутри екнуло, как от ощущения невесомости, – и это стало его ответом.

В итоге они вместе вернулись в Карни и устроились в сетевом ресторане; подобные заведения всегда впервые открываются где-то в Миннеаполисе или Атланте, а потом распространяются по всей стране. Историческая Америка, переродившаяся во франшизу. Ресторанчик вырос на месте открытого в восьмидесятых годах девятнадцатого века серебряного рудника, который теперь был бы совершенно не к месту. Но справедливости ради Вебер отметил, что в Квинсе таких заведений тоже полно.

Беседа текла на удивление непринужденно. Они обменивались сжатыми, комичными фразами, словно друзья, знакомые с детства, – парная идиоглоссия, – ковыряли вилками обжаренный во фритюре лук, болтая без всяких объяснений. И, конечно, в итоге перешли к обсуждению мозга Марка. Эта тема у обоих вызывала огромное любопытство.

– Итак, твое личное мнение: стоит Марку начинать это лекарство? – в голосе Барбары не было ни намека на собственное мнение.

Интерес женщины к Марку раздражал Вебера и вызывал чувство вины за собственный. С чего бы ей так сближаться с юношей, с которым у нее еще меньше общего, чем с Вебером? Он покачал головой и провел рукой по волосам.

– Настроен я, в лучшем случае, скептически. Обычно я довольно консервативен, когда дело касается такого серьезного вмешательства. Игры с нейрохимией мозга – рисковое дело. Все равно что трясти бутыль с моделью корабля внутри, дабы починить его сломанную мачту. И в целом не сторонник ингибиторов обратного захвата серотонина. Считаю, что к ним нужно прибегать только в самом последнем случае.

– Правда? Ты, видимо, с депрессией никогда не сталкивался.

Вебер уже не был в этом уверен.

– У половины людей с положительной реакцией на антипсихотики также есть реакция на плацебо. Есть исследования, результаты которых показали, что пятнадцать минут физических упражнений и двадцать минут чтения в день так же эффективны против депрессии, как и самые популярные лекарства.

Барбара моргнула и наклонила голову.

– Я читаю по три-четыре часа в день, но не скажу, что мне помогает.

Она читала намного больше, чем он, и боролась с невидимым врагом. Он бы ни в жизнь не догадался. Но теперь это казалось очевидным.

– Да? – Вебер почувствовал, как дернулся уголок губ. – Попробуй сократить до двадцати минут.

Она усмехнулась и щелкнула себя по лбу.

– Хорошо, доктор.

– Но для Марка это, возможно, правильное решение. Единственный шанс на положительные изменения.

Вебер понимал, что это две разные вещи. Но не стал заострять внимание.

Барбара завалила его кучей вопросов. От Марка они плавно перешли к теме Капгра, затем к редупликативной парамнезии, а после – к бреду интерметаморфозы. Ее не на шутку увлекла анозогнозия – состояние, при котором пациенты не признают наличия у себя болезни или дефекта даже при предъявлении доказательств.

– В голове не укладывается. Получается, Рамачандран прав? И в мозгу каждого есть вечно неисправная система, этакий адвокат дьявола?

Женщина явно прочла не только книги Вебера. И ей не терпелось их с кем-нибудь обсудить. Он смотрел на нее и усердно слушал, чуть ли не прижав ухо к плечу, как собака. В голове бился вопрос: «Какая ты, когда прекращаешь быть собой?» С губ сорвалось:

– Как давно ты работаешь медсестрой?

Она опустила голову.

– Я не медсестра, ты же знаешь. Помогаю медсестрам. Сиделка по уходу.

Она украдкой стащила жареный лепесток с лукового цветка.

– Никогда не думала получить лицензию? Или выучиться на терапевта?

У Вебера появилась теория: вероятно, на нее тоже обрушилась волна общественного осуждения, и она провалилась в такую же, как и у него, глубокую панику. Еще одна общая черта.

– Для такого я еще новичок, совсем недавно в медицине.

– А чем раньше занималась?

Она сверкнула глазами.

– Ты словно очередной клинический случай нашел.

– Прошу прощения за бесцеремонность.

– Не стоит извиняться. Мне это даже льстит. Меня давно никто так подробно не расспрашивал.

– Обещаю больше ничего не выпытывать.

– Не надо. Если честно, то приятно обсудить... что-то реальное. Обычно у меня...

Барбара уставилась в никуда. И на секунду Вебер разглядел в ней изголодавшуюся по интеллектуальной связи женщину, выбравшую изгнание в глуши, где не доверяли интеллекту и возмущались словам. Может статься, что это – единственная причина, по которой она к нему тянулась.

– Так ты... Сама по себе? Ни друзей, ни мужа?

Она рассмеялась.

– В наши дни правильно спрашивать «сколько у тебя бывших мужей».

– Извини. Бестактный вопрос.

– Ты часто извиняешься. Еще пару раз так сделаешь, и я решу, что искренне. А так я два раза замужем была. Первый брак – временное помешательство в течение двадцати с хвостиком лет. По взаимному согласию. Второй ушел, потому что устал ждать, пока я решу, хочу детей или нет.

– Постой. Он развелся с тобой, потому что у вас не было детей?

– Он хотел наследника.

– Ты что, за короля Англии вышла?

– Мужчины часто из себя королей строят.

Вебер изучал ее выражение в попытках свести все к нейронауке и не поддаться красоте. Он представил, какой она станет в семьдесят: страдающая болезнью Альцгеймера старушка, безучастно сидящая у окна.

– Так ты не хотела детей?

– Насчет нейронных подсистем, – сказала она. – Сколько их всего? У меня складывается впечатление, что они похожи на убогую коллегию выборщиков.

Барбара его использовала. Точнее, даже не его, а доступный, набитый знаниями мозг, от которого можно оттолкнуться.

– О, вот мы и перешли к политике. Видимо, пора расходиться.

Вебер не сдвинулся с места. Они продолжили беседу, пока официантка не перестала доливать кофе. Затем продолжили на стоянке, прислонившись к его машине на ветру, шуршащем листьями. Разговор снова вернулся к Марку, к ретроградной амнезии, к вопросу о том, сохранилось ли у юноши воспоминание об аварии где-то глубоко внутри, может ли он – в теории – это воспоминание восстановить, и можно ли ему как-то в этом помочь.

– Он сказал, что был в баре, – вспомнил Вебер. – Какое-то придорожное музыкальное заведение.

Она расплылась в самой одинокой улыбке на свете.

– Хочешь съездить?

И Вебер запоздало понял, что все это время неосознанно напрашивался.

– Но сначала позвони жене, – предупредила она.

– Как ты?..

– Я тебя умоляю. Ты со мной весь вечер провел. Сказала же, что была замужем. Уже проходили.

Непостижимая женщина отошла поодаль, чтобы Вебер мог спокойно поговорить с Сильви, и наворачивала круги под фонарем, кутаясь в слишком тонкое замшевое пальто.

А затем они сели в его арендованное авто, чтобы съездить в «Серебряную пулю». Стоило завести двигатель, как радио ожило – включилась станция, которую он поймал на выезде с Линкольна. Вебер выключил приемник.

– Стой, – попросила Барбара. – Верни!

Он включил приемник и выехал с парковки на пустынную дорогу. Высокие голоса без музыкального сопровождения переплетались друг с другом на фоне тяжелых, непрерывных медных духовых. Музыка с другой планеты, антифон, утраченный образ мыслей.

– Господи, – сказала Барбара. Голос прозвучал слабо. Он взглянул на нее. Из темноты проступало напряженное выражение и блеск глаз. Она прикрылась ладонью и отвела глаза.

– Извини, – произнесла она влажным тоном. – Ох, ты слышал? Уже за все извиняюсь, как ты. Но нет, правда, извини. Ерунда. Не обращай внимания.

– Монтеверди, – предположил Вебер. – Знакомое произведение?

Она резко покачала головой.

– Ничего подобного раньше не слышала.

Барбара жадно внимала музыке, словно по радио передавали новости об иностранном вторжении. На середине припева потянулась и выключила приемник. Из города они выехали в полном молчании. Барбара вела его по проселочным дорогам жестами. Когда, наконец, снова заговорила, голос звучал непринужденно.

– То самое место. Участок Марка.

Вебер мотал головой по сторонам, но ничего не увидел. Тотальная безликость. Ландшафт, каких полно от Южной Дакоты до Оклахомы. Свет фар едва прорезал осенние сумерки, и они неслись в вечное неведение.

Музыка в баре гремела так сильно, что отдавалась в барабанных перепонках.

– Хорошо, что сегодня не топлес-вечеринка, – прокричала Барбара. – А вон группа, которая в ночь аварии играла. Любимая у Марка.

Вебер хотел ответить, что он знает про группу и про музыкальные предпочтения юноши ровно столько же, сколько и она. Его злило, что она прониклась к Марку спонтанно, в то время как у него были вполне конкретные мотивы.

Они отыскали свободную кабинку в углу. Барбара отошла к бару и вернулась с двумя ребристыми пластиковыми стаканчиками светлого пива. Она перегнулась через стол и прокричала ему в ухо:

– Ты, наверное, думаешь: «И как я здесь оказался?»

– С чего ты взяла?

Она поймала его взгляд, не понимая, серьезно он или нет.

– Да так. Это я, скорее, про свое поколение.

Вебер обвел руками толпу.

– Это все постоянные клиенты?

Она пожала плечами, мол в целом – да.

– Кто-то из них мог быть в баре в ту ночь, когда Марк и его друзья...

Музыка заглушила конец его мысли.

Барбара наклонилась, опершись локтями о столешницу.

– Полиция всех опросила. Никто ничего не знает. Как и всегда.

Они пили в тесной кабинке, осматривая помещение. Он смерил женщину взглядом. Вблизи она походила на ребенка в предвкушении дня рождения. Ее странная замкнутость не давала Веберу покоя. За закрытой позой и подорванной уверенностью скрывалась какая-то трагедия, из-за которой она теперь влачила существование, не соответствующее ее потенциалу. Словно потеряла – или отсекла – часть себя, отказалась участвовать в коллективной гонке, что с каждым днем становилась все более бешеной. Может, стала отшельницей из-за повреждения префронтальной коры? Но иногда даже не требуется никаких травм. Вебер сталкивался с таким замыканием. Их что-то роднило. Нечто большее, чем тотальное неузнавание Капгра. Равноотчужденные сироты под общей опекой. Она пережила кризис, очень похожий на тот, который распирал Вебера изнутри.

Поймав любопытный взгляд мужчины напротив, она потянулась и взяла его за запястье.

– Ты это имел в виду под «неважно»?

Даже в крепкой хватке женщины его дрожащая конечность не унималась. Как и все тело: Вебера трясло, словно он секунду назад пытался поднять над головой предмет, во много раз превыщающий его собственный вес.

Она наклонилась и коснулась его подбородка.

– Послушай меня. Они – никто. И не имеют над тобой власти.

До него не сразу дошло, что они – это суд общественного мнения.

– Как видишь, имеют, – ответил Вебер. Причем имели над ним больше власти, чем он сам. Первая эволюция коры мозга произошла вследствие усложнения социальной организации. Половину сознания взяла под контроль стадность – главнейшее давление отбора. И формируют его как раз те самые «они».

– Какое тебе дело до этих обезьяньих ритуалов? – спросила она, словно прочитав мысли. – Пусть себе дальше вычесываются. Самое главное – то, что твое дело для тебя значит.

Только вот для него работа больше ничего не значила. Смысл исчез, осталось лишь решение суда. Барбара в бессилии склонила голову. И Вебера как прорвало.

– В этом-то и проблема. Все, что пишут рецензенты, – абсолютная правда. Мои методы вызывают много вопросов.

Честное признание отозвалось восторгом. Она прищурилась и покачала головой.

– К чему ты это?

– Я приехал сюда не для того, чтобы помочь попавшему в беду человеку. Изначально я преследовал другую цель.

Музыка стихла; люди вокруг усердно стремились заняться созданием новых людей. Не в силах вынести зрительный контакт, он уставился на пивную пену.

– Да и веря, что могу ему помочь, я проявляю чистой воды нарциссизм. Нечего мне предложить ему, кроме химического дробовика. «Вот, держи, скрестим пальцы – авось поможет».

Она погладила его по костяшкам тыльной стороной большого пальца, словно отточенным за годы жестом.

– Какая ему польза от нейробиологии? Высокомерие, одним словом. Своего рода шарлатанство. Что я вообще здесь делаю?

Барбара, ссутулившись, молча продолжала поглаживания. Слова о притворстве задели ее, распалили собственные мысли. И только глаза уверяли: сочувствие, дезориентация. Она потрясла его запястьем в воздухе. Рука почти не дрожала.

– Все, хватит самобичевания. Давай потанцуем.

Вебер от неожиданности вжался в стенку кабинки.

– Я не танцую.

– Что? Все живое танцует. – Она рассмеялась, заметив его ужас. – Просто выйди в зал и подергайся. Как будто жуков ловишь.

У Вебера не осталось сил упрямиться. Словно морской буксир, она потащила его на середину танцпола. Он полз следом, ожидая указаний, но тех не последовало. Мысль о танцах в баре с незнакомой женщиной вызывала дурноту – ту же, что обычно настигала после целого дня безделья. Но они всего лишь спонтанно решили ненадолго сбежать от реальности. Мысль о том, что происходит что-то запретное и неправильное, вызывала смех. Как перлы, которыми он делился с Сильви – «нападение с применением мертвого оружия». Они вертелись и крутились. Вокруг колыхалась толпа. Сальса и буги-вуги. Бокс-степ и ритмичное топтание. Чудные извивания под еще более чудную мелодию аппалачской скрипки и бряцающих гитар. Молодая пара рядом пристально смотрела друг другу в глаза и энергично отбивала подошвами пол. Позади них потомок племени понка чередовал шаги и повороты, партнерша то и дело взмывала в воздух. Гнущиеся колени, трясущиеся плечи. Барбара оказалась права: все живое кишело в притяжении луны.

Она рассмеялась:

– Выглядишь великолепно!

Выглядел он как дурак. Неуклюжий, неоперившийся птенец. И все же тело пульсировало в такт. Музыка прекратилась, выбив из упоения. Вебера окатило стыдом, и он поспешил заполнить образовавшуюся пустоту:

– Как думаешь, Марк с друзьями танцевал в тот вечер?

Она задумчиво прищурилась.

– Бонни сказала, что с ними в тот раз не поехала. Но им ничто не мешало найти себе женскую компанию на месте. Не обошлось без выпивки. И других веществ. Больше Марк ничего мне не рассказывал.

Снова заиграла музыка: тяжелый блюграсс-метал. Вебера накрыло легкой, бесконечной волной. Даже двигаться стало невыносимо.

– Пойдем, – сказал он. – Нам пора. Вряд ли что-то здесь выясним.

Она наверняка разделяла его мнение. И трепет изнеможения. Они были никем, бежали от разоблачения. В выражении Барбары он увидел отражение собственной слабости, хоть женщина и старалась изображать беспечность. Она отыскала выход, и они выпали из облака дыма и шума в звездное небо. Вебера охватило невероятное спокойствие, беспомощная безмятежность, и он знал, что спутница погрузилась в безмолвие вместе с ним. Воздух загустел и зачерствел от жатвы. Доктор направился к машине, шаркая по гравию. Она остановила его, схватив за локоть.

– Тише. Прислушайся!

И он услышал, но уже в ночном варианте. Грохочущий гул насекомых и визги охотящихся на них хищников, перемежающиеся совиными уху-уху и характерными антифонными кличами койотов. Все они слышали людей и знали их лишь как часть огромной гаммы звуков. Живые существа разного калибра, для которых придорожный бар – всего лишь холмик в непрерывной грани ландшафта, очередной кишащий узловой пункт в биоме, где есть, чем поживиться.

Самая одинокая из всех встречавшихся Веберу женщин смотрела на него, отчаянно нуждаясь в общении, в доказательстве того, что ее существование – не продукт собственного разума. Он прислушивался к ночи, к ее обособленности. Но как и тайный свидетель Марка, оставивший записку, Вебер не спешил выходить на свет в надежде, что все обойдется. В ответ на ее вопросительный взгляд он направился к машине. К моменту, когда Вебер достиг автомобиля, он не мог придумать ни одного оправдания даже для самой непритязательного критика – себя самого. Да, он заставил себя вернуться, исправить ситуацию со Шлютерами, примириться с совестью. Но в звуках ожившей ночи, в легком прикосновении ветра к руке, во взгляде женщины-отшельницы, глубоко отрешенной от жизни, он различил вожделенную гибель.

Карин обратилась к Роберту за советом, поскольку Дэниел все сводил к морализаторству. Медикаментозное лечение, как он сказал, создаст больше проблем, чем решит. Только вот не у Дэниела страдал брат. Стремиться к высокой цели – это одно. Жертвовать ради цели родными – совсем другое.

С Каршем она встретилась дважды. Они выпили, повспоминали прошлое. Ничего предосудительного и страшного. После долгой безотрадности в ней уже вряд ли могло что-то вспыхнуть. Она написала ему на старую тайную почту. Он предложил вместе позавтракать. «Необычно для нас, да? – прокомментировал он. – Как вечеринка после футбольной игры, но без игры».

Раньше Карин это дико бесило. Она мечтала хоть раз посидеть вместе с утра, как цивилизованные люди, вместо того чтобы прятаться по углам, как преступники. Встретиться договорились в ресторанчике «Мэри Энн», который находился на той же улице, что и его офис.

Карин вошла в заведение, и Карш, вскочив с места, чмокнул ее в щеку. От неожиданности она вздрогнула и напомнила себе: всего лишь завтрак. Она села за столик и сделала заказ. Она нуждалась в остром и безжалостном, как аудит, уме. Карин рассказала про предложенное доктором Вебером лечение.

– Антипсихотик, – прошептала она. Роберт кивнул. Она повторила самые пугающие опасения Дэниела. – Боюсь подсадить Марка на вещества, которые изменят его настроение.

Карш покачал головой и указал рукой на еду.

– Тот же кофе – вещество, меняющее настроение. И испанский омлет. У тебя, насколько я помню, тоже зависимость была. Такой треугольный швейцарский шоколад. И не говори, что от пары плиток тебя не накрывало.

– Таблетки – не шоколадка, Роберт. А воздействующий на психику препарат.

Он пожал плечами и сомкнул ладони.

– Ты отстала от жизни, Кролик. Половина американцев принимают психотропные вещества. Оглянись вокруг. Видишь вон ту компанию? – Он махнул куда-то промеж четверых старшеклассников в спортивных костюмах и семьей меннонитов. – Почти пятьдесят на пятьдесят. Сорок пять процентов американцев. На таблетках, влияющих на поведение. Антитревожные средства. Антидепрессанты. На любой вкус и цвет. Уже функционировать без них не могут. Мир стал слишком запутанным. Я и сам кое на чем сижу, к слову.

Карин уставилась на него, чувствуя усталость. Возможно, его бодрая непринужденность, новообретенные уверенность и смирение – как раз эффект принимаемых препаратов. Он раздобрел, острые черты сгладились. И все это – одна химия. Но с другой стороны, в мозгу полно веществ, отвечающих за изменение настроения. Так, по крайней мере, говорилось в каждой книге, которую она прочла после несчастного случая. Откровение вызывало отвращение. Ей нужен прежний Карш, а не снисходительный, пухнущий философ.

– Но антипсихотики...

Быстрым жестом он проверил пульс на левом запястье – старая привычка. Которая раньше сводила Карин с ума, а сейчас – пугала. Роберт поднял указательный палец в воздух, словно проповедник.

– Лучше полграмма, чем ругань и драма.

– Что?

– Ты не помнишь? – злорадствовал он. – Читали в старших классах. Ты ведь помнишь старшую школу, верно? Или тебе таблетки для улучшения памяти уже нужны?

– Помню, как пригласила тебя на танцы, а ты улизнул к реке и валялся там с сучкой Крикет Харкнесс, как свинья в грязи.

– А я думал, мы литературу обсуждаем.

– Мы обсуждали будущее моего брата.

Он склонил голову.

– Прости. Поделись, чем ты так обеспокоена. Давай, наилучший и наихудший исходы.

Приятно, когда люди слушают без вечного молчаливого осуждения. А курить в чужом присутствии – в открытую – еще приятнее. Карин открыла ему все страхи относительно Марка: что, если он себе навредит? Что, если навредит другому человеку? Что, если у него возникнет какой-нибудь очередной необъяснимый симптом, и он лишится еще одной толики человечности? Что, если таблетки изменят его до неузнаваемости?

– Меня разрывает изнутри, Роберт. Я даже вещи собрала, бежать хотела. Но не смогла. Марк совершенно прав насчет меня. Я – дублерша. Посмотри на меня. Посмешище. Человек-хамелеон. Оболочка без сути. Всеобщая жилетка. Он считает меня притворщицей. Он прав. Всю жизнь я жила на автомате. Хотела только того, чего, как мне казалось, хотят от меня другие...

– Карин, – резко произнес Роберт. – Успокойся. Тебе, кажется, тоже что-то назначить надо.

Она разразилась невнятным смехом и рассказала Роберту о судебном иске против производителей оланзапина, который откопал Дэниел, но притворилась, что нашла все сама. Карш сделал пометку в блокноте.

– У нас есть штат юристов. Попрошу кого-нибудь проверить.

Карин не ожидала, что простая беседа с Каршем так ее успокоит. Да, в предвзятости он не уступал Дэниелу. К тому же, ни тот, ни другой не знал, как будет лучше для Марка. Но контраргументы Роберта высвободили ее из лап тревоги. В случае, если финальное решение окажется неверным, вина ляжет не только на ее плечи.

Карш пощупал свой пульс.

– Правда, даже если я соглашусь на такой вариант, – произнесла Карин, – все равно остается одна проблема.

– Какая же?

– Как уговорить Марка.

– Уговорить его принимать таблетки? Разве это проблема?

Она мучительно фыркнула.

– Начать-то ладно, а вот как уговорить его не бросать? Или хотя бы слезать постепенно. Он не самый ответственный пациент. Если ему взбредет в голову закончить курс...

Карин покачала головой. Вот и еще один повод для переживаний. С таким количеством и кофе не напасешься. Пришло время прощаться. Но оба не двигались с места.

– Мне пора на работу, – сказала она.

– Так ты правда волонтер в заказнике?

Карин отзеркалила его улыбку. Ударом на удар.

– Хочешь верь, хочешь нет, но мне там даже платят.

Она и сама все еще не могла до конца поверить, как все завертелось. За пару недель она прочитала все опубликованные заказником отчеты, дабы стать достойным работником. На нее с порога возложили серьезную ответственность. И хоть Карин чувствовала себя виноватой, новые обязанности помогли справиться с беспомощным состоянием, в которое она погрузилась с момента аварии Марка. В ее участии нуждались, дни проходили с пользой. Как и Дэниел, теперь она работала как минимум пятьдесят часов в неделю. Марк не стал бы ее осуждать: от самозванцев он верности и не ждал. Она знала о защите реки больше, чем обычный стажер. Карш за такую информацию готов был убить.

– Серьезно? – он приподнял брови. – В смысле, наличными? Прямо долларами? Здорово. И чем же ты там занимаешься?

Всем подряд: складывала коробки, вычитывала копии документов, обзванивала местных политиков и потенциальных спонсоров, пуская в ход свое главное оружие – приятное, богато звучащее меццо-сопрано, которым всегда разговаривала с клиентами.

– Роберт. А знаешь, я вообще-то не имею права распространяться о рабочих делах.

– Ясно. – В глазах цвета морской волны сверкала оскорбленная невинность. Старый добрый Роберт. Человек, способный разобрать ее на винтики без всякой инструкции по эксплуатации. Человек, убежать от которого так же сложно, как и от самой себя. – Тайны защитников водно-болотных угодий. Я все прекрасно понимаю. Наша связь – ничто по сравнению с сохранением четырехмиллиардного хода эволюции, верно?

Два года назад в этот самый месяц она, раздевшись догола, лежала с ним под проливным дождем, обнаженная, на мокром берегу реки, облизывая его подмышки, как котенок.

– Господи, Карш. Не знаю, как описать. Я никогда такого удовлетворения от работы не получала. Дело важнее жизни. Любой жизни. Занимаюсь документами... Ты знал, что из-за деятельности людей река за последний век изменилась больше, чем за все десять тысяч лет до этого?..

– Прости, ты сказала документы?.. Что за документы?

– Ладно, так и быть, скажу. Копии из окружного офиса.

Даже такая мелочь – уже перебор. Но он наверняка все понял. Карин наблюдала, как он изображает спокойствие. Роберт часто так делал, правда, никогда из-за ее действий или слов. Зрелище очень подняло ей настроение.

– Ты права, не стоит тебе ничего мне рассказывать. – Он решил включить обаяние. Но в его возрасте такое поведение походило больше на ребячество. – Но давай я предположу, а ты скажешь, угадал я или нет?

– Посмотрим.

– В смысле?

– Смотря что полезного ты предложишь в ответ.

Руки распластались по столу.

– Пожалуйста. Спрашивай, о чем угодно.

– О чем угодно? – Она фыркнула. – Как семья?

Карш откинулся на перегородку кубинки и сдался. Подозрительно быстро сдался.

– Дети... они прекрасны. Я рад, что попробовал отцовство. Каждую неделю что-то новое. Скейтбординг, любительский театр, пиратство программного обеспечения в промышленных масштабах. Нет, правда, они у меня замечательные. А с Венди все иначе.

– Иначе по сравнению с кем?..

– Послушай, Кролик. Не хочу на тебя вот так все вываливать. И начал этот разговор не только потому, что ты вернулась. Я долго обо всем размышлял.

Видимо, не по сравнению с тем, что происходило между ними в течение многих лет. Но Карин уже было все равно. Ей иногда приходил спам с пометкой «Срочно: устаревшая информация. Прошу ответить как можно скорее» – неплохо описывает текущую ситуацию.

– Конечно, Роберт. Ведь мои приезды и отъезды никак на тебя не влияют.

– Я не это имел в виду, ты и сама знаешь. Но я проявлю психологическую проницательность и не стану реагировать на твои нападки.

В отместку она посолила остатки бекона на его тарелке. Он с раскаянием отправил кусочек в рот.

– О чем я и говорю, – просиял он, вскинув руки. – Знаешь, когда в последний раз я чувствовал себя таким свободным? Мы с Венди чахнем в этой стерильной колонии. Все про друг друга разнюхиваем, как следователи на пепелище, которые подозревают хозяев в мошенничестве. Так друг другу осточертели. Пора расходиться. Хотя бы ради детей.

Он выглянул в окно на Центральную площадь.

– Приглянулось уже что-нибудь?

Он кивнул.

– Мне все, что вижу, нравится, когда ты рядом.

Опасные, искушающие слова. Стать той, кто делает других людей счастливыми, такими, какими они есть, – заветная мечта. Ее самое слабое место. И Роберт об этом знал. Она покорно слушала и кивала словам, что он нашел квартиру, куда можно съехать, нанял адвоката, который обещал добиться весьма неплохого исхода. Позволила ему говорить о будущем. У него хватило скромности не спрашивать, хочет ли Карин это самое будущее разделить. В награду Карин получила поцелуй в щечку и бесплатный завтрак.

Прощаясь, он схватил ее за локти.

– Думаю, твой брат прав. Ты и правда изменилась. – И прежде чем она успела испугаться, добавил: – В лучшую сторону.

А затем исчез на недавно отремонтированной главной улице Карни.

Вечером того же дня Карин позвонил доктор Вебер.

– Как вы там держитесь? – спросил он. В голосе звучала неподдельная забота. Но Карин не ждала ни анализа состояния, ни помощи. Ей нужен только Марк. Она откопала новый список вопросов о предлагаемом препарате и начала расспросы. Вебер мягко ее прервал.

– Завтра утром я возвращаюсь в Нью-Йорк.

Карин растерялась. Выдала два сбивчивых возражения, прежде чем поняла, что происходит. Он снова сбегал. И быстрее, чем в прошлый раз. Больше они не увидятся, независимо от того, согласится она на таблетки или нет.

– Я свяжусь с доктором Хейзом из «Доброго самаритянина». Отправлю ему мой полный отчет. Передам все найденные материалы, введу его в курс дела.

– Но... Я не... У меня еще остались вопросы... – Карин рылась в кипе бумаг заказника и случайно задела стопку; та покосилась и слетела на пол. Она грубо выругалась и только потом прикрыла трубку рукой.

– Хорошо, – сказал Вебер. – Обязательно обращайтесь ко мне, если у вас возникнут вопросы. Сейчас или в любое время после моего отъезда.

– Но я думала... Думала, мы еще раз встретимся, поговорим о вариантах. Я не могу, ведь такое важное решение...

– Мы всегда можем поговорить. Еще у вас есть доктор Хейз. И персонал больницы.

Карин почувствовала, как ускользает самоконтроль, и поддалась.

– Вот значит, какое оно, сострадание к пациенту, – выпалила она вслух.

Ей нужно было выговориться – ради собственного блага и блага всех остальных. Самообладание ученого привело ее в ярость. Зачем вообще тогда возвращался, если в итоге ничего не сделал? Едет домой, к семье, к жене. А что, если он переступит порог, а жена его не узнает? Пригрозит вызвать полицию, если он не уйдет. Антипсихотики?

– Вы не представляете, как меня подводите.

– Представляю, – ответил Вебер.

– Нет. Не имеете ни малейшего представления.

От людей, представляющих, что могут себе представить ее чувства, уже тошнило. Карин готовилась высказать ему все, что думает. Но ради Марка держала себя в руках.

– Извините, – сказала она. – Непростительная грубость. В последнее время я сама не своя.

Карин заверила его, что все понимает и сама со всем справится. Затем поблагодарила за оказанную помощь и попрощалась с ученым навсегда.

Как в лицо ему плюнула: «Не имеете ни малейшего представления». Словно намеренно подтвердила худшее из обвинений публики. Холодный, функционалист-оппортунист, который плевать хотел на людей и которого интересуют только свои теории.

От дерзости женщины он опешил. Предложил ведь рабочий вариант, когда других вариантов не было, и это, к тому же, стоило ему немало времени и усилий. Такое лечение обычно в десятки тысяч долларов обходится, а тут его на дом доставили. Он – исследователь мирового уровня, за свой счет совершил две поездки по стране. Если бы не он, Карин, скорее всего, бегала бы по врачам, выпрашивала помощи, таскала своего брата по сомнительным клинкам по всему континенту в поисках хоть кого-нибудь, кто хотя бы знал, что перед ним за болезнь.

Веберу удалось не потерять самообладания. По крайней мере, к такому выводу он пришел, прокручивая разговор в памяти. Хотя бы не выговорил всего, что чувствовал. Выработанная годами сдержанность. Насколько он себя помнил, никогда не выходил из себя в рабочей обстановке. Объяснение так и норовилось слететь с языка: «Мой отъезд – это не то, что вы думаете». Но тогда пришлось бы сказать, как все обстоит на самом деле.

В одном Карин права – хоть вслух этого и не сказала: никакой он не психолог. В начале карьеры человеческое поведение казалось ему непонятным, а теперь – и вовсе чем-то вроде религиозного таинства. Никого он не понимал. А уж Карин – тем более. На ровном месте она перескочила с благодарностей к требованиям. Почувствовав уязвимость, пошла в атаку и в то же время молила о пощаде. Всю жизнь он изучал странности человеческого поведения, но никогда не смог бы предсказать слова, которые она выпалила ему в последнем разговоре.

Да, ущерб, на котором он построил карьеру, пришелся на область базовой психологии. Но Вебер привык объяснять все диагнозами. А вот что делать со здоровыми людьми – неясно. Ни один медицинский суд не осудил бы его, повесь он трубку. Но не повесил ведь. Слушал, и слова доносились словно издалека. Однажды он встречался с подобным состоянием. Молодая пациентка. Болевая асимболия: повреждение надкраевой извилины доминантной теменной доли. «Доктор, я знаю. Я чувствую, что мне больно. Мучительно больно. Но меня это просто не беспокоит». Больно, но расстраиваться не о чем.

А что, если он успел заработать повреждение, и теперь мозг переживает компенсацию? Но что можно сделать при разговоре? Только соблюсти все формальности. Что бы сделал Джеральд Вебер? Он позволил Карин Шлютер оскорбить себя, ничего не ответил в защиту. Честно ответил на вопросы. И повесил трубку, чувствуя себя униженным. Но занимало Вебера другое. Нападки подкосили, но в то же время и взбодрили, причем так сильно, что он словно воспарил над самим собой. Ему почти шестьдесят, и завтрашний день несет разгадку тайны, которую он пытался раскрыть всю жизнь. Предвкушение захлестнуло с головой. Такого эффекта нет ни у одного препарата. Он влюбился в совершенно непонятный символ, женщину, каких не бывало со времен Евы.

Вебер набрал Кристофера Хейза из «Доброго самаритянина». Мужчина тепло его поприветствовал.

– Половину вашей новой книги уже осилил. Дочитать пока нет времени, но я не понимаю, чего такая шумиха в прессе. Ничем не отличается от ваших прошлых работ.

Вебер пришел к аналогичному удручающему выводу. Все, что бы он ни написал, только усугубит позор. Он сказал Хейзу, что ездил к Марку. Доктор тут же умолк. Вебер описал ухудшения в состоянии пациента, упомянул статью из «Австралийского и новозеландского журнала психиатрии» и рассказал про результаты приема оланзапина.

Доктор Хейз со всем согласился.

– Конечно, вы же помните, что я предлагал двигаться в этом направлении еще в июне.

Вебер не помнил. Прекрасно понимая, что о нем думает собеседник, он спешно эвтанировал разговор. Вечером вернулся в Линкольн и стал ждать самолета. С Марком он попрощался из аэропорта, по телефону.

Тот перенес известие стоически.

– Так и подумал, что ты опять смываешься. Чуть ли не пятками сверкая выбежал от меня. Когда вернешься?

Вебер ответил, что не знает.

– Значит, никогда. Но я не осуждаю. Я бы и сам в реальность сбежал. Если бы только знал как.

В последнее время Марк ни на что не годится. Получается разве что тесты чужие проваливать. Сначала подвел мозгоправа. Непонятно как, но, видимо, не те ответы давал во время последнего разговора. Мужик подорвался из города так, словно ему в задницу рой пчел запустили. И только мозгоправ исчез, как тут же объявилась нацгвардия штата Небраски. Видите ли, прошлый Марк

когда-то там подписал некое соглашение, и прямо сейчас страна отчаянно в нем нуждается.

Сама-знаете-кто – хоть на кого-то можно положиться – отвозит его на призывной пункт в Карни. Тот самый, куда Рупп и вышеупомянутый Марк заявились много лет назад, чтобы поговорить о том, какой вклад Марк будет вносить в национальную безопасность. По дороге в пункт он пытается разобраться: получается, что Рупп, который говорил с Марком, как только тот якобы подписал какие-то официальные бумаги, и Рупп, переговаривавшийся с ним по рации прямо перед аварией, – один и тот же Рупп? Как обычно, ни черта не сходится. За исключением одной детали: в деле явно замешано правительство. Но это и ежу понятно.

На призывном пункте происходит напряженная беседа – на которую его не приглашают – между Карин-подделкой и гвардейской шишкой. Она пытается отменить сделку, размахивает документами из больницы, мол, брат у меня недееспособный, не видите? И так далее. Но армия, естественно, все насквозь видит. И Марка Шлютера просят пройти на медосмотр и ответить на несколько вопросов. Ради страны. Он старается, честно. Если на Америку совершат нападение, и нужно будет надрать задницу какому-нибудь иностранному врагу и отвоевать свободу, Марк вызовется, как и все. Но некоторые вопросы его страшно веселят. Правда или ложь:

Я считаю, что знакомство с людьми с различным происхождением и жизненным опытом поможет мне вырасти как личности.

Ну, тут как посмотреть. А араб, размахивающий автоматом и угрожающий подорвать самолет, в котором я лечу, тоже под «людьми» подразумевается?

Монотонные и малоосмысленные занятия вызывают у меня раздражение.

Это какие? Вроде того, чем мы сейчас занимаемся?

На медосмотре он спрашивает врача, когда наконец избавятся от Саддама. Десять лет как прошло, не пора бы уже закончить? Но мистер Рамрод ужасно зажатый. Говорит:

Не знаю, сэр. Пожалуйста, отвечайте на заданный вопрос, сэр.

Судя по всему, в деле замешан засекреченный наркотик. По дороге домой копия Карин высказывает все, что думает об армии, и ее мнение как-то странно сходится со взглядами настоящей сестры. «Семья – основа нашей страны» и прочая лабуда. Марк сразу же забывает о поездке, пока не получает через неделю патриотичного вида письмо со звездочками на конверте. Суть письма: ждите, мы сами вам позвоним.

А потом он лажает в третий раз. Псевдосестричка проговаривается, что после годовщины аварии денег от завода можно не ждать. И сразу досадует на себя, будто Марк не должен был этого знать, – а он, естественно, сразу настораживается. У нее же нет ни одной, ни малейшей причины так пугаться. Поэтому он, понятное дело, сам пугается не на шутку.

И Марк звонит на работу. Его переводят с одного недалекого сотрудника на другого, и он проводит примерно миллион минут в очереди ожидания, слушая кучу занимательных фактов о переработке говядины, – пока, наконец, его не соединяют с человеком, который в курсе ситуации. Дурной знак. Наводит на мысль, что Рупп и Кейн добрались до сотрудников завода первыми и поведали им то, что все скрывают от Марка. Кадровик говорит, что нужно пройти целый ряд новых тестов – получить справку о трудоспособности от «Доброго самаритянина», – и тогда они рассмотрят вопрос о повторном приеме на работу. В смысле «повторном»? Он и так в штате. Офисный планктон отвечает грубостью, и Марк возражает: хотите, чтобы я рассказал федералам о тридцати нелегалах-латиноамериканцах из разделочного цеха?

Пустая угроза на самом деле, потому что с федералами он на данный момент на ножах. Кадровик вешает трубку, и Марку ничего не остается, как идти в больницу и сдавать треклятые тесты. А поскольку практики у него было много, то все пройдет как по маслу. Но в больнице ему не рады: злятся, что он бросил эту глупую терапию, – и валят поистине дикими вопросами.

Вот и все – три провала. По правилам должен выбыть из игры. Только вот ни хрена. Ему грозит реальная безработица. Словно видеоигра не на жизнь, а на смерть; бомба с обратным отсчетом. Еще есть время до годовщины аварии, надо выяснить, что с ним сделали на операционном столе. Единственная надежда – найти того, кто его обнаружил, автора записки, ангела-хранителя, единственного человека, кто знает всю правду.

Марк придумывает план, который должен был придумать еще давно. Просто сумасшествие, творящееся вокруг, мешало. План простой, и прелесть его в том, что властям в результате придется действовать. Марк предаст аварию огласке. Отправит записку в программу «Раскрытие преступлений». Каждый житель четырех округов увидит заламинированную бумажку на экране телевизора. «Я никто, но сегодня вечером на дороге Норт-лайн...» Если в живых еще остались настоящие люди с непромытым мозгом, которые в курсе, что произошло той ночью, им придется признаться. А если власть имущие попытаются заткнуть им рот, об этом узнает вся центральная Небраска.

Год назад Марк бы так низко не пал. Программа – низкосортная: местная развлекательная передача, от которой вянут мозги. Женщина-репортер и мужчина-полицейский носятся по всему региону Биг-Бенд и притворяются, что их интересуют так называемые неразгаданные тайны, хотя по ним сразу видно, что хотят они одного: убежать в пшеничное поле и хорошенько отлюбить друг друга. А якобы запутанные дела, которые они расследуют? Треть из них составляют глупые женщины, жалующиеся на то, что неделями не видели мужей. Леди, а вы квартиру своей молодой домработницы-мексиканки не проверяли? Раз в год у них бывает что-нибудь интересненькое – например, разок они нашли две украденные из Холдреджа железнодорожные цистерны с безводным аммиаком на большом старом подземном заводе по производству метамфетамина в Хартвелле. Или выпуск про степного йети: жители Норт-Платта заявляли, что тот повадился рыться в мусорных баках по ночам, и вскоре его видели повсюду от Огаллала до Литчфилда. В итоге йети оказался малайским медведем. Работник местной телекоммуникационной компании держал его как питомца, – естественно, незаконно. Сбежав от жестоких, истеричных людей, животное рассеянно бродило, не понимая, что происходит.

Но «Раскрытие преступлений» – последняя надежда. По телефону его расспрашивает «охотник за историями» – то есть студент-стажер, работающий на добровольной основе. История цепляет продюсеров, и в Карни высылают знаменитую Трейси Барр с оператором, чтобы отснять Марка и «Хоумстар» для дурацкого телека. То есть фальшивый «Хоумстар». Трейси Барр собственной персоной. В его гостиной. Он хочет позвать парней, вместе на нее поглазеть, может даже заснять их вместе на память. А потом вспоминает, что парням он больше не звонит.

Статная мисс Барр в жизни немного старше и не столь сексуальна. Малышка Бонита ее переплюнет по всем фронтам, даже если напялит свой исторический прикид. Но в черной юбке-карандаше и рубиновой блузке Трейси – она просит звать ее Трейси, обалдеть, – выглядит все же эффектно. К счастью, Марк и сам не забыл принарядиться: на нем зеленая футболка с длинными рукавами. Подарок от прошлой Бонни.

Трейси хочет знать все до последней детали. Но Марк не знает всех деталей. Потому он и позвал копателей в грязном белье. А еще смекает: если делиться всем, что успел раскопать, люди начинают странно коситься. Так что лучше не рисковать без особой необходимости. Чем меньше другие знают, тем лучше. Он делится основными сведениями: авария, следы шин, больница, закрытая палата реанимации и записка на прикроватном столике, когда он пришел в себя несколько недель спустя. Трейси жадно впитывает каждое слово. Снимает его во дворе и дома: вот Марк один, вот смотрит вдаль, на поля. Марк с фотографией пикапа. Марк с Блэки номер два, потому что разницы все равно никто не заметит. Марк держит записку, показывает ее Трейси. Та читает слова вслух. И самое главное: крупный план заметки. На весь экран, чтобы все зрители рассмотрели почерк и каждое слово.

Трейси тащит его на Норт-Лайн, чтобы заснять место аварии. К ним присоединяется сержант Рон Фэган – очередной бедолага, на которого повесили дело Марка, – и выясняется, что он знает Карин со средней школы, причем, возможно, даже в ветхозаветном смысле. Он заваливает Марка вопросами о сестре. Как будто полиция ничего не знает о подмене. Как она поживает? Она очень добрая. Все еще в городе? Встречается с кем-нибудь? Жутковато, если честно: здоровяк в униформе будто прощупывает, насколько Марк осведомлен. Марк уклоняется от вопросов и надеется, что такое поведение потом никак не аукнется.

Но офицер Фэган искусно пудрит Трейси мозги, болтая об уликах на месте происшествия – о следах вылетевшей на встречу Марку машины и той, что ехала позади. То есть Марка как бы зажало? Спрашивает Трейси. Полицейский отвечает с невозмутимым лицом: не стоит делать поспешных выводов.

Поспешный. Почти год прошел. Еще говорит, что совпадений по рисунку протектора не обнаружено и новых зацепок по двум машинам у них нет...

К сожалению, офицер также упоминает о скорости, с которой ехал пикап. Цифра вряд ли вызовет симпатию у ангела-зрителя. Марк и не думал, что летел так быстро. Тут его озаряет: машина, что была позади, гналась за ним. Он пытался ускользнуть и попал в засаду.

Оператор решил заснять место аварии, но поставил камеру не там, где нужно. Дорога та же, а вот участок неправильный выбрал. Марк протестует, но его не слушают. Говорят, здесь фон получше, более живописный или что-то в этом роде. Полицейский машет руками, как дирижер, показывая, что и где произошло, но он лжет. Это обман. Так Марк и говорит – и, возможно, чуть громче, чем следовало. Трейси велит заткнуться. Он вопит в ответ: ну и как человек, который его обнаружил, узнает место аварии, если в программе покажут вообще не то?

Все трое пялятся на него, как на безумца. Но в итоге переходят на правильное место без возражений. Снимают, как он прогуливается по небольшому участку, и если вдуматься, то это полная хрень, потому что в ночь аварии ему явно не до ходьбы было. Но это же Голливуд. Погода теплая, дождя нет, ветерок по полям носится – можно в легкой куртке ходить. Но Марк дубеет до глубины души – ему жутко холодно, словно он вернулся в февральскую ночь и лежит в канаве, придавленный металлом к разбитому лобовому стеклу.

Наступила очередная степная зима, от которой Карин Шлютер бежала всю сознательную жизнь. В детстве она наслушалась про смертоносную зиму тридцать шестого, когда целый месяц температура держалась ниже ноля, зиму сорок девятого, когда сугробы выросли до двенадцати метров, и о детской метели тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года, когда температура в течение дня резко упала на тридцать градусов, превратив людей в застывшие статуи. По сравнению с прошлыми, эта зима обещала быть мягкой. Но Карин боялась, что не доживет до весны.

Все вокруг окрасилось в цвета картона и орудийной бронзы. Последние кабачки и тыквы ссохлись на побегах, все разумные существа сбежали на юг или под землю. Ночи стали длиннее, сумерки окутывали город, едва отступив. Завывания ночного ветра часто не давали уснуть. Мало где на земном шаре воздух может так шуметь. Она пережила традиционную ноябрьскую тоску – чувство, будто упала за ограждение реальности и теперь лежит под непроницаемой небесной пеленой Небраски, пока не придет весна или кто-нибудь ее не обнаружит.

Если бы Карин верила в новоизобретенные болезни, то поставила бы себе сезонное аффективное расстройство. Дэниел предложил посидеть под лампами для растений.

– Все дело в солнце. В количестве дневного света в сутки.

– Хочешь обмануть тело с помощью флуоресцентных ламп? Не очень-то естественно и природно.

Чем короче становились дни, тем чаще она язвила ему в ответ. И не могла остановиться. Он молча, благородно все сносил, что только усугубляло ситуацию. Карин извинялась с помощью любезностей, повторяла, как благодарна за то, что помог ей с работой, самой важной работой, к которой ее когда-либо привлекали. А на следующий день снова срывалась.

Карин позвонила Барбаре, спросила совета.

– Не знаю, что делать. Я могу согласиться на курс препарата и превратить Марка в бог знает кого. Или могу оставить все как есть. Слишком много власти.

Она перечислила опасения Дэниела. Барбара все внимательно выслушала.

– Понимаю, почему твой друг так обеспокоен. Я сама бросила курить, отказалась от кофе и обработанного сахара. И знаю: ты боишься, что вмешательство плохо скажется на Марке. Но я не могу принять решение за тебя. Только посоветовать изучить всю информацию по оланзапину, какую только найдешь...

– Я уже, – отрезала Карин. – Доктор Вебер поставил меня перед фактом и сбежал. Барбара, прошу!

– Не могу ничего советовать. Не имею соответствующей квалификации. Если бы могла, то с радостью сделала бы выбор за тебя.

Карин положила трубку, чувствуя ненависть к женщине, с которой когда-то хотела сблизиться, которой однажды хотела довериться.

Она начала брать больше смен в заказнике. Согласись она заступить на работу не так поздно, отдай себя реке с самого начала, возможно, все было бы по-другому. Карин поручили готовить брошюры для благотворительных вечеров и встреч с администрацией. Снаряды малого калибра во все более отчаянной войне за воду. На передовой, естественно, работали профессионалы. Но она тоже вносила свой вклад, хоть и мизерный. Дэниел старался не комментировать ее неистовое рвение, только ознакомил с материалами исследования, изложил преследуемые цели.

– Нам нужно достучаться до людей, разбудить их, – инструктировал он. – Чтобы мир снова стал реальным.

С Робертом Карин продолжала встречаться, когда тому удавалось выкроить свободное время. Между ними ничего не было. По крайней мере, ничего, что Венди могла бы использовать в суде. Они гладили друг друга по головам. Дэниел как-то рассказал про особые линии на черепе – меридианы, – и она показала их Роберту. Эффект от них мощный, надо только найти. Чем они на пару и занимались часами напролет на берегу озера Коттонмилл, под голыми скелетами деревьев: стоило, чуть надавив, провести по дорожке от надбровных дуг к макушке, как все чувства обострялись. Когда Карин проводила пальцами по линиям Роберта, он откидывался, вскрикивал «Васаби!» и щупал свой пульс.

С каждым днем вечера становились все холодней, но идти им было некуда. В итоге они прогревали ее машину и останавливались на обочинах темных проселочных дорог или в дальнем конце заброшенных стоянок у магазинов складского типа. Его машину они никогда не брали – у Венди слишком острое обоняние. Как говорил Роберт, нюх у нее, как у барсука.

– Мы как подростки, – стонала Карин. – Нет, даже хуже. Черт возьми, Роберт. Я сейчас взорвусь.

Оборвав прикосновения, они возвращались к разговорам. В их возрасте разочарование утоляло лучше удовлетворения. То, что они не переступали черту измены, придавало отношениям значимости. Измена случалась позже, когда они возвращались к своим партнерам.

Карин, к своему удивлению, поняла, что предпочитает разговоры интиму, так как изголодалась по общению. Мнения у Роберта разительно отличались от мнений Дэниела и ее собственных. Рядом с ним и голова лучше варила. Он был расчетливым и обстоятельным, словно крупная версия карманного компьютера, в который часто утыкался. Мог сидеть за рулем припаркованной «короллы» и возиться с портативным устройством, как новорожденный – с развивающей погремушкой. На ее беспокойство по поводу предложенного Вебером препарата он ответил:

– Представь, какие могу быть негативные последствия. Затем подумай, какие есть плюсы. А потом посмотри, чего больше.

– Тебя послушать, так все просто.

– Так ведь все на самом деле просто. Но если хочешь, можно и усложнить себе жизнь. Давай, вперед. Какие еще варианты есть? Два столбца – плюсы и минусы. А потом одна математика.

Ясные суждения сводили ее с ума и в то же время не давали отчаяться.

– Скажи мне, – начал он. Голос прозвучал успокаивающе, словно у опытного репортера, проводившего занятия по обществознанию в младших классах средней школы. – Что тебе мешает начать курс этих таблеток и посмотреть, как они на него подействуют?

– Потом с них будет трудно слезть.

– Трудно для тебя или для него?

Карин шлепнула его, но он и бровью не повел.

– А что, если они сработают?

Роберт заерзал на сиденье, повернулся к ней всем телом. Он не понимал. Да и с чего бы? Карин и сама мало что понимала. Роберт покачал головой, но в глазах отражалось скорее удивление, чем раздражение. Он видел в ней шараду, карманную головоломку.

Карин взяла его ладонь и погладила ее большим пальцем – самый опасный контакт за последнее время.

– Каким он будет если... вернется?

Роберт фыркнул.

– Таким, каким был. Твоим братом.

– Да, но каким именно? Не смотри на меня так. Ты понял, о чем я. Иногда он таким агрессивным придурком становится. Все меня задеть хочет.

Карш пожал плечами – такие уж люди, что сказать.

– Я, знаешь, и сам временами придурок.

– Я не могу... Вот пытаюсь представить, каким он был до... Не уверена, что... Иногда он сильно злился. Орал, что я убежала, спасла свою шкуру, а его бросила, оставила с целительницей молитвами и горе-предпринимателем. Называл... Иногда он меня прямо ненавидел.

– Неправда.

– Тебе откуда знать?

Карш поднял ладони в воздух; жест – прямо в яблочко ее ярости.

– Прости, – поспешно выпалила Карин. – Не знаю, смогу ли снова вынести его выкрутасы.

Повисло молчание. Он взглянул на часы, затем включил зажигание. Времени почти не оставалось, так что она задала вопрос.

– Роберт? Как думаешь, может, я на него обиду тогда затаила? Ну, знаешь, подсознательно...

Карш забарабанил пальцами по рулю.

– Сказать по правде? Думаю, ни разу не подсознательно.

Она вспыхнула, а затем опустила голову.

– Но понимаешь, в этом все... Сейчас, когда он такой, я на него не злюсь. Я... смирилась. Он такой, какой...

– Смирилась? – Карш переключился на первую передачу. – Хочешь сказать, сейчас он тебе больше нравится?

– Нет! Конечно нет. Я к тому... Мне нравится то, какой он меня сейчас видит. Точнее, не меня, а «настоящую Карин». Нравится, как он отзывается о той, кем я была. Защищает ее от всех. Два года назад настоящая Карин приносила ему одни разочарования. Вечно его подводила. Распутница, продажная женщина, скряга, что пытается выбиться в средний класс и стыдится своих корней. А теперь настоящая Карин – этакая жертва судьбы. Сестра, которой мне так и не удалось стать.

Карш молча крутил руль. Казалось, ему жутко хочется достать карманный компьютер и создать электронную таблицу. Улучшение Карин Шлютер: затраты и выгода.

– Не могу поверить, что все это на тебя вывалила. Я отвратительная, да?

Он насмешливо улыбнулся, не отрывая глаз от дороги.

– Самую каплю.

– Не могу поверить, что вообще все это проговорила. Что призналась себе вслух.

Машина остановились в четырех кварталах от его дома – здесь Роберт всегда выходил и шел пешком. Он открыл дверцу со стороны водителя.

– Поделилась со мной, потому что любишь, – произнес он.

Карин провела рукой по лицу.

– Нет, – отозвалась Карин. – Самую каплю.

Он звонил ей время от времени, когда офис пустовал, и они украдкой болтали, перешептываясь ни о чем. Однажды, покончив с привычными «Что у тебя сегодня на завтрак было?» и «Что сегодня надела?», они перешли к текущим событиям. Вашингтонский снайпер – террорист или доморощенный убийца-одиночка? Почему инспекторы ООН по вооружениям ничего не обнаружили в Ираке? Следует ли создать отдельное телешоу для освещения финансовых скандалов компаний Enron и ImClone? Для обоих разговоры были сродни сексу по телефону.

Карин выступала за справедливость, Роберт – за свободу. Каждый думал, что убедит другого в своей правоте – основа их рокового влечения друг к другу. В одном они сошлись: правительство пошло вразнос. Правда, Карин хотела найти управленцам достойное применение, а Карш хотел покончить с ними раз и навсегда. Случайная встреча с книгой «Источник» превратила жизнерадостного, скромного чемпиона средней школы по плаванию в либертарианца – хотя сам Карш отрицал это определение.

– Каждый компетентный человек на земле – своего рода бог, детка. Вместе мы непобедимы. С помощью изобретательности человечество может достичь невозможного. Назови хоть одно материальное ограничение, которое мы хотя бы частично не преодолели? Просто отойди в сторонку и смотри, как происходят чудеса.

– Боже, Роберт, не верится, что от тебя такое слышу. Ты оглянись вокруг! Мы все уничтожили.

– О чем ты? Даже подросток из резервации живет лучше королей прошлых веков. Я бы никогда не согласился жить в любой другой момент истории. Будущее не в счет.

– Потому что ты животное. То есть, потому что ты не животное.

– Что-то я не припомню за тобой таких суждений.

С тех пор как Карин поняла, как мало может сделать для Марка, она многое пересмотрела в своей жизни. И не найди она, куда направить энергию, то погибла бы. Возможно, реке она нужна больше, чем когда-либо брату.

С каждой секундой они все дальше выходили на тонкий лед, кружились рука об руку в свободном парном танце. Старались разгромить друг друга: бессмысленное, но притягательное занятие. Карин предпочитала ужасаться перегибам Роберта, чем поддакивать благочестию Дэниела. Роберт знал истину, которой никогда не дано понять Дэниелу: мы любим только то, в чем видим себя.

В конечном счете, Роберт начал допытываться.

– Как дела в службе птичьего спасения? Поделись, что вы там за прекрасный новый проект по сбору средств начали. Планируете скупить несколько водно-болотных угодий?

– Только после того, как ты расскажешь о новом торговом центре вашего консорциума.

– У нас не торговый центр!

– А что же тогда?

– Не могу сказать, сама знаешь.

– А я, значит, должна все секреты разболтать?

– Так это секрет? Вы что-то замышляете?

Молящий голос опьянял. Карин чувствовала над мужчиной власть, и ее вкус компенсировал бесконечные прошлые унижения.

– Знаешь, вдоль реки почти не осталось мест, представляющих ценность.

Так ей сказал Дэниел за завтраком пару дней назад. Она повторила слова, словно сама их только что придумала.

– Мы просто не хотим вам мешать, – заявил Роберт. – Не хотелось бы случайно затронуть область, которую, по мнению заказника, надо сохранить.

– Тогда высылайте своих поверенных к столу переговоров, пусть проработают все акр за акром.

Он посмеялся.

– Я уже говорил, что ты ужасная очаровашка?

– Не в этой жизни.

– Если бы мы всем заправляли, так бы и сделали. Я серьезно. Все эти корпоративные авантюры действуют мне на нервы. Лучше поговорим после официального объявления. Ты будешь гордиться мной. Не то что сейчас.

«Гордиться» пронзило Карин насквозь. Временами она и правда восхищалась Робертом. Он указывал на постройки, заявляя об отцовстве. Отпрыски у него получались неказистые, но прочные и законченные. У него хотя бы получилось оставить свой след на ландшафте. А Карин могла похвастаться только парочкой должностей в сфере обслуживания и проданной квартирой. Она даже не обзавелась потомством, в то время как остальным бывшим одноклассникам это давалось легче, чем Карин – уборка в доме. Даже собственный брат заявлял, что она – ничто. В тридцать один год она наконец-то обрела стоящее дело. До боли хотелось донести Роберту, насколько стоящее.

– Гордиться? – спросила она, приготовившись к проигрышу. – Насколько сильно?

– Увидишь. Если мы получим одобрение Совета по развитию, конечно. Если нет – то и говорить не о чем. Приходи на публичные слушания и узнаешь.

– Приду, – обнадежила она, а потом добавила: – По работе.

На слушание она поехала вместе с Дэниелом, и всю дорогу критиковала его вождение.

– Ты первый подъехал к знаку «Стоп», значит, и проехать первым должен. Не надо никого пропускать.

– Элементарную вежливость никто не отменял, – отозвался он. – Если каждый будет...

– Это не вежливость, – воскликнула Карин. – Только людей бесишь!

Дэниел съежился.

– Оно и видно.

Вот и вся жестокость, на которую он способен. Карин устыдилась. К моменту, когда они добрались до муниципального здания, ее загрызло раскаяние. На парковке она взяла Дэниела за руку.

Но бросила, завидев Карша с коллегами из «Платтленда» в фойе, и уставилась на персиковый мрамор пола. Дэниел провел ее в зал слушаний, а она так и не поднимала глаз. Они принялись искать свободные места. Дэниел огляделся. Она проследила за его взглядом – в зале сидели в основном пожилые люди. Двое парней из университетского телевидения устанавливали видеокамеру в середине правого прохода. Остальная часть публики была на пенсии. Почему люди начинают думать о будущем на пороге смерти?

– Неплохая аудитория, – сказала она Дэниелу.

– Думаешь? Сколько, навскидку?

– Не знаю. Я с цифрами ведь не дружу. Пятьдесят? Шестьдесят?

– То есть... Примерно одна десятая процента от тех, кого это затронет?

Они заметили коллег из заказника. Дэниел ожил, и Карин потащилась следом, как подброшенная в гнездо воловья птичка. В полном составе группа приступила к прогону плана и встречных мер. Карин отдала подготовленные данные и наблюдала за Дэниелом: в преддверии борьбы его охватило воодушевление. Уверенность в победе добавляла ему привлекательности.

Прямо за студенческой съемочной командой стоял стул, намеренно отодвинутый подальше, дабы сидящий не попадал в кадр, – его занимала Барбара Гиллеспи. Карин на секунду растерялась: произошло столкновение двух несовместимых миров.

– Вон Барбара, – сказала она Дэниелу. – Барбара Марка. Что думаешь?

Дэниел охнул и вздрогнул.

– Что-то есть в ней, да? Какая-то аура. Все нормально, просто скажи правду.

– Выглядит она... собранно.

Он боялся смотреть на женщину и признать ее существование.

В этот самым момент в зал вошла группа «Платтленда» и присоединилась к другим застройщикам в первом ряду, прямо перед советом. Карин и Дэниел синхронно отвернулись. Минутой позже она украдкой бросила взгляд через плечо. Если Роберт и заметил ее, то момент был упущен. Он уже вовсю перебирал презентационные материалы, готовясь продемонстрировать искусство последовательных картинок. У Карин закружилась голова, и она оглянулась на Барбару – женщина осторожно подняла руку в знак приветствия. Осторожно, говорил ее жест, повсюду люди.

Началось слушание. Мэр обратился к совету и огласил порядок рассмотрения обращения. Представительница застройщиков поднялась на трибуну, приглушила лампы в зале и включила проектор. На экране за столом совета вспыхнул титульный слайд – универсальный шаблон «Природа». Напечатанный шрифтом «Мистраль» заголовок гласил: «Новые мигранты на древнем водном пути».

Карин недоверчиво глянула на Дэниела. Но тот вместе с коллегами готовился к представлению, стиснув челюсти. Слайды перетекали из одного в другой, вились, как река, о которой шла речь. К удивлению Карин презентация была ориентирована на то, что Совет по развитию назвал «Сектором гостеприимства».

Гистограмма показывала количество туристов, желающих посмотреть на весеннюю миграцию птиц, за последние десять лет. С числами Карин не дружила, но для сравнения высоты столбцов большого ума не надо. Те вырастали вдвое каждые три года. К ее старости каждый март сюда будет съезжаться почти вся страна.

Карин казалось, что оратор постепенно превращается в Джоан Вудворд.

– Организованный сбор почти всех канадских журавлей на Земле во время миграции – одно из самых захватывающих зрелищ, доступных в мире.

– Доступных? – прошептала Карин. Но Дэниел ее не услышал – погрузился в мысленную битву с выступающей. Аудитории продемонстрировали панорамную фотографию: участок реки Платт недалеко от дома Марка. Наложенный на реальность рисунок; пейзажная зарисовка поселения со старыми усадьбами и домами из дерна. Представительница застройщиков окрестила фото «Живописным природным поселением „Сентрал-Платт“», затем принялась перечислять принципы экологического строительства – малое воздействие на окружающую среду, пассивное использование солнечной энергии, смоделированные из миллионов переработанных молочных коробок заборы, – и до Карин дошло: консорциум предлагал создать огромную туристическую деревню для туристов, желающих поглядеть на журавлей.

Между защитниками природы и застройщиками развязалась настоящая битва, бесстрастная пантомима, где каждый отвечал на обвинения и тут же выдвигал встречные. Дэниел ввязался в спор с парой хлестких аргументов. Он отметил, что «захватывающее зрелище» состоит как раз в том, что река высыхает и птицам ничего не остается, как кучковаться у уцелевших гаваней. Лишать умирающий биом еще одной чашки воды – бессовестно. Карин уже знала эту информацию – как раз помогала ее собирать. Каждое слово, произнесенное Дэниелом, – прописная истина. Но проповедовал он с такой мессианской страстью, что люди смотрели на него как на очередного Иеремию, ищущего виноватых.

Роберт, улыбаясь, словно случайный свидетель происходящего, встал на защиту. Поселение планируется не в районе ночлега птиц, а неподалеку. И туристы все равно будут приезжать. Разве не логичнее сделать их пребывание максимально экологичным, предоставить им здания, подчеркивающие историческую значимость района и интегрированные в природный ландшафт? Осведомленность о необходимости сохранения дикой природы повысится. Разве весь смысл охраны природы не в том, чтобы мы могли продолжать с ней взаимодействие? Или в заказнике считают, что наслаждаться птицами можно лишь избранным?

На последнем вопросе зал одобрительно загудел. Все как в школе. В реальном мире Карши всегда побеждают Ригелей в любом открытом голосовании. У Каршей есть чувство юмора, стиль, неограниченный бюджет, утонченность, притягательность, нейромаркетинг... А у Ригелей – только вина и факты.

Роберт откинулся на спинку стула, бросил взгляд на Карин, но отвернулся не сразу. Как бы спрашивая: «Ну как тебе?» На странное, мимолетное мгновение она почувствовала, будто стала причиной дебатов.

Заказник возразил: застройщики запрашивают в десять раз больше воды, чем нужно природному поселению. Те заверили, что берут с запасом на всякий случай, и пообещали, что продадут все излишки общественному фонду по себестоимости.

Демократия – самая тягостная форма принятия решений, известная человеку; парусник, работающий на силе дыхания, – продолжалась. Каждый деревенский чудак и бездомный собиратель алюминиевых банок приглашался к дискуссии. Как такой слепой процесс вообще когда-то способствовал принятию правильных решений? Застройщик в бледно-зеленом костюме и работник заказника с жидкой шевелюрой, затянутой в хвост, в обтягивающих джинсах устроили спарринг: руки стали церемониальными мечами, а голоса взвивались, как в постановке театра кабуки. Карин немного повело, будто она слишком резко встала со стула. Вся комната замерцала, как бобовое поле от августовского ветра. Люди собирались здесь и раньше – до того, как застройка земель стала проблемой. Собирались столько же, сколько существовали нескончаемые, сводящие с ума прерии, – чтобы поспорить и доказать себе, что не одиноки.

Общественность, как и Марка, раздирали противоречия. А что хуже того, Карин тоже распирало изнутри. Спорщики кружили, удваивая друг друга, удваивая самих себя, сражались с призрачными бойцами... В то время как она существовала в эпицентре схватки двойным агентом, продававшимся обеим сторонам. В душе у нее тоже шел бой, и всевозможные стороны конфликта устроили в черепе свободную демократию. Сколько там частей мозга описано в книгах Вебера? Прямо-таки буйство свободных субъектов: только в префронтальном отделе их пять десятков. Формы жизни, с названиями, переведенными с латыни: олива, хрусталик, миндалина, морской конек, кора, сети, раковина и червь. Столько частей, что хватит создать еще одно существо: грудь, ягодицы, колени, зубы, хвосты. Мозг Карин не мог запомнить ни одной части. Даже той, что называется «безымянная субстанция». В то время как у каждой – свое мнение, и каждая пререкается, дабы ее услышанли. Неудивительно, что она в раздрае. Все люди такие.

По телу волной прокатилось незнакомое доселе чувство, мысль огромного масштаба. Никто не имеет понятия, к чему стремится мозг и как он собирается добиться своей цели. Если на мгновение отстраниться от всего, освободиться от раздвоения, посмотреть на саму воду, а не на созданное мозгом зеркало... И на этот миг, когда слушание превратилось в инстинктивный ритуал, Карин осенило: вся человеческая раса страдает от Капгра. Журавли танцуют, как наши ближайшие родственники, выглядят, как наши ближайшие родственники, зовут, велят, воспитывают, учат и управляют – делают все точно так же, как делал бы близкий человеку вид. Половина их отделов перешла нам. Но люди отмахиваются от журавлей, как от самозванцев. Престранно наблюдать за этим процессом со стороны. И даже после того, как все находящиеся в зале умрут, лагерное собрание продолжится, а вместе с ним и обсуждение снижения качества жизни, и разработка нового грандиозного проекта. Река пересохнет, уйдет в другое место. Три-четыре выживших вида буду ежегодно прилетать сюда, сами не зная, зачем вернулись в засушливую пустошь. А люди так и будут пребывать в заблуждении. Но не успела Карин осознать зарождающуюся мысль, как та стала неузнаваемой.

Слушание закончилось, но дебаты ни к чему не привели. Она в замешательстве вцепилась в Дэниела.

– Так разве не должны вынести какое-нибудь решение?

Он с сожалением взглянула на нее.

– Нет. Они рассмотрят предложение в течение пары месяцев, а затем вынесут постановление, когда все уже и думать про спор забудут. Что ж, по крайней мере, теперь мы знаем, с чем имеем дело.

– Думала, все намного хуже. Что-то вроде огромного завода с многозальным кинотеатром. Слава богу, что это не так. Ну, знаешь. Хотя бы ядовитых отходов не будет. И какая-никакая защита для птиц.

С таким же успехом она могла пырнуть его ножом. Дэниел плелся вместе с толпой к выходу в задней части зала, но услышав ее слова, резко остановился и схватил ее за плечо.

– Защита? Ты это защитой называешь? Ты совсем двинулась?

На крик обернулись люди. Роберт, занятый увлеченной беседой с двумя членами Совета по развитию на другом конце зала, поднял взгляд. Дэниел покраснел. Он наклонился ближе и горячо прошептал:

– Извини. Непростительно с моей стороны. Последние несколько часов были просто ужасными.

Карин шагнула ближе, чтобы его успокоить. Чья-то рука погладила ее по плечу. Она обернулась и увидела Барбару Гиллеспи.

– Барбара! Что ты здесь делаешь?

Женщина ответила привычным изгибом брови.

– Исполняю гражданский долг. Здесь ведь мой дом!

Карин была вынуждена начать представления.

– Знакомься, мой друг Дэниел. Дэниел, это Барбара... женщина, о которой я тебе рассказывала.

Дэниел улыбнулся и медленно, словно зажатый Пиноккио, повернулся к Барбаре. Он даже не мог заикаться. Карин заметила, как Карш выходит из зала, косясь на Барбару.

– Мне понравилась твоя речь, – обратилась Барбара к Дэниелу. – Но скажи-ка мне вот что. Как думаешь, что эти люди планируют делать с поселением пять шестых года, когда тут ни одного журавля?

Дэниел стоял, разинув рот; никому из защитников природы не пришло в голову поднять этот вопрос во время слушания.

– Может, будут конференции там проводить?

Барбара задумалась.

– Да, возможно. Почему бы и нет? – А затем резко, так, что Карин ошалела, добавила: – Что ж, рада была увидеться, моя дорогая! И рада познакомиться, Дэниел.

Дэниел безвольно кивнул.

– Держу за вас кулачки! – улыбнувшись одним уголком губ, Барбара попятилась, слабо махнула рукой, как королева выпускного бала, и вышла из зала сквозь редеющую толпу. В глубине души Карин негодовала, что женщина так быстро сбежала.

Дэниел страдал.

– Прости меня. Я бы не сорвался, если бы все так... Не знаю, что на меня нашло. Ты же знаешь, что я не...

– Брось. Это уже неважно.

Важно было одно: освободиться, добраться до настоящей воды.

– Я двинулась. Мы оба это давно знаем.

Но Дэниел не успокаивался. По дороге домой он выдвинул еще три теории, объясняющие его реакцию, и хотел, чтобы Карин признала каждую. Что она и сделала – ради примирения. Но и этого ему было недостаточно.

– Не говори, что веришь, если на самом деле это не так.

– Я согласна с тобой во всем, Дэниел. Правда.

Заверение помогло добраться до дома, улечься в постель. Но в темноте выяснения продолжились. Он обратился к трещинам на потолке.

– Полная катастрофа, да? Слушание.

Карин не понимала, что ей делать: соглашаться или возражать.

– Мы не были готовы, – продолжил он. – Сразу ушли в глухую защиту. Будто пытались предотвратить обычную застройку природных земель магазинами. И не сумели дискредитировать оппонентов. Совет, скорее всего, подумал, как и ты, что это природное поселение – неплохая затея.

Карин так до сих пор и считала. Если все сделать правильно, то проект может стать популистским эквивалентом заказника, будет контролировать влияние туризма на местную природу. Число приезжающих в любом случае будет расти.

– Они явно что-то замышляют. Это всего лишь первый этап. Видела, сколько воды они просят? И твоя знакомая права. Не получится у них заработать больших денег на предприятии, которое может работать только два месяца в году.

Карин мягко поглаживала его по спине круговыми движениями. В книге Вебера говорилось, что этим можно вызвать выработку эндорфинов. И сработало – но всего на пару минут, а потом Дэниел перевернулся.

– Мы все испортили. Должны были их разоблачить, а вместо этого...

– Тише. Ты сделал все, что мог. Нет, прости, я не это имела в виду. Никто бы не смог справиться лучше тебя в данных обстоятельствах.

Дэниел не сомкнул глаз. Около часа ночи он заметался по постели; Карин вынырнула из беспокойного сна и положила руку ему на плечо.

– Не волнуйся, – полусонно пробормотала она. – Ляпнул, бывает.

Примерно в три она очнулась в пустой постели. Услышала, как он расхаживает по кухне, словно зверь в клетке. Когда он, наконец, вернулся в кровать, она притворилась спящей. Дэниел неподвижно лежал, словно выслеживал, прислушиваясь, некое огромное существо. Приглушил тело, расширил границы периферийного зрения. Неподвижность сковала все его тело – даже легкие. К половине шестого они бросили притворяться.

– Ты в порядке? – спросила Карин.

– Задумался, – прошептал он.

– Я так и поняла.

Надо было уже просто встать и позавтракать в темноте, как пионеры. Но они не двигались с места. В итоге он произнес:

– Твоя знакомая – проницательная женщина. Она права. Эти птичьи домики – всего лишь верхушка айсберга.

Карин смяла подушку.

– Так и знала, что ты о ней думаешь. Ты поэтому?..

Он проигнорировал вопрос:

– Ты, случайно, нас уже не представляла?

– Посмотри на меня. Я что, двинулась, по-твоему?

Он моргнул, опустил взгляд.

– Я же извинился. Не стоило этого говорить. Не знаю, как еще тебе донести.

Но Карин знала: она ведь и правда двинулась. Ее доконала неспособность ухаживать за Марком.

– Забудь, ерунда. Я сумасшедшая. Так что ты там о Барбаре говорил?

– У меня такое странное чувство. Будто я знаю ее голос. – Он встал и голышом подошел к окну. Отдернул занавеску и уставился на темный двор. – Очень знакомый голос.

Почему зима так не хочет уходить с Лонг-Айленда? Вряд ли ради пары изумительных картин, достойных попасть на открытки: изморозь на водяной мельнице, замерзший утиный пруд, молчаливые лебеди и одинокая цапля на белоснежном заливе Консайенс, стойко ждущие, пока снег не почернеет и не наступит настоящий безжизненный сезон. И явно не ради здоровья людей – уже несколько дней их атакуют крошечные, мокрые снежные иглы. Экономическая выгода тоже отпадает. Остается лишь непостижимое покаяние, стремление уцепиться за прежний свежий, зеленый мир.

– С головой бы ушел в эту бескрайнюю безвестность за городом, – сказал он Сильви за лично назначенным строгим завтраком из мюслей и соевого молока. – Там, где под покровом ночи раскинулись темные поля республики.

– Да, дорогой. Как скажешь. Сменим тему?

– Может, поехать преподавать в Аризону? Или стать приглашенным лектором в Калифорнии. Будем жить прямо через дорогу от Джесс. Или можем вместе выйти на пенсию. Лучший вариант. Купим ветхую ферму где-нибудь в Умбрии.

Сильви знала, что делать.

– Или можем просто умереть. Тоже способ со всем разобраться и решить все проблемы. – Она сполоснула тарелки в десять тысяч девятисотый раз за совместную жизнь. – У меня лекция в медицинском центре через семнадцать минут.

Она направилась в спальню одеваться; он глядел ей вслед. Какой ее видят незнакомые люди? Для своего возраста она оставалась довольно стройной, бедра и талия все еще выглядели непозволительно подтянуто, как в юности. За последние недели он проникся к Сильви невыносимой нежностью – результат едва не совершенного в Небраске косяка.

В ночь возвращения Вебер поделился с ней, почему поспешил домой. Выдал все без утайки – так уж было у них принято в браке с самого начала. Только правда могла спасти то настоящее, что они построили вместе. Вебер разделял идею, которую Блейк выразил в «Древе яда»: похорони фантазию, и она непременно взойдет. Вынеси ее на свет, и она погибнет.

Но промозглый воздух Лонг-Айленда не убил мысли, а, скорее, наоборот. Поделившись ужасной фантазией с женой, он убил что-то другое. Он все рассказал ей, как только они улеглись в кровать. Тело била болезненная дрожь – страшно было начать.

– Сильви? Мне надо тебе кое-что сказать.

– О-оу. По имени назвал. Дело серьезное. – Она усмехнулась, повернулась на бок и положила голову на согнутую руку. – Дай-ка угадаю. Ты влюбился.

Вебер крепко зажмурился, и она вздохнула.

– Не то что бы... – начал он. – Кажется, я вернулся в Карни отчасти потому, что, возможно, хотел еще раз

увидеться с женщиной, с которой я, сам того не осознавая, напридумывал целую гипотетическую жизнь.

Она продолжала улыбаться, как будто он только что произнес: «Итак, в бар заходит нейробиолог...»

– Предложение ты, конечно, знатно закрутил, Джер.

– Пожалуйста. Мне очень тяжело.

Улыбка стала натянутой. Сильви перевернулась на живот и смотрела на него так, словно он только что признался, что любит носить женское нижнее белье. С каждой секундой проблески профессиональной маски становились все четче. Сильви Вебер, основательница «Искателей пути». Лояльна до ужаса.

– Ты спал с ней?

– Нет. По-моему, я даже ни разу ее не тронул.

– Ага. Тогда у меня большие неприятности.

Он заслужил пощечину. Ждал удара. Но съежился и промолчал.

– Я же вас знаю, мужчина. Знаю это твое благородство. Какой ты идеалист до мозга костей.

– Но я... Я не хочу этих чувств. Поэтому сразу вернулся.

Она возмутилась:

– Сбежал, значит? – Но тут же устыдилась и умерила пыл. – То есть когда мы обсуждали вторую поездку, ты еще ничего не подозревал?

– Я... И сейчас-то не осознаю. Дело не в...

Он хотел сказать «похоти», но понял, что прозвучит так, будто он пытается отвертеться. Изворотливые слова в духе знаменитого Джеральда Вебера. Еще более отчаянная попытка создать непрерывную историю из хаоса.

– Сейчас я понимаю, что, вероятно, часть меня с нетерпением ждала еще одной встречи.

– То есть во время первого выезда ты не понял, что тебя к ней влечет?

Вебер задумался, прежде чем ответить. А когда заговорил, голос звучал отстраненно, словно доносился с потолка спальни.

– Не знаю, можно ли назвать то, что я вчера ощутил, влечением.

Сильви прикрыла глаза ладонями.

– Насколько все серьезно?

А насколько может быть? Три дня против тридцати лет. Сплошная загадка против женщины, которую он знал от и до.

– Не хочу, чтобы это вообще что-то значило.

Из-под ладоней Сильви текли слезы. Вебера всегда приводил в смятение ее плач. Плакала она редко и как-то отстраненно, почти абстрактно. Слишком вежливо, чтобы назвать рыданиями. Возможно, такое тихое горе – знак подлинной зрелости, психического здоровья. Но внезапно пришло осознание, что его всегда задевало такое бесстрастие в кризисные моменты. Из крепости брака, состоящей из обязывающей доброты и глупых игр в «мужчину» и «женщину», проблемы казались им глупостью; они никогда не понимали отчужденности других пар, но вот, наконец, их она тоже настигла. И Сильви беззвучно плакала.

– Зачем ты мне все это выговариваешь?

– Не могу допустить, чтобы это хоть что-то да значило.

Она сжала ладонями виски.

– Не потому, что хочешь меня ранить? Наказать за...

За что? За то, что нашла себя, самореализовалась в среднем возрасте, а он, наоборот, провалился? На ее лице вспыхнуло дикое выражение – она готовилась нанести ответный удар. Вебер понял, как жестока его любовь. И попытался объяснить.

– Я даю тебе... Я хочу...

Но Сильви, слишком быстро оправившись, резко вскочила, уселась на кровати, шумно выдохнула, как будто закончила серию упражнений, и похлопала ладонью по матрасу.

– Ладно. Давай, расскажи, чем тебе эта цыпочка так понравилась.

Новый проект по улучшению. Следующий шаг на пути к самообладанию.

– Как мне может... что-то в ней нравиться? Я ведь ничего о ней не знаю.

– Вещь в себе. Тайна, что ждет разгадки. Сколько ей?

Веберу желал прекратить разговор. Но таким было его наказание.

– Около пятидесяти, – ответил он, накинув десяток лет. Бессмысленная ложь – сорокалетнюю женщину ведь и так сильно молодой не назовешь – особенно после суровой правды. Да, Барбара моложе Сильви. Но возраст здесь ни при чем.

– Она тебе кого-то напоминает?

И его озарило.

– Да.

Аура человека, бегущего от жизни. Всегда на шаг впереди и вне. Кроткое притворство – то же, что и у одного автора трех книг. И безумие, скрытое под безупречной оберткой.

– Да. Кажется, я почувствовал с ней связь. Она напоминает мне меня самого.

Сильви вздрогнула, как от удара.

– Не понимаю.

Родственные души. Он прижал ладони к глазам, пока под веками не заходили зеленые и красные пятна.

– Что-то в ней зовет меня. Не понимаю только, что именно.

– Хочешь сказать, что не испытываешь к ней физического влечения? А, скорее?..

И в ответ вырвалось то, что он пытался донести Карин Шлютер, то, во что не мог заставить себя поверить:

– Все завязано на физическом. На химическом, электрическом. Все дело в синапсах, и неважно, посылают они сигналы или нет.

Сильви завалилась рядышком.

– Да ладно тебе, – усмехнулась она, вцепившись в простынь для надежности. – Что такого есть у этой развратницы, чего нет у меня?

Он прикрыл лысину обеими руками.

– Ничего. За исключением покрытой тайной истории.

– Ясно.

В тоне – стойкость и горечь. Одинаково для него смертельные.

– Сложно мне будет с такой тягаться, да?

Вебер, наконец, пришел в себя и, обняв жену, положил ее голову к себе на грудь.

– Соревнование окончено. Точнее, нет никакого соревнования. В тебе есть все, что мне нужно. И точка.

– Но нет тайны.

– Не нужна мне тайна, – отрезал он. Тайна и любовь несовместимы. – Мне просто нужно взять себя в руки.

– Джеральд, Джеральд. И это весь кризис среднего возраста, на который ты способен?

Сильви съежилась и разрыдалась. Позволила заключить себя в объятия. Но позже отстранилась, вытирая мокрое, красное лицо.

– Значит, мне теперь нужно прикупить вычурное нижнее белье в Интернете? Или что-то вроде того?

Они разразились сдавленным смехом, полным сострадания.

Эффект от разговора оказался сильнее, чем предполагал Вебер. Сильви вела себя обычно, и он укорял себя за совершенную глупость каждый раз, когда она игриво ему улыбалась. По прошествии тридцати лет брака к новостям о сопернице следовало отнестись с усталой иронией: Сильви давно должна была понять, что муж принадлежит ей по умолчанию, погребен под окаменелостями их совместной жизни. Нужно было только погладить его по голове и сказать: «Мечтай, сколько влезет, мой маленький мужчина; мир всего-навсего продолжает тебя испытывать». И понимать: если он от нее куда и уйдет, то только в символы.

Но нейробиологические исследования длиною в жизнь показали, что символы реальны. Больше жить негде. Вебер и Сильви обнимались, когда сталкивались в коридоре. Касались предплечьями в прачечной. Сидели, как обычно, бок о бок за столом, сплотившись перед лицом кризиса, обменивались теориями об инспекторах ООН по вооружениям или обсуждали, где в проливе видели морских котиков. Сильви продолжала источать уверенность, сияя, но в то же время казалась далекой, как увеличенный снимок туманности, пойманной «Хабблом». Не осведомлялась, как у него дела, а ведь для нее это вопрос первостепенной важности. При взгляде на жену у Вебера щемило в груди. Ее невыносимая забота его погубит.

Пару лет назад назад в Парме группа Джакомо Риццолатти тестировала нейроны, контролирующие моторику в премоторной зоне коры макаки. Каждый раз, когда обезьяна двигала рукой, нейроны активировались. Однажды, в перерыве между тестами, нейроны, отвечающие за работу мышц в лапе, начали бешено издавать сигналы, хотя обезьяна не двигалась. Проведя исследования, ученые пришли к шокирующему выводу: двигательные нейроны обезьяны срабатывали каждый раз, когда двигал рукой кто-то из экспериментаторов. Нейроны, задействованные в перемещении конечности, срабатывали просто потому, что обезьяна видела движение другого существа и повторяла жест собственной, воображаемой рукой в символическом пространстве симпатии.

Часть мозга, которая отвечала за физические действия, отступала, чтобы создать воображаемый образ. Наука наконец-то раскрыла нейроподоплеку эмпатии: мозг, картирующий другой картирующий мозг. Кто-то остроумный окрестил находку с нейронами «мартышка видит-мартышка делает» – и все сразу подхватили это название. Визуализация и ЭЭГ вскоре показали, что у людей тоже полно зеркальных нейронов. Демонстрация двигающихся мышц приводила в движение мышцы символические, а те, в свою очередь, активировали мышечные нейроны.

Исследователи поспешили как можно глубже изучить выдающийся феномен. Система зеркальных нейронов выходила за рамки наблюдения и выполнения движений. Словно проникала усиками во все виды высших когнитивных процессов, участвовала в формировании речи и процессе обучения, расшифровке мимики, анализе угроз, понимании намерений, восприятии эмоций и реакции на них, социальном интеллекте и теории разума.

Вебер наблюдал, как жена ходит по дому, занимаясь повседневными делами. Но его собственные зеркальные нейроны не срабатывали. Марк Шлютер постепенно избавился от самой базовой знакомости, и ему больше ничто и никогда не покажется знакомым или родственным.

Джесс приехала на Рождество на три дня. И привезла с собой свою подругу. Шину? Шону? Джесс не заметила ничего необычного. Наоборот: выставила близость родителей – «Голубки вы мои!» – хохмой и постоянно смеялась со своей коллегой по культурологии.

– Я предупреждала. Не пугайся отвратительных проявлений гетеро-буржуазной преданности, свойственной республиканской глубинке.

Вскоре три женщины объединились – посетили дегустацию вина на винограднике в Норт-Форке, съездили погулять на холодном пляже в Файер-Айленд, – а Вебера оставили наедине с «тестостероновыми думами». Когда девочки уехали и гнездышко снова опустело, Сильви погрузилась в послепраздничное уныние. Помогали ей, судя по всему, только долгие часы работы в «Искателях пути».

Вебер представлял, как лечит собственный отпуск пирацетамом – нетоксичным ноотропом, не вызывающим привыкание. За годы работы он видел множество исследований, подтверждавших способность препарата улучшать когнитивные способности и обменные процессы, происходящие в коре головного мозга. Пара знакомых ученых принимала небольшие дозы пирацетама вместе с холином – считается, что такая комбинация приводит к большему улучшению памяти и развитию творческих способностей, чем если принимать препараты по отдельности. Но Вебер струсил: страшно экспериментировать с сильно изменившимся разумом.

«Страну неожиданных открытий» не включили ни в один список «лучших», а вот в парочку худших книга все-таки попала. Резкая пропажа книги с радаров вызвала у Вебера облегчение – тем быстрее забудутся все неопровержимые доказательства его вины. Сильви поддерживала его с нарочитым безразличием, и это огорчало. Одним воскресным вечером после Нового года они сидели у камина, и он отпустил колкость: в этом году знаменитый Джеральд Вебер забыл спуститься по дымоходу. Сильви рассмеялась.

– А знаешь, что? К черту этого знаменитого Джеральда. Готова с ним вот прямо сейчас распрощаться. Даже скучать не буду. Открытки с Мальдив раз в год будет вполне достаточно.

– Как-то жестоко, не находишь?

– Жестоко? – Она с силой ударила по кирпичной каминной полке. Всплеснула руками, вспомнив молчаливые недели. – Боже, мужчина, когда это все уже закончится?

В горящих глазах отражался чудовищный страх. «Это» – необходимость сидеть, сложа руки, наблюдать за угасанием мужа и не знать, когда наступит конец и будет ли он.

– Ты права. Прости. В последнее время я...

Сильви сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, подошла к дивану, на котором он сидел, и положила руку ему на грудь.

– Зачем ты так с собой? Зачем тебе все это? Репутацию сохранить хочешь? Общественное осуждение – это просто общая шизофрения.

Вебер покачал головой, прижал два пальца к шее.

– Нет. Не репутацию. Ты права. Репутация... не имеет значения.

– А что тогда, Джеральд? Что имеет значение?

Никто не заметил его собственных симптомов. Никто не знал, кем его считали другие.

Не получив ответа, Сильви сжала ткань рубашки.

– Послушай меня. Я бы с радостью отдала всю полученную тобой славу на то, чтобы вернуть мужа. Чтобы он снова работал только для себя.

Однако же если у этого самого мужа забрать признание, от него ничего родного не останется. Вебер чуть не сказал, что считает свои труды глубоко безнравственными. Признание уничтожило бы их брак быстрее, чем воображаемая или реальная измена.

«Лекция в Медицинском центре через семнадцать минут». Все, чего она хотела, – чтобы он снова стал хозяином собственной жизни, каким был десятки лет, с тех пор как они познакомились, будучи старшекурсниками университета Колумбуса. Снова стал ее мужчиной. Человеком, с головой погружавшимся в любое занятие не ради результата, а из-за врожденного, необузданного желания причастности. Человеком, который научил ее, что любая жизнь, встретившаяся на пути, бесконечно многогранна и невоспроизводима. Учи других. Учись сам. Как понять, когда насытился? Где остановиться в мечтах о большем?

Пока Вебер поигрывал с зернами граната, что-то с неприятным стуком ударилось в окно кухни. Он сразу понял, что именно; еще до того, как посмотрел. А когда повернулся, то увидел сломленную, трепыхающуюся птицу: крупный самец красного кардинала. Последние две недели птица постоянно атаковала собственное отражение в кухонном окне, считая себя незваным гостем на своей же территории.

Вебер стоял перед небольшой группой студентов, настраивая беспроводной микрофон и стараясь подавить ощущение обмана, которым его теперь захлестывало перед каждой лекцией. Студенты ничем не отличались от предыдущих: белые ребята с Лонг-Айленда, проявляющие индивидуальность кто как. Вебер заметил и тюремные татуировки, и аллигатора «Лакост». Но в этом семестре изменилось общее настроение, молодые люди стали язвительнее, пересылали друг другу разгромные статьи о Вебере по электронной почте и в мессенджерах. Записывали за преподавателем каждое слово, но лишь для того, чтобы в чем-нибудь его уличить; шариковые ручки усердно двигались, угрожая выявить шарлатанство. Им нужна наука, а не истории. Только вот Вебер больше не мог отличить одно от второго.

Он проверил микрофон, настроил проектор и оглядел греческий театр, заполненный старшекурсниками. Кажется, растительность на лице опять в моде. И, конечно же, пирсинг. Вебер никогда не привыкнет к виду тяжелой фурнитуры. Отпрыски Левиттауна, с палками в бровях и носах. Пухленькая студентка с татуировками в четвертом ряду делала последний звонок по мобильному перед звонком – «Привет, я на лекции по нейронауке...», и он уставился на ее поблескивающий, словно маленькая, прекрасная пресноводная жемчужина, язычок.

Вебер не мог удержаться и не рассказать уставшим от мира двадцатилеткам истории болезни. К его возвращению из Небраски мир успело захватить Диккенсом и Достоевским. Ярый анархист Блойтов растянулся на трех стульях на последнем ряду. Нервная фанатичка мисс Нурфраддл, занявшая место у прохода в двух рядах от лекторской трибуны, лихорадочно выравнивала на столе тетради. Когда ровно в отведенное время Вебер не начал лекцию, то поймал пристальный взгляд сидевшего в центре аудитории стройного мужчины с гладкими черными волосами – славянина или грека. Разве может что-нибудь в жизни так разозлить человека?

Каждая душа в аудитории будет позже вспоминать себя с удивлением и отвращением. «Нет, не могла я так одеваться». «Не записывал я все подряд». «Разве я такое думал? Вот уж нет. Что это за жалкое создание?» «Я» есть блуждающая толпа, импровизированная компания. В чем, собственно, и состояла тема лекции Вебера – всех его лекций с тех пор, как он встретился со страдающим слесарем мясного завода из Небраски. Не бывает «я» без самообмана.

Через два стула от лощеного грека сидела женщина, на которую он старался не смотреть. Такие появлялись каждый год, и с каждым разом становились все моложе. Не все были красавицами. Но каждая притворялась старше своего возраста, поднимая брови на нанометр выше положенного. Конкретно эта женщина в облегающей персиковой водолазке в восьми рядах от него улыбалась, попадая прямо в центральную ямку его сетчатки; ее круглое личико раскраснелось в ожидании начала лекции.

Сестра – Карин – как-то отметила в одну из их встреч. Высказала обвинение. «Поверить не могу. Вы тоже так делаете. Я думала, что уж человек таких высоких достижений...» Он убедил себя, что не понял, о чем речь. Но это было не так. И... да. Он тоже так делал.

Вебер бросил последний взгляд на записи. Логично выстроенное невежество. Сравнивать мозг и все человеческие знания – все равно что сравнивать леденец с солнцем.

– Сегодня я хочу рассказать вам истории двух очень разных людей.

Бестелесный голос доносился из-под полотка; динамики добавляли тону властности. Все непринужденные беседы студентов разом затихли. После слова «истории» по аудитории прокатился сдержанный смешок. Блойтов взглянул на первый слайд Вебера – поперечный разрез коронарной артерии, – не скрывая скепсиса. Мисс Нурфраддл возилась с цифровым диктофоном. Женщина в водолазке смотрела на Вебера с покорным любопытством. На лицах других не проступало никаких эмоций, кроме легкой скуки.

– Первый – мистер Х. М., самый известный пациент в нейролитературе. Одним летним днем полвека назад на другом берегу пролива невежественный и чрезмерно ретивый хирург пытался излечить обостряющуюся эпилепсию мистера Х. М. Доктор ввел узкую серебряную пипетку в гиппокамп пациента – вот она, серо-розовая область – и высосал всю структуру вместе с большим куском извилины гиппокампа, миндалевидным телом, энторинальной и периринальной корой головного мозга – здесь, здесь и здесь. Пациент – молодой человек примерно вашего возраста – оставался в сознании на протяжении всей процедуры.

Внезапно в сознание пришла и вся аудитория.

– Те из вас, у кого функционирует гиппокамп и кто на прошлой неделе присутствовал на лекции, вряд ли удивятся, когда я скажу, что, помимо всех перечисленных тканей, мистер Х. М. лишился способности создавать новые воспоминания...

Веберу стало дурно от собственного словесного пижонства. Но он столько раз рассказывал эту историю – как на лекциях, так и в своих книгах, – что уже не мог по-другому. Он листал слайды, наизусть пересказывая результат: мистер Х. М. выживает, в его личности нет никаких изменений, однако новый опыт в нем не закрепляется.

– Вы читали отчет доктора Коэна о четырехдневном тестировании Х. М. и знаете, что каждый раз, когда доктор выходил из комнаты и возвращался, ему приходилось представляться пациенту заново. С момента операции Х. М. прошли десятилетия. Но ему казалось, что прошла всего пара дней.

Первая заповедь врача – просить прощения. Откуда это? Из фильма, который они с Сильви смотрели в аспирантуре. И фильм, и реплика произвели на них огромное впечатление – какое только способны произвести фильмы на юную пару лет двадцати. Вскоре после той ночи он полностью посвятил себя будущей карьере. А Сильви примерно в то же время связала с ним свою жизнь. Первая заповедь врача – просить прощения. Веберу следовало каждый вечер выделять пару минут на то, чтобы просить прощения у всех, кому он непреднамеренно навредил.

– Воспоминания о прошлом Х. М. затронуты не были и оставались невероятно детализированными. Ему показали фотографию Мухаммеда Али, и он сказал: «Это Джо Луис». Спустя два часа ему снова продемонстрировали фото, и он дал тот же самый ответ. Как будто увидел снимок в первый раз. Х. М. оказался заперт, заморожен в моменте перед операцией и не осознавал, что настоящее для него – вечно. Он понятия не имел, что с ним случилось. Или, скорее, так: та часть, которая обладала этим знанием, не могла донести знание до памяти. Несколько раз в час мужчина повторял: «Я немного повздорил сам с собой». Он постоянно пребывал в страхе, что сделал что-то не так и его накажут.

Вебер скользнул взглядом по ряду искаженных ужасом лиц и, увидев ее, сбился и замолчал. Она проскользнула на лекцию, словно тайный аудитор. Сильви. Сильви двадцати одного года, проживающая в Огайо. Она сидела в нижней четверти аудитории, у левого прохода, разглядывала слайды, положив блокнот на скрещенные ноги и касаясь ручкой губ. На складном столе лежали все записи с курса. Семестр подходил к концу, а он только ее заметил.

– На десятки лет Х. М. стал одним из наиболее изучаемых пациентов в истории медицины. Благодаря систематическому, ежедневному повторению ему удалось запомнить, что он находится под наблюдением. Регулярные тесты взрастили в нем болезненную гордость. По сто раз на дню он повторял: «Ну, хотя бы мой случай поможет другим. Поможет врачам разобраться». Однако ему все равно приходилось постоянно напоминать, где он находится, и даже спустя десятилетия говорить, что вечером его не отпустят и он не вернется домой к матери и отцу.

Вебер наблюдал, как водопад кудрей заливает серьезное лицо женщины. На самом деле она мало походила на Сильви. Но была ею. Нежная стать. Любознательность. Готовность разобраться во всем, с чем столкнется за время учебы. Вебер вынырнул из мыслей и вернулся к беспокойной аудитории. Шли секунды. Он подробно изложил детали истории Х. М., не вдаваясь в смысл произносимых слов. Студенты продолжали строчить в тетрадях. Получили, что хотели: голые факты, которые можно проверить и повторить другим.

– А вместе с историей мистера Х. М. я хотел бы поведать вам историю Дэвида, тридцативосьмилетнего страхового агента из Иллинойса. Дэвид был женат, у него было двое маленьких детей и отличное здоровье. Он не имел никаких необычных неврологических заболеваний, кроме твердой уверенности в том, что бейсбольный клуб «Чикаго Кабс» обязательно выиграет чемпионат.

По залу прокатился вежливый смех – более сдержанный, чем в прошлом году. Вебер поднял глаза. Юная Сильви прикусила губу, не отрывая глаз от тетради. Наверное, испытывала к нему жалость.

– Первым звоночком проблем со здоровьем стало то, что Дэвид, фанат рока, а в частности – R. E. M., воспылал страстью к Питу Сигеру.

Реакции со стороны аудитории не последовало. Как и в прошлом году. Имена стерла культурная амнезия. Фолк-певец Сигер никогда не существовал. А группа R. E. M. стала отголоском забытого сна.

– Жена Дэвида посчитала новое увлечение мужа странным, но сильно это ее не тревожило. Однако через месяц Дэвид отрекся от любимого автора, Сэлинджера, и назвал его «угрозой обществу». Он начал собирать – но не читать, – настоящие, как он выразился, книги. Это были вестерны и истории о морских приключениях. Изменился и стиль Дэвида – в худшую сторону, как отметила его жена. В офис он ходил в полукомбинезоне. Жена уговаривала его обратиться к врачу, но он настаивал, что с ним все в порядке. Рассуждал он довольно здраво, и жена вскоре начала сомневаться, стоит ли волноваться. Дэвид часто говорил о возвращении к личности, которой он когда-то был. Снова и снова он повторял жене: «Так мы все жили раньше». У него начались головные боли и приступы тошноты, он стал вялым и рассеянным. Однажды вечером Дэвид пришел домой на три часа позже обычного. Жена не находила себе места. Оказалось, он продал машину коллеге и шел из офиса, расположенного в двадцати километрах от дома, пешком. Жена до смерти перепугалась и накричала на Дэвида. Он пояснил: автомобили вредны для окружающей среды, так что на работу он теперь будет ездить на велосипеде. Сэкономит кучу денег, которую можно начать откладывать на колледж детям. Жена решила, что у Дэвида из-за стресса развилось некое расстройство личности. Раньше подобное состояние называли острым кризисом идентичности...

Юная Сильви защелкала по балансирующем на бедре планшету. Разведенные локти придавали ей грубый и в тоже время уязвимый вид. Вебера захлестнули чувства – забытые тональности, миллионы мгновений, которые исчезли, утихнув, как аккорды, один за другим: совместная подготовка к занятиям в библиотеке вплоть до закрытия; европейские фильмы по вторникам в киноклубе; долгие споры о Сартре и Бубере; практически непрерывный секс. Он завязывал Сильви глаза и водил тканями по голому животу – проверял, правда ли она может чувствовать цвета. Она ни разу не ошиблась.

Отблески, что не успели угаснуть. То, что составляло его личность и хранилось глубоко, в мысленном архиве. Но сами файлы никак не получалось найти, пока в полуамфитеатре перед ним не явился живой призрак и не начал добавлять неправильные заметки в собственную растущую картотеку.

– Жена Дэвида настояла, чтобы он выкупил машину на следующий день. Так мужчина и поступил. Но через пару недель он вовсе не вернулся домой, потому что, выйдя из офиса, засмотрелся на закат, и его так заворожило это зрелище, что он опустился на асфальт и просидел всю ночь, уставившись в небо. Полиция нашла его утром в полной дезориентиации. Жена отвезла его в больницу. Его направили на госпитализацию в психиатрическую клинику. Оттуда вскоре перевели в отделение неврологии. Сложно сказать, каким было бы его лечение, родись он до появления современных технологий. К счастью, жизнь его пришлась на век томографии. Обратите внимание на каудальную часть орбитофронтальной коры. Здесь мы видим большую четкую опухоль – менингиому. Годами она росла, ширилась, сдавливала лобные доли Дэвида и постепенно проникала в его личность...

Вебер переключил слайд, и его осенило: «эпизод» в Небраске – не первое пятно в идеальном послужном списке. Строго говоря, он никогда не изменял Сильви. Но каждые пару лет верный Джеральд подходил к краю пропасти. В тот год, когда ему исполнилось пятьдесят, он познакомился со скульпторшей, жившей в Сан-Франциско. Они долгое время переписывались – года полтора, – и в какой-то момент ему пришлось убедить себя, что она – плод воображения, и никак иначе. Десять лет назад появилась аспирантка из Японии. Энергичная и многообещающая исследовательница лет тридцати. Случилось опасное сближение. Вебер умерил пыл и нацепил маску безразличия, пока все не зашло слишком далеко, и она уехала. Обычно при разговоре она не поднимала глаз, но в конце оставила смелую записку: «В Японии принято устраивать день траура по всем подопытным животным, принесенным в жертву...» Каждая из этих мысленных любовных интрижек была исключением: в общей сложности их было около полдюжины. Похоже, его любимая стратегия – избегание. Каждый раз он признавался Сильви – но уже постфактум, и всегда преуменьшал масштабы происшествия. Так что в личное дело ничего не попало.

Со следующим слайдом Веберу открылась правда: он вожделел Барбару Гиллеспи. Но почему? Что-то в ее истории не сходится. В какой-то момент ее жизнь пошла под откос – как и у него. Она успела обосноваться в пустоте, в которую он только начал проваливаться. Скрывала что-то важное, значимое. Она знала то, что ему нужно. Могла помочь вспомнить.

Но существовало более простое объяснение. Какой бы диагноз вынесли студенты? Банальный кризис среднего возраста? Чистая биология, классический самообман или что-то посерьезнее? Некое повреждение, заметное на снимке, – опухоль, безжалостно давящая на лобные доли, незаметно меняющая личность...

Вебер прочистил горло; звук эхом отозвался из динамиков.

– Дэвид не понимал, насколько изменился, и не только потому, что изменения произошли постепенно. На лекции об анозогнозии две недели назад я уже упоминал, что задача сознания – создать видимость интегрированных модулей мозга. Убедиться, что мы всегда себя узнаем. Дэвид отказался от лечения. Он считал, что нашел путь к чему-то истинному, к тому, от чего отказались все остальные.

Юная Сильви подняла голову и впилась в Вебера взглядом. А его переполняло отвращение к самому себе. Простить мужчину с целым списком жалких недоинтрижек он мог. А вот человека, который перекрыл этот список незапятнанным представлением о самом себе? Такой человек заслуживал медленного, мучительного публичного разоблачения. Вебер ссутулился и оперся на трибуну, словно тело одолел приступ гипоксии и он старался справиться с недомоганием с помощью тщательного структурного анализа, более функциональной анатомии, но потерялся в долях и поражениях мозга. Тихий сигнал часов возвестил, что пора закругляться.

– Итак, мы рассмотрели примеры двух разных поражений, двух разных мужчин, один из которых не мог стать самим собой, а другой погрузился в себя с головой. Первому были недоступны новые воспоминания, а второй создавал их чересчур легко. Мы считаем, что имеем доступ к собственным состояниям. Нейробиология доказывает обратное. Мы считаем себя цельной, суверенной нацией. Нейробиология возражает: «я» есть слепой глава государства, забаррикадировавшийся в президентском люксе и прислушивающийся только к лично отобранным советникам, в то время как в стране бушует экстренная мобилизация...

Вебер оглядел вялую аудиторию. Дело плохо. Блойтов яростно пыхтел. Женщина в облегающей водолазке блуждала взглядом по залу. Мисс Нурфраддл словно готовилась звонить по «Блэкберри» генеральному прокурору, чтобы Вебера арестовали за нарушение Патриотического акта. Посмотреть на юную Сильвию у него не хватило смелости. Он видел свое отражение в чужих лицах: экспонат с нейробиологического шоу уродов, история болезни.

Как им объяснить? Энергия попала на древнюю клетку; клетка это зафиксировала. Воздействие запустило химический процесс, который надрезал клетку и изменил ее структуру, собрал поступающие на нее сигналы в одну группу. Эоны спустя две клетки сцепились, отсигналили друг другу, возвели в квадрат количество состояний, которые можно занести в память. Связь между ними изменилась. С каждым разом клетки срабатывали все быстрее, и меняющиеся соединения запоминали следы внешнего воздействия. Дюжина таких ячеек, собранных вместе в простую оболочку, – и вот вам бесконечно меняющаяся машина, полупознание. Материя, картирующая другие материи, пластинка с записями света и звука, мест и передвижений, изменений и сопротивлений. Прошли миллиарды лет, сформировались сотни миллиардов нейронов, и объединенные клетки сформировали грамматику – понятие о существительных, глаголах и предлогах. Эти синапсы – нейронная запись, зацикленная на себе, – обманывали мозг, проигрывали себя так, как проигрывали через себя мир; выросли в надежды и мечты; воспоминания усложнились, уже не были простым опытом, выточенным повторением; разрослись до новых разумов – выдуманных мест, столь же детализированных, сколь и реальных. Мест, что уже сами стали материей, выточенными электрическими импульсами микромирами внутри миров, где для каждой формы извне есть свой аналог, а также бесконечное количество оставшихся форм, – и все измерения проистекают из того, в чем пребывает вселенная. Там нет ни «горячо», ни «холодно», нет твердого или мягкого, левого или правого, высокого или низкого, – только склад изображений. Только подобие, выдолбленное химией, подтачивающее место своего хранения. Семафоры в ночи, не успевающие предупредить даже об утесе, с которого сигналят. Как он однажды написал: «Ничем не поддерживаемый, исключительный, почти всемогущий и бесконечно хрупкий...»

Этого студентам никак не донести. Максимум – рассказать о бесчисленных вариантах потери сигналов. Показать возможные надломы на каждом стыке: пространство без измерения, следствие до причины, слова вне смысла. Продемонстрировать, как любой человек может раствориться в пространственном забвении, поменять местами вверх с низом и «до» с «после». Зрение без осознания, воспоминание без причины; чаепитие непрерывных, единых личностей, соревнующихся за контроль над растерянным телом. Личностей последовательных и цельных – такими себя как раз и считают эти умные и скептически настроенные студенты.

– И напоследок предлагаю рассмотреть еще один случай. У нас как раз осталось пара минут. На слайде – латеральное сечение мозга. Как видите, перед нами – повреждение фронтальной части поясной извилины. Напоминаю, что эта область принимает информацию от многих высших сенсорных центров и подключается к областям, контролирующим двигательные функции более высокого уровня. Крик описал женщину с данным повреждением. Она потеряла способность не только совершать произвольные движения, но и формировать намерения. Акинетический мутизм: утрата желания говорить, думать, действовать или выбирать. Как это часто случается с людьми, Крик радостно и преждевременно провозгласил, что точное положение воли в мозге обнаружено.

Прозвенел звонок – спасение и проклятье в одном флаконе. Студенты начали эвакуацию, как раз в тот момент, когда он перешел к заключению.

– На этом и закончим наше вводное занятие по чрезвычайно сложной теме ментальной интеграции. Мы мало что знаем об областях мозга. И еще меньше о том, каким образом они составляют одно целое. На последнем занятии мы рассмотрим наиболее подходящих кандидатов для создания интегральной модели сознания. Если у вас нет статьи о проблеме связывания, обратитесь к старостам перед уходом.

Студенты поднимались с мест, двигая столы и хлопая книгами. Что ему сказать на следующей неделе о науке, от которой он все больше отдалялся? Даже если нейробиология представит всеобъемлющую теорию «я», еще не скоро люди смогут понять, каково это – быть в чужой шкуре. Наука на все смотрит извне, и потому никогда не сможет постичь спрятанное глубоко внутри, в непроницаемом нутре.

Собираясь в мятежные кучки, молодые люди покидали аудиторию. Вебером овладело желание дополнить подлинную нейробиологию недоработанной литературой, вымыслом, который хотя бы признает собственное невежество. Заставить студентов читать Фрейда, короля рассказчиков: «Главным источником страданий истерика являются воспоминания». Даст им Пруста и Кэрролла. Задать прочесть «Фунеса» Борхеса – книгу о парализованном человеке с идеальной памятью, который очень расстраивается, узнав, что собака, увиденная в профиль в три пятнадцать, имеет то же имя, что и собака, увиденная в анфас минутой позже. «Настоящее стало почти невыносимым – настолько оно было насыщенным и ярким». Вебер рассказал бы им историю Марка Шлютера. Описал, как его самого изменила встреча с мужчиной-ребенком. Совершил бы некое движение, которое зеркальным нейронам студентов пришлось тут же повторить. Завел бы их в лабиринт эмпатии.

Рядом с трибуной, как и всегда, столпилась парочка задержавшихся. Вебер старался выслушать каждый вопрос, уделить каждому замечанию все свое внимание. Четверо студентов, активизировавшихся в конце семестра. За первой волной ждали еще четверо. Он оглядел аудиторию, ища сам не зная что. И увидел: она шла по левому проходу. Юная Сильви. Она поймала его взгляд. Остановилась в сомнении. У нее было послание – для него, для мальчика, которым он когда-то был, – и послание не терпело отлагательств. Ей еще нужно успеть в какое-то другое, будущее место.

Вебер поторопил спрашивающих, одарив каждого обнадеживающей улыбкой. Толпа начала редеть, и тут, к его удивлению, перед трибуной возник Блойтов. С близкого расстояния было видно, что черные волосы анархиста – крашеные. На руке красовался кожаный браслет с заклепками, а из-под левого рукава выглядывала Дева Мария Гваделупская, раскрашенная в ярко-красный с голубым. Пушистые усы разделялись едва заметным шрамом – не самая искусная коррекция заячьей губы. Вебер оглядел зал: юная Сильви, поколебавшись, начала отступать. Он уставился на анархиста, стараясь держать себя в руках.

– Вы что-то хотели спросить?

Блойтов вздрогнул, моргнул и попятился.

– Ваш рассказ об этой, менингиоме. Дэвид? – В тоне звучало извинение. Вебер кивнул, чтобы тот продолжал. – Мне вот интересно... Мне кажется, что мой отец, возможно...

Вебер снова рефлекторно поднял голову. Сильви надела рюкзак и поднималась по лестнице к выходу из аудитории. Он смотрел ей вслед, пока Блойтов что-то бормотал, а потом исчез. Она так и не обернулась. «Куда ты? – воззвал к ней Вебер в символическом пространстве. – Вернись. Это я. Я все еще здесь».

Пора ему на пенсию, раз даже одну лекцию закончить с трудом получается. А что уж говорить о лаборатории. Возможно, стоит податься в волонтерство, учить взрослых грамоте или естественным наукам. За оставшиеся двадцать лет Вебер мог бы выучить еще один иностранный язык или написать художественную книгу. Историй-то у него полно. И публиковать творение вовсе необязательно.

Вебер до вечера просидел в университете, отвечая на рекомендательные письма. Бессмысленное и бесполезное порождение академического мира. Простое, монотонное занятие казалось искуплением. В качестве дозы фенилэтиламина он выписал себе триста граммов шоколада. В последнее время сладкое лекарство помогало пережить зимние сумерки.

Странно было вот что: сексуального влечения к Барбаре Гиллеспи он почти не испытывал. Да, в целом он считал ее привлекательной. Но даже в воображении не позволял большего, чем безобидные объятия. Она была для него... кем? Ни семьей, ни другом, и уж точно не любовницей. Между ними существовала связь, которой еще не изобрели. Вебер не желал ею обладать, а только выяснить с помощью дежурной серии тестов, что ее сломило и почему так приятно проводить с ней время. Разобрать на детали, раскрыть суть. Узнать ее историю болезни и биографию. За те несколько минут, что они провели наедине, она не дала о себе почти никакой информации. Но знала о Марке то, до чего у него не вышло докопаться.

Ученый представил, как она в зеленых рабочих брюках и белой хлопчатой рубашке взбирается по деревянной стремянке, приставленной к белому дому на берегу мыса Кейп-Код. Затем тянется к карнизу. Что он знал о ней? Ровным счетом ничего. Кроме того, что его префронтальная кора могла соорудить из воздуха и фрагментов из гиппокампа. Он представлял ее маленькой девочкой с черной вуалью на лице, зажигающей пятидесятицентовую свечу, чтобы поставить ту на алтарь в пропахшей ладаном церкви. Что он вообще знал о других людях? Он представлял Барбару и Марка Шлютера в серых комбинезонах и желтых касках; они следили за датчиками на сверкающем стальном цилиндре высотой с дом. Представлял, как она высунулась из окна ярко-синего авто, за рулем которого сидела Карин Шлютер, и подставляла ветру плюшевого мишку. Представил, как стоит плечом к плечу с Барбарой в переполненном зале суда в далеком городе вроде Кабула и пытается добиться опеки над маленькими Шлютерами, но не в силах донести свое намерение суду, поскольку не знает языка.

Веберу пришло в голову, что он попросту выдумал Небраску. Придумал все от начала до конца. Этакая проба пера в смешанном, экспериментальном жанре, – пьеса о морали в публицистической форме. Не было ни одного достоверного воспоминания о произошедших в далеком штате событиях. Он не мог припомнить ни одной отличительной особенности Барбары Гиллеспи, не говоря уже о чертах ее лица. И все же в памяти то и дело всплывали воспоминания о ней – настолько подробные, что, казалось, мозг их точно где-то задокументировал.

Что он знал о жизни собственной жены? Как она жила, когда не была его женой? Вебер направился домой мимо заснеженных полей. Вид двух колониальных церквей у дороги всегда приносил умиротворение. Он проехал по берегу коричнево-зеленой гавани Стронгс-Нек; вода стояла в отливе. Свернул на Бобс-лейн – дорожку, которую может отыскать только местный либо уже бывавший здесь турист. Двор все еще заливали зимние дожди. Семейство зеленокрылых чирков всю осень провело у временного озерка. Но потом пруд замерз и утки улетели.

Сильви уже была дома. Последнее время – с тех пор как он ошарашил ее неприятным известием – она старалась возвращаться пораньше. Вебер ее об этом не просил. Но и сказать, что не стоит урезать рабочие часы, у него не хватало смелости. Она что-то пихала в духовку – запеканку из баклажанов. Двадцать лет назад он сказал ей, что готов есть это блюдо каждый день до конца жизни, – и вот она вспомнила. Сильви подняла взгляд, и ее встревоженная улыбка пронзила его насквозь.

– Хорошо день прошел?

– Замечательно.

Так они обычно начинали разговор.

– Как лекция?

– По моему скромному мнению, есть большая вероятность, что я был великолепен. – Он слишком быстро заключил жену в объятия, пока она снимала с рук прихватки. – Я уже говорил, что просто с ума по тебе схожу?

Она недоверчиво хихикнула и оглянулась. Кого еще она ждала? Кого он вообще мог привести домой?

– Да, припоминаю. Вчера, кажется.

Программу пускают в эфир. Но вот что странно. Они явно что-то сделали с Марком: прогнали его через некий высокотехнологичный цифровой фильтр. Люди, которые его ни разу не встречали, вряд ли заподозрят неладное. Но вот друзья – те немногие, которые остались, – решат, наверное, что на экране дублер-каскадер.

Но хотя бы историю изложили в целом верно. Рассказали про аварию, про машину, которая выехала на него, и про ту, которая чуть не влетела сзади. Но самый крутой момент – когда на экране появляется записка. К ней даже субтитры сделали, на случай, если кто-то разобрать почерк не сможет или что-то вроде того. «Я никто». Я никто. В наше время кто угодно никем может быть. Еще обещают вознаграждение – баксов пятьсот, кажется. Экономика в жопе, весь штат сидит на пособии по безработице, так что обязательно кто-то объявится. Хотя бы ради денег.

Если бы не дела, он бы сидел у телефона сутками и ждал звонка. И тут приезжает копия Карин. Узнала про программу. Не успела посмотреть, но почему-то взвилась. Когда успел? Почему мне не сказал? Представление убедительное; он почти верит, что она ни о чем не знала.

Он придумал план, как ее проверить. Целую вечность придумывал. Предлагает ей прокатиться на Бром-роуд, к старой заброшенной ферме, которая когда-то принадлежала отцу. К месту, где он жил с восьми до четырнадцати. К месту, которое, по мнению сестры, являлось чуть ли не потерянным раем. Но замене, судя по всему, и об этом рассказали. Она чуть ли от радости не прыгает, как только приглашение слетает с его губ. Будто он ее на выпускной бал пригласил или вроде того.

Они садятся в япошку и едут на место. Погода на удивление теплая, хотя до Рождества осталось две недели. Так что он напялил осеннюю светло-голубую куртку. Видимо, парниковый эффект, экологическая катастрофа, все дела. Ну, хоть перед концом порадоваться можно. Подделка в восторге, как будто не была на ферме целую вечность. Что забавно, ведь наверняка туда ездила. Они въезжают по длинной подъездной дорожке к дому. И в первые секунды ему кажется, что на крыльцо сбросили нейтронную бомбу. Все окна – черные дыры без занавесок. Двор – море высокой травы и сорняков, словно часть проекта по восстановлению прерий. К крыльцу прибит черно-оранжевый знак «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Что за шутки? В доме уже много лет никто не живет. Да что уж там: Шлютеры так его угробили, что ни один последующий жилец не смог вернуть участок к жизни. Так и пустует с девяносто девятого. Но раньше о себе никак не напоминал.

Сарай сильно накренился вправо. Небольшое микроволновое излучение – и точно рухнет. Карин номер два бьет по тормозам, не доехав до дома. Спрашивает:

А дерево где? Платан. Который вы с папой посадили на мой двенадцатый день рождения.

Его аж на секунду пробирает. Она знает, что и когда они посадили. Но минутку: вон пень же виден. Да и мало кто в городе мог ей все разболтать. Глупые Шлютеры зачем-то сажают большое дерево, которое будет высасывать грунтовые воды, которых для бобов еле хватает.

Он говорит:

Вроде слышал, его недавно спилили.

Она оборачивается, в глазах – боль.

Почему мне не сказал?

Что? Я тебя даже не знал тогда.

Она съезжает на гравий и выходит из машины. Он вылезает следом. Она доходит до пня и останавливается, стоит в своих мешковатых джинсах, засовывает руки в карманы маленькой коричневой кожаной курточки, очень похожей на ту, что носила Карин номер один. Фальшивка в целом неплохой человек. Просто ввязалась в нехорошее дело.

Когда? Спрашивает она. До или после мамы?

Вопрос ставит его в тупик. Не потому что спрашивает она. Просто он не уверен.

Она оборачивается, говорит:

Понимаю. Такое чувство, будто она еще где-то рядом, да? Будто сейчас как выйдет из боковой двери с тарелкой сосисок в тесте и пригрозит, что выпорет ремнем, если не сядем за стол и не прочитаем вместе молитву.

И вот эти слова уже пугают. Но как раз для этого он и привез ее на ферму. Прощупать, сколько ей известно.

Что еще ты о ней помнишь? Спрашивает он.

И тут она изливает словесный поток. Говорит о том, что может знать только сестра. Рассказывает про давние времена, когда Джоан Шлютер все еще выглядела прямо как Бетти Крокер. И продолжает:

Помнишь, как она гордилась той наградой, которую получила ее семья, когда она была маленькой?

Он не может удержаться от ответа:

Конкурс здоровых семей, ярмарка штата Небраска, тысяча девятьсот пятьдесят первый.

Организованная каким-то там национальным обществом евгеники, добавляет она. Судили их по зубам и волосам, как делают с коровами и свиньями. Они золотую медаль получили!

Бронзовую, поправляет он.

Неважно. Важно то, что она так и не простила Кэппи за порчу генофонда, коим наше рождение считала.

Она продолжает пересказывать много удивительного – даже то, что сам Марк уже забыл. Всякое из позднего детства – Джоан тогда еще не успела перейти на «ты» с мистером Всемогущим. Вспоминает и темное время: когда мать от любого шороха падала на колени и изрыгала из себя духов.

Помнишь ту книгу, Марк? – спрашивает она. Которую она всегда при себе держала? Ты еще с названия ухахатывался. «Иисус наполнит вас»? А день, когда она поняла, с чего ты так смеялся?

Они стоят у пня платана и хихикают, как подростки-наркоманы. Поднимается ветер, и резко холодает. Он хочет подняться в дом, но ее слова – словно оттаявшая река. Она вспоминает самый конец, когда мать преждевременно стала святой.

Ты бы ее не узнал, говорит она, как будто Марка вообще рядом не было. Такой приятной и милой стала, ты бы ни в жизнь не поверил. Как-то днем мы с ней разговаривали – ей только капельницу поставили, – и вот во время разговора она вдруг ни с того ни с сего заявила, что загробной жизни, похоже, не существует. А потом наша набожница – верующая похлеще самого Христоса – принялась уплетать больничный сырный суп, которым я кормила ее с ложки, и приговаривать: ох, как вкусно! Очень вкусно!

Пару моментов она исказила, но Марк не собирается спорить. Он внезапно продрог до костей. Он берет ее за руку и тянет к дому. Она все щебечет.

А знаешь, мне все еще ее почта приходит. Видимо, в могилу и загробный мир пока пересылать не умеют. В основном рекламы благотворительных организаций и приложения для кредитных карт. Каталоги из магазинов, где она обычно заказывала свои старомодные кардиганы.

Они достигают входной двери. Он дергает за ручку: заперто, хотя внутри нет ничего, кроме мышиного дерьма и отвалившейся со стен краски. Он смотрит на нее, но ничего не предлагает.

Не помнишь? – спрашивает она.

Подходит к фасадному панорамному окну и несколько раз дергает за хлипкую, выцветшую деревяшку чуть левее рамы. Та, наконец, поддается и являет ключ, о котором они не сказали семье, заехавшей в дом после. Похоже, она считывает его мозговые волны. Беспроводное сканирование, какая-то новая цифровая технология. Надо было спросить у мозгоправа, пока была возможность. Она отпирает дверь – и они оказываются в фильме ужасов. Старая обшарпанная гостиная, все покрыто слоем серой пыли и в паутине. Из общей комнаты вытащили всю набивку. Видно, что в доме поселились паразиты покрупнее мышей. Карин номер два прижимает к щекам ладони.

Не делай так. Становишься похожа на грабителя банка с нейлоновым чулком на голове, комментирует он.

Но фальшивка не слышит. Только бродит из комнаты в комнату, как в коме, указывает на невидимые предметы. Блевотный диван, телевизор с ушками, клетка с попугаем. Она все знает, все помнит и вызволяет прошлое из забвения с завораживающей болью. Либо она величайшая актриса всех времен, либо ей все-таки пересадили часть мозга сестры. Надо обязательно выяснить, какой из вариантов – правда. Иначе он слетит с катушек. Она растерянно блуждает, словно жертва взрыва из кабельных новостей.

Здесь мы ели. Здесь лежала куча обуви.

Она очень расстроена. А он тем временем задается вопросом, дом настоящий или просто масштабная модель. Она переводит на него взгляд.

Помнишь, мы играли в доктора, а отец нас застукал и запер в кладовке?

Он начинает: мы вообще-то тогда не...

Но потом думает: да зачем с ней спорить? Ее же там не было.

Сидели, как арестованные, тем временем продолжает она. Мне тогда казалось, что несколько дней он нас там продержал. А потом ты затеял грандиозный побег. Достал откуда-то сухую макаронину и вытолкнул ею из замочной скважины ключ на кусок вощеной бумаги, который просунул под дверью. Сколько тебе было, шесть? Откуда ты этого понабрался?

Из фильмов, естественно. Больше неоткуда полезное узнавать.

Она стоит у кухонного окна, глядит на задний двор.

Что ты помнишь... о твоем отце?

Забавно. Именно так они с настоящей Карин называли этого человека. Твой отец. Винили друг друга за его существование.

Что ж, говорит он. Фермер из него был никакой, тут и ежу понятно. Всегда все делал минимум на три недели позже или раньше срока. Надо ж против системы идти. Бросить вызов общепринятым знаниям. Если хоть горстку урожая удавалось собрать – считай, успех. Повезло нам, что он завязал и вляпался в эти свои банкротства.

Она пожимает плечами и сует кулаки в сухую и пыльную раковину.

Ты прав, говорит она, нам повезло. Но там и аграрный кризис не за горами был, все равно бы доконал его. Всех в округе он затронул.

Да, а вот шаманство с дождем... На дожде не прогоришь, говорит он.

Она горько фыркает. С чего – непонятно. Для нее все это – всего лишь работа. Хоть и стоит признать, что справляется она прекрасно. Затем фальшивка качает головой.

Помнишь его голос? Походку? Что это вообще за человек был? Мне вот сейчас примерно столько же лет, сколько было ему, когда он запер нас в кладовой. И просто не могу... Помню, что у него был большой шрам на внутренней стороне правой голени. Какой-то несчастный случай в молодости.

Железнодорожная шпала, говорит он.

Неважно, знает ли она. Такими древними воспоминаниями ему не навредишь. И добавляет:

Уронил на ногу железнодорожную шпалу. Он тогда работал в «Юнион Пасифик».

Ты себя слышишь, Марк? Как можно уронить шпалу на голень?

Ты просто не знаешь моего отца.

Она смеется, а потом пугается.

Ты прав, говорит она. И начинает плакать. Ты прав.

Приходится чуть ее приобнять, чтобы она успокоилась. Она тащит его на задний двор, в бытовку с покосившейся за полкой для инструментов стеной. Говорит:

Когда мы переехали в дом в Фэрвью... Мать и я, мы нашли диски с видео...

Про индивидуальное предпринимательство, что ли? Обыграйте своих конкурентов? Сорвите крупный куш?

Она, вздрогнув, качает головой. Говорит: хуже. Я даже не могу... Не могу.

А! Понимает Марк. Эти, что ли, с фистингом? Да, знал про них.

Карин-подделка продолжает.

Мама в шоке пошла к нему, начала кричать, а он берет и отвечает, что впервые эти диски видит. И не знает, как они к нам попали. Может, от предыдущих владельцев дома осталось. Диски! Их еще не изобрели, когда мы сюда переехали. Он вынес их на задний двор и облил бензином. Поджег.

Да уж, отзывается Марк.

А мама взяла и купилась. Видимо, выбрала мученичество. Верила, что он на пути к покаянию.

Что ж, говорит Марк. Вряд ли.

Нет? Ладно. Может, и нет.

Они поднимаются наверх, к спальням. Он начинает привыкать к разрухе. В коридоре валяется мелкий хлам: старый телефонный счет, пустая сигаретная зажигалка, кусок брезента, пара пивных бутылок. Полы устланы тонким слоем гипсовой пыли. Но жить здесь можно. Ничего страшного. Ко всему привыкаешь.

Не-Карин стоит в его старой комнате, указывает в разные места пальцем и говорит: кровать, комод, полки, коробка с игрушками. Поглядывает на него, проверяя, не ошиблась ли в чем. Не ошиблась. Вряд ли человека так детально можно натаскать. Не может тут не быть какой-то прямой синапсной связи. А это значит, что часть сестры загрузили в эту женщину. Важную часть. Часть мозга, души. Часть Карин здесь, с ним. Она показывает на оконную нишу – крошечный домик мистера Турмана. Единственный верный друг детства Марка. Он морщится, но кивает.

Снова этот ее вызывающий взгляд. Произносит:

Марк? Можно тебя спросить?

Да я к твоим девчачьим журналам и близко не подходил!

Она осторожно смеется, будто не уверена, отшучивается он или нет. И продолжает.

Кэппи тебя когда-нибудь... трогал?

В смысле? Иной раз так бил, что чуть ноги не ломал. До сих пор синяки.

Я не про... Ладно, неважно. Забудь. Пойдем в мою спальню.

Подожди, говорит Марк. В спальню? Ты что, меня соблазнить пытаешься?

Она бьет его по плечу. Хихикая, он послушно идет следом. Как тут не подколоть. В гниющей серой комнате они начинают очередную викторину.

Кровать.

Не здесь.

Кровать?

Неправильно!

Шкаф?

Почти. И вообще, откуда мне знать? Сестра постоянно перестановку делала.

Подделка берет его за запястье, чтобы он перестал размахивать руками. Ловит его взгляд.

Какой она была? Расскажи мне, какой... она была.

Кто? Моя сестра, ты имеешь в виду? Хочешь узнать про мою сестру?

Про сестру, которой долго нет и которая уже вряд ли когда-то вернется. И видимо, авария сломила Марка Шлютера, причем так, что даже врачи помочь не в силах, – потому что вместо ответа он горько плачет, как ребенок.

В заброшенном доме из соломы они на пару воссоздавали прошлое, которого у них больше не было. В какой-то момент путешествия по разгромленным комнатам и зыбким воспоминаниям Карин осенило, что этот день навсегда останется с ней. Точнее, не день, а всего пара солнечных часов совместной сумятицы, но уже что-то. Когда Марк заплакал, она подошла к нему, чтобы утешить, и он позволил. Раньше такого не случалось.

Они вышли на улицу, в теплый декабрь. Прошли вдоль старого поля отца. Нового хозяина они не знали. Шуршащая под подошвами стернь всколыхнула воспоминания о летних утрах: как Карин просыпалась до рассвета, прогуливалась по посевам бобов, покрытых росой, подрезала сорняки острой мотыгой, которой однажды чуть не прорезала рабочий сапог и не отрубила себе большой палец ноги.

Марк, поникнув, плелся рядом. Она чувствовала, как ему тяжело, но боялась сказать слово, боялась быть кем-то, а особенно – не Карин Шлютер. И что самое странное – сдерживаться не составляло труда. Уже привыкла к собственной раздвоенной натуре, к тому, что являлась подделкой. Благодаря этому она могла начать с братом с чистого листа, а другая Карин – из его памяти – обрастала более светлым ореолом. Прекрасный шанс переписать историю. То есть сразу два прекрасных шанса.

Они перешли через пожнивный черный холм. И снова, как в детстве, ее поразило сплошное безлесие, открывшееся взору. Ни одного клочка укрытия. Перед Богом как на ладони. Вдали, на небольшом выступе, по межштатной автомагистрали сновали взад-вперед, как косы, легковые автомобили и грузовики. Она обернулась и взглянула на дом. Скоро сравняется с землей – сам развалится или снесут. Исчезнет, будто его никогда и не было. Крыша – раскрытая книга, покосившаяся дверь подвала, подпертая кирпичным фундаментом, квадратная белая рухлядь на фоне голого горизонта. Ни перед чем не выстоит, ни от чего не защитит.

– Помнишь, как ты с отцом пытался вычистить засоренный резервуар?

Марк затряс головой, будто на его глазах случилась катастрофа.

– Не надо мне тут напоминать о том, чего ты знать не можешь.

Карин колебалась, стоит ли продолжать.

– Помнишь, как твоя сестра сбежала?

Он сложил руки на макушке, чтобы та не слетела с плеч от бешеного мотания. Затем зашагал вдоль ручейка в траве, уставившись на бегущую воду.

– Все детство она была моим спасением. Много раз уберегла от смерти. Да, были у нее причуды. А у кого нет? Все, чего она хотела – любви.

– А кто не хочет? – эхом отозвалась Карин.

– Вы очень похожи. Она тоже, бывало, спала с кем попало.

Карин резко повернулась к нему. Он ответил насмешливым взглядом.

– Да ладно, остынь. Это я так, издеваюсь. Тебя еще легче задеть, чем ее.

Карин шлепнула брата по груди тыльной стороной ладони. А Марк рассмеялся невеселым смехом.

– Не могу не спросить – парень, с которым ты сейчас путаешься...

Она опустила голову и забуравила взглядом пахотную борозду. О каком из двух речь?

– Ты зачем вообще с ним сошлась? С ним точно все нормально? В сексуальном плане?

Карин не смогла удержаться от смешка.

– Что значит «нормально», Марк?

– Нормально – это мужчина, женщина, передняя дверь. И все, за что не арестовывают.

– Он... нормальный.

Марк остановился и присел рядом с усохшим трупиком. Ткнул его носком ботинка и сказал:

– Суслик-гофер. Вот бедняга.

Карин оттащила брата в сторону.

– Что ты против Дэниела имеешь? Вы же крепко дружили много лет. Что случилось?

– Что случилось? – Марк изобразил пальцами кавычки в воздухе. – Я скажу, что «случилось». Он просто взял и вдруг решил из меня голубого сделать. Сексуальное домогательство.

– Марк! Не придумывай. Я тебе не верю. Когда это было?

Он развернулся и поднял руки в воздух.

– Я помню, что ли? Тебе что, дату подавай? Вроде «двадцатого ноября тысяча девятьсот восемьдесят восьмого, в пять часов пополудни»?

– О, Марки. Сколько тебе тогда было? Четырнадцать, пятнадцать?

– Слышала бы ты его. «Попробуем вместе? Прикоснемся друг к другу, вот так. Только ты и я...» Извращенец.

Карин вскинула руки и опустилась на колени в засохшую грязь.

– Ты шутишь? Это и есть серьезная ссора, о которой вы оба отказываетесь говорить по сей день?

Он присел рядом и принялся копаться в грязи, избегая ее взгляда.

– Ты из-за этого с ним дружбу оборвал? – спросила Карин.

Правда, она подруг и за меньшее бросала.

Марк дергал торчащие корни, скривил рот.

– Он пошел своим кривым путем, я пошел своим.

Карин коснулась его плеча. Он не отстранился.

– Почему мне не рассказал? То есть – почему не поделился с сестрой?

– Почему? Вы ж у нас умные, колледж закончили. – Марк с негодованием покосился на разбухшее, ширящееся поле. – Как думаешь, что бы он сказал, если б увидел нас здесь, в таком виде?

Карин прилегла на склон холмика, чувствуя, как внутри бурлит смех. Ужасное чувство. Невероятно: это их самый честный, задушевный разговор с тех пор, как они покинули развалившийся дом.

Марк зацепился взглядом за плывущие облака, и у Карин возникло неприятное чувство. Намек на понимание.

– Еще мне кажется, что он трахал животных, – заметил он.

– Боже, Марк! Хватит. Кто это придумал? Друзья твои? Сами-то где работают?

Он раздосадованно закинул руки за шею.

– Знаешь, ты была права насчет Руппа и Кейна. А я ошибался. Не послушал тебя. Надо тебя больше слушать.

– Знаю, – донеслось из грязи. – Могу сказать то же самое. – Теперь она слушала Марка, и с каждым словом Дэниел менялся все больше. Она оттолкнулась от пахоты потертыми ладонями и встала. – Пойдем. А то нас арестуют за незаконное проникновение на чужую территорию.

– Чем вы вообще занимаетесь? Для удовольствия, я имею в виду. – Он повернул голову в сторону и прикрылся ладонями. Карин поплохело, и она заморгала. – Только давай без грязных подробностей. В смысле, может, вы в оперу ходите? Зависаете в публичной библиотеке, пока вас не вышвырнут вон?

Чем они занимались? Что же, удовольствие у них не в приоритете.

– Иногда гуляем. Вместе работаем. В заказнике.

– И над чем работаете?

– Ну, в данный момент пытаемся спасти журавлей от туристов.

Она в общих чертах описала рабочий день, удивляясь самой себе. В заказник ее приняли чуть больше месяца назад, а запал не спадал, как у новообращенной. Карин не могла представить себя без работы. Привыкла часами сидеть за столом, заваленным пачками правительственных брошюр, и излагать их понятным языком, который бы пробудил равнодушных и объяснил им, как истощена река. Работа заполнила пустоту, которая образовалась вследствие Капгра. Ее жизнь слишком долго простаивала в режиме ожидания. Карин одолевало желание выговорить Марку все вычитанные данные. Люди потребляют на двадцать процентов больше энергии, чем производят. Вымирание ускорилось в тысячу раз. Но вместо этого она ограничилась рассказом о борьбе за права на воду – о войне за землю за пределами Фэрвью.

– Минутку. Хочешь сказать, природное поселение вредно для птиц?

– Согласно цифрам, да. Дэниел так считает.

Услышав имя бывшего друга, Марк снова распалился.

– Этот твой якобы Дэниел. Он – недостающее звено, ты же понимаешь. Все на него указывает.

Недостающее звено. Животнолюб. Апологет всех живых существ, не имеющих ничего близкого к сознанию. Они почти дошли до дома. Марк сунул руки в задние карманы и пинал полевой камень по борозде. Затем резко остановился и уставился на нее.

– И где они хотят эту деревню построить?

Карин сориентировалась и указала на юго-восток.

– Примерно вон там. Чуть ниже по реке.

Марк дернулся, обернулся и резко вытянулся.

– Черт. Ты поняла, куда показываешь? Что происходит, мать вашу? – Он издал мучительный крик. – Ты что, не видишь? Там я как раз в аварию и попал. – Он привалился спиной к покосившейся двери подвала. – Разъясни-ка мне вот что.

На секунду Карин показалось, что у него начался припадок.

– Ты хочешь спасти птиц. И реку. А как насчет того, чтобы спасти меня? Где, черт возьми, мозгоправ? Мне с ним о стольком надо поговорить! Сбежал отсюда впопыхах, будто это я его дурил.

В выпученных каштановых глазах плескалось отчаяние. Карин нужно что-то сказать.

– Это не твоя вина, Марк. У него свои проблемы.

Он отстранился от косой стены, приготовившись к броску.

– Что значит «свои проблемы»?

Карин сделала шаг назад. Прикинула расстояние до машины. Кто знает, на что способен брат. Что-то первобытное рвалось наружу.

Но тут он снова откинулся на кирпичи и поднял ладони.

– Ладно, проехали. Просто выслушай. Я приехал с тобой сюда не просто так. Извини, что обманул, но на войне любые средства хороши. Хочу кое-что прояснить раз и навсегда. Не уверен, перед кем ты отчитываешься и на чьей ты стороне на самом деле. А вот одно знаю точно: ты помогла, когда мне было тяжело. Ума не приложу почему. Но я никогда этого не забуду. – Он вытянул шею и взглянул на небо цвета яичной скорлупы. – Не забуду, пока память полностью не отшибет. Как-то так. Не понимаю, откуда ты узнала то, что знаешь, но ясно, что у тебя есть почти все данные сестры. Они ее откуда-то скачали или на тебе отпечатали. Хрен его знает. Обо мне ты знаешь больше, чем я сам. И ты – единственная, кто может ответить мне на вопрос. Придется тебе довериться. Выбора нет. Так что не обманывай, ладно? – Он выпрямился и отошел на пару метров от дома; так, чтобы получилось указать на окно своей старой спальни. – Помнишь того парня?

Карин заставила голову кивнуть.

– Так вот. В твоем банке памяти как он записан? Кем он был? Каким вырос? Что с ним стало? Кем он стал?

Карин заставила себя кивнуть снова, но ничего не вышло. Марк ничего не заметил. Он смотрел в окно детства в надежде, что ответы сползут по длинной веревке из наволочек и простыней.

Он повернулся и взял ее за плечи, как будто она являлась посланницей самого Бога.

– Ты хорошо помнишь, каким был Марк Шлютер в прошлом году примерно в это же время? Скажем, за десять или двенадцать дней до аварии? Нужно знать твое мнение. Учитывая, что тебя напичкали кучей информации... Как думаешь, тот Марк... Он мог сделать это намеренно?

У Карин загудела голова.

– О чем ты, Марки?

– Не называй меня так. Ты поняла, о чем я. Я пытался покончить с собой?

Внутри у Карин все сжалось. Она так сильно закачала головой, что волосы захлестали по лицу.

Он прищурился, решая, врет она или нет.

– Уверена? Абсолютно уверена? Я ни о чем таком не упоминал ранее? Не было подавленного настроения? Так как вот что я думаю. Что-то было на дороге. Я помню. На дороге передо мной было что-то белое. Может, как раз та встречная машина. А может, опять же, мой спаситель, автор записки, изменивший ход моей жизни. Поскольку я специально, ну, перевернулся. Хотел свести счеты. Но кто-то меня остановил.

Возражения сорвались с губ прежде, чем Карин успела опомниться. Нет, не было никаких признаков депрессии. У него была работа, друзья и новый дом. Если даже и были, она бы знала... Однако она ведь и сама подумывала об этом варианте. Еще в больнице. И совсем недавно – сегодня утром.

– Ты уверена? – еще раз спросил Марк. – В воспоминаниях сестры, которые тебе скормили, точно нет ничего, что наводило бы на мысль о самоубийстве? Ладушки. Придется поверить, что ты не врешь. Вперед. Отвези меня домой.

Они вернулись к машине. Марк забрался на пассажирское сиденье. Карин завела двигатель.

– Стой, – вдруг произнес он и выскочил на улицу, подбежал к прогнившему крыльцу и сорвал табличку «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН», прыгнул в машину и мотнул головой в сторону дороги.

Карин взяла курс на «Хоумстар», и с каждой милей дорога казалось все нескончаемей. Она снова задумалась, стоит ли соглашаться на оланзапин. Теперь она хоть чуть-чуть, но нравится Марку. Более того, ему нравилось то, какой она была в прошлом. А лечение может привести к обратным результатам. Быть может, Марку будет лучше, если все останется без изменений. Быть может, здоровье важнее здравомыслия. Он – прежний Марк – и сам бы так сказал. Но, поддавшись голосу разума, Карин предложила сходить к доктору Хейзу.

– Они кое-что нашли, Марк. Лекарство, которое поможет тебе ясно мыслить. Сделает тебя более... собранным.

– Сейчас бы это не помешало, – отозвался Марк, но на деле совсем ее не слушал. Он смотрел направо, в сторону реки; туда, где планировали построить природное поселение; туда, где он слетел с дороги. – Спасти птиц, значит, хотите? – И стойко кивнул, отказываясь понимать безумие человеческой расы. – Спасти птиц и убить людей.

Затем он включил радио. Заиграла консервативная станция, которую Карин часто слушала, чтобы упиваться подтверждением худших опасений. Президент приказал сделать прививку от оспы полумиллиону военнослужащих. Теперь люди звонили на шоу с советами о том, как пережить надвигающуюся вспышку.

– Биологическая война, – проскандировал Марк. Он взглянул на нее с застывшим на лице выражением абсолютного непонимания. – Жаль, что я не родился на шестьдесят лет раньше.

Слова ее удивили.

– Почему?

– Потому что, если бы я родился на шестьдесят лет раньше, то был бы уже мертв.

Карин свернула к Ривер-Ран Эстейт и подъехала к «Хоумстару».

– Я запишу тебя на прием к доктору Хейзу, хорошо? Марк? Слышишь?

Он очнулся, вытянул правую ногу из машины и замер в нерешительности.

– Как хочешь. Только сделай одно маленькое одолжение. Если когда-нибудь моя настоящая сестра все-таки появится... – Он постучал себя по лбу двумя указательными пальцами. – Можешь меня не забывать, хорошо?

«„Я“ представляется нам как нечто самостоятельное, цельное, облеченное в телесную форму, непрерывное и осознающее». По крайней мере, так писал Вебер в «Килограммовой бесконечности». Еще тогда, до того, как узнал то, что знал сейчас, он понимал: каждое из перечисленных описаний можно оспорить.

Цельное: работа Роджера Сперри и Майкла Газзанига с пациентами, перенесшими комиссуротомию, расщепила это понятие надвое. Эпилептики, которым вырезали мозолистое тело в качестве крайней меры, в итоге жили на два полушария, не имеющих между собой никакой связи. Два разума в одном черепе. Интуитивное правое и логическое левое, оба по-своему воспринимают информацию, генерируют идеи и ассоциации. Вебер лично видел, как проводились тесты для двух отдельных личностей из двух половин мозга испытуемого. Левая утверждала, что верит в Бога; правая придерживалась атеизма.

Самостоятельное: Бенджамин Либет развенчал это заблуждение в тысяча девятьсот восемьдесят третьем, причем доказательство применимо и к здоровому мозгу. Ученый давал испытуемым часы с миллисекундами и просил отмечать точно время, когда они принимали решение пошевелить пальцем. А электроды тем временем отслеживали потенциал готовности, указывающий на активность, инициирующую работу мышц. Сигнал поступил на электроды за целую треть секунды до принятия решения о движении пальца. «Мы», изъявляющие волю, и «мы», которыми себя считаем, – не одно и то же. Наша воля похожа на воплощение комедийного архетипа: посыльный, который считает себя генеральным директором.

Облеченное в телесную форму: рассмотрим аутоскопию и внетелесный опыт. Нейробиологи из Женевы пришли к выводу, что данные феномены вызваны приступообразной церебральной дисфункцией височно-теменного узла. Стоит простимулировать нужное место в правой теменной коре – и любой тут же воспарит к потолку и увидит оттуда свое брошенное тело.

Непрерывное: я – всего лишь ниточка, обрывающаяся при малейшем натяжении. Дереализация и деперсонализация. Приступы тревоги и обращение в религию. Ошибочная идентификация – целый ряд состояний и синдромов, подобных Капгра, с которыми Вебер встречался на протяжении жизни и которые он раньше совершенно не замечал. Отречения от вечной любви. Отказ от жизненной философии, что стала вызывать отвращение. Вебер как-то опрашивал пианиста: тот долго болел, а однажды утром встал и понял, что больше не чувствует любви к музыке, да и саму музыку тоже, хотя навык игры у него остался на прежнем уровне. Изменение это произошло без видимой причины, без какой-либо патологии.

Осознающее: вот его жена, спит рядом.

Мысль пришла в голову, когда Вебер лежал без сна на рассвете, слушая, как пересмешник заливается украденным щебетанием: ни у одного «я», что описывает себя как «я», нет этого самого «я». Ложь, отрицание, вытеснение, конфабуляции – все это не патологии, а признаки осознанности, старающейся уцелеть. Что есть истина по сравнению с выживанием? Да – расплывшееся, да – разрушенное, расщепленное или опаздывающее на треть секунды, – но все еще настаивающее: «я». Уровень воды меняется, но река остается на месте.

«Я» – картина, вырисованная на жидкой поверхности. Мысль отослала потенциал действия по аксону. Толика глутамата проделала путь до промежутка, отыскала рецептор на целевом дендрите и запустила потенциал действия по второй клетке. Но тут начался настоящий пожар: потенциал действия в клетке-получателе выбил магниевый блок другого рецептора, клетку затопило кальцием, и разразился химический ад. Активировались гены, произвели новые белки, и те вернулись в синапс для реконструкции. Так и появилось новое воспоминание, новый каньон, по которому текут мысли. Дух из материи. Каждая вспышка света, каждый звук, каждое совпадение, каждый случайный путь в пространстве – все это меняет мозг, видоизменяет синапсы и создает новые, в то время как другие ослабевают или исчезают из-за недостатка активности. Мозг – это набор изменений для отражения изменений. Что не используешь – теряешь. Используешь и теряешь. Делаешь выбор, и выбор губит.

Наука развивается по аналогичному сценарию. В семидесятых была открыта долговременная потенциация, и в следующие пять лет появилось около дюжины статей. Еще через пять их количество достигло сотни. «Нейроны, что вместе активируются, связываются друг с другом». В начале девяностых статей уже было около тысячи. Сейчас – более чем в два раза больше, и количество будет удваиваться каждые пять лет. Столько статей ни один ученый не сможет обобщить. После выявления синапсов наука здорово разгулялась. Сам синапс стал наукой. Мельчайшая из машин для сравнения и соединения. Классическое и оперантное обусловливание, заложенное в химических процессах, способность познать весь мир и вознести нас над ним.

Пересмешник трещал тактами из пятерок, семерок, троек. Трели мутировали и переходили из одной в другую, как сменяющиеся звуки автомобильной сигнализации. «Послушай птицу-пересмешника, Послушай птицу-пересмешника», – когда-то он голосил эту песню на пару с женой. Когда они еще пели. – «Птица-пересмешник поет над ее могилой».

Гимн птичьему непостоянству: каждый луч восходящего солнца, отражающийся от покрытого рябью залива, меняет форму мозга. Мозг, извлекший воспоминание, – уже не тот мозг, что воспоминание сформировал. Само извлечение исказило место прежнего пребывания. И каждая мысль несет разрушение и блокирование. Аккомпанемент пересмешника, услышанный Вебером, изменил его до неузнаваемости.

Лабиринт усложнялся, чем дольше он отслеживал маршруты: группы объединенных нейронов, моделирующих и запоминающих импульсы света, сами были смоделированы в других группах нейронов. Целые блоки схем – «песочницы» для других схем; мысленный взор пожирает взор мозга, социальный интеллект крадет схемы пространственной ориентации. «Что если» мимикрирует под «что есть»; симуляции имитируют симуляции. Когда Джесс не было и месяца, Вебер научил ее высовывать язык, просто показав свой. И всех задействованных в этом эпизоде чудес не счесть. Она определила положение его языка относительно тела, затем каким-то образом сопоставила увиденное со своими ощущениями, нашла свой язык и дала ему приказ – языку, который она не только не видела, но о котором и не думала. И все это после того, как всего лишь раз увидела его действие. А ведь младенца этому никто не учил. Где заканчивалось его «я» и начиналось «я» Джесс?

«Я» расплывалось – заслуга зеркальных нейронов, цепей эмпатии, развитых отдельными видами в процессе эволюции еще тогда, когда они не понимали ценности перечисленных процессов для выживания. Надкраевая извилина малышки Джесс создала вымысел, воображаемую модель того, каким бы было ее тело, если бы походило на тело отца. Вебер встречал пациентов с повреждением этой области. Идеокинетическая апраксия. Попроси такого пациента повесить картину – справится без проблем. Но попроси изобразить, как вешать картину, и пациент будет беспомощно бить ладонью по стене. Ни воображаемого молотка, ни придуманного гвоздя.

Когда в четыре года дочка просматривала книжки с картинками, то повторяла нарисованные выражения лиц. Увидев улыбку – улыбалась и приходила в девчачий восторг. Гримасы причиняли ей реальную боль. И Веберу тоже. Больно было смотреть: эмоции приводили в движение мышцы, и в тоже время простое движение мышц создавало эмоции. Люди с поврежденной центральной долей не способны имитировать и интегрировать состояния тела, – этот процесс необходим для считывания или перенятия движения чужих мышц. А затем множество «я» слились в единое целое.

Птица глумливо щебетала с ветки за окном спальни похищенными у других птиц мелодиями, сплетенными воедино. Под сомкнутыми веками Вебер, активировав те же отделы мозга, что отвечают за зрение, смотрел на незнакомого маленького мальчика, – возможно, Марка, или кого-то очень на него похожего; мальчик стоял в морозном поле и наблюдал за птицами выше его ростом. И, видя, как те выгибаются, прыгают, изгибают шеи и хлопают крыльями, мальчик захлопал своими.

Проснуться и знать – ужасно. Проснуться, знать и помнить – невыносимо. Несмотря на тройное проклятие, Вебер придумал, чем утешиться. Какая-то часть мозга способна смоделировать другого моделиста. Как раз-таки эта замкнутая петля и породила всю любовь и культуру, ряд нелепых подарков, каждый из которых – попытка доказать, что создатель – не «я»... Нет ни дома, ни целого, куда можно вернуться. «Я» тонким слоем укрывало все, что видело, и менялось с каждым лучом меняющегося света. Но если внутри нет ничего, что было бы полностью нашим, значит, по крайней мере, какая-то часть нас на свободе, над всеми другими, с ними торгуется. Через наши цепи проходят чужие.

То была первая мысль, сформировавшаяся в мозгу Вебера; его изменившийся синапс. Озарение, в котором он всегда нуждался. Однако оно тут же рассеялось с появлением новых вспышек – лежащая рядом Сильви простонала и заворочалась, а затем открыла глаза и улыбнулась.

– Хорошо? – промурчала она. Не проговариваемое «спалось?» – их старая привычка.

И поскольку ответ был «да», Вебер кивнул, улыбаясь в ответ. Всю жизнь он всегда спал хорошо.

Наступило и прошло Рождество, а ангел так и не объявился. После эфира ему позвонили десятки людей, высказывали разные предположения, но полезной информации не предоставил никто. Марк, поняв, что «Раскрытие преступлений» его тоже подвело, прозрачно намекнул Карин: он прекрасно себе представляет, что на самом деле произошло той ночью. Любой амбициозный бизнес-проект по преобразованию региона в первую очередь потребует работы с жителями этого самого региона. Она начала выспрашивать подробности, но Марк посоветовал пораскинуть ей мозгами и додуматься до всего самой.

Ранним вечером в канун Нового года на порог «Хоумстара» заявился специалист Томас Рупп из сто шестьдесят сдьмого разведывательного полка под названием «Солдаты прерий». Вместо пальто – трехцветный пустынный камуфляж. Он только что вернулся в город с учений. Марк выглянул в грязное парадное окно на темный двор, решив, что к нему прибыли военизированные формирования с целью захвата дома в связи со строительством нового природного поселения.

Специалист Рупп стоял на крыльце, выстукивая триоли по двери из полимера, имитирующего древесину. Сквозь стекло окна просачивался саундтрек антикварного шоу с гостелевидения.

– Гас. Ты как? Открывай, Гас. Не вечно ж тебе на нас злиться.

Марк стоял по другую сторону двери, размахивая метровым гаечным ключом. Поняв, кто пришел к нему на самом деле, он крикнул в хлипкую панель.

– Уходи! Тебе здесь не рады.

– Шлютер, ну ты чего. Открой дверь. Я же окочурюсь.

На улице где-то минус шесть, видимость – три метра. Ветер взвивал мелкозернистый сухой снег в белую песчаную бурю. Рупп дрожал, что только подтвердило подозрения Марка: это ловушка. Рупп никогда не мерз.

– Давай проясним уже все, приятель. Впусти, поговорим.

Собака к этому времени уже билась в истерике: по-волчьи рычала и подпрыгивала на метр в воздух. Готовилась выпрыгнуть в окно и отстоять хозяина. Из-за шума Марк не слышал собственных мыслей.

– Что прояснить? То, что вы соврали? Что из-за вас я в аварию попал?

– Впусти, и все обсудим. Разберемся уже раз и навсегда.

Марк ударил по входной двери гаечным ключом в надежде отпугнуть незваного гостя. Собака взвыла. Рупп начал сыпать руганью, чтобы остановить Марка. Соседка – специалист по обработке данных на пенсии, ныне раздававшая обеды бездомным в католической школе, – распахнула окно и пригрозила бросить в них бутыль с зажигательной смесью, если не прекратят шуметь. Но крики продолжились: Марк требовал объяснений, а Рупп требовал, чтобы его впустили в тепло.

– Да открой ты, черт возьми, Гас. Нет у меня на глупости времени. Меня призвали. Уезжаю послезавтра на базу в Форт Райли, слышишь? А потом подготовят – и в Саудовскую Аравию.

Марк перестал орать, утихомирил собаку и спросил:

– Саудовская Аравия? Зачем туда?

– Крестовый поход. Армагеддон. Джордж против Саддама.

– Смотрю, тебе не терпится. Так и знал. Кому от этого польза будет?

– Второй раунд, – ответил Рупп. – На этот раз все будет по-настоящему. Иду за ублюдками, которые уничтожили близнецов.

– Они давно мертвы, – заметил Марк, обращаясь скорее к собаке, чем к Руппу. – Погибли в огненном взрыве при столкновении.

– Кстати о смерти. – Рупп затоптался по крыльцу и заскулил от холода. – Я для пустыни одет, Гас, а тут Антарктика. Пустишь в дом? Или убить хочешь?

Заковыристый вопрос. Марк ничего не ответил.

– Ладно, чувак. Сдаюсь. Ты победил. Говори тогда с Дуэйном. Или жди, пока я вернусь. Заварушка быстро закончится. Головорезы максимум неделю продержатся. Ко дню флага Меткий Рупп уже дома будет. Свожу тебя на рыбалку на твой день рождения.

Дом ответил тишиной. Рупп попятился в ледяную песчаную бурю.

– Поговори с Дуэйном. Он объяснит, что произошло. Чего тебе из Ирака привезти, а, Гас? Эта их белая тюбетейка на полчерепа пойдет? А может, четки для молитвы? Миниатюрную нефтяную скважину? Чего хочешь? Ты только скажи.

Рупп почти растворился в пурге, когда Марк крикнул:

– Чего хочу? Хочу, чтобы мне друга вернули.

В воскресенье, в День сурка, Дэниел Ригель позвонил другу детства. Они не общались пятнадцать лет, если не считать переглядываний при случайной встрече в супермаркете, но и тогда они молча проходили

мимо, делая вид, что не заметили друг друга. Дэниел набирал номер дрожащей рукой, а затем положил трубку. Но заставил себя поднять ее снова.

Карин рассказала ему про беседу в заброшенном доме Шлютеров – доме, который Дэниел помнил как собственный. Что-то внутри надломилось после признания Марка, и она приперла Дэниела к стенке: «Ты любил Марка, не так ли?» Конечно. «Ты по-настоящему любил его». Она разглядывала Дэниела, словно инопланетянина, переосмысливая всю свою жизнь.

Он понятия не имел, что сказать, если Марк возьмет трубку. Но это было и неважно: главное – начать. На другом конце провода громко вскрикнули:

– Алло?

И Дэниел произнес:

– Марк? Это Дэнни. – Голос скакнул от баса до сопрано, как у подростка. Марк ничего не ответил, поэтому Дэниел заговорил ужасно будничным тоном. – Твой старый друг. Как дела? Чем занимаешься? Давненько мы не общались.

Наконец, Марк подал голос.

– Она тебе рассказала, да? Конечно. Она же твоя жена. Возлюбленная. Или кто вы там.

Тон его звучал то недоуменно, то изумленно. С чего бы это людям обсуждать его за спиной? Какое им до него дело? Окутанные тайной слова, что вот-вот канут в мистическую пучину.

Дэниел, запинаясь, пустился в объяснения, начал прояснять старое недоразумение, недопонимание, неудачный эксперимент. Не то, что ты думаешь; не так сказал; не стоило предлагать. Когда он закончил, повисло долгое молчание, зревшее пятнадцать лет. Затем:

– Послушай. Мне все равно. Меня даже не волнует, что ты любишь животных больше, чем людей. Не будь я человеком, сам бы за них боролся. Просто не кичись этим. Да, у нас студенческий городок, но в соседних дела по-другому обстоят.

– В этом ты прав, – ответил Дэниел. – А вот насчет меня ошибаешься.

– Ладно. Как скажешь. Мне все равно. Забудем. Забыли. Маленький Дэнни; юный Марки. Помнишь этих ребят?

Дэниел замялся на пару секунд.

– Кажется, да, – в итоге ответил он.

– А вот я нет. Хрен знает, кем они когда-то были. Словно из другого мира. Да и кого это волнует?

– Ты не понял. Не хочу, чтобы ты думал...

– Эй! Делай, что хочешь. Живем-то один раз, по сути.

И после этого они вдруг ни с того ни с сего снова перешли к насущному.

– Только одно спросить хочу. Почему она? Не пойми превратно. Она вроде нормальная. По крайней мере, вреда мне пока не причинила. Но... Не из-за меня ведь?

Дэниел постарался донести, почему именно Карин. Потому что с ней он мог быть тем, кем был всегда. Не притворяться другим. Рядом с ней он чувствовал себя легко и привычно. Как дома.

Марк прервал его на полуслове.

– Так и знал! Используешь ее как замену сестры. Спишь с ней, потому что она напоминает тебе Карин. Как в старые добрые времена. М-да! До чего доводит память, да?

– Да, – отозвался Дэниел. – Ты прав.

– Ну и ладно. Получил, что хотел. Раз тебе так легче засыпать, то что уж. Но помни: любовь – штука преходящая. Проснешься однажды – а ее уже и след простыл. Но тебе, думаю, можно и не объяснять. Чем занимался в последнее время?

Марк усмехнулся – словно провели ножом по электрической точилке.

– За последние лет так пятнадцать? – уточнил он. – И давай коротко, умести рассказ слов так в двести.

Дэниел озвучил краткое резюме, поражаясь, как же мало изменилось с детства и сколь малого он достиг за долгое время. Из-за шума прошлого он едва слышал свой голос.

Марк захотел узнать подробней о заказнике.

– Что-то вроде «Дедхэм Глена», но для птиц?

– Можно и так сказать, да.

– Ну, тогда для меня не опасно. Фальшивка сказала, что ты против Диснейленда? Лагеря для любителей птичек?

– Да. И проигрываю им. А что конкретно она тебе сказала?

– Я видел, как их агенты по недвижимости вынюхивали что-то здесь неподалеку. Мне кажется, на «Хоумстар» глаз положили. Собираются конфисковать мой дом.

– Ты уверен? А как ты понял, что их наняли?..

– Догадаться несложно. Ходят тут с геодезическими аппаратами. Рыбу динамитом взрывают.

Дэниела охватило волнение. Оппоненты проводят исследования по оценке воздействия на окружающую среду. Значит, уже начались первые инвестиционные затраты.

– Послушай, – сказал он. – Не хочешь встретиться? Могу я к тебе заехать?

– О, как быстро. Притормози, здоровяк. Я же тебе еще тогда сказал. Я не такой.

– Я тоже не такой, – сказал Дэниел.

Марк замолчал, но молчание это было спокойным, потом спросил:

– Скажи-ка вот что. Ты же у нас эксперт по птицам. Журавлей можно натренировать на слежку?

Дэниел отвечал осторожно.

– Птицы – удивительные существа. Голубые сойки способны лгать. Врановые наказывают нахлебников. Вороны сворачивают проволоку в крючки, чтобы поднять ведерки с едой из узких сосудов. Так даже шимпанзе не умеют.

– Значит, научить их следить за людьми – не проблема.

– Но докладывать о результатах-то не научишь.

– В смысле? Тут все просто. Надо технологии использовать. Маленькие беспроводные камеры и все такое.

– Ну, не знаю, – сказал Дэниел. – Я в этом мало смыслю. Всегда с трудом отличал возможное от невозможного. Потому и выбрал работу, где сохраняют имеющееся.

– Я к чему спросил: у них это, ну, мозги не совсем птичьи?

Дэниел замер, услышав знакомый тон голоса – словно с ним говорил десятилетний Марк, уважающий книжный авторитет Дэниела. Они вошли в давно забытый, привычный ритм.

– Их мозг гораздо способнее, чем мы предполагали. Коры у них больше, просто форма от нашей отличается, потому мы и не заметили сначала. Да, они думают, в этом нет никаких сомнений. Видят закономерности. Ученым удалось научить голубей различать картины Сёра от картин Моне.

– Какая кора? Чьи картины отличать?

– Неважно, я отвлекся. К чему интересуешься?

– Идейка у меня одна появилась пару месяцев назад. Думал... ты следишь за мной повсюду. Ты и твои птицы. Бредово звучит, да?

– Что же, – сказал Дэниел. – Я и похлеще слышал.

– Но потом понял: если кто и следит за мной, то только недруги. Те, что строят природное поселение. Но их цель – не я. Всем на меня абсолютно плевать. А вот моя недвижимость – другое дело.

– Я бы с удовольствием с тобой еще поговорил, – произнес Дэниел. Попытка рассеять заблуждение другим заблуждением.

– Слушай, да, у меня сейчас в голове каша. Не представляешь, через что я прошел. Гребаная авария. Ровно год назад, в этот же самый месяц. Тогда все и началось.

– Знаю, – сказал Дэниел.

– Видел выпуск?

– Выпуск? Нет. А тебя видел.

– Меня? Когда? Предупреждаю: не вздумай морочить мне голову, Дэнни.

Дэниел объяснил: в больнице. Сразу после несчастного случая. Марк еще тогда только приходил в себя.

– Так ты меня навещал? Зачем?

– Волновался за тебя.

Чистая правда.

– Значит, ты меня видел, а я тебя – нет?

– Ты тогда в тяжелом состоянии находился. Меня узнал, но... испугался. Решил, что я... Не знаю, за кого ты меня принял.

Марка понесло: обрывки фраз разлетались, как фазаны от выстрела. Он знает, кто такой Дэниел. К нему еще кое-кто в палату приходил. И этот кто-то оставил записку. Этот кто-то был той ночью на дороге Норт-лайн.

– Ты точно мой выпуск не смотрел? Он же по телику шел, ну. Не мог ты его пропустить.

– Извини. У меня нет телевизора.

– Господи, точно. Я ж забыл. Ты живешь в своем животном царстве. Тогда проехали. Не бери в голову. Может, если бы увидел тебя, как ты сейчас выглядишь... Вспомнил бы, кого в тебе увидел. И как выглядит меня нашедший.

– Можно устроить. Я... с радостью. Давай как-нибудь заеду?..

– Приезжай сейчас, – предложил Марк. – Знаешь, где я живу? Что я вообще говорю? В заказнике, наверное, мой дом знают, ведь тоже избавиться от него хотят.

Дэниел постучал, и панельная дверь явила взору хозяина. Встреть его Дэниел на улице, ни за что бы не узнал и прошел бы мимо. Волосы Марка сильно отрасли и спутались в клочья – раньше такого никогда не случалось. За последние несколько месяцев он набрал килограммов десять, хотя от природы был худощавым, и непривычно чувствовал себя в новом весе. Дэниела перемена тоже удивила. Страннее всего было выражение лица: словно у пилота, забывшего, как управлять самолетом. Мышцами теперь двигали чужие мысли. Глаза смотрели на Дэниела, стоявшего на пороге в студеном феврале.

– Дитя природы, – скептически начал Марк, пытаясь понять, что не так. Наконец, до него дошло. – Ты постарел.

Он втащил Дэниела в дом, поставил в центр гостиной и начал осматривать со всех сторон. В уголках глаз сверкали соленые капли. Но выражение оставалось сосредоточенным, как у покупателя, изучающего ингредиенты на этикетке незнакомого бренда. Дэниел застыл, чуть дрожа. Продолжалось все действо долго; наконец, Марк покачал головой.

– Нет, ничего не чувствую.

Дэниел застыл, а потом понял. Марк говорил про события не пятнадцатилетней давности, а про случившееся десять месяцев назад.

– Такое никогда не возвращается, а? Ничто не остается прежним. Видимо, даже когда все было прежним, все равно не тем было. – Марк засмеялся. Звук получился каким-то двойственным: словно хлопок, обернутый колючей проволокой. – Ну и неважно. Когда-то ты был дитем природы, и этого мне достаточно. Рад познакомиться, выросшее дитя. – Он стиснул Дэниела, будто привязывал поводья лошади к коновязи. Объятие закончилось прежде, чем Дэниел успел на него ответить. – Ты уж прости за все эти разговорчики о прошлом. Столько лет просрал на обиды, а теперь уже и не помню, в чем дело-то было. Ну не захотел я, чтобы ты меня полапал. Не стоило же за это избивать тебя до полусмерти.

– Нет, – сказал Дэниел. – Это я виноват. Во всем.

– Эх, взрослея, понимаешь, что жизнь – это просто накапливание тупой хрени, за которую потом приходится извиняться. Что же с нами будет к семидесяти?

Дэниел открыл рот, но Марк не ждал ответа. Он сунул руку в карман вельветовой рубашки и вытащил листок ламинированной бумажки с каракулями.

– Итак, к делу. Узнаешь?

– Твоя... Карин-актриса рассказывала.

Марк схватил его за запястье.

– Она в курсе, что ты здесь?

Дэниел покачал головой.

– Может, конечно, она не такая уж и плохая. Но как знать. Так значит, ты не мой ангел-хранитель? И догадок нет никаких? Ну, что бы ни случилось там, в больнице, сейчас ты мне никого не напоминаешь. Только большую, суровую и взрослую версию дитя природы. Выпить хочешь? Какой-нибудь цельнозерновой болотный чай?

– А пиво есть?

– Ого. Маленький Дэнни большим стал.

Взволнованные встречей, они сели за круглый виниловый обеденный стол. И не понимали, как теперь относиться друг к другу, когда детство давно прошло. Дэниел попросил Марка рассказать про геодезистов. И получил почти такое же размытое описание, как и ангела-хранителя. Марк поинтересовался ситуацией с журавлями, и по рассказу Дэниела выходило, что вся ситуация – какой-то параноидальный бред.

– Не понимаю. Хочешь сказать, весь сыр-бор из-за воды?

– Вода – важнейшее природное богатство, за которое стоит бороться.

Идея Марка зацепила.

– Водные войны?

– Да, за границей ведем нефтяные войны, а дома – водные.

– Нефтяные? Ты про новую? А как же месть? Безопасность? Религиозные разборки и все такое?

– Убеждения следуют за ресурсами.

Беседа продолжилась под пиво, и Дэниел выпил больше, чем за два последних года вместе взятых. И был готов продолжать до беспамятства, лишь бы задержаться рядом с Марком.

Тот фонтанировал идеями.

– Хочешь знать, как украсть землю прямо из-под носа этих клоунов? Дэнни, Дэнни. Дай-ка я тебе покажу.

С небывалой прытью Марк вскочил и прошагал в спальню. Дэниел слышал, как что-то двигается – шум стоял, как от трактора на мусорной свалке. Затем Марк вернулся в гостиную, торжествующе размахивая книгой над головой. Продемонстрировал обложку: «Водная гладь».

– Учебник местной истории. Остался с первого курса колледжа. То есть, собственно, и последнего. – Марк перелистывал страницы почти с возбуждением. – Так, не суетись. Где-то здесь должно быть. Мистер Энди Джексон, если не ошибаюсь. Странное оно, древнее прошлое. Всплывает постоянно. Вот. Закон о переселении индейцев, тысяча восемьсот тридцатый. Закон об отношениях с индейцами, тысяча восемьсот тридцать четвертый. Не такой уж пикантный, как по названию кажется, так что закатай губу. Все земли к западу от Миссисипи, кроме Миссури, Луизианы или Арканзаса. Процитировать? «Навечно обеспечит и гарантирует», «наследникам и правопреемникам», «в бессрочное пользование». То бишь – навсегда. Это не вчера придумали. Это закон нашей страны, чтоб его! А еще говорят, я бред несу. Да вся страна рехнулась! Тут среди белых нет ни одного законного владельца собственности. Включая меня. Вот что нужно использовать. Берите своих адвокатов, завербуйте пару местных жителей из резервации – и полштата сразу очистите. Вернете все, как было.

– Я... возьму на заметку.

– Отдайте все обратно мигрирующим пернатым. Уж они-то вряд ли больше, чем мы, напортачат.

Дэниел невольно улыбнулся.

– В этом ты прав. Чтобы полностью все уничтожить, нужен мозг человеческого размера.

Услышав слово, Марк снова завелся.

– Дэнни. Малыш Дэнни. Мозги и журавли, значит? Почему у них у всех головы красные? Тебе это не кажется странным? Как будто всех прооперировали. Видел бы ты, как у меня повязки на голове кровью пропитывались. Так, постой: ты же как раз и видел. Себя только я сам не видел.

Марк опустил голову на ладони, будто снова ее разбил. Дэниел молчал, не шевеля ни мизинцем. Прием хорошего следопыта с многолетним опытом. Слейся с окружением, и животное само подойдет.

Марк собрался с духом и решил открыться.

– Та женщина, с которой ты связался? Она хочет, чтобы я начал пить таблетки. Накачать меня планирует, видимо. Ну, почти. А жаль, интересно было бы. Называются они то ли олестра, то ли овалтин. Что-то в этом роде. Обещают вернуть мне «ясность ума». Помогут почувствовать себя прежним. Не знаю, кем я себя чувствовал в последнее время, но, знаешь, я бы не прочь закончить уже со всем этим цирком. – Он поднял глаза на Дэниела, и в них мелькнула ложная надежда, желание получить подтверждение. – Но вот в чем дело: возможно, это третья или какая там по счету стадия. Очередная их задумка. Сбили меня с дороги – раз. Забрали что-то из головы, пока я лежал в отключке на операционном столе, – два. Накормят меня непонятными колесами, которые изменят меня навсегда, – вот и три. Дэнни, ты из прошлого. Прямо дальнего прошлого. Ну да, разругались. Убили дружбу и попортили следующие пятнадцать лет. Но ты мне никогда не лгал. Я всегда тебе доверял – ну, опустим тот случай. Нужен совет. Я разрываюсь. Что бы ты сделал? Стал бы принимать эту хрень? Решился бы попробовать и посмотреть, что будет? Что бы сделал на моем месте?

Дэниел уставился на банку пива, захмелевший, как старшеклассник. В голову ударило, но не алкоголем: что бы он сделал на месте Марка? Он был в гостиничном номере Джеральда Вебера с Карин, высказал высокие моральные принципы. Если бы его собственный брат, недавно вышедший из рехаба, вдруг перестал бы его узнавать, может, Дэниел запел бы по-другому. Даниел Ригель: полнейшая уверенность в абсурдном. Может, согласился бы на оланзапин, если бы мир стал вдруг стал для него чужим, если бы однажды он проснулся и понял, что устал от реки, не хочет думать о птицах и больше не любит того, что раньше было всей жизнью.

– Возможно, – пробормотал Дэниел. – Думаю, тебе стоит...

Стук в дверь стал спасением. Игривый ритм, знакомая рок-н-рольная чечетка. Дэниел вздрогнул, словно его поймали с поличным.

– Кто это еще там? – проворчал Марк, а затем крикнул: – Заходите. Мои двери всегда открыты. Выносите хоть весь дом. Мне плевать.

Внутрь протиснулась дрожащая фигура: женщина, которую Карин представила Дэниелу на публичном слушании. Дэниел вскочил, опрокинув стол, – пиво пролилось на брюки. Лицо скривилось в мимическом тике, свидетельствуя о невиновности. Марк вскочил следом и бросился к женщине, заключил ее в крепкие объятия, и она, к удивлению Дэниела, ответила тем же.

– Барби! Ты где была? Я уже беспокоиться начал.

– Мистер Шлютер! Мы с вами виделись всего четыре дня назад.

– А, точно. Похоже, что так. Но это все равно давно было. Да и пробыла ты немного.

– Вот не надо плакаться. Ты бы жаловался, что не видишь меня, даже если бы я к тебе переехала.

Марк бросил взгляд на Дэниела – как кошка, слизывающая перышки канарейки с мордочки.

– Можем попробовать. Исключительно в медицинских и исследовательских целях.

Она направилась мимо него на кухню, стягивая пальто, и по пути протянула руку Дэниелу.

– Рада еще раз встретиться.

– Хо-хо-хо, минутку. Вы что, знакомы?

Она вскинула подбородок и нахмурилась.

– Поэтому и сказала «еще раз».

– Что, во имя всего святого, здесь происходит? Все друг друга знают. Прям целые миры столкнулись!

– Тише, не горячись. Всему жизни всему есть объяснение, знаешь ли.

Она поведала о публичном слушании, о том, какое впечатление произвело на нее выступление Дэниела. Марк успокоился. А вот Дэниела ее слова не убедили.

– Мне пора, – взволнованно сказал он. – Не знал, что ты ждешь гостей.

– Барби? Барби – не просто гость.

– Не убегай, – сказала Барбара. – Это так, дружеский визит.

Но Дэниел уже шел к двери. И сказал Марку:

– Спроси ее. Она медицинский работник.

– Спросить о чем? – сказал Марк.

– Да, – эхом отозвалась Барбара. – О чем?

– Оланзапин.

Марк поморщился.

– Она говорит, что решение только за мной.

Когда Дэниел проскользнул в дверь, Марк крикнул вслед:

– Эй! Не пропадай!

Вернувшись в квартиру и проверив автоответчик, опытный следопыт Дэниел Ригель вспомнил, где впервые услышал Барбару Гиллеспи.

Птицы вернулись в середине февраля. Сильви и Джеральд смотрели сюжет вечернего выпуска новостей об их возвращении, лежа в постели в заснеженном доме в Сетокете на Чикади-уэй. Смущенно наблюдая за песчаными берегами Платт в кадре, Сильви не смогла промолчать:

– Это оно?

Вебер хмыкнул. Его мозг боролся с заблокированным воспоминанием, с проблемой идентификации, которая беспокоила его уже восемь месяцев. Но чем усерднее он пытался найти решение, тем больше от него отдалялся. Сильви неверно истолковала молчаливую задумчивость и погладила его по предплечью костяшками пальцев, как бы говоря: «Все в порядке. „Просто“ – уже не про нас. У всех отношения запутанные. Все образуется».

Корреспондент – неуклюже светская жительница Нью-Йорка, которой широкое, пустое пространство было явно не по душе, – стояла перед камерой и вещала с места событий.

– Данное событие названо одним из самых захватывающих природных феноменов. Полмиллиона канадских журавлей начинают прибывать в День святого Валентина и разлетаются ко Дню святого Патрика...

– Умные птицы, – сказала Сильви. – И праздники поддерживают.

Вебер кивнул, пялясь в экран.

– Все ирландцы, да?

Он ничего не ответил. Сильви стиснула зубы и сильнее вдавила костяшки в его плечо.

К Президентскому дню Марк попрощался со всеми и начал принимать лекарство. Доктор Хейз назначил десять миллиграмм каждый вечер – в два раза больше, чем принимал австралийский пациент, но все еще в рамках нормы.

– Значит, улучшений стоит ждать где-то через две недели? – осведомилась Карин, как будто утвердительный ответ врача имел юридическую силу.

Доктор Хейз ответил ей на латыни – посмотрим, – а потом добавил:

– Помните, о чем мы говорили. Есть вероятность социальной изоляции.

Карин ответила ему по-английски, что дальше изолироваться уже некуда.

Четыре дня спустя в два часа ночи глубокий сон Дэниела и Карин прервал телефонный звонок. Голый Дэниел вскочил и, пошатываясь, подошел к телефону. Что-то бессвязно пробормотал в трубку. Или же Карин не смогла разобрать слова – только лежала в постели, прислушиваясь. Дэниел подошел к постели; выглядел он растерянно.

– Твой брат звонит. Хочет поговорить.

Карин зажмурилась и встряхнулась.

– Он сюда позвонил? И с тобой разговаривал?

Дэниел забрался под одеяло. На ночь он выключал обогреватель, и теперь голое тело дрожало от холода.

– Я... Мы встретились. Поговорили. Недавно.

Карин словно проживала кошмар наяву.

– Когда?

– Неважно. Пару дней назад. – Он щелкнул пальцами: время идет, Марк ждет, потом объяснимся. – Он хочет поговорить.

– Неважно? – Карин сдернула с себя серое армейское одеяло. – Значит, это правда? Значит, он – единственная причина... А я – всего лишь... – Она завернулась в шерстяное одеяло, отвернулась и на ощупь двинулась к телефону по темноте. – Марк? С тобой все в порядке?

– Я знаю, что со мной сделали во время операции.

– Я слушаю.

Сон смежал веки.

– Я умер. Скончался на операционном столе, и никто из врачей этого не заметил.

Из груди вырвался тонкий, умоляющий стон:

– Марк?

– Проясняется все, что раньше вообще смысла не имело. Я понял, почему мне все казалось таким... далеким. Сомневался сначала, потому что, ну, очевидно же, что хоть кто-то, но должен был понять, да? Если бы пациент скончался? Но потом меня осенило. Откуда им знать? То есть, если никто не видел, как это случилось... То есть, мне это только сейчас в голову пришло! И это все со мной происходит!

Разговор затянулся: сначала Карин рассуждала вместе с братом, потом бросила логические доводы и просто пыталась его утешить. Марк паниковал: не знал, как «закончить умереть». Говорил, что провалил переход – что «перемешал колоду», – и теперь не понимает, как вернуть правильную последовательность.

– Марк, я сейчас приеду. Вместе со всем разберемся.

Он рассмеялся, как могут смеяться только мертвые.

– Да не волнуйся. Дотяну до утра. Гнить еще не начал.

– Ты уверен? – настояла она. – С тобой все будет нормально?

– Да разве может что с мертвым случиться?

Карин боялась повесить трубку.

– Как себя чувствуешь?

– Неплохо, если честно. Лучше, чем когда считал себя живым.

Когда она вернулась в спальню, Дэниел держал в руках одну из книг по нейронауке, которые она постоянно таскала из библиотеки.

– Нашел, – заявил он. – Синдром Котара.

Карин забралась на кровать и снова укуталась в серое шерстяное одеяло. Она читала о синдроме – целый год изучала ужасные состояния, допускаемые мозгом. Очередной бред ложного узнавания. Возможно – крайняя форма Капгра. Непризнанная смерть – единственное возможное объяснение чувства обособленности ото всех.

– Разве он может возникнуть сейчас? Спустя год? Когда Марк только начал лечение?

Дэниел выключил свет, лег впритык и положил руку ей на бок. Карин вздрогнула.

– Возможно, из-за лекарств, – предположил он. – Такая вот реакция.

Она резко обернулась и встретилась с ним взглядом в темноте.

– Боже. Разве такое может быть? Тогда его надо снова под наблюдение. Прямо завтра, первым делом.

Дэниел согласился.

Карин замерла, утонув в мыслях.

– Черт. Чтоб меня. Я совсем забыла.

– Что? Что такое? – Дэниел потянулся погладить ее по плечу, но она отстранилась.

– Авария. Сегодня ровно год. У меня из головы вылетело.

Около часа она притворялась неподвижной, а затем встала.

– Пойду приму что-нибудь, – прошептала она.

– Уже поздно, – возразил он.

Карин ушла в ванную и закрыла дверь. И сидела так долго, что Дэниел в итоге пришел проведать, все ли нормально. Он постучал в дверь, а когда ответа не последовало, вошел. Карин сидела на закрытой крышке унитаза, успев рассвирипеть еще до того, как дверь полностью открылась.

– Значит, виделись? Разговаривали? А мне ничего не сказал. А я – всего лишь сестра, да?

Доктор Хейз осмотрел Марка. Новость о новых симптомах его озадачила, но в то же время заинтересовала. Марк пояснял:

– Я не к тому, что кто-то решил прикрыть свой прокол. Просто никто не заметил. Вы же понимаете, такое бывает. Поверьте, док, когда я живым был, никогда себя так не чувствовал.

Марку назначили еще одну МРТ на первую неделю марта. Тот, как ни странно, согласился без возражений и пошел повидаться с диагностами.

– Лекарства такого эффекта дать не могли, – сказал Хейз. – В медицинской литературе ничего подобного нет.

– Литература, – повторила Карин. Вымысел, как и любое произведение. Она так и видела, как доктор Хейз готовит новую статью для публикации.

Марку поставили синдром Котара, но ничего особо не изменилось. Хейз настоял на продолжении курса оланзапина, наказал Марку не пропускать ни дня приема. Может ли Карин поручиться, что Марк будет соблюдать указанный график приема в точности? Нет, но ответила она утвердительно. В состоянии ли она продолжать уход за братом или бы предпочла вернуть его обратно в «Дедхэм Глен»? «Продолжим наблюдение», – ответила Карин. Выбора у нее не осталось. Страховая не согласится покрыть повторную госпитализацию.

И вторую работу в Фэрвью взять не получится. Заказник и так занимал все время. То, что начиналось как выдуманная работа, – подачка от мужчины, что хотел видеть ее рядом, – превратилось в реальность. Но самыми главными для нее были не значимость работы и не самореализация. Страшно было произнести правду вслух – слишком уж безумно звучала; и все же Карин осознала: вода к ней взывает.

Отчаявшись, Карин позвонила Барбаре и попросила подменить.

– Всего на пару дней, пока не подействуют лекарства и он не выйдет из этого состояния.

Цели лечения изменились. Уже неважно, узнает ее Марк или нет. Ей нужно только одно: чтобы он поверил, что жив.

– Конечно, – сказала Барбара. – Все что угодно. Присмотрю столько, сколько потребуется.

Решительная готовность женщины задела Карин.

– В заказнике сейчас аврал, – объяснила она. – Ситуация накаляется, и...

– Конечно, – сказала Барбара. – Но ночью с ним тоже кто-то должен быть. Ночью ему сейчас тяжело.

В голосе слышалась нотки согласия – такие явные, что даже телефонные помехи не смогли их заглушить. Но Карин не стала просить. Если она не может оставаться с Марком ночью, то не останется и Барбара.

Карин позвонила Бонни. Единственный вариант. Ответил ей заразительно-жизнерадостный голос автоответчика – «К сожалению, меня нет дома, так что поговорить не получится», – похожий на гудок «Форд Фокуса» на антидепрессантах. Чуть позже Карин набрала номер еще дважды, но так и не решилась оставить сообщение. «Ты не против поночевать у моего брата? А то он решил, что он покойник», – даже по меркам Карин это перебор. Такой вопрос стоит задавать лично. В итоге она решила отловить Бонни на смене. Поехала в Арку, которую так и не удосужилась посмотреть ранее. Шестьдесят пять миллионов долларов на то, чтобы превратить предков в героев мультяшных роликов и обмануть людей, направляющихся в Калифорнию по навигаторам, убедить их, что в Карни стоит остановиться.

Заплатив восемь долларов и двадцать пять центов за вход, Карин прошла мимо фигур пионеров в натуральную величину и поднялась по эскалатору через крытый вагон, окруженный гигантскими фресками. Бонни стояла возле инсталляции дома из дерна в ситцевом платье и капоре и что-то рассказывала группе школьников странным, старомодным голосом, – смесь ведущей MTV и героиней сериала шестидесятых. Увидев Карин, она замахала рукой и тем же фальшиво-архаичным голосом крикнула:

– Привет!

Отогнав от юбки первоклассников, она отошла с Карин к выставке Пауни, к коленкору и тенселю.

– Он свято верит, что умер и никто этого не заметил, – поведала Карин.

Бонни сморщила нос.

– А знаешь, я и сама когда-то себя так чувствовала.

– Бон? Ты не могла бы пожить у него немного? В «Хоумстаре»? Всего несколько ночей!

Глаза у Бонни округлились, как у лемура.

– С Маркером? Конечно!

Как будто и спрашивать не стоило. И снова Карин позже всех поняла, как обстоят дела.

Далее последовали переговоры: женщины будут сменять друг друга по очереди. Марк оставался безразличен к изменениям.

– Как хотите, – сказа он Карин, когда та сообщила ему о нововведениях. – Делайте что угодно. Хуже не будет. Я уже мертв.

Однако в первый понедельник марта Марк все-таки собрал Карин и Бонни в гостиной «Хоумстара», чтобы вместе посмотреть новый выпуск «Раскрытия преступлений».

– Сегодня мне позвонили, предупредили, – сказал он, но больше объяснять ничего не стал. Действовал методично: приготовил горячие напитки и пакетики с жареными зернами кукурузы, спросил, все ли заранее сходили в туалет. Карин наблюдала за братом, чувствуя, как гаснет надежда.

Затем, как по команде, Трейси – ведущая программы – объявила:

– Новое развитие получила история, о которой мы рассказывали пару недель назад. Человек из Фэрвью, который...

На экране показали Элм-Крик: фермер указывал на дыру в заборе вокруг лужайки дома. Пятью днями ранее жена фермера заметила, что в горшке, который он смастерил для нее из старой шины, выловленной из реки еще в августе, когда вода спала, растет лапчатка.

– Так вот, мы с женой давно вашу программу смотрим и любим. Посмотрел я на шину и тут вспомнил сюжет. Мысль в голову пришла...

Сержант полиции Рон Фэган объяснил, что шины изъяли, была проведена судмедэкспертиза, их сверили с уликами с места аварии.

– Следы совпали, – заявил он всему миру. Причем явно огорчился, что пришлось описывать скучный поиск в электронных базах, а не скоростные погони. Затем доложил, что в ходе следствия удалось установить, что шина принадлежала местному жителю, и его доставили на допрос. Этот человек работает на упаковочном заводе в Лексингтоне, и зовут его Дуэйн Кейн.

Карин закричала на экран.

– Я знала! Вот же болотный хмырь!

Бонни, сидевшая по другую сторону от Марка, покачала головой.

– Не может быть. Они клялись, что это не они.

Марк застыл, превратился в труп.

– Они столкнули меня с дороги. Вот я дурень. Бросили меня умирать. Ну, хотя бы наконец-то знаю, что был прав. Я умер.

Карин накинула пальто и начала рыться в сумке в поисках ключей.

– Я устрою ему допрос.

Нащупав другой рукой дверь, она спешно дернула ее и случайно ударила себя по лицу.

Марк поднялся с дивана.

– Я с тобой.

– Нет! – разъяренно бросила Карин, испугав даже саму себя. – Нет. Я сама с ним поговорю!

Блэки номер два зарычала. Марк отступил, поднял ладони. Она выскочила в темноту и на ощупь направилась к машине.

Первым делом она съездила в полицейский участок. Но Дуэйна уже освободили. Дежурил в участке не сержант Рон Фэган, и его адрес дать отказались. Ночь была холодной, а мир – безвоздушным, как метеорит. Воздух замерзал сразу, как покидал ноздри, и окутывал руки кремнистым паром. Она поколотила себя локтями по бокам, чтобы запустить заглохшие легкие, села в «Короллу» и добралась до дома Кейна на другой стороне города за считанные минуты. Набросилась с кулаками на дверь, и вскоре та отперлась, явив Кейна в фиолетовой толстовке с надписью «Что бы сделал Вельзевул?» Судя по всему, он ждал кого-то другого и съежился, увидев на пороге Карин.

– Так понимаю, программу посмотрела?

Она шагнула внутрь и впечатала его в стену. Он не сопротивлялся, только схватил ее за запястья.

– Меня отпустили. Я ничего не делал.

– Ваши гребаные следы прямо на его полосе. – Карин замахнулась, как тут Дуэйн заключил ее в неуклюжие объятия.

– Так хочешь знать, что произошло, или нет?

Он отказался что-либо рассказывать, пока она не прекратит сопротивляться, затем усадил ее на мягкий стул и предложил что-нибудь выпить. Сам опустился на барный стул на безопасном расстоянии и принялся размахивать телефонной книгой, как щитом.

– Мы, можно сказать, и не лгали. Формально...

Карин пригрозила убийством. Или кое-чем похуже. Кейн начал с самого начала.

– Ты была права: мы ездили наперегонки. Но все не так, как ты думаешь. Были в «Пуле». Томми притащил новенькие рации. Мы решили поиграть. Я с Руппом в его пикапе, Марк – в своем. Обычные догонялки. Покружить по округе, как всегда, проверить радиус действия раций, погоняться друг за другом. Ну, знаешь: горячо, холодно, сигнал пропадает, потом снова ловит. Но далеко укатили, ехали на восток по дороге Норт-лайн, от города. Почти его догнали. Марк все хихикал по связи, говорил что-то про отвлекающий маневр. И раз – пропал. Убрал палец с кнопки передачи и больше на связь не выходил. Мы не знали, что он задумал. Томми прибавил газу, решил, что мы почти у цели. Темно очень было.

Дуэйн прикрылся ладонью от яркого света воспоминаний.

– А потом увидели. Перевернутую машину в кювете с правой стороны. Томми выругался, вдарил по тормозам. Мы развернулись, выехали на встречку. Вот откуда наши следы на его полосе. Да, мы там были, но уже после.

Тело Карин окаменело, позвоночник превратился в металлический стержень.

– И что вы сделали?

– В смысле?

– Вот лежит ваш друг в канаве. Что дальше?

– Ты серьезно? Его тремя тоннами металла прищучило. На счету каждая секунда. Сделали, что должны были. Развернулись, рванули обратно в город и сообщили обо всем в полицию.

– Что, мобильника ни у кого с собой не было? Забавлялись с радиоигрушками, а телефоны не взяли?

– Мы тут же сообщили. Прошла буквально пара минут.

– Анонимно. И потом так и не признались. Не дали показаний. Сняли шины и сбросили их в реку.

– Слушай, ты не понимаешь, – голос Дуэйна зазвенел на октаву выше. – Полиции главное арестовать. А вопросы – дело последнее. Да они зуб точат на парней вроде меня и Томми. Боятся нас.

– Вас? Боятся? Значит, он с тобой согласился. Дружок твой, Рупп. Специалист.

– Вот смотри: ты мне не веришь. А полиция, думаешь, поверила бы в ночь аварии?

– Почему тебя не арестовали?

– Томми допросили на базе, наши показания сошлись. Мы вызвали парамедиков максимально быстро, понимаешь? И никаких новых данных не сообщили. Мы понятия не имеем, что с ним случилось. Признайся мы, ничего бы не изменилось.

– Только не для Марка.

Дуэйн скривился.

– Ничего бы не изменилось.

Карин, к своему ужасу, ужасно хотела ему поверить. Она встала, перебирая в памяти факты: следы, их расположение и то, что видела сама. Спираль времени замедлилась, дернулась и со скрежетом пошла вспять.

– Третья машина, – сказала она.

– Не знаю, – ответил Кейн. – Уже год о ней думаю.

– Третья машина, – повторила она. – Та, что была за ним и съехала на обочину. – Она подошла к Дуэйну, приготовившись ударить. – Когда вы подъезжали к месту аварии, кто-то мимо вас проезжал? Направлялся на запад, обратно в город? Отвечай!

– Да. Мы глаз с дороги не сводили. Ждали, что он мимо пронесется. Но потом появился белый «Форд Таурус» с номерами другого штата.

– Какого?

– Рупп говорит, что техасские. А я не разобрал. Мы гнали, говорю же.

– С какой скоростью ехал этот «Форд»?

– Вот нам как раз показалось, что он плелся, как улитка. – Дуэйн выпрямился. – Боже. Ты права. Та машина... «Форд» проехал прямо перед нами, сразу после того, как он... И они... Хочешь сказать... К чему ты ведешь?

Карин и сама не знала. Ни в тот момент, ни в целом.

– Они тоже не остановились.

Кейн закрыл глаза, обхватил шею ладонью и запрокинул голову.

– Это ничего бы не изменило.

– Теперь уже не узнаем, – отозвалась Карин.

«Нас свел бог».

Домой она вернулась глубокой ночью. Дэниел ждал, не находя себе места.

– Я уже думал, что-то случилось. Думал... Не знал, где тебя искать. Не знал, в порядке ли ты.

Не знал, была ли она с другим мужчиной.

– Извини, – произнесла Карин. – Надо было позвонить.

И чтобы успокоить его, поделилась всем, что произошло.

Он слушал, но ничем не мог помочь.

– Кто сообщил об аварии? Рупп и Кейн? Не водитель третьей машины? То есть это был не ангел-хранитель?..

– Может, они оба сообщили.

– Но разве полиция не сказала...

– Не знаю, Дэниел.

– Но если другая машина не остановилась, то зачем писать записку? Ставить себе в заслугу то, что проехал место происшествия?..

– Мне нужно поспать, – отрезала Карин. Стоило позвонить и Марку с Бонни, но время было позднее. К тому же, она не знала, что сказать. И сможет ли Марк пережить известие.

Следующим утром ее разбудил настойчиво трезвонивший телефон. Комнату заливало светом; Дэниел уже уехал в заказник. Карин выдернула себя из животных грез.

– Иду, иду. Подожди минутку, пожалуйста. Решил проведать меня, что ли?

Но, подняв трубку, она услышала тонкий и призрачный голос.

– Карин? Это Бонни. У Марка припадок, я не могу привести его в чувство.

И снова больница. Цикл замкнулся. Прошел ровно год, и он вернулся туда, где был в прошлом марте. Словно мигрирующее по замкнутому кругу животное. Марк Шлютер опять в «Добром самаритянине» – не в той же палате, но рядом. Лежит, привязанный к кровати, в постинтоксикационном состоянии. Из его организма вывели четыреста пятьдесят миллиграммов оланзапина.

Мертвец пытался покончить с собой. Единственный способ вернуть все на круги своя. К тому времени, когда приехала скорая, его скрутило от спазмов. Интубация и промывание желудка, срочная госпитализация, внутривенное вливание жидкости и мониторинг сердечно-сосудистой системы под присмотром персонала, который позаботится о том, чтобы попытки уйти не повторялись.

Он выходит из второй комы, которая, по сути, лишь призрак первой. Снова придя в сознание, ни с кем не говорит, а только повторяет: «Мне нужен мозгоправ. Буду говорить только с мозгоправом».

Доктор Хейз звонит Веберу. Тот выслушивает новости, словно приговор, словно плод прошлых, корыстных амбиций. Сразу же звонит Марку, но тот отказывается отвечать.

– Никаких телефонных разговоров, – говорит Марк медсестре. Все прослушивается, все линии и спутниковые каналы. – Пусть приедет. Поговорить лично.

Вебер предпринимает еще несколько попыток установить контакт, но все безрезультатно. Марк вне опасности, по крайней мере, на текущий момент. Вебер и так уже по уши глубоко увяз в странном деле, перешел все границы профессиональных приличий. Последняя поездка чуть не стала его концом. А очередное вмешательство и вовсе погубит.

Но теперь он понимает: ответственность не имеет границ. Работая с пациентами, их приручаешь. Если он ничего не предпримет, если отклонит единственную просьбу молодого человека, если откажется от того, в чем так сильно напортачил, – тогда он и есть тот, каким его описывают беспощадные голоса сомнений. «Марк пытался покончить с собой из-за меня». Выбора нет. Придется вернуться. Замкнутый круг длиною в год. Опять назад. Так велит тур-менеджер.

Жене рассказывать нельзя. Надо сказать Сильви. После всего, чем он с ней поделился, любая приведенная причина ехать будет казаться чудовищным самообманом. Если бы Джеральда Вебера, знаменитого писателя, святого нейронного прозрения с запятнанной репутацией, приговорили к сожжению за фальшивое сопереживание, она бы не протянула руку помощи; она попросту не поймет.

Вебера не пугает ответ, но он оказывается не готов к тому, как его заявление подкашивает жену. Оцепенев, она слушает его, словно Кассандра, догадавшаяся обо всем, в чем он еще не успел признаться.

– Ты разве можешь что-то сделать, чего не могут тамошние врачи?

Год назад она задала ему тот же самый вопрос. Следовало тогда прислушаться. И сейчас тоже. Вебер качает головой; его рот – словно прорезь для почты.

– Не думаю.

– Разве ты уже не достаточно для него сделал?

– В этом-то и проблема. Оланзапин – моя идея.

Сильви медленно опускается за кухонный стол. Но держит себя в руках, как и всегда, и это пугает.

– Но принять двухнедельную дозу разом – не твоя.

– Верно. Ты права. Уже не моя.

– Не надо со мной так, Джеральд. Что ты пытаешься доказать? Ты хороший человек. И прекрасно пишешь. Почему отказываешь в это поверить? Почему не можешь просто?..

Она встает и начинает ходить кругами. Ждет, когда он поднимет ту самую тему. Проявляет жестокое уважение, хоть и совершенно незаслуженное. Сильви будет считать, что та женщина ничего не значит и давно забыта, пока он не скажет обратное. Будет верить в него, даже не доверяя. Он должен что-то сказать. Но даже если все будет отрицать, лишь подтвердит правду.

Все сводится к вере. Вера в материю слишком эфемерна, так что вряд ли кого одурачит. Святой Грааль исследований мозга – узреть, как десятки миллиардов химических, логических элементов, активирующих и гасящих друг друга, невероятным образом создают веру в собственные фантомные петли.

– Он в агонии. Хочет со мной поговорить. Ему что-то от меня нужно.

– А тебе? Что тебе нужно? – Сильви бросает на него горький взгляд. Бледная, беспомощная, страдающая от собственной передозировки.

Вебера едва не выдает ответ.

– Мне ничего не стоит с ним увидеться. Потрачу немного бонусных миль, пару дней и несколько сотен со счета на исследовательские расходы.

Сильви качает головой. На более открытую насмешку она не способна.

– Прости, – говорит Вебер. – Мне нужно поехать. Я не эксплуататор. Не оппортунист.

Последние месяцы, весь период его неуклонного распада, Сильви была рядом, поддерживала, сохраняла достигнутое огромными усилиями самообладание. Каждый спад его уверенности в себе выбивал ее из колеи.

– Нет, – отвечает она, силясь не терять хладнокровие. Подходит к нему, хватается за рубашку. – Не нравится мне все это, мужчина. Это неправильно. Превратно.

– Не волнуйся, – говорит он. И как только слова слетают с губ, он тут же понимает, как нелепо они звучат. «Я» есть горящий дом. Выбирайся, пока можешь. Он смотрит на жену, и впервые с тех пор, как перестал верить в свою работу, по-настоящему ее видит. Зеленые, как у амфибии, морщинки под глазами, нависшую над нижней верхнюю губу – когда она успела состариться? Видит в дрогнувшем взгляде страх. Она не понимает. Она его потеряла.

– Не волнуйся.

Сильви с отвращением отшатывается.

– Что тебе нужно, черт возьми? Знаменитый Джеральд? Пусть Знаменитый Джеральд пойдет и повесится. Хочешь, чтобы люди сказали, что ты... – Она прикусывает нижнюю губу и отводит взгляд. Затем продолжает, отстраненным голосом, словно диктор, читающий новости. – Достопримечательности планируешь смотреть? – Лицо у нее бледное, но тон непринужденный. – Или старых друзей проведать?

– Не знаю. Городок маленький.

Но тут же – из чувства долга за совместные тридцать лет – исправляется.

– Не уверен. Вполне возможно.

Сильви отходит к холодильнику. Его разрывает от ее деловитой манеры. Она открывает морозилку и достает на разморозку ужин – два куска тиляпии. Относит рыбу к раковине и сует под холодную воду.

– Джеральд? – Праздное любопытство, неудачная попытка изобразить смирение. – Можешь просто сказать – почему?

Он заслуживает и жаждет ярости, а не спокойного принятия. Джеральд: просто скажи – почему. Чтобы она снова думала о нем только лучшее.

– Я и сам не знаю, – говорит Вебер. И будет повторять слова про себя, пока они не станут правдой.

Марк не оставил записки перед тем, как наглотаться нейролептиков. Да и не смог бы – ведь на тот момент все равно мертвым являлся. Однако даже отсутствие последних слов Карин воспринимает как обвинение. Весь год он тянулся к ней за помощью, а она каждый раз его подводила. Во всех отношениях: не подтверждала прошлое, не давала права на настоящее, не спасла будущее.

Семейное безумие Шлютеров, от которого ей так и не удалось избавиться, накатывает с новой силой. Ее первичная идентичность – ущербная и виноватая во всем, несмотря ни на какие заслуги. Она навещает Марка в больнице. Приводит Дэниела, самого старого не воображаемого друга. Но Марк ни с кем не общается.

– Может, проявите уважение и уже оставите меня здесь гнить в тишине и покое? Мне нужен только мозгоправ и никто другой.

Карин вновь отдает Марка на попечение медицинских работников и во власть химических выправщиков, поступающих через трубки в обмякшие руки. И опускается все ниже по собственной шкале комы Глазго. Не может ни на чем сосредоточиться. Блуждает в мыслях часами подряд. И наконец-то понимает, почему брат перестал ее узнавать. Нечего уже узнавать. Карин исказила себя до неузнаваемости. Один незначительный обман накладывается на другой, третий, – и вот она сама уже не знает, за что борется и на кого работает. Карин умалчивает, отрицает и лжет, многое скрывает от самой себя. И нашим, и вашим. Защитница природы и одновременно застройщица. Подстраивает личность под веяния моды. Воображение и даже память – в боевой готовности, разом приспосабливаются, кем бы она ни становилась. Готова на все, лишь бы почесали за ушком. Лишь бы приласкали, хоть кто-нибудь.

Она – ничто. Никто. Хуже, чем никто. Ее суть – пустота.

Она должна измениться. Вызволить что-нибудь из хаоса своего нечистого гнезда. Хоть что-нибудь. Пусть это будет самая ничтожная, последняя мелочь, – неважно. Главное – бескомпромиссная и независимая. Возможно, она опоздала, и Марка уже не вернешь. А вот сестру Марка спасти еще можно.

Карин с головой уходит в работу, собирает информацию для брошюр. Ищет, как разбудить лунатиков и снова сделать мир странным. Микродоза науки о жизни, пара цифр в таблице, – и Карин начинает понимать: отчаянно стремящиеся к цельности люди обязаны истребить все, что их превосходит. Все, что больше человечества, все, что имеет более крепкие связи или – благодаря тоскливому постоянству – больше свободы. Внешний мир невыносимо велик для человека, даже в процессе уничтожения. Все факты на поверхности – надо только открыть глаза. Карин поглощает информацию и никак не может поверить: осталось менее одной десятой из двенадцати или даже больше миллионов видов. Еще половина исчезнет при ее жизни.

От тягостных данных чувства странным образом оживают. Воздух пахнет лавандой, и даже тусклые бурые оттенки поздней зимы кажутся намного ярче, чем в шестнадцать лет. Ее постоянно мучает голод, а тщетность занятия удваивает энергию. Ее связи стремительно расширяются. Она – словно женщина из последней книги доктора Вебера с лобно-височной деменцией, вдруг начавшая писать пышные картины. Своеобразная компенсация: когда одна часть мозга перегружена, другая принимает руководство.

Увиденная мельком паутина запутана и огромна, и Карин кажется, что людям давно пора съежиться и умереть от стыда. Единственное, к чему стоит стремиться, – это то, чего хотел Марк: не существовать, забиться в самый глубокий колодец и превратиться в камень, растворить который может только вода. Только вода. Растворитель всех токсичных выделений. Только вода разбавит яд личности. Все, на что Карин способна, – это работа, попытки вернуть реку тем, у кого человечество ее украло. Все людское и личное вызывает у нее ужас. Все, кроме злосчастного создания брошюр.

Воде от нее что-то нужно. И этим что-то обладает только сознание. Она – ничто, такая же ядовитая, как и все обладатели эго. Недостойная быть узнанной. Одна бутафория, притворство. И все же она нужна реке, речному текучему разуму, чтобы выжить...

Жизнь полнится богатствами не по карману. Сон – как раз одно из них. Усталости Карин поддается в постели Дэниела. Они еще вместе, но ничего, кроме случайных прикосновений, между ними не происходит. Он стал больше медитировать, иногда по целому часу, лишь бы избежать всего вреда, который она причинила. Она избивала его предательствами; он терпел побои, как терпит все оскорбления человеческой расы. Карин кажется, что Дэниел способен впитать в себя что угодно; что он стал единственным в ее кругу знакомых человеком, отбросившим тщеславие, обратившим взгляд на что-то, кроме себя. Именно это и вызывало досаду. Из всех ее партнеров только Дэниел обладал нужной уступчивостью, только он способен стать достойным отцом и мог бы показать и научить ребенка всему, что находится в реальном мире. Но он скорее умрет, чем привнесет в мир еще одного отчужденного человека. Кого-то вроде Карин.

Дэниелу следовало вышвырнуть ее еще несколько месяцев назад. Причин терпеть ее не осталось. За исключением, может, остаточной любви к Марку. Или же все дело в желании не навредить живому существу. Должно быть, он считает ее отвратительной, навязчивой, хрупким сосредоточием нужды. Не может он хотеть ее. И никогда по-настоящему не хотел. Но упрямо остается рядом, отвечает на все сдержанным молчанием. Марк чуть не умер, и только Дэниел понимает, что это значит. Только он может помочь ей пережить случившееся. Карин лежит в постели. Меж их спинами сантиметров двадцать, и ей до боли хочется слепо потянуться назад ладонью и коснуться его теплой кожи. Удостовериться, что он все еще рядом.

На третий день после попытки Марка Совет по развитию заявляет, что готов предоставить живописному природному поселению «Сентрал-Платт» право на покупку доли в водных ресурсах. Карин неделями страшилась такого исхода, но не верила, что страх воплотится в реальность. Группа объединившихся защитников Платт реагирует на заявление оцепенелым замешательством. Проиграв битву с консорциумом, они проводят серию поспешных встреч, и в результате альянс начинает распадаться.

Если Карин вердикт расстраивает, то Дэниела – подкашивает. Решение он комментирует только парой кратких, стоических изречений, поскольку считает, что Совет не заслуживает осуждения. Что-то в нем увядает – исчезает фундаментальное желание продолжать борьбу с видом, который невозможно спасти или победить. С Карин он ничего не обсуждает. А допытываться у нее нет права.

Она обязана все уладить. Исправить хотя бы одну частность для одного реального человека в разгар неразберихи последних дней. Оправдать его обманутое доверие и вернуть хоть что-нибудь единственному мужчине, для которого Марк что-то значил.

Карин может дать ему только одно: то, что хочет, – вода. И почти получается убедить себя, что месяцами она упорно стремилась к одной цели: отдать все Дэниелу. Карин знает, чего ей будет стоить подарок; он поймет, кто она на самом деле, откажется от нее. Как, собственно, и другой мужчина. Она потеряет обоих. Потеряет тех, ради кого нарушила клятвы. Но зато сможет преподнести Дэниелу дар гораздо ценнее себя.

С утра она начинает готовить для него вегетарианское блюдо: сейтан с брокколи и миндалем, соус «Скордалия», чатни с кориандром и рисовый пудинг с кунжутной пастой. Десерты Дэниел считает грехом. Карин носится по кухне, собирая и смешивая ингредиенты, с почти что твердой уверенностью. Блаженное отвлечение. Столько усилий она не тратила на него за все время совместного проживания. Ничего не делала для него, в то время как он поддерживал во время каждого кризиса. Совместная жизнь поросла сорняками ее личности. Разве так уж и невозможно стать кем-то другим и разок приготовить ему трапезу в благодарность? Пусть даже и последнюю.

Дэниел пышет смятением. Ищет объяснение пиршеству.

– Что все это значит? Что за повод?

Упрек задевает Карин, но она этому только рада.

– Повод всегда найдется.

– Верно. Что же. – С мучительной улыбкой он садится за стол и разводит руками, ошеломленно оглядывая пищу. Он даже не снял пальто. – Тогда празднуем мой уход.

Карин прекращает слизывать рисовый пудинг с пальца.

– О чем ты?

Дэниел спокоен, голова опущена.

– Я уволился.

Она цепляется за стол, качая головой. Опускается на табурет напротив.

– В каком смысле? Что ты такое говоришь?

Дэниел не может оставить свое занятие. Это невозможно. Как и колибри, объявившая голодовку.

Но мужчина откровенно и почти весело продолжает:

– Распрощался с заказником. Идеологические разногласия. Они считают, что тематический парк журавлей – в общем-то, не такая уж и плохая идея. Не такая уж и ужасная. Компромисс – вот лучшая сторона отваги, ты же знаешь. Распространяют сейчас памятку, в которой говорится, что при правильном управлении поселение может даже принести пользу птицам!

Карин и сама в это верила еще задолго до публичного слушания.

– О, Дэниел. Нет. Так нельзя.

Он смотрит на нее, выгибает бровь.

– Не волнуйся. Тебя это не заденет. Я все уже с ними обсудил. Ты можешь продолжить с ними работать. На тебя не будут держать зла за то, что ты моя... За то, что ты и я...

– Дэниел.

Карин ничего не понимает. Они проиграли. Вот, что он пытается донести. Бой окончен. Река будет застроена; еще больше перевалочных пунктов журавлей исчезнет. Он пытается донести, что... Нет, это невозможно. Уход из заказника. Прыжок в никуда. Смерть через расторжение.

– Ты не можешь уволиться. Не дай им опустить руки.

– Проблема не в том, что я могу или не могу.

Карин в силах все изменить. Может вернуть его на поле боя. Одно слово – и заказник расторгнет любую предложенную сделку. И это же слово также убьет всю любовь, которую он когда-либо к ней испытывал. Он увидит ее в полной мере, в самом отвратительном проявлении. Молчанием она сохранит Дэниела. Позволит и дальше быть сломленным, нуждаться в ней. У него не останется ничего, кроме ее заботы.

На мгновение Карин кажется, что все это – ради птиц. Ради реки. Потом говорит себе, что ее цель – спасти честного человека. Только вот никого она не спасет. Ни одно живое существо. Ни на секунду не замедлит людей, которых невозможно остановить. Ее мотив – чистый эгоизм, впрочем, таков он у всякого человеческого выбора. Дэниел возненавидит ее всей душой. Но, наконец, узнает, на что она способна.

– Все хуже, чем ты думаешь, – начинает Карин. – Есть еще и вторая фаза. Я знаю, как консорциум собирается зарабатывать на поселении не в сезон. Называется это «Музей живых прерий».

Она описывает Дэниелу ужасно банальную задумку.

– Зоопарк? – уточняет он, как будто силится понять. – Они хотят построить зоопарк?

– Частично крытый, частично на открытом воздухе. И это еще не все. Я выяснила, зачем им нужны дополнительные доли использования воды. Третья фаза. Аквапарк. Горки. Гидравлические фонтаны и скульптуры. Все – на природную тематику. Гигантский бассейн с волнами.

– Аквапарк? – Дэниел проводит ладонью ото лба до макушки. Дергает себя за ухо, кривя рот. Затем усмехается. – Аквапарк в Великой американской пустыне.

– Срочно сообщи заказнику. Они должны остановить застройщиков.

Дэниел не отвечает, только садится на пятку – в позу вирасаны – и глядит на приготовленные изысканные блюда. Вот оно. Сейчас придет ее расплата.

– Как ты обо всем узнала?

– Видела чертежи.

Его подбородок поднимается, опускается и снова поднимается. Резкий кивок.

– А мне когда собиралась сказать?

– Только что как раз и сказала, – отвечает Карин, указывая ладонями на еду в качестве доказательства. Она готова рассказать все гнусные подробности. Но Дэниелу этого не нужно. Он все и так понимает. Понимает, чем она занималась неделями, понимает даже лучше ее самой. Карин словно смотрит на себя его глазами. Его усталый вид почти приносит облегчение. Должно быть, он давно догадался. Карин готовится к обвинениям, отвращению, к любым нападкам, лишь бы очиститься от грязи. Но слова разносят в пух и прах.

– Ты шпионила за нами. Точнее, вы шпионили на пару, да? Делились секретами. Игра на два...

– Мы не... Ладно. Да, я шлюха. Говори прямо. Ты прав насчет меня. Я – лживая, коварная сука. Но ты должен мне поверить: мне не нужен Роберт Карш. Роберт Карш пусть идет...

Дэниел пучит глаза, словно она опустилась на четвереньки и начала лаять. То, что она делала с другими мужчинами, – не имеет значения. Важна только река. Он с ужасом смотрит на нее. Не может не то чтобы сосчитать, а даже прикинуть, сколькими способами она предала реку.

– Мне плевать на Роберта Карша. Делай с ним, что хочешь.

Она протягивает к нему ладони в знак поддержки.

– Постой. А кого ты тогда имел в виду?

Кто, если не Карш?

– «На пару» – это с кем?

– Ты поняла, о ком я. – Дэниел теряет терпение. – Их частный детектив. Нанятый ими исследователь. Твоя подружка Барбара.

Карин отшатывается. Похоже, он приложился головой. Это какая-то болезнь, причем хуже, чем у Марка. По телу прокатывается холодок, словно от прикосновения множества ледяных рук.

– Дэниел?

Надо бежать из дома и звать на помощь.

– Подстерегли меня на слушании, чтобы узнать, догадался ли я о чем-нибудь.

– Что значит детектив? Она давно ухаживает за Марком. Работает в реабилитационном центре...

– И сколько получает? Три доллара в час? И при этом так разговаривает? И так себя ведет? Меня от тебя тошнит, – говорит он, наконец-то став человеком.

Паника начинает ветвиться. Что у него с Барбарой? Карин воображает, что существует некий давний секрет, который бы все объяснил. Но другой страх гораздо сильнее. Лицо искажает гримасой, и Карин пятится к двери.

Дэниел замечает ее замешательство и колеблется.

– Только не говори мне, что не знаешь... Думаешь, сможешь и это скрыть?

– Я не скрываю...

– Она звонила мне, Карин. Когда ты нас представила, ее голос показался мне знакомым. Я разговаривал с ней по телефону четырнадцать месяцев назад. Она позвонила мне как раз примерно в то время, когда застройщики начали разрабатывать свой проект. Притворилась, что работает над новостным сюжетом. Расспрашивала обо всем: о нашем объединении, о Платт, о природно-восстановительных работах. А я, идиот, все взял и рассказал. Когда люди хотят поговорить о птицах, я забываю про осторожность. Самый большой дурак в этой ситуации – я.

Замерев, он смотрит в никуда, словно крошечное живое существо, погибающее в снежной буре.

– Погоди. Дэниел. Безумие какое-то. Ты хочешь сказать, что она... что? Занимается промышленным шпионажем? А работа в «Дедхэм Глен» – только прикрытие?

– Шпионаж? Ну да, тебе ли об этом не знать. Я говорил с ней. Ответил на ее вопросы. Запомнил ее голос.

Наблюдение за птицами на слух.

– Ну, значит неправильно запомнил. Поверь, ты ошибаешься.

– Что? Поверить тебе? Ошибаюсь? – Он оттаивает, отворачивается. – В какие еще твои сказки мне надо поверить? Ты обманывала меня, смеялась надо мной со своим старым добрым хахалем месяцами...

Карин отшатывается, зажимает уши руками. Видит, как дергается его правая щека. Он прищуривается и качает головой.

– Значит, будешь все отрицать? После всего, что случилось? Что, он ни разу не упоминал ее имя во время ваших тайных свиданий? Когда ты встречалась с ним и рассказывала все о нас? О заказнике?

Карин начинает ломаться со стоном. Дэниел встает и уходит в дальний конец комнаты, как можно дальше от нее; держится за локоть и поджимает губы, ожидая, когда она закончит. Она всасывает воздух глотками, стараясь успокоиться, притвориться, что она – это он.

– Думаю, мне пора.

– Думаю, ты права, – отвечает Дэниел и исчезает за входной дверью.

Карин долго бродит по квартире. В конце концов, доплывает до спальни и начинает запихивать одежду в сумку. Он вернется и остановит ее, выслушает объяснения. Но нет, он исчез – так же, как и Марк. Карин идет на кухню, перекладывает еду в старые контейнеры из-под ростков фасоли и ставит их в холодильник. Садится на крышку унитаза и в оцепенении читает одну из книг Дэниела по медитации, словно пытается достичь трансцендентности по ускоренной программе. Ждет у входной двери, на сумках, набитых вещами. Он где-то там, снаружи, следит, наблюдает за зданием, ждет, когда она уйдет.

В итоге за двадцать минут до полуночи Карин звонит подруге Марка.

– Бонни? Извини, если разбудила. Могу переночевать у тебя? Всего пару дней. Я нигде. Ничего не случилось.

Джеральд Вебер останавливает третью взятую напрокат машину у банкомата. Руки дрожат, и он снимает гораздо больше денег, чем намеревался. Из аэропорта инстинктивно направляется обратно в мотель, где теперь является завсегдатаем. «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ЛЮБИТЕЛИ ЖУРАВЛЕЙ». Однако на этот раз вестибюль кишит грузными пожилыми людьми в вязаной одежде с полевыми путеводителями и биноклями. С собой Вебер упаковал в три раза больше вещей, чем обычно брал в рабочие поездки. В то числе и сотовый телефон с цифровым диктофоном – старая привычка, от которой следовало отказаться еще несколько месяцев назад, когда всплыло его профессиональное притворство. В косметичку наряду с лейкопластырями и складным набором для шитья он положил десяток различных пищевых добавок, от гинкго до диметиламиноэтанола.

Как-то был у него пациент – в целом, здоровый мужчина, но считал, что все вымышленные истории становятся реальностью и люди порождают мир словами. Одно-единственное предложение может положить начало событиям, столь же значимым, как и опыт. Путешествие, осложнения, кризис и искупление; стоит лишь произнести слова, и они обретут плоть.

Этот случай преследовал Вебера долгие годы писательства. Бредовое убеждение – выдумки сбываются – казалось зародышем исцеления. Мы убедили себя вернуться к диагностике и, далее, к лечению. Но вымысел – буря в ядре коры. И лучший способ докопаться до вымышленной правды – обратиться к тревожным неврологическим притчам Брока или Лурии, к историям о том, как даже раздробленный мозг с помощью слов способен придать катастрофе приемлемый смысл.

Но затем история изменилась. Реальные клинические инструменты превращали истории болезни не более чем в красочные доклады. Медицина взрослела. Инструменты, изображения, тесты, показатели, хирургия, фармацевтика. Для баек Вебера попросту не осталось места. И все его литературные методы лечения превратились в цирковые номера из шоу уродов.

Как-то раз он работал с человеком, который верил, что пересказы историй других людей возвращают тех к жизни. Затем чужие истории стали его перекраивать. Иллюзия, потери, унижение, позор: стоит произнести слово, и оно сбудется. Этот пациент являлся компиляцией отчетов из врачебной практики: Вебер создал его из ничего. Все, от истории жизни до физических данных, – выдумка. А теперь повествование начинает разваливаться. И даже имя «пациента» – Джеральд В. – звучит как самый жалкий из псевдонимов.

Сам того не замечая, Вебер оказывается у кровати Марка в поисках искупления. Юноша выспрашивает:

– Док, чего так долго? Я уж думал, ты умер. Еще больше, чем я. – Речь замедленная и невнятная. – Слышал, что произошло? – Вебер не отвечает. – Пытался покончить с собой. И, судя по всему, уже не в первый раз.

Вебер опускается на стул у кровати.

– Как себя чувствуешь?

Марк разводит локти, демонстрируя трубку для внутривенного вливания в левой руке.

– Совсем скоро все будет отлично, хочу я этого или нет. Да, хотят мне меня вернуть. Марк номер три. Вроде даже обсуждают электротерапию, прикинь?

– Я... – начинает Вебер. – Мне кажется, ты что-то не так понял.

– Нет, так и сказали: электросудорожная терапия. «Очень мягкая». Выйду из больнички счастливый, как амеба. Как новенький. И не вспомню ничего из того, что знаю сейчас. Забуду все, что успел выяснить. – Он наклоняется и хватает Вебера за запястье. – Вот почему я хотел с тобой поговорить, пока еще могу.

Вебер обхватывает основание ладони Марка, и тот не отстраняется. Вот настолько он отчаялся. Марк продолжает умоляющим тоном:

– Ты общался со мной вскоре после аварии. Проводил на мне тесты и все такое. Мы обсудили эту твою теорию, про повреждения, о том, что правая задняя штука отделяется от миндалевидной. От миндалины.

Вебер потрясенно откидывается на спинку стула. Сам он об этом разговоре и думать уже забыл.

– Миндалевидного тела.

– Знаешь, – Марк отдергивает руку и изображает слабую улыбку. – Я тогда, когда ты сказал мне, был уверен, что ты с катушек слетел.

Он зажмуривается и качает головой. Время на исходе. Химический коктейль, просачивающийся в руку, затуманивает разум. Марк уже не помнит, что хотел сказать. И противится забытью всем телом. Словно изо всех сил пытается схватить предмет, что лежит буквально в метре.

– Мой мозг, все раздробленные части, они пытаются убедить друг друга. Как десятки разведчиков, блуждающих в ночном лесу с фонарями. Где я-то?

Вебер мог бы рассказать случаи из практики. О страдающих автоматизмом, чьи тела двигаются, словно по чужой воле. О метаморфопсии, при которой апельсин видится размером с пляжный мяч, а карандаш – со спичку. О больных амнезией. О тех, кто имел четкие, подробные воспоминания о том, чего никогда не случалось. «Я» – это черновик, торопливо составленный целым комитетом для неопытного младшего редактора в надежде, что тот пропустит текст в печать.

– Не знаю, – отвечает Вебер.

– А теперь скажи-ка вот что... – Марк снова болезненно морщится. Ни один вопрос не стоит таких страданий. Но ради этого Вебер и пролетел две тысячи километров. Марк снижает голос до заговорщического тона. – Как считаешь, возможно?.. Может быть так, что у человека мозги совсем набекрень, а он об этом ни сном, ни духом? Может он при этом чувствовать себя, как обычно?..

Вебер хочет сказать: «Не просто может. Почти всегда так и есть. Почти обязательное условие».

– Ты поправишься, – говорит он. – Почувствуешь себя цельным.

Безрассудное обещание. Будь оно правдой, Вебер бы уже сам лечился.

– Я не себя имел в виду, – шипит Марк. – А всех остальных. Сотни людей, может, тысячи. О тех, для кого операция правда сработала, в отличие от меня. А они живут и в ус не дуют.

Вебера чувствует, как встают дыбом волосы. Пилоаррекция, эволюционный пережиток. Гусиная кожа.

– Какую операцию?

Марк начинает заводиться.

– Ты нужен мне, док. Больше никто не скажет. В общем, эти болтающие части мозга. Стайка разведчиков?

Вебер кивает.

– Из нее можно одного вырезать? Только одного? Не убив отряд?

– Да.

Облегчение наступает мгновенно. Марк опускается на подушку.

– А добавить? Ну, знаешь. Похитить одного разведчика, а на его место посадить другого? Отправить шататься в темноте с тем же самым дерьмовым фонариком?

Снова мурашки.

– Что конкретно ты имеешь в виду?

Марк прикрывает глаза ладонями.

– «Что ты имеешь в виду». Этот человек хочет знать, что я имею в виду. – Он горько качает головой. Голос снова понижается. – Я про трансплантацию. Межвидовые комбинации.

Ксенотрансплантация. В прошлом месяце в медицинском журнале JAMA как раз была статья на эту тему. Растущее число экспериментов: кусочки коры головного мозга одного животного пересаживаются другому и приживаются, сливаясь с органом нового хозяина. Должно быть, Марк краем уха услышал эту информацию в сокращенном и извращенном виде, в котором новости науки доходят до обывателей.

– Людям пересаживают органы обезьян, так? А почему не птиц? Нашу миндалинку на их миндалинку заменить.

Веберу нужно только сказать «нет», как можно мягче и непреклонней. Но хочется сказать другое: «Ничего заменять не нужно. У нас уже она есть. Досталась по наследству. Древняя структура все еще в нашем распоряжении».

Но он в долгу перед Марком, а потому обязан хотя бы спросить.

– Зачем кому-то так делать?

Марк оживает.

– Это – только часть масштабного замысла. Целого проекта. Его долго разрабатывали. Птичий город. Цель – нажиться на животных. Следующая прибыльная жила, понимаешь? Хотят выяснить, как перемещать части туда-сюда. От журавлей к людям. И наоборот. Как ты и сказал: главное, чтобы разведчик был похож, и отряд, по сути, не меняется. И чувствовать себя все равно будешь собой. На мне тоже должно было сработать, но что-то пошло не так.

Что-то пытается пробиться из глубин Марка. Нечто первобытное, что Веберу нужно успеть разобрать, пока лекарства снова не превратят ребенка-мужчину в человека. И сделать это нужно прямо в эту минуту. Прямо сейчас.

– Но... Чего они хотят достичь этой операцией?

– Спасти вид.

– Какой?

Вопрос удивляет Марка.

– Какой вид? – Ступор уступает место гулкому, глухому смеху. – Неплохой вопрос. Какой же вид?..

Марк замолкает в раздумьях.

В узком бунгало Бонни Трэвис, построенном на рубеже веков, едва хватает места для двоих. Карин постоянно рассыпается в извинениях, перемывает всю посуду, даже чистую. Бонни ворчит:

– Да ладно тебе! Представь, что мы в походе, а это – наша маленькая дерновая палатка.

По правде говоря, глупая жизнерадостность девушки здорово отвлекает Карин. Они то гадают на таро, то жарят зефирки на газовой плите. «Вкусняшка для поднятия настроения», – заявляет девушка. Ночью Карин борется с желанием свернуться калачиком рядом с ней в постели.

На второй вечер, когда Карин возвращается в дом, выкурив полпачки на веранде, Бонни в смятении. На вопросы сначала отнекивается и только повторяет:

– Да так, ерунда. Не бери в голову.

Но продолжает витать в мыслях и в итоге сжигает пирог. Карин находит виновницу на кофейном столике: новая книга Вебера, которую Бонни добросовестно пролистывала со скоростью полстраницы в день в течение последних нескольких месяцев.

– Так вот что тебя расстроило? – спрашивает Карин. – Не понравилось мысль какая-то?!

Очередное отрицающее покачивание головой. А потом Бонни не выдерживает.

– В мозгу есть часть, посвященная Богу? Религиозные видения, вызванные приступом эпилепсии?

Карин бросается утешать девушку. И та принимает утешение.

– То есть можно включать и выключать Бога с помощью электричества?.. Это просто какая-то встроенная структура? Ты знала об этом? Неужели все знали? Все эти умные ученые?

Карин успокаивает ее, гладит по плечам.

– Никто не знает. И он тоже не знает.

– Конечно, знает! Иначе бы в книге так не писал. Он – самый умный человек из всех, кого я встречала. Значит, религия – это всего лишь доля?.. Он говорит, что вера – это просто эволюционировавшая химическая штука, которую можно приобрести или потерять?.. Вроде того, как Марк с тобой сделал? Что он – уже не он, и даже не понимает, что он... О черт. Черт. Мне не хватает мозгов все это понять!

А Карин не хватает, чтобы помочь. Часть ее – буря в височной области – хочет ответить: «Мы есть сумма, и эта сумма реальна. Иллюзии нужна наша форма. И модуль „Бог“ был выбран ради выживания. Вода что-то замышляет». Но ничего из этого она не говорит. Слов попросту не осталось. Сомнения Бонни зрели уже давно, как медленно растущая опухоль. И она ухватится за любую, даже самую безумную систему убеждений, которую предложит Карин, лишь бы выбраться из глубокого потрясения. Долгое время они просто смотрят друг на друга, будто сплоченные постыдной тайной сообщники. Затем, обменявшись мрачными улыбками, заключают договор: вместе поддаются обману, становятся послушницами новой веры, пока ущерб их не изменит.

Карин почти не выходит из дома – за исключением еще одной неудачной попытки поговорить с братом в больнице. В заказник после разрыва с Дэниелом она не возвращалась. В глубине души она всегда догадывалась, что все, чего желаешь, все, что действительно делаешь своим, в итоге отнимут. И теперь знает почему: потому что ничто, в сущности, людям полностью не принадлежит. Прошлой ночью ей приснилось, как она парит над старицами Платт. Равнины укрывала корка льда, а поля заросли стерней. Ни одного проблеска живого, куда ни глянь. Все крупные существа исчезли. И все же жизнь кипела повсюду. Микроскопическая, растительная, жужжащая в улье. Знакомые голоса, не знающие языка, взывали к ней, прося прозреть. Проснулась Карин невероятно отдохнувшей и преисполненной уверенности.

А сейчас готовилась к поездке в город, одолжив у Бонни лучшее платье. Не рабочее, а приталенное, шелковое, цвета шалфея, которое вызовет ажиотаж даже в престижном районе Голд-Кост в Чикаго. Просит девушку подобрать подходящий макияж. Повзрослевшая, серьезная Бонни подносит цветные круглые баночки к лицу Карин и оценивающе прищуривается.

Коснувшись ее локтя, Карин спрашивает:

– Помнишь, ты покрасила Марку ногти на ногах, когда он еще в травматологии лежал?

– «Обморожение», – вспоминает Бонни.

– «Обморожение», – соглашается Карин. – Можно и мне его?

И вместе, как мастера маникюра, они принимаются за работу. Бонни отступает на шаг полюбоваться результатом.

– Убийственно, – говорит она. Видимо, в положительном смысле. – Ты вооружена и опасна. Проглотишь любого мужика, как муху. Он ничего и понять не успеет. Просто бомба, говорю тебе.

Карин плачет. Тянет приунывшую визажистку в объятия. Бонни обвивает ее руками в ответ. Сообщница наперед.

И вот Карин в центре города, в том самом месте, где впервые подстерегла Роберта Карша. Ранний вечер, работники начинают валить из офиса. Он выходит последним. Замечает ее сразу, как выскальзывает из дверей, и удивленно замирает. Карин поворачивается и сокращает расстояние между ними, стараясь отогнать все мысли и повторяя про себя «просто бомба», словно защитное заклинание. Он шагает навстречу. Вскидывает подбородок, оглядывает ее с головы до ног.

– Боже мой, – говорит он. – Ты только посмотри.

Он хочет ее. Даже после того, что она совершила. Может, даже сильнее, чем раньше, и как раз из-за поступка. Хочет завести за кусты со вспыхнувшей листвой и взять ее прямо там, как животное.

– Ну что ж, – говорит Роберт. – Твой дружок Дэниел, похоже, привлек внимание Совета по развитию.

«И мое тоже» остается невысказанным, но Карин все понимает. Он растягивается в привычном пугающем и всепоглощающем оскале. Настолько искреннем, что Карин не в силах удержаться и улыбается в ответ.

– Выдала все без обиняков. Выболтала все, что я рассказал по секрету. Ладно, может, не прямо все. А про деловую часть. – И продолжает улыбаться, будто разговаривает с дочуркой Эшли, с которой Карин так никогда и не познакомили. – Может, все как раз и было ради дела? С самого начала?

– Роберт? – Голос срывается, и Карин заставляет себя успокоиться. – Хотела бы я себе все лавры присвоить. К сожалению, на такое у меня ума не хватило бы.

– Создать нам проблем у тебя получилось. Добавила сложностей. Лично для меня – большой позор. Пытаюсь свою шкуру спасти теперь. С другой стороны – разнообразие в жизни. Цена понимания, что я для тебя значу.

Карин качает головой.

– Ты это и так всегда понимал. Лучше, чем я сама.

– Послушай, если проект не пройдет в Фэрвью, то мы все равно его реализуем где-нибудь ниже по течению. Думаешь, сможешь остановить строительство? Что развитие просто возьмет и исчезнет? Да кто ты такая? Ты даже не...

– Я – никто, – отвечает Карин.

– Я не это имел в виду. Просто хочу донести: все, что нужно людям, в итоге будет построено. Если не в следующем году...

Настолько очевидная истина, что и возражать не стоит. И в то же время его глаза говорят: «Давай сходим куда-нибудь. Снимем комнату. Всего двадцать минут». Шелковое платье сработало на отлично. Но Карин ничего не чувствует: ни радости, ни воодушевления. Только стоит, как вкопанная, и качает головой.

– Я себя ради тебя стерла.

И не верит, что продолжает стирать. Она смотрит на Роберта, перебирая в голове прошлое.

– Думаешь, что знал меня? Думаешь, что знаешь?

Пару лет усилий – и в следующий раз, когда она пройдет мимо него на улице, ничего внутри не екнет. Карш также стоит, подражая Капгра, ухмыляется ничего не выражающей улыбкой, словно только что подкупил учителя начальной школы гнилым яблоком.

И все же связь между ними крепка, как прежде. Карин разворачивается и уходит по прямой через город. Город, который жутко ненавидит и никогда не сумеет из себя вытравить. В конце квартала из-за спины доносится удивленное:

– Детка? Ты чего, Кролик? Постой! Давай все обсудим.

Кричит беспечно, с пониманием и полной уверенностью, что она вернется. Если не сейчас, то в следующем году в это же время.

За разговором Вебер теряет счет времени. И с каждым ответом, требуемым Марком, теряет все больше уверенности. Отряд разведчиков с севшими фонарями рассеялся по ночному лесу. Всю жизнь он знал, что является лишь импровизированным отрядом. Но только сейчас внутренние затворы распахиваются и знание становится реальным.

Беседа продолжается до того, что теории Марка кажутся вполне правдоподобными, и сам Марк верит, что Вебер осознал масштаб происходящего. Они разговаривают до тех пор, пока капельница не снижает активность синапсов Марка и успокаивает его.

Но он сопротивляется. Одну ладонь прижимает к виску, другая находится под затылком.

– А знаешь, пусть делают со мной, что хотят. Таблетки. Электрошок. Даже операцию, если потребуется. С радостью им дам покопаться внутри, лишь бы все на этот раз правильно сделали. В полуправде больше жить не могу. – Он закрывает глаза и рычит, как загнанный в угол волк. – Ненавижу чувство, будто я все выдумал. Что я какой-то абсолютно выдуманный дебил. Правда, есть одна вещь, которою я не выдумал.

Марк изгибается всем телом, тянется к ящику прикроватной тумбочки и достает записку. Бумажка отказывается разлагаться – ламинирование придало ей стойкости. Марк бросает ее рядом с собой.

– Как бы я хотел, чтобы я ее придумал. Чтобы не было никакого ангела-хранителя. Но он есть. Но что прикажешь делать?

Вебер молчит, ждет, пока препарат подействует и усыпит Марка. Затем, пошатываясь, идет по больничному коридору. Присаживается на минутку в террариуме ожидания, заполненном людьми, которым пообещали высокотехнологичное чудо исцеления. Девушка лет этак двадцати сидит в оранжевом кресле с мягкой обивкой и вслух читает огромную яркую книжку с картинками четырехлетнему ребенку, усаженному на колени.

– Вы когда-нибудь задумывались, как мы появились? – Читает она ласково, успокаивающе. – Мы произошли не от обезьян. И не от морских медуз, нет! Мы возникли, когда Бог решил...

Вебер поднимает глаза – и вот она, стоит перед ним, будто он создал ее одной силой мысли. Сестра в зеленом шелке.

– Навещали его? – спрашивает он, и голос звучит странно.

Карин качает головой.

– Он спит. Без сознания.

Вебер кивает. Без сознания. А ведь состояние с «без» старше сознания на миллиарды лет. Неправильно так его называть.

– С ним все будет хорошо?

В вопросе слышится некий подтекст, который он не может вычленить. Разве с кем-нибудь вообще будет хорошо?

– Ему ничего не угрожает. На данный момент.

Они молчат. Вебер видит, как двигаются сотни маленьких мышц вокруг ее глаз, пока она расшифровывает его взор, даже когда они встречаются взглядами.

– Он пришел к выводу, что, похоже, наполовину является птицей.

Карин медленно и болезненно улыбается.

– Знакомое чувство.

– Считает, что хирурги реанимации подменили...

Его обрывает резкий кивок.

– Старая история, – говорит она. – А учитывая их внешний вид, совсем неудивительно, что он так думает.

Она сошла с ума. Что-то в водопровод попало, видимо.

– Хирургов?

Она морщится, как маленькая девочка, только осознавшая, что слова – это огромная мистификация.

– Нет, птиц.

– Боюсь, я ни разу их не видел.

Карин таращится на него, будто он только что заявил, что ни разу в жизни не испытывал удовольствия. Затем смотрит на часы.

– Поехали – говорит она. – Еще успеем.

Опускаются сумерки, и они устраиваются в поросшей засидке. Сидят на старом брезенте, припасенным ею в багажнике для свиданий. Карин все еще в зеленом шелковом платье Бонни, Вебер – в плаще и с галстуком. Она отвела его к месту, о котором знают только местные: тайная ферма, необитаемая частная собственность. В яме холодно, поле вокруг усеяно прошлогодними бурыми обрубками кукурузных стеблей и ненужным зерном. Сразу за полем тянутся песчаные берега петляющей реки. Начинают собираться птицы. Карин складывает руки перед лицом, словно ребенок, приучающийся молиться. Вебер устремляет взгляд на массу пернатых в сотне метров, затем снова на Карин. И это все? Вот и все мифическое зрелище?

В ответ на его сомнение она улыбается и качает головой. Касается плеча: надо подождать. Жизнь здесь долгая. Дольше, чем думаешь. Дольше, чем можешь представить.

На мгновение он приподнимается в холодные сумерки. Небо темнеет с персикового до гранатово-алого. По свету пробегает рябь: группа журавлей возвращается домой из ниоткуда. Они издают крик – доисторический, слишком громкий и пронзительный для маленького тела. Звук, который он вспоминает еще до того, как слышит.

Вместе с женщиной он припадает к земле. Холод крадется по позвоночнику. Еще одна нить пронизывает неподвижный воздух. И еще одна. Волокна птиц переплетаются и соединяются, ткань расходится и сплетается воедино. Нити тянутся со всех сторон света. Багровое небо расходится черными прожилками. Крылья гнутся и наклоняются под углом, пикируют и взмывают вверх, прежде чем вернуться в медленный циклон. Вскоре небо полнится притоками, птичьей рекой. Зеркальным отражением Платт в облаках. И каждое русло зовет и кличет.

Птицы огромны, размером намного больше, чем он себе представлял. Медленные, полные взмахи, длинные первичные маховые выгибаются в дугу над телом, затем опускаются под него, словно шаль, которою то и дело накидывают на плечи. Шеи вытянуты, ноги свисают позади, а посередине – округлость туловища, детская игрушка на веревочках. Птица приземляется в шести метрах от их наблюдательного пункта. Расправляет крылья, размах которых больше роста Вебера. За ней тут же следуют сотни других. Ночлег на частном поле – интермедия, ничто по сравнению с кульминацией в более крупных заповедниках. Призывы сливаются и отдаются эхом, образуя единый и разрозненный глухой хор, простирающийся на мили во всех направлениях, обратно в плейстоцен.

Вебер думает: «Сильви должна это увидеть». Самая закономерная мысль в мире. Сильви и Джесс. Нет, не Джесс. А Джесси восьми-девяти лет. Город птиц ее бы точно поразил. Был ли он когда-то близок с той девочкой? Заслуживала ли самоформирующаяся малышка больше отцовских чувств?

Сбившись в кучки, птицы возвращаются на землю. Падают из небесной изящности в земную неуклюжесть. Не будь эта перемена такой горькой, Вебер бы посмеялся. Тысячи плавучих журавлей поддаются силе притяжения. Замечают людей и продолжают свой путь, погружаясь в постоянно меняющееся настоящее. С самого появления прерий, песчаных отмелей и видимой безопасности птицы собираются в этих косах. В этом столетии они пасутся на кукурузных полях. В следующем будут подбирать все, что останется.

От ледяной земли дубеет тело.

– Смотрите! – Вебер вздрагивает при звуке ее голоса, донесшегося будто с далекой планеты. – Вон, там.

Он поднимает голову. И видит себя: в придорожном баре, вместе с Барбарой Гиллеспи, насильно причиняющим себе радость на танцполе. Журавль исполняет странный, неторопливый танец. Подкидывает ветки в воздух. Поджимает пальцы ног и корчится, как медиум. Затем он и самка настороженно вскидываются: шеи вытянуты, глаза устремлены к невидимому, далекому объекту, клювы – две параллели, прочерчивающие воздух. То чередуются, то синхронизируются, зацикливая вскрики в унисон.

Вебер различает в кружащейся паре ключ к собственному растворению. А затем, с помощью тривиальной телепатии, которую может объяснить даже наука, она читает его мысли:

– Почему вы вернулись? Ради Марка? Или ради нее?

Вебер не разыгрывает непонимание. Улыбка Карин превращается в презрительную усмешку.

– Все уже поняли. Очевидно ведь.

– Что поняли?

Не могли они ничего понять. До него самого только сейчас дошло. Но даже медлительная наука склоняется к очевидному: первый всегда узнает последним.

Карин обращается к полю.

– Дэниел сказал, что она ему звонила. Давно, за год до аварии. Разнюхивала о заказнике. Говорит, она шпионажем занимается. В пользу застройщиков. Безумное предположение, да? Как одна из теорий Марка.

Вебер бы ответил, если бы мог. В голове зреет некая мысль, и он ее почти высказывает, но погружается глубже, под слова.

Карин переводит на него взгляд, и они меняются местами: она – врач, а он – испытуемый.

– Что-то случилось.

– Да, – говорит он. И видит это «что-то» – тысячи существ, прочесывающих поля на расстоянии шепота.

Карин прикрывает глаза и ложится на промерзшую землю. Вебер укладывается рядом, на бок, подперев голову согнутой рукой. Глядит на Карин, на просторы в последних угасающих янтарных бликах света в поисках женщины, с которой встретился год назад. Потом и она оглядывается на прошлое.

– Не знаю, что мне от вас было нужно. Зачем написала вам о Марке. Не знаю, что мне нужно было от него. Или кого угодно.

Она взмахивает ладонью в сторону изобличающей улики – поля, забитого птицами. В чем там вообще нуждаться?

Затем смущенно отводит взгляд. Садится, указывает на соседнюю пару: две большие взволнованные птицы расхаживают туда-сюда, расправив крылья, и что-то бормочут. Одна выводит мелодию – четыре ноты спонтанного удивления. Другая подхватывает мотив и повторяет. Вебера пронизывает звуком: творения переговариваются меж собой, исключив его из диалога. Истинная речь, которую не в состоянии расшифровать никто, кроме журавлей. Вскоре пара замолкает, осматривая землю в поисках улик. Может, они детективы или ученые. Жизнь невыразима даже для живого.

Вебер смотрит на женщину рядом. На ее лице отражается все та же мысль, причем так ясно, будто он сам вложил ту ей в голову: каково это – быть птицей?

– Вон там, – произносит она, кивая на прогуливающуюся пару. – Вот про что Марк говорит.

Крылья красного, замерзшего носа раздуваются. Она в недоумении качает головой.

– Раньше они просто вылезали из перьев и становились нами, людьми. Или мы сбрасывали кожу и улетали вместе с ними. История старая как мир.

Карин смотрит на его профиль, но когда он поворачивается, отводит взгляд.

– Но самое печальное – они не способны любить. Образовывают пары на всю жизнь. Каждый год пролетают вместе тысячи километров. Вместе растят птенцов. Притворяются, что сломали крыло, чтобы отвлечь хищника от детенышей. Даже жертвуют собой, чтобы спасти потомство. Но нет. Любой ученый скажет: птицы не чувствуют любви. У птиц даже нет «я»! Мы сильно отличаемся. Ничего общего.

И Вебер начинает понимать, в чем она его винит. Будь он способен на слова, то извинился бы.

Та птица из пары, что покрупнее, поворачивается и смотрит на него. Некая тайна прячется во взгляде доисторического существа – тайна о нем, но ему не принадлежащая. Чистый, дикий взгляд, твердое знание бытия, которое Вебер позабыл.

Женщина продолжает говорить. Высказывает что-то, непонятное и далекое, но с упорством и настойчивостью. Сообщает о водных войнах. Как защитники природы одержали мимолетную победу, после которой их ждет вечный проигрыш. Она видела расчеты, и нет в мире силы, способной остановить застройщиков. Ее лицо превращается в уродливую маску. Она машет рукой в сторону уставившейся на нее птицы – та пугается и улетает прочь.

– Почему нам этого недостаточно? В таком виде, каком есть? Если бы люди только знали...

Но если бы люди знали, то поле бы заполонили наблюдатели.

– Как думаете, сколько у нас осталось? – спрашивает она. – Господи, да что с нами не так? Вы же эксперт. Что у нас такого в мозгу, что не дает?..

Небо совсем потемнело, и Вебер не видит, к чему она ведет. Оба оказываются пленниками собственных ям и смотрят в немыслимо долгую ночь.

Карин продолжает вслух, словно остались уже только воспоминания.

– Помню, как отец впервые привез нас сюда. Мы совсем детьми были. Я, Марк и отец сидели в этом поле. В этом самом. Стояло раннее утро, солнце еще не взошло. Обязательно гляньте на журавлей утром. Вечернее шоу – это так, театр. А утреннее – просто божественное. Мы втроем встречали рассвет. Тогда еще счастливыми были. И отец тогда казался мудрейшим человеком на свете. Так и слышу его слова. Как он рассказывал нам про журавлей, как они ориентируются. Он сам был пилотом, и ему нравилось, как они год за годом следуют ориентирам, чтобы отыскать это самое место. Как распознают поля. «Журавли помнят, как пить дать. Цепляются за память, как летучие мыши за стропила сарая». Когда я впервые увидела, как журавли взмывают в воздух и исчезают в небе, то подумала: «А я? Возьмите меня с собой». Ужасное чувство пустоты. Так и хотелось спросить: «В чем я провинилась?»

Она проводит пальцами по бровям. Вебер понимает, что в ней так отталкивало. Слабость. Потребность отдать должное миру.

– Такой вот нам урок. Так он себе представлял отцовский долг. Все твердил и твердил о кровных узах, семье, о том, что даже птицы заботятся о сородичах. Перепугал нас до смерти. Стиснул нас до боли, заставил поклясться. «Если что-нибудь когда-нибудь случится – а случится обязательно, – ни за что, никогда не бросайте друг друга».

Последние слова звучат неясно, будто их выдал Вебер. Затем она отводит взгляд, подавив слабость, и кажется более собранной, чем он когда-либо сможет притвориться. Осматривает заболоченные земли, устремляя взгляд далеко за прогресс, который их уничтожит.

– Отец был диким. Полностью потерял связь с родным видом. Вбивал мне в голову, что я ничего не добьюсь. Считай, гарантировал. – Она поворачивается и в темноте хватает Вебера за руку. Ей нужно, чтобы он возразил. Сказал, что еще не поздно изменить жизнь. Еще не поздно заняться настоящей работой; той единственной, что еще имеет значение. – Если бы вы меня растили... Если бы растили Марка и меня... Или растил тот, кто знает, что знаете вы...

Возможно, она нашла бы призвание многим раньше, пока еще было время.

Вебер молчит. Боится подтвердить или опровергнуть сказанные слова. Но она уже получила ответ и, качая головой, произносит:

– Ничем не поддерживаемый, исключительный, почти всемогущий и бесконечно хрупкий...

Он с трудом узнает фразу, написанную человеком, который некогда являлся Вебером. Ее вспыхнувшее лицо умоляет его вспомнить. Все поддельное – свободно. Можно разыгрывать самих себя, других, импровизировать, изображать что угодно. Вплетать мысли в то, что любим. Как много всего мы могли бы узнать о реке. Где еще она может просочиться и увидеть.

Мозг Вебера никак не может утихнуть, и он проводит бессонную ночь в снятой комнате. Сотовый дважды трезвонит, но он не берет трубку. Только глядит на адски-красный светодиод прикроватного будильника, наблюдает, как тянутся минуты. Он съездит в «Дедхэм Глен» и попросит показать ее досье. Нет: ему откажут. У него нет доступа. Можно спросить ее непосредственного руководителя, когда она начала работу. Чем занималась раньше? Но руководитель точно уйдет от ответа. Или чего хуже.

В четыре утра он подъезжает к ее дому. Сидит в арендованной машине в полной темноте. Еще есть время сделать выбор и не сжечь старую жизнь дотла. Только вот она уже тлеет. Чикади-уэй, залив Консайенс, Сильви, собственная лаборатория, книги, знаменитый Джеральд, – все выгорело несколько месяцев назад. Ни быть, ни притворяться прежним больше невозможно. Даже жена не поверит представлению. Вебер заставляет себя пасть. Все же существует потребность быть никем, но она не спешит раскрывать свое точное местоположение нейробиологии. Вебер вылезает из машины и направляется к крыльцу, погружаясь в собственноручно созданный хаос.

Из-за двери появляется запыхавшаяся, сонная, едва всплывшая к поверхности сознания Барбара. Она клонит голову и улыбается, словно ждала его приезда, и последняя, незыблемая часть Вебера растворяется в воздухе.

– Все в порядке? – спрашивает она приветливо и неуверенно. – Не знала, что ты вернулся.

Голова с легкостью уходит в кивок, будто сама по себе.

Не говоря ни слова, она впускает его в дом. И лишь когда включает тусклый свет в пустом коридоре – классический заброшенный загородный коттедж на берегу северного озера, постройка пятидесятых годов, – то спрашивает:

– Навещал Марка?

– Да. А ты?

Она опускает глаза в пол.

– Нет. Боюсь.

Вряд ли это правда. Барбара – самый преданный опекун и видела юношу в гораздо худшем состоянии. Он пытается уловить ее взгляд, но она решает уставиться на его левое плечо. Руки и ноги торчат из-под накинутого мужского фланелевого халата в зелено-красную клетку, словно новые ошибки. Барбара прикрывает опухшее лицо рукой.

– Я ужасный человек?

Она – симпатичная женщина, обладает увядающей красотой, от которой перехватывает дыхание.

Барбара неуверенно ведет его в крошечную кухню и ставит чайник на газовую плиту. Вебер топчется на месте.

– У нас не так много времени, – говорит он. – Хочу тебе кое-что показать. Пока не взошло солнце.

Она поднимает руки и толкает его в грудь, сначала нежно, затем с силой. И кивает.

– Только дай переодеться. Пожалуйста...

Она вытягивает ладонь, предлагая три маленькие комнаты на выбор.

Присвоить в них нечего. На кухне есть сервиз только на одного, набор повидавших виды помятых сковородок и баночек из-под желе. Стол и стулья в гостиной явно куплены на аукционе. Овальный тряпичный коврик и вязаные крючком занавески. Тяжелый деревенский комод из старого дуба и аналогичный письменный стол. Над столом на скотче висит изрядно потрепанная каталожная карточка, на которой ручкой написано: «Но я ничего такого над собою не делал – как же вышло, что я являюсь собственным палачом?»

На столе лежит «Необъятный путь» Айзли в мягкой обложке. Вечернее чтение санитарки. На заднем переплете указано: автор – местный, родился и вырос в излучине Платт. Из-под обложки выглядывает множество цветных клейких закладок. Он переходит к последней: «Тайна, если перефразировать фразу дикарей, кроется в зародыше ночи».

Рядом с книгой лежит портативный проигрыватель дисков и наушники-вкладыши. И тут же – небольшая стопка дисков. Он берет верхний: Монтеверди. Барбара выскакивает из спальни, наспех застегивая кобальтовую хлопчатобумажную блузку. Замечает диск в его руках и, колеблясь, виновато поднимает брови.

– Вечерня тысяча шестьсот десятого. Но для тебя – тысяча пятьсот девяносто пятого.

Он обвиняюще протягивает ей носитель.

– Ты обманывала меня.

– Нет! Я купила его... после нашего вечера. На память. Поверь, я и сама не могу разобраться, что происходит.

Не отводя взгляда, он кладет диск обратно в стопку. Не хочет видеть другие названия. Вера не выдержит больших испытаний.

Барбара подходит и обвивает его руками, и он распадается в объятиях. Кулак у основания ствола мозга раскрывается в ладонь. Вебер испытывает прилив дофамина и всплеск эндорфинов, делает резкий вдох. Самое смелое исследование в самом безрассудном журнале... Уничтожать себя своими же руками – приятно, что не выразить словами. Вебер больше не писатель, не исследователь, не лектор, не муж, не отец. Он выделился в осадок. Не осталось ничего, кроме ощущения теплого, легкого давления на ребра.

В комнате холодно, и каждое место контакта с ее телом горит огнем. Он соскальзывает в лимбические закоулки, уцелевшие после падения неокортекса, что пронзил все насквозь, словно супермагистраль. Касается ее рук голой кожей – белой, похожей на бумагу, покрытой запутанной паутиной вен, с грубыми буграми по краям. Удар сердца – и он чужой в своем теле. Гнездящиеся призраки остаются невидимками для женщины, которая никогда не видела его иным, другим, чем сейчас.

А затем происходит еще более удивительная странность: ему все равно, каким она его видит. Пусть не видит в нем никого, кроме того, кем он является: пустым, некрасивым, потерявшим авторитет. Не имеющим, как и все, границ.

– Постой, – говорит он. – Хочу тебе кое-что показать.

А не это. Вечернее шоу – это так, театр. А утреннее – просто божественное.

На поле Карин они возвращаются с первыми проблесками рассвета. Вебер отыскивает нужное место. Тело запомнило дорогу. Ночь потихоньку рассеивается. Но стая все еще бродит поодаль. Пара прячется в засидке, менее чем в трех метрах от ближайшей группы птиц. Старается не нарушать тишину, но журавли слышат шорох движений, настораживаются. Осознание распространяется по стае. Птицы вскидываются, поодиночке и вместе, затем успокаиваются. Опасность миновала. В прибывающем свете они принимаются за утренние пляски, вспрыгивая то тут, то там в балетных па.

– Говорила тебе, – шепчет она. – Все живое танцует.

Одна за другой птицы пробуют воздух, сначала короткими подскоками, словно лоскуты на ветру, а затем тысячи поднимаются единым потоком. Пульсирующая поверхность мира вздымается, спираль скручивается ввысь по невидимым тепловым потокам. Звуки уносят их в небо – щелчки деревянной трещотки, раскатистые, грохочущие, трубящие облака живого звука. Пернатое сборище медленно расходится на ленты и расползается по тонкому голубому своду.

Сколько же радости в жизни, все пролетающей мимо нас. Сколько бессмысленной радости.

Он слышит собственный голос, идущий изнутри: ломаный контрапункт к гудящему утреннему хору.

– Меж нами и звездным измерением не быть тончайшей из преград.

– Откуда это? – спрашивает она.

Он изо всех сил пытается взять слова назад.

– Что есть нутро, как не распахнутое небо, пронизанное птицами, полнящееся ветрами возвращения?

Много жизней назад, после окончания университета, когда еще было время для бессмысленных элегий, он подарил Сильви книгу Рильке.

– Да вы у нас поэт, господин ученый, – говорит женщина.

Но он ни тот, ни другой. Определить свою профессию он не в силах. Никогда ее даже не рассматривал. Женщина рядом – кого собой представляет эта санитарка? Неужели так одинока, что согласна даже на его компанию?

Она пробирается рукой под воротник его пальто. Он кладет ладонь ей на спину. Очерчивают кожу друг друга, ловушку между телами. Он касается ее груди дрожащими руками, и она не против, подается навстречу прямо на заполненном птицами поле. Грудная клетка прижимается к его ладони. Внезапно возникшее пугает обоих. Губы прижимаются к губам, и мысли отступают. Отступает все, кроме желания.

Что-то огромное и белое несется по полю. Он вздрагивает, и она дергается следом. Он замечает, но она распознает.

– Боже. Это же журавль-кликун.

Призрак во вспышке света, некий личный ужас. Ее рука сжимает его руку, как жгут.

– Не может быть. Осталось всего сто шестьдесят особей. Господи, это он!

Призрак скользит, мерцая, по полям. Ни один не смеет вздохнуть. Он ухватывается за последнюю надежду.

– Кликун. Вот что было на дороге! Он сказал, что видел нечто белое...

И наблюдает за ее выражением, отчаянно желая получить подтверждение.

Ее взгляд следует за птицей, в страхе избегает встречи. Шанс все прояснить. Но вместо этого она говорит:

– Думаешь?

Они наблюдают за призраком, пока тот не исчезает за деревьями. И продолжают даже после того, как поле пустеет.

Оба замерзли, одежда в грязи. Она притягивает его к себе, снова теряя рассудок. Они затапливают друг друга волнами окситоцина и диким единением. Освобождение. Исчезновение посреди прерии. Избавление от всего витает прямо за пределами досягаемости.

Рядом раздается прерывистый смех – слишком близкий, чуждый рассветному хору Платт. Сверчок, стрекочущий на несколько месяцев раньше положенного. Трещит из-под полинявшего пальто, смятого в ногах. Он поднимает на нее недоуменный взгляд. Ее глаза отвечают: «Телефон». Он обшаривает пальто в поисках кармана с устройством. Впервые смотрит на имя абонента. Отключает звонок и снова прижимается к ней. Отныне все покроется паникой. Станет странным, как и рождение. Он бы записал – первый в истории случай заражения синдромом Капгра, – если бы еще мог. Он уже близко, и она принимает его. Мысли текут сквозь тело, словно ручей по гальке, и ни одна из них ему не принадлежит. Наступает пустота прибытия. Остается лишь держаться и готовиться к бесконечному головокружению.

Они молча возвращаются к машине.

– В какую сторону? – спрашивает Барбара.

На самом деле выбора нет.

– На запад.

Другого компаса у них нет. Она едет наугад. Они пересекают пересохший ручей.

– Орегонская тропа, – говорит она.

Шрамы, оставшиеся на земле несмотря на полуторавековую эрозию, подтверждают ее слова. Следующие несколько миль проходят без единого слова. Вебер ждет, когда она признается в том, что он в любой момент может от нее потребовать. Но теперь и он причастен к греху, а значит, не заслуживает ровным счетом ничего. Когда одолевает головокружение, они останавливаются перекусить в городке под названием Брокен-Боу.

– Очередной город-призрак, – говорит она. – Большинство здешних городков достигли пика лет так сто назад. А теперь пустеют. Возвращаются к целине.

– Откуда ты все это знаешь?

Но уже сам понимает.

Она уходит от ответа:

– Здесь остаются только умирающие.

Они покупают воду, фрукты и хлеб. Отъезжают к песчаным холмам. Устраивают пикник на дюне, пока та рассеивается с подветренной стороны. То и дело касаются телами. Покинутая земля. Глобальная инфекция. Минорные аккорды бесконечного автодвижения неподалеку то усиливаются, то стихают.

Барбара с удивлением касается его уха.

– Я только что вспомнила сон, приснившийся мне прошлой ночью. Такой прекрасный! Мне снилось, что мы стали небольшим оркестром. Ты, я, Марк и Карин, кажется. Я играла на виолончели. Я в руках-то виолончель ни разу не держала. Но мелодия выходила... невероятная! Как мозг такое способен создать? Да, может, я просто делала вид, что играла на музыкальном инструменте. Но кто сочинял музыку в реальном времени? Я не умею читать ноты. Подобного благозвучия ни разу в жизни не слышала. И, судя по всему, как раз-таки я его и сочинила.

У Вебера нет ответа, так что он ничего и не дает. Все, что получается, – прикоснуться к ее уху. Прошлой ночью ему приснился сон, который не приходил уже несколько месяцев: человек, застывший в воздухе вниз головой перед дымящейся белой колонной.

Они сидят посреди дрейфующей пустоши. В кармане вибрирует телефон. Если даже здесь есть связь, то в открытом космосе и подавно. Он знает, кто звонит, еще до того, как берет трубку. Имя абонента подтверждает его догадку: Джесс. Дочь, что звонит только в крайних случаях и по праздникам. Нужно ответить. Но прежде, чем успевает спросить, что случилось, Джесс взвивается.

– Я только что разговаривала с мамой. Какого хрена?

Вебер не может собраться. Чувствует каждый километр до всех побережий континента. И говорит:

– Не знаю.

Возможно, несколько раз. Это лишь распаляет дочь, и она кричит:

– Повзрослей уже!

Возможно, у нее инсулиновый шок. Сигнал начинает пропадать.

– Джесс? Джесс. Я тебя не слышу. Ладно. Я перезвоню. Позвоню тебе...

Когда он вешает трубку, Барбара все еще рядом. Осторожно прижимается к его щеке, а он не возражает. Первое из грядущих наказаний. В жесте ее руки так и сквозит: «Все что хочешь. Близко ли, далеко. Хочешь – изобретай, хочешь – отсылай подальше».

Вебер становится случаем, о котором успел забыть: женщина с раздробленной островковой долей, потерявшаяся в соматоагнозии. Время от времени она на короткий срок теряла всякое ощущение тела. Скелет, мышцы, конечности и торс превращались в ничто. И все же, не имея тела, она продолжала лгать, веря, что ее капо, лакей височно-теменно-затылочного пересечения, в любой момент может взять командование на себя.

Они проезжают на машине еще немного. Больше им ничего не остается. Километров через двадцать она говорит:

– Скоро будет место, которое я всегда хотела посмотреть.

– Сколько еще до него?

Она мысленно подсчитывает расстояние, поджимая губы.

– Где-то сто шестьдесят километров.

Веберу нечего возразить. Он указывает через лобовое стекло на невидимую цель.

Барбара теряет всякую осмотрительность, ведет машину почти фривольно. У них нет будущего, а прошлого и того меньше. Следующие два часа они ничем о себе не делятся. И не обсуждают Марка. Ее просьба перечислить десять самых важных доподлинных фактов нейробиологии – единственный вопрос, который в принципе может сойти за личный. В теории, Вебер способен привести несколько десятков. Но список подводит. Вебер сомневается в ключевых пунктах. А те, в которых не сомневается, вряд ли могут быть ключевыми.

Он издалека видит пункт назначения, возвышающийся над полем озимой пшеницы. Равнина Солсбери. Мегалитический памятник. Похоже, не тот поворот взяли. Барбара смеется над его озадаченным видом.

– Приехали. Кархендж.

Автомобили в виде огромных серых камней. Три дюжины раскрашенных аэрозолем развалюх: одни стоят дыбом, другие уложены поверх. Точная копия. Они выходят из машины, обходят круг автокамней. Веберу удается изобразить натужное удивление. Идеальный памятник невероятному, стремительному прогрессу человечества, эксперименту природы по выведению сознания естественным отбором. На ржавых осях гнездятся тысячи воробьев.

Они обедают в соседнем Аллайансе, в заведении под названием «Коптильня Лонгхорна». По телевизору, подвешенному над столиком в углу, передают новости. Операция «Иракская свобода» началась. Война надвигалась целую вечность, так что Вебер испытывает лишь легкое дежавю. Они смотрят череду непонятных кадров, президента, повторяющегося снова и снова: «Да благословит Господь нашу страну и тех, кто ее защищает». Барбара смотрит в экран, а он – на ее каменное выражение. Отслеживает выпуск она пристально, как настоящий корреспондент. Он и до этого подозревал. Но теперь видит и безошибочно узнает.

– А знаешь, Марк прав, – начинает она, и голос чуть срывается. – Все эти земли – фальшивка. Вот ты узнаешь нашу страну?

Они сильно задерживаются, просматривая чересчур много безумных, бессодержательных репортажей. В машину возвращаются уже к сумеркам.

– Надо бы переночевать где-то.

Барбара не смотрит на него. Предлагает искать пристанища, но пристанищ давно не осталось.

Вебер хочет одного – начать все с чистого листа. Вычеркнуть себя из совершённого, из того, что творит сейчас. Его не ждут – никто, ничто и нигде. Надо бы переночевать. Там, где можно засыпать и просыпаться, добывать пищу, только вдвоем, даже если подтвердится все самое худшее, даже когда он узнает ее настоящую. Больше никаких поездок к пациентам. Никаких историй болезни. Только вина на двоих. Но слова, слетающие с губ, уничтожают любую возможность.

– Надо возвращаться.

Барбара не в силах сдержать полсекунды страха. Плечи дергаются, как птица в сетях.

– Ох, сердце мое, – говорит она.

Кто это? Чужое ласковое прозвище, принадлежащее прошлому побегу. Барбара хочет не его, а избежать разоблачения. И возражает:

– В моем доме тесно...

А Земля такая большая.

– Надо вернуться, – повторяет Вебер.

Да, жизнь – это вымысел. Но ведь вымыслом можно управлять.

Она понимает, что происходит. Но продолжает притворяться. Заводит машину и едет на юго-восток. Через несколько миль приязненно спрашивает:

– О чем думаешь?

Вебер качает головой. Словами не описать. Молчание ее нервирует. Она сжимает руль, на лице – явная готовность к худшему.

Он касается костяшками пальцев ее предплечья.

– Думал вот что: у меня такое чувство, будто я знаю тебя всю жизнь.

Она поворачивается к нему, треща по швам. Не верит словам, но принимает ответ. Глубоко внутри понимает, куда они держат путь. Глубоко внутри уже терзается еще невысказанными словами.

Именно в этот момент он решает спросить:

– Что за сюжет ты готовила? Когда впервые приехала сюда.

Следует полтора километра молчания. Часть Вебера надеется, что она проигнорирует вопрос. Не хочется знать ответ. Вебер чувствует то, что почувствовал при первой встрече, – страх, прикрытый фальшивой маской самообладания. Краем глаза он видит рядом с собой кого-то другого. Словно рядом с ним женщина, которую он однажды обследовал. Пусть звать ее будут Гермия. Так вот у Гермии была одна особенность: периферийным зрением она часто улавливала слева силуэты детей, даже слышала смех, но стоило повернуть голову, как они тут же исчезали.

– Ты о чем? – наконец спрашивает она. Голос – яркая эмаль на пепле.

Вебер не вправе на нее давить. Он – не правосудие, а само двуличие.

– На кого работала?

На самом деле знать это ему необязательно. Но ведь существует доказанный неврологический феномен: активность в вербальном центре оказывает подавляющий эффект на боль.

Барбара впивается пальцами в руль и выезжает на прямую, как линейка, дорогу.

– На «Дедхэм Глен». Год выходила на смены каждый день. Зарабатывала тысячу двести долларов в месяц.

Аномалии в результатах Марка обретают смысл. Он знает, что произошло.

– Друг Карин, – говорит он. – Защитник природы. Ты брала у него интервью по телефону год назад.

Ее глаза блестят, а покрасневшие ноздри дрожат, как кролики. Упрямство высвобождает последнюю, еще не влюбленную в нее часть его души.

– Вода, – коротко отвечает она. Четко и по делу, как журналист. – Сюжет был про воду.

Они проезжают еще четыреста метров в сгущающихся сумерках. Она продолжает в приборную панель:

– Скоро их будет много.

Она собирается с силами, встряхивает головой и обрушивает на него всю силу своей пустоты. Пытается изобразить беззаботную модель с обложки модного журнала. Вебера бы это оттолкнуло, не разгляди он в ней того, что обнаружил в себе. Отчаянную надежду избежать разоблачения.

– Я все расскажу. Что хочешь знать?

Ничего. Как и прежде, он готов исчезнуть вместе, убежать туда, где не существует даже слов.

– Корреспондент, – говорит она лобовому стеклу. Мимо проносится еще один городок в три улицы. – Продюсер канала «Кейблнейшн Ньюз». Обязанности – найти интересную тему, проработать ее, подготовить, распланировать интервью, отобрать нужные исследования. Я всегда старалась... соответствовать рассказываемой истории. Глубоко копала, погружалась в материал. Это, думаю, меня и погубило. Проработала редактором семь лет, продюсером – три с половиной. Могла перейти на более ответственную должность и сидеть сложа руки, пока не выгонят на покой.

Вебер смотрит на морщинки на ее шее, которых никогда не замечал. Сухожилия напрягаются под сжатой челюстью. Лицо вот-вот расколется и явится созревшее существо.

– Попала в неприятности. Фиаско, так его назвали. Не знаю, как так вышло. Я ведь была супервумен. Лично ездила на трагедию в Уэйко, бегала среди кучи шезлонгов на лужайке, расставленных нашими добропорядочными американскими гражданами, чтобы поглядеть на барбекю из людей. Продюсировала серию репортажей о младенцах из Оклахома-Сити. Засняла три дня самоубийств в секте «Небесные врата». И все мне было нипочем. Все по плечу. Гуляла по Нижнему Манхэттену после башен, совала камеру в лица людям. А через неделю после этого начала расклеиваться. Мы быстро теряем контроль, верно? И вдобавок тянем всех за собой.

Она ждет, что он возразит. Как и всегда. Но и тут он подводит.

– Начальник отправил к фармацевту, и тот дал мне те же таблетки, на которых сидит вся страна. Я подуспокоилась. Но потеряла рвение. Стала безучастной и невнимательной. Больше не могла как следует выполнять работу. Меня сняли с новостей и перевели на темы для широкой аудитории. Безобидные сюжетики. Жалкие. Нищий сторож, завещавший после смерти миллион долларов местному общественному колледжу. Воссоединившиеся спустя сорок лет близнецы, таинственным образом развившие одинаковые привычки. Поездка в Небраску – из этой же серии. Так, отдохнуть и восстановить силы. История, которую нельзя упускать, которая всем понравится и с которой справлюсь даже я.

– Журавли, – говорит Вебер. Больше тут снимать не о чем. Бесконечное возвращение.

На ровном, безликом участке в пяти километрах от города она поворачивает голову. Бросает на него изучающий взгляд, словно пытается сторговаться.

– Они ждали диснеевскую сказку. А я хотела взять шире. Копнула немного. И узнала про воду. Копнула глубже. Узнала, что реку в любом случае опустошат, независимо от того, выйдет сюжет или нет. Можно было подготовить историю, которая бы задела людей за живое, вызвала бы у них острое желание изменить жизнь, – но ничего бы не поменялось. Вода уже исчезла.

На горизонте оранжевым световым куполом появляется Карни. Он ждет концовки истории. Но когда Барбара бросает через правое плечо отчаянный, мимолетный, умоляющий взгляд, он понимает: продолжения не будет.

– Значит, ты уволилась и стала санитаркой?

Она дергает плечами. Но моментально приходит в себя.

– Сначала меня взяли на добровольной основе. У меня есть опыт... дело давнее. Еще в старших классах. За три месяца я получила лицензию. Санитарное дело – это... Ну, знаешь, не мозг изучать.

И даже сейчас она не делится всей правдой. Не скажет сама. Поэтому говорит Вебер.

– Ты знала, куда его направят?

В глазах сверкает сталь. Она становится зверски спокойной.

– Пытаешься теорию выстроить? За кого меня принимаешь?

«Я» – это отвлекающий маневр. Науке это известно уже давно. Он подозревал ее задолго до опознания Дэниелом. Может, с того самого дня, как встретил. Сразу почувствовал обман, как она ощутила его ложь. Это их и объединило, притягивало. Но одна загадка все-таки остается неразгаданной.

– Мне кажется, что я, возможно, видел тебя когда-то раньше. Несколько лет назад. Когда твоя телекомпания брала интервью...

– Да, – сдержанно отвечает она, сворачивая на десятое шоссе, что сразу за городом, и напустив на себя деловой вид. Журналист, способный осветить любую историю. – Зачем каждый раз возвращался? Память потренировать? Решил на мне отыграться. Тайна, секрет, острые ощущения. Общество на тебя ополчилось, и ты решил уехать в небольшое путешествие-побег; переписать жизнь. Пережить внетелесный опыт. Разоблачить преступление. Ловушку. Вынести мне приговор.

Он качает головой. Обратно его привело нечто большее, чем осуждение. Ветра возвращения. Он знает ее, даже вот такую, холодную и безжалостную. Ее лицо заливает краска, покрасневшие глаза широко распахиваются, и она хлопает по рулю. Одним движением головы он скажет ей повернуть, но не к дому и не к безымянному номеру мотеля. А к тому, с чего началась вся история.

– Не знаю, кем я, по твоему представлению, мог для тебя стать, – наконец говорит он и не узнает свой голос. – Но знаю, как ты относишься к Марку.

На предпоследнем светофоре перед «Добрым самаритянином» она понимает, к чему он клонит. Протягивает правую руку и хватает его. Последнее упреждающее соблазнение: мы все еще можем сбежать, только вдвоем. Исчезнуть в длинной реке.

Вебер думает о том, что она потеряла: карьеру, общину, друзей, которыми успела обзавестись, год жизни и еще столько, сколько потребуется Марку. Но этого недостаточно.

– Расскажи ему, – говорит он. – Сама знаешь, так нужно.

Она поворачивается, рассыпаясь в объяснениях.

– Я пыталась, – заверяет она. – Так бы и сделала. Но он не узнал...

– Когда?

Притворство гаснет. Обнаженные, лишенные иллюзий, они знают друг друга. Она ядовито отвечает.

– Зачем ты так? Я что, твой очередной случай? Чего ты хочешь? Самодовольный, эгоистичный ханжа...

Он кивает в подтверждение. Но внутри становится легко и пусто. Остается лишь комитет миллионов.

– У тебя получится. – Он опускает глаза, смотрит свысока на единственное и несомненное. – Ты сможешь. Я буду рядом.

На темной дороге Небраски стоит холодная февральская ночь. Она едет наугад в пустой машине. Пару часов назад сняла вечернее представление. Но камерам не передать всей красоты невероятных птиц. Слет так сильно потряс душу, что возвращение в отель она даже не рассматривает. Съемочная команда давно разъехалась, и она осталась одна, на нервах и на взводе, чувствуя себя хрупкой и жалкой, как и прошлой осенью в Нью-Йорке. Наверное, не стоило резко бросать лекарства. А, может, дело в журавлях; в прибывающих, растущих и трубящих нитях, сбитых с пути памятью в миллион лет. Конец придет мгновенно. Они не успеют понять, что произошло.

И сама она не поняла бы, если бы не взялась за расследование. Тихая, невидимая новая война с заболоченными угодьями. Она выискивала все детали, собрала предысторию для сюжета. Человеческий вид обезумел, и борьба обострилась как никогда: каждая жизнь – сама за себя. Нервы на пределе. Кабина арендованной машины жутко тяготит, а прямой участок дороги нервирует. Попытки успокоиться растянулись на часы: началось все в ресторане, потом она пошла в кино, затем гуляла по мертвому центру города, – и даже теперь, пересекая пустынные проселочные дороги, не в состоянии заснуть. Удалось бы пободрствовать еще пару часов, продержаться до рассвета, и тогда птицы снова...

Древняя полифония, доносящаяся из автомобильных динамиков, разрывает на части. Она лихорадочно выключает радио трясущимися пальцами. Но тишина черной, морозной февральской ночи – еще хуже. Она выдерживает всего тридцать секунд, прежде чем снова включает приемник. Водит ползунком по делениям в поисках твердой почвы. Находит станцию и сосредотачивается на звуках, не обращая внимания на содержание. Ведущие ведут беседу, и только беседы могут сейчас помочь.

Бархатный женский голос ласкает ухо. На мгновение кажется, что она слушает процесс христианского возрождения – ни один верующий не будет забыт. Но слова оказываются хуже проповеди. Женщина излагает факты. Пропевает их, словно молебен, словно прочитывает список покупок как стихотворение: «Человеческой расе потребовалось два с половиной миллиона лет, чтобы достичь численности в миллиард. Второй миллиард набрался за сто двадцать три года. Тридцать три года спустя мы достигли трех миллиардов. Следующий – через четырнадцать, затем – всего за тринадцать, потом за двенадцать...»

Дрожа, она съезжает на обочину и остается один на один с цифрами в неизвестности. В голове занимается буря. Сигналы ускоряются, активируя друг друга. Эволюция подобной активности не предусматривала. Разряды каскадом проходят по телу, как судороги, вызванные информацией, и когда в зеркале заднего вида появляются фары, она принимает самое что ни на есть рациональное решение – открыть дверь и выйти свету навстречу.

Теперь она снова в больнице. За год до этого ее остановили у закрытой палаты. «Вы его сестра?» Бездумный кивок – и ее пропускают. На этот раз никто ей не препятствует. Любой желающий может повидаться с пациентом. Даже тот, из-за кого пациент здесь и очутился.

Он сидит в постели, корпя над старой, знакомой книгой. Судя по позе, потихоньку приходит в себя. Замечает ее, и лицо озаряется уже знакомой мечтательной и инстинктивной благодарностью. Которая тут же исчезает, стоит ему заметить ее выражение.

Что случилось? спрашивает он. Кто умер?

Она стоит в изножье кровати. Одна только поза может пробудить воспоминания. Они все еще там, в массе его синапсов. Но нужно проговорить вслух. Первые следы колес – от ее машины. Та, что была позади него, на самом деле ехала впереди. Это она была на дороге. Он вывернул руль, чтобы ее не сбить.

Как? спрашивает он. Почему? Не сходится.

Она жива благодаря ему. Из-за нее у него поврежден мозг.

Так ты мой хранитель? Ты написала записку?

Нет, отвечает она. Не я.

Она возвращается в воспоминания: снова стоит у кровати, всего через несколько часов после аварии на пустой дороге. Он все еще в сознании, все еще реагирует. К телу ведет сеть трубок, но он еще не впал в кому. Это произойдет позже, вместе с экзитотоксичностью, вызванной шоком от визита. И вот она стоит у кровати в травматологическом отделении, и он узнает ее. Глаза ширятся в ужасе. Она вернулась – белая колонна, которую он пытался объехать. Сверхъестественное существо, восставшее из мертвых. Но ее лицо поплыло, а с губ срываются сдавленные звуки. Он отшатывается, прежде чем понимает: она молит о прощении.

Он пытается сказать. Из горла вырывается лишь сухой хрип. Она наклоняется ближе, чтобы расслышать, но нет. Он машет в воздухе правой рукой, требуя бумагу и ручку. Она достает все нужное из сумочки. Давление в черепе начинает подниматься, парализуя его, ушибленные доли набухают, вдавливаясь в неподвижною кость черепа, но он выводит слова поврежденной рукой, которая больше ему не принадлежит:

«Я никто

но сегодня вечером на дороге Норт-лайн

Нас свел БОГ

чтобы подарить тебе еще один шанс

И дать тоже кого-нибудь спасти».

Он вкладывает записку ей в руку. Пока она читает строки, его правое полушарие поражает ослепительный импульс. Он откидывается на подушку, крик резко обрывается. Тело обмякает.

Она убила его дважды. В животной, рептильной панике она бросает записку на прикроватный столик и исчезает.

Он безутешен. Так огорошен, что не может оправиться. Отвергает ее взглядом, даже когда она переходит к мольбам. Она распадается на части и снова становится собой.

Значит, молчала, пока я целый, на хрен, год тебя искал? Как ты могла? Ты же была моим... Ты бы все сделала для...

Она полностью перечеркнута. И больше не имеет права даже на защиту. Он вытаскивает записку из ящика прикроватной тумбочки и размахивает ею в воздухе, тыча в кривой почерк.

Если все и впрямь так произошло... Что мне с этим делать? Забери!

Он бросает в нее ламинированную бумажку. Та падает на пол. Она наклоняется и прижимает листок к себе.

Забирай. Теперь это твое наказание.

Она шевелит губами, спрашивая:

Как? Кто?

Но не раздается ни звука.

Он взрывается.

Теперь это твое задание. Иди, спаси кого-нибудь.

Кто-то безмолвно стоит в дверях, возвращенный запиской, которая отныне навечно войдет в обращение. «Чтобы подарить тебе еще один шанс». Теперь это и его наказание.

Часть V
И дать тоже кого-нибудь спасти

Что же касается людей, этих несметных полчищ обособившихся малых прудков, кишащих своей собственной корпускулярной жизнью, то не являются ли они лишь попыткой воды выйти за пределы речных русел? ^[8]

Лорен Айзли. Необъятный путь: Течение реки

Что помнят птицы? Ничего, что могут сказать другие. Их тела – карта посещенных в этой жизни и прошлых мест. Однажды попав на отмель, журавлиный птенец сознает, как к ней вернуться. В это же время в следующем году он вернется с парой, выбранной навечно. Еще через год появится снова, покажет карту собственному птенцу. И тогда очередная птица вспомнит то, что помнят птицы.

Прошлое журавленка становится настоящим всего живого. Где-то в его мозгу сохраняется воспоминание о реке, слово на шестьдесят миллионов лет старше речи, старше ровной водной глади. Слово продолжится, даже когда река исчезнет. Когда земля иссохнет и разорится, когда всякая жизнь сведется к нулю, слово медленно возвратится. Вымирание кратковременно, миграция – продолжительна. Природа и ее карты возьмут в использование все плохое, чему их подвергнет человек. Через миллионы лет после того, как люди добьются своего, задавать тон ночи будет то, что останется от сов. Ничто не будет по нам скучать. Потомство ястребов будет кружить над заросшими полями. Водорезы, ржанки и кулики-песочники заселят тысячи островов-подпорок Манхэттена. Журавли или существа, похожие на них, снова станут следовать по рекам. Когда все исчезнет, птицы найдут воду.

К моменту прибытия Карин Шлютер в палату брата, мужчины, отказавшегося от нее, уже нет. На его месте – Марк, которого она никогда не встречала. Он сидит в кресле в полосатой пижаме и читает книгу с картиной прерии на мягкой обложке. Поднимает выжидающий взгляд, словно она опоздала на давно запланированную встречу.

– Вот и ты, – говорит он. – Ты пришла.

Он распластывает язык, готовится произнести первую букву имени – «К», – но вдруг вздрагивает и отворачивается.

Карин невольно кривится. По телу пробегает волна чувств. Он вернулся; он ее узнал. Все, чего она желала долгие месяцы, больше всего на свете, случилось. Воссоединение, о котором мечтала больше года. Но реальность сильно отличается. Возвращение слишком уж плавное, постепенное.

Он смотрит на нее исподлобья. Что-то в нем изменилось, но что именно – понять она не в силах. Он морщится.

– Где была?

Она прижимается к нему, утыкается носом в шею. Меж ними шумят речные пороги.

– Не затопи только, – ворчит он. – Я уже мылся сегодня.

Он отрывает ее от себя и зажимает голову между ладонями.

– Господи. Только глянь на себя. Кое-что никогда не меняется.

Проходит секунда, прежде чем она понимает, что не так.

– Боже, Марк. На тебе очки.

Он снимает их, осматривает.

– Ага. Не мои, кстати. Одолжил у соседа. – Затем надевает их обратно на нос и кладет книгу на подоконник поверх другой. «Альманах округа Сэнд». – Коротал время.

Карин узнает томик. Его здесь быть не должно.

– Откуда он у тебя? Кто тебе дал?

Выходит резче, чем рассчитывала. Вопреки себе, слишком быстро, она снова стала старшей сестрой.

Марк смотрит на книгу, как будто видит ее в первый раз.

– А ты как ты думаешь? Твой парень. – Он поворачивается к ней, дополняя: – Непростой он, конечно, человек. Но имеет кучу занимательных теорий.

– Теорий? О чем?

– Он считает, нас всех облапошили. Что мы все разом с катушек слетели. Или что-то вроде того. Это уже как-то на грани, не считаешь?

Лекарство действует. Не сказать что для Карин это стало неожиданностью, просто улучшения случились незаметно. Едва ли можно определить черту между до и после. Та же подсистема, тот же пиар-менеджер, что заглушил личность Марка без его ведома, теперь не дает ему осознать собственное возвращение. Она с ужасом наблюдает, как он становится старым добрым Марком прямо у нее на глазах.

– Здесь у нас шансов нет, так что твой бойфренд Дэнни подумывает свинтить на Аляску.

Карин присаживается на стул рядом и скрещивает руки на груди, чтобы успокоить дрожь.

– Да. Слышала.

– Нашел новую работу. Будет тусить с журавлями все лето на гнездовьях. – Он качает головой, озадаченный загадкой всего живого. – Мы его доконали, да?

Она порывается объяснить, но произносит в итоге только простое «да».

– Не желает видеть, как мы будем гробить это место.

Карин чувствует, как в горле встает ком, а глаза начинает пощипывать, и кивает. Марк скрючивается, подкладывая кулак под ухо. Боится спросить.

– Ты с ним поедешь?

Давно следовало привыкнуть к этой боли.

– Нет, – отвечает она. – Не еду.

– А куда тогда поедешь? Домой, полагаю?

Ее мозг испытывает дикое освобождение. Она не может произнести ни слова.

– Ну конечно, – говорит он. – Обратно в Сиуксленд. Су-Сити. Суслик-сити.

– Я остаюсь, Марк. Еще нужна заказнику. У них сейчас рабочих рук не хватает.

Вода с Карин еще не закончила.

Он отводит взгляд, словно читает выведенные на запечатанном окне слова.

– Логично. Раз уж Дэнни от них ушел. Кто-то же должен им быть, раз он сам больше не хочет.

Вот так все не вдруг и заканчивается. Ни один не чувствует, как жизнь входит в привычную колею. Карин ждала, что Марк разом опомнится, очнется от лихорадочного сна и поймет, что происходило. Но он наносит очередной болезненный удар. На этот раз уже с другой стороны. Утверждает, что с самого начала знал, кто она такая. Незыблемость к ней не возвращается. Наоборот, внутренняя конструкция становится еще более шаткой, но винить за это травму брата уже не получится.

Он вытягивает ноги и скрещивает их, изображая спокойствие.

– Так Кейна в тюрьму отправят или как? А, стой, за-

был. Он же абсолютно невиновен. Знаешь, что надо с ним сделать? Отправить его в следующий Ирак. Использовать как заложника. – Он поднимает на нее непонимающий взгляд. – Значит, Барбара. Там была Барбара.

Ему снова шесть, и он в ужасе. И она лихорадочно пытается его утешить. В кои-то веки он принимает поддержку, окончательно сломавшись. Сжимает виски, затем трясет головой. Прикрывает глаза руками.

– Ты знаешь?

Карин кивает.

– Знаешь, что это была она? – Он хватается за голову, источник всех смятений. Она снова кивает. – Но не знала... раньше?

Карин поспешно качает головой.

– Никто не знал.

Он силится понять.

– И ты была рядом... все это время?

А затем замыкается в себе, не желая слышать ответ. Возвращается, когда появляются силы на слова, и, к шоку Карин, заявляет:

– Она говорит, что ей конец. Что теперь она ничто.

Карин вспыхивает от обиды. Не должна Марка эта женщина заботить. Та, что отказалась от них, втершись в доверие, вызывает у Карин лишь отвращение. Обман, похлеще ее собственного. Растраченное благочестие.

– Господи Иисусе, – цедит она. – С ее-то навыками! Ну, ударила в грязь лицом. Делов-то! Неужели думает, что мир ей применения не найдет? У нас осталось всего несколько литров воды. Пара часов и миллилитров. А она хочет сдаться?

Марк в замешательстве. Но предложенная возможность дает надежду. Его собственная потеря – ерунда. Несчастный случай не только забрал, но и дал.

– Предложи ей, – умоляет он, хоть и боится попросить даже о такой мелочи.

– Не смогу. Больше ни о чем не стану ее просить.

Он выпрямляется, весь сжимается в комок животного ужаса.

– Предложи поработать в заказнике. Я не просто так прошу. Это важно. Важно для меня. – Он успокаивается, переводит дыхание. Снова зажмуривает глаза. Виновато указывает на капельницу. – Черт, когда я уже буду у руля? Из-за этой хрени не пойми что происходит. Становлюсь мистером эмоцией. С такими препаратами они любого могут превратить в кого угодно.

Карин больше не считает его слова бредом. А назавтра будет еще хуже.

Марк поднимает взгляд, забывая обо всем, кроме насущной потребности. Охватывает пальцами ее предплечье, измеряя диаметр.

– Ты мало ешь.

– Нормально ем.

– Еду хоть? – скептически спрашивает он. – Она не такая уж и худая.

– Кто?

– Перестань. Сама знаешь кто. Сестра моя.

В ответ на вспышку паники он заливается звонким и глубоким смехом.

– Видела бы ты свое лицо! Расслабься. Это я так, подкалываю.

Марк откидывается на спинку стула, вытягивает черные кроссовки и закидывает руки за голову. Словно ему шестьдесят пять и он на пенсии. Через три месяца Марк снова исчезнет – или исчезнет сестра. Уедет туда, куда никто за ней не сможет последовать. Но на одно короткое мгновение они знают друг друга, потому что долго были порознь.

– Ну, хоть кто-то остается. Я всегда так делаю. Зависаю там, где привык. А что еще делать в наше безумное время? Куда бежать?

Ноздри трепещут, в глазах пощипывает. Карин пытается сказать «никуда», но не может.

– Разве у человека больше, чем один дом, может быть? – Марк указывает рукой в сторону серого окна. – Здесь не так уж и плохо. Неплохое местечко для возвращения.

– Лучшее на земле, – говорит она. – Шесть недель, каждый год.

Еще некоторое время они сидят, почти не разговаривая. Еще немного Карин может побыть с ним наедине, исцелиться, еще минутку. Но он снова заводится.

– Вот что меня пугает: если я так долго считал... Тогда как могу быть уверен, что сейчас?..

Он с тревогой поднимает голову и замечает, что она плачет. Испуганно отклоняется. Но, видя, что слезы не останавливаются, протягивает руку и трясет ее за плечо. Пытается раскачать, не зная, как еще успокоить. Все говорит, нараспев, всякие глупости, как с маленькой девочкой.

– Слушай. Я понимаю, что ты чувствуешь. Тяжелый для нас период выдался. Но глянь! – Он разворачивает ее к зеркальному окну, к ровному, пасмурному дню на Платт. – Все не так уж и плохо, а? Ни капли не хуже. В каком-то смысле даже лучше.

Слова даются Карин с трудом.

– О чем ты, Марк? Не хуже, чем что?

– Я про нас. Ты. Я. Сейчас. – Он одобрительно тычет в окно: Великая американская пустыня. Река глубиной в дюйм. Кружащие птицы, их ближайшие родственники. – Как хочешь это все называй. Ничуть не хуже реального.

Есть птица, что летит наперерез стае. Под прямым углом к временам года. Он проходит регистрацию, по наитию проходит досмотр. Ориентируется на мышечную память. Привлекает внимание только гул автоматических напоминаний: «Уважаемые пассажиры, просим вам не оставлять свой багаж без присмотра. Согласно закону, запрещено...»

В аэропортах кипит война. В зале ожидания в Линкольне его окружают мониторы. Круглосуточная новостная программа бесконечно повторяет двадцать четыре секунды репортажей, и он не может отвести взгляд. «День третий», – повторяет глубокий бас под аккомпанемент электронных духовых в каждом перерыве меж выпусками. Волшебные анимированные доски, графики, компьютеризированные карты с подвижными батальонами и отставными генералами, иллюстрирующие произошедшее во всех подробностях. Журналисты на месте событий, которым не разрешено разглашать информацию, распространяют бессвязные домыслы. Остальные мировые новости прекращаются.

В Чикаго показывают примерно все то же самое. Такси подъезжает к контрольно-пропускному пункту на севере города. Возможно, он под контролем оккупационных сил, а может, и нет. Водитель машет рукой, просит о помощи. Четверо солдат совершают ошибку и подходят ближе. Даже в шестой раз просматривая сюжет, Вебер не может оторвать глаз. Вдруг седьмой закончится по-другому.

Он снова в воздухе, движется обратно на восток по перекошенной взлетной полосе, становится прозрачным, тоньше пленки. Голос вещает: «Пожалуйста, не передвигайтесь по салону и не толпитесь в проходах». Он хватается за слова как за спасательный жилет. Люди дали себе волю. Юноша оказался прав: в Капгра больше правды, чем в постоянном затуманивании сознания. Был у него однажды пациент, Уоррен из «Страны неожиданных открытий». Мужчина тридцати двух лет, работал трейдером, по выходным занимался скалолазанием. И вот однажды сорвался с крутого склона и приложился головой. Выйдя из комы, Уоррен оказался в мире, населенном монахами, солдатами, фотомоделями, кинозлодеями и полулюдьми-полуживотным. И все они, как ни в чем не бывало, с ним беседовали. Вебер готов пожертвовать каждой копией собственноручно написанных слов, чтобы снова рассказать историю Уоррена, но на этот раз – с новообретенным глубоким пониманием состояния мужчины.

Он окружен. Даже герметичная каюта гниет жизнью. Все вокруг живет, зеленеет и разрастается. Десятки миллионов видов клокочут повсюду: большая часть скрыта от взора, дать название получится и того меньшему количеству; но они готовы на все, на всякий обман и эксплуатацию, лишь бы продолжить существование. Он смотрит на свои трясущиеся руки, на целые дождевые леса бактерий. Насекомые глубоко зарываются в корпус самолета. Семена приживаются в грузовом отсеке. Грибок расползается под виниловой обшивкой. За маленькой оконной створкой – замерзшие в безвоздушном пространстве археи, питающиеся нефтью бактерии и экстремофилы. Живут вполсыта, в темноте, при температуре ниже нуля, просто множась. Каждый выживший генетический код – гениальнее, чем его глубочайшая мысль, и таким и останется, даже когда его мысли умрут.

Мужчина на соседнем сиденье, ерзающий с начала полета, набирается смелости и, наконец, подает голос:

– Кажется, я вас где-то видел.

Вебер вздрагивает, отвечая кривой, едва заметной усмешкой, которую он украл у одного из своих пациентов.

– Не думаю.

– Ну да. Вы – тот ученый, занимающийся мозгом.

– Нет, – говорит Вебер.

Незнакомец окидывает его подозрительным взглядом.

– Это вы. «Человек, который принял свою жизнь за...»

– Вы обознались, – настаивает Вебер. – Я занимаюсь рекламацией земель.

Стюардессы снуют туда-сюда по проходу. Девушка с соседнего ряда пихает в огромный рот кусок животного. Вебер чувствует, как тело под заляпанным пятнами костюмом рушится. Мысли скользят, как водомерки. От него ничего не осталось, кроме нового видения.

В переполненной голове всплывают образы прошедшего дня. Сидя в кресле у крыла, Вебер многократно проигрывает последнюю сцену, переосмысливает, перечитывает все заново, возвращается к началу. К Марку в палате в «Добром самаритянине». Он смотрит те же пустые передачи о войне, что и остальной невежественный мир. Смотрит неотрывно, наблюдает за войсками как можно внимательней, словно высматривает старого друга. У кровати стоит специалист по когнитивной нейробиологии, вздрагивает от звуков из настенного телевизора, забывая, зачем пришел, пока пациент не напоминает причину.

– Уезжаешь, значит? К чему такая спешка? Только ведь приехал.

Специалист истончился, как сама жизнь. Поднимает руки, чтобы извиниться. Свет беспрепятственно проходит через кожу и кости.

Марк дарит ему потрепанную книгу в мягкой обложке. «Моя Антония».

– Почитай на обратном. Я читал, пока в мини-книжном клубе состоял. Девчачья книжка так-то. Разве это ж классика, если нет погони на вертолетах? Или сцены с обнаженной аквалангисткой. Ну или чо-то вроде того. Чтобы в стиле Небраски. Но в итоге я даже втянулся.

Вебер тянется принять отверженную историю. Его хватают за руку.

– Док? У меня кое-что в голове не укладывается. Вот спас я ее. Значит я... ее хранитель. Можешь поверить? Я – и хранитель. – Слова звучат хрипло и чуждо. Проклятие ужасней, чем наложенное неправильно воспринятой запиской. – И что мне теперь с этим делать?

Вебер застывает в ярком свете и задает себе тот же самый вопрос. Барбара останется с ним, будет неизменно преследовать повсюду, куда бы он ни направился. Случайное, ставшее постоянным. Никто и ничем не может друг другу помочь, только напомнить: мы рождаемся каждую секунду.

Марк умоляет Вебера, в его глазах плескается ужас, который присущ только сознанию.

– Она нужна в заповеднике. Спроси Карин. Им нужен исследователь. Журналист. Плевать, кто она там, все равно нужна. – Тон голоса отрицает всякую личную причастность. – Не может же она просто взять и уйти. Она же не какой-то там свободный агент. Не чужачка... Она по уши увязла здесь, нравится ей это или нет. Может, мне?.. Как думаешь, что она?..

Усталое желание знать, как поступит другой, каково это – быть другим.

– Карин не станет просить. А я не осмелюсь. И что, вот так все и оставим? После всего, что я ей наговорил? Она до конца жизни меня ненавидеть будет. И больше никогда не захочет со мной разговаривать.

– А ты попробуй, – говорит Вебер. Снова притворяется, хотя не имеет на то полномочий. Или доказательств, кроме изученных за всю жизнь, наполненную историями болезней. – Думаю, стоит попробовать.

Сам Вебер лишь старается получить отсрочку. Может, тур-менеджер и помнит Вебера, но на звонки не отвечает. Но сообщение приходит – тихое, что едва можно расслышать. Внизу, за пластиковым окном самолета мелькают огни незнакомых городов, сотни миллионов светящихся, объединенных клеток, что обмениваются сигналами. Даже здесь существо распространяет бесчисленные виды вглубь. Одни летают, другие роют норы, третьи ползают, и каждая новая связь формирует последующие. Сверкающий электрический ткацкий станок, синапсы размером с улицу, образующие мозг с мыслями шириной в километры, настолько громадными, что невозможно прочесть. Сеть сигналов, излагающая теорию живых существ. Клетки под воздействием солнца, дождя и бесконечного отбора собираются в разум размером с континент – невероятно осведомленный и всемогущий, но в то же время хрупкий, как туман; у клеток есть еще несколько лет, чтобы понять, как они связаны и куда стоит направиться, прежде чем испарятся и вернутся к воде.

На протяжении всего полета он мнет в руках книгу Марка. Перелистывает страницы, будто просматривает древнюю запись, в которой содержатся предсказания грядущего. Язык книги еще запутанней, чем тексты по исследованиям мозга. Со страниц слетают ароматы прерий, тысячи разновидностей высокой травы. Он читает и перечитывает абзацы, не запоминая. Просматривает отметки Марка на полях, оставленные в надежде выйти из запутанного лабиринта сомнений. Ближе к концу полосы выделителя начинают частить и удлиняться.

«Эта старая дорога была дорогой судьбы, она привела нас к тем давним событиям, которые раз и навсегда предопределили все, что могло с нами статься. Теперь я понял, что эта же дорога должна снова привести нас друг к другу. Быть может, мы что-то упустили в жизни, но с нами осталось бесценное, принадлежащее только нам, прошлое».^[9]

Вебер поднимает взгляд от страницы и надламывается. Не осталось целостности, требующей защиты, лишь ненадежные, переплетенные, искрящиеся клетки. Он ощущает то, что видел вблизи, на снимках, в полевых условиях: древний предок все еще сидит на стволе мозга, как на насесте, и неизменно стремится вернуться назад, по течению изгибающейся реки. Он натыкается на откровение, на единственно значимый факт, способный вернуть его домой, и отступает назад, к непередаваемому, непризнанному, к прошлому, которому нанес непоправимый ущерб одним своим существованием. Которое разрушал и преобразовывал каждой мыслью. Мыслью, которой нужно с кем-то поделиться, пока она тоже не исчезла.

Голос прощается с пассажирами. В нарастающей давке он хватает ручную кладь, сбрасывая с себя все, к чему прикасался. Спотыкаясь, спускается по трапу в незнакомый мир, где все подменяется фальшивками. Ждет, что она окажется по другую сторону стойки выдачи багажа, хотя потерял всякое право даже надеяться на такой исход. В руках будет лист бумаги с крупно и четко напечатанным словом «Мужчина». Нет. «Вебер». И держать этот лист будет она. Так он ее и найдет.

Примечания

Александр Романович Лурия (1902–1977) – выдающийся советский психолог и врач-невролог, один из основателей нейропсихологии.

Лорен Айзли (1907–1977) – известный американский антрополог и натуралист, один из наиболее прославленных американских эссеистов ХХ века.

Альдо Леопольд (1887–1948) – американский экоактивист и писатель, оказал большое влияние на развитие идей экологической этики, считается одним из основателей науки о природопользовании.

Пер. Д. Н. Брещинского.

Жизненный порыв (фр.). Философский термин, введенный французским философом Анри Бергсоном и означающий духовное начало мира.

Здесь и далее цитаты из пьесы У. Шекспира «Два веронца». Пер. с англ. В. Левика.

Достаточно, прекращай (ит.).

Пер. Д. Н. Брещинского.

Пер.: И. Разумовская, С. Самострелова.

Ричард ПауэрсСоздатель эха

Часть IЯ никто

Часть IIНо сегодня вечером на дороге Норт-лайн

Часть IIIНас свел Бог

Часть IVЧтобы подарить тебе еще один шанс

Часть VИ дать тоже кого-нибудь спасти

Примечания

Ричард Пауэрс
Создатель эха

Часть I
Я никто

Часть II
Но сегодня вечером на дороге Норт-лайн

Часть III
Нас свел Бог

Часть IV
Чтобы подарить тебе еще один шанс

Часть V
И дать тоже кого-нибудь спасти