Глава 1

Небеса предвещают трагедию.

Они бледнейшего из серых тонов, но на восточном горизонте уже алеет пятно – знак восходящего солнца. Ширится, пропитывая облака, стекает дальше на запад, собирается в темные мазки среди ночных красок, что никак не растают. Съежившись в гуще заснеженных деревьев, я наблюдаю, как просыпается день, и страх прорезает в моем сердце трещины. Небо багровое, как пролитая кровь.

Как месть.

Я ожидала этого зрелища уже несколько дней. Все так, как гласят истории. Сперва распускаются кожистые шишки старого кипариса, растущего на городской площади. Три десятка лет дерево спало, и появление цветков вызвало среди людей переполох. Женщины бились в истерике, мужчины же с мрачными лицами стойко ждали неизбежного. Бутоны, затем истекающий кровью рассвет. Пока я мало что могу сделать. Ведь если верить небесам, в Эджвуд прибудет гость – и скоро.

Резкий ветер шелестит голыми, похожими на узловатые костяшки пальцев, ветвями. Плотнее кутаюсь в сшитый из лоскутов плащ, и все же вездесущий холод умудряется проскользнуть в прорехи.

Окутанная белым полотном, земля лежит в безмолвии, снег мягок и свеж, принесенный бурями, что дуют так часто, как сменяются лунные циклы. Пока я не стану думать о том, что грядет. Я сосредоточена на здесь и сейчас, на необитаемом клочке леса, где вокруг черные деревья с прогнившим нутром, и моя онемевшая от холода, затянутая в перчатку рука сжимает лук.

Выглядывая из-за ствола, с которого давным-давно содрали кору, я осматриваю окрестности. Две недели охоты – и я почти потеряла всякую надежду. Три дня назад, однако, я наткнулась на след дичи, еще свежий. Он привел меня сюда, за двадцать пять километров к северо-западу от дома, но самого лося я пока еще не увидела.

– Где же ты? – шепчу.

В ответ лишь воет ветер. Лес, лабиринт инея и снега, будто содрогается. Подогретое голодом отчаяние загнало меня глубже в его сердце, за пределы маленького очага цивилизации – никто не осмеливается жить на севере, где поблескивает река Лез. Меня ни на мгновение не отпускает страх, но будь я проклята, если себя выдам.

Глаз цепляется за движение. Появляется животное, одинокое, разлученное со стадом. Таков путь Серости. Походка зверя медленна, натужна, он явно волочет копыта, его передняя левая нога изогнута под неестественным углом. От зрелища к горлу подкатывает тошнота. Бедняга не виноват в своих страданиях. Вина за то лежит на темном боге, что обитает за Темью.

Едва осмеливаясь дышать, вытаскиваю стрелу из колчана, кладу пальцы на тетиву. Натягиваю, плавно и до конца, легонько задевая рукой челюсть, а тетивой – кончик носа. Лось роет снег копытом в поисках зелени, какой-то надежды, но никогда ее не найдет. Ему не придется долго страдать. Я убиваю чисто и мгновенно.

Но я не одна.

Я чувствую то, чему здесь не место. Глубокий вдох – и в легкие врываются запахи леса. Древесина. Лед.

Огонь...

Гарь. Полный пепла горн, раздутый от жара, едкого и нечистого. С каждым вдохом он обволакивает заднюю стенку горла, забивается в нос. Это предупреждение, и оно приходит с севера.

Внутри все застывает. Я обращаюсь в слух, стараясь уловить малейший необычный звук. Мышцы, готовые к бегу, сводит напряжением, и все же я заставляю разум успокоиться, обратиться к тому, что я знаю, а знаю я следующее: запах слаб. Я достаточно далеко от темного ходока, и у меня есть время, но действовать придется быстро.

Когда я снова смотрю на лося, он уже отошел так, что шанс убить его с первого выстрела стал еще меньше. А подобраться ближе – слишком велик риск. Если животное сбежит, я его никогда не поймаю, а припасов на долгую вылазку не хватит. Дома сплошные сухари, а от вяленого мяса остались жалкие крошки.

Так что я не промахнусь.

Меняю угол, поднимаю наконечник повыше.

Выдыхаю – и разжимаю пальцы.

Стрела со свистом взрезает холодный воздух. Лось вскидывает голову. Поздно. Стрела попадает точно в цель, глубоко входит в теплую плоть и все еще бьющееся сердце.

Итак, мы с сестрой увидим завтрашний день.

Поспешив к нему, я проверяю, мертв ли он. Величественную голову венчают массивные, бархатные на ощупь рога. Большие влажные глаза смотрят невидящим взглядом. Нос мягкий, несмотря на пронизанный морозом воздух.

Последние лосиные стада исчезли десятилетия назад, а этот умудрился забрести обратно в наши земли. От бедняги осталась лишь кожа на искореженных костях, и я задаюсь вопросом – а когда он вообще в последний раз ел? В Серости мало что процветает.

Я быстро начинаю свежевать животное ножом, с которым никогда не расстаюсь – последним из папиных пожитков. Отделяю от туши исходящие паром куски мяса, укладываю их в сумку так плотно, как только могу. Шкуру пропитывает кровь, капает из мельчайших отверстий. Пахнет медью. Рот наполняется слюной, безжалостно ноет бездонная дыра, которой стал мой желудок. Время от времени оглядываюсь через плечо, осматриваю окрестности. Краснота неба сменилась голубым.

Над медной вонью все еще витает запах горна. Или он становится ярче? Сунув руку во вспоротый живот туши, я вырезаю очередной кусок и кладу его к остальным. Руки от кончиков пальцев до самых локтей покрыты горячей кровью.

Отделяю печень, и вдали раздается вой, от которого волоски на коже встают дыбом. Орудую ножом быстрее. Выпотрошив живот, я перехожу к бокам. На поясе у меня висит маленький мешочек соли, но он защитит меня лишь от одного темняка или, может, от двух, но маленьких. Вот только вой переходит в рев, такой близкий, что содрогаются деревья, и я вся цепенею. Сердце подскакивает и в мгновение ока обрывается, бешено колотится в панике, на гребне черной волны.

Время истекло.

Оглядев себя, понимаю, что вся покрыта кровью лося. Несмотря на отвращение темняков к соли – и даже той, что содержится в крови, – запах привлечет их внимание, ведь они питаются живыми, хлещут змеиными языками, высасывая жизнь из самой души.

Меня насквозь пробирает парализующий холод. Бежать. Бежать быстро и далеко. Но кровь...

Дергаными движениями растираю руки снегом. Не оттирается. Скребу сильней, неистовей, и ветер доносит до меня предупреждение о лесном пожаре, что говорит о надвигающейся опасности. Ничего не выходит. Снег смыл часть, но не то, что пропитало плащ и перчатки.

Одним движением сдираю с мокрого от пота тела тяжелый плащ, сдергиваю окровавленные перчатки. Стискиваю зубы, пронзенная болезненной дрожью. Ужасно холодно. Смертельно, если я не буду осторожна. Достаю сухую шерстяную тунику, в которую заворачиваю флягу с вином в сумке, грубыми рывками натягиваю через голову. Воздух, колючий, как осколки стекла, подстегивает движения. Клянусь богами, не для того я две недели шастала по бесплодной пустоши, чтобы помереть. Если я не вернусь с пищей, Элору постигнет та же участь.

Сняв промокшие вещи, я запихиваю их под истекающий кровью труп, затем взбираюсь на самое высокое дерево, какое только могу найти. Вымерзшая кора впивается в и без того истертые ладони. Вверх, к самой далекой от земли ветке, что стонет под моим малым весом. Это, полагаю, плюсы голодания, пусть и жуткие. Множество веток и коричневая туника неплохо скрывают меня из виду.

Мгновение спустя в лесную ложбину вваливается темняк, но я не могу разглядеть его. Лишь обрывки теней. Черные потеки, что будто струи крови, на белом фоне. Некоторое время он рассматривает мертвого лося, затем проходится по окрестностям. Сопение заставляет меня застыть на месте. Стискиваю челюсти, чтобы не выдать себя стуком зубов.

Темь – барьер, отделяющий Серость от прилегающих Мертвых земель, – якобы сдерживает темных ходоков, привязанных к тому свету. Горожане говорят о дырах в барьере, трещинах, что позволяют искалеченным душам вернуться в мир живых, питаться теми, кто еще дышит. Я не видела дыр сама, но если так и есть, то не могу сказать, что виню их. Все вертятся как могут. Лгут, воруют и не собираются извиняться. Я – уж точно.

С течением минут пальцы коченеют, ноют от боли, кончики начинает покалывать. Со скрипом суставов стискиваю кулаки и прижимаю их к теплому животу.

Темняк обнюхивает открытую, набитую мясом сумку. Эти твари не живые на самом деле, не настолько, чтобы нуждаться в пище и сне, но я все равно чувствую укол страха: лось – мое спасение. Он должен унять сосущее ощущение в животе. Из шкуры выйдет новый плащ для Элоры, хотя мой совсем уже разошелся по швам. Рога пойдут на инструменты. Таков, по крайней мере, план.

В конце концов тварь уходит. Жду минут десять, затаив дыхание. Воздух больше не обжигает огнем. Только тогда я слезаю с дерева, натягиваю плащ и перчатки, потираю ладони, чтобы согреть онемевшую плоть.

Половина мяса все еще ждет, когда я отделю ее от источающей пар туши. Запас пищи на два месяца. Как ни обидно оставлять хоть кусочек, нельзя рисковать и тратить время. Собранного хватит на месяц, и если мы с Элорой будем осторожны, то сумеем растянуть дольше. А на останки, может, наткнется еще какой оголодавший зверь.

Взваливаю сумку на спину и начинаю обратный путь в двадцать пять километров к Эджвуду, кряхтя под тяжестью ноши, утопая в мягкой земле изношенными ботинками. К пятому километру ступни, лицо, руки теряют чувствительность. В уголках глаз замерзают слезы, причиняя ужасную боль. Ветер не стихает, скольким бы богам я ни молилась, но они должны знать, что я утратила веру. В ноги просачивается тупая боль. Холод настолько всепоглощающ, что дыхание перехватывает прежде, чем оно успевает покинуть тело.

На дорогу уходит целый день. Вечер окутывает мир темнотой, погружает его в глубокие, окрашенные фиолетовым сумерки. Когда остается каких-то три километра, я слышу звук. Низкое, жалобное блеяние бараньего рога, что разносится по долине и заставляет сердце биться с чудовищной скоростью. Небо предвещало трагедию – и оно не ошиблось.

Северный ветер уже здесь.

Глава 2

Давным-давно Серость была известна как Зелень. Три столетия назад этот край, эта земная твердь была самим воплощением жизни: обильная и цветущая, с прозрачной водой, журчащей по гладким камням, со стадами лосей и оленей, с дикими зайцами и певчими птицами, такими как крапивник, в честь которого меня назвали. Голода не было – никто не знал недостатка пищи. Города процветали, их богатство затрагивало даже отдаленные поселения. Даже рек было множество, их течения устремлялись на юг, к низинам, полным форели, пресноводных моллюсков, которых ловили и продавали вдоль берегов. А болезни?.. Их тоже не было. Люди старели, толстели, счастливые, и умирали во сне. Я не помню тех времен, ведь тогда я еще не родилась.

Изменения произошли не сразу. Скорее, как луна, что созревает, а затем убывает, угасая. С годами лето стало коротким, а зима все тянулась, суровела. Чернело небо. Солнце, скрывшись за горизонтом, не показывалось месяцами.

Тогда возникла Темь, словно воздвигнутая призрачными руками. Никто не знал, ни откуда она взялась, ни зачем нужна. Возникли темные ходоки, воплощенные кошмары. Мы их прогоняли, но они возвращались толпами, ордами, сгущающимися тенями. В конце концов землю окутала зима, и даже солнцу оказалось неподвластно растопить ее ледяную корку.

И вот так Зелень перестала быть благодатной. Эджвуд и окрестные города начали голодать, их посевы засохли, реки покрылись льдом, скот пал. В непроходимых Мертвых землях, за Темью, якобы обитал бог, изгнанный с тремя своими братьями на окраины нашего мира. Их называют Анемои – Четыре ветра, – которые приносят на землю времена года. В те сумрачные года слухи обретали сердца, напитывались дыханием, оживали. Он именует себя Борей, Северный ветер: тот, кто призывает снега и холод. Но всем, что живет в Серости, он известен как Король стужи.

Примерно через час добираюсь до Эджвуда. Скромный городок – россыпь соломенных крыш и вымерзших, облепленных грязью жилищ – окружает невысокая каменная стена, заваленная снегом. А еще стену венчает толстый слой соли. По лесу темняки бродят свободно, но внутри защитного кольца я в безопасности.

Внутри стены никто не шевелится. Ставни закрыты, свечи погашены. В трещинах и промежутках разбитой мостовой сгущаются тени, разрастаются по мере того, как сумерки переходят в настоящую ночную черноту. Проходя мимо одного общественного ведра соли, висящего на столбе, быстро пополняю запас. Шагаю дальше, вверх по дороге, сумка за спиной хлюпает сочащейся кровью. Звук рога был первым предупреждением. У нас с сестрой не так много времени на подготовку.

Переулок выводит на пустынную расчищенную площадь, где растет кипарис. Один вид круглых шишек заставляет ускорить шаг. Вокруг площади по снегу змеятся тропинки, серая и влажная, растоптанная земля.

Наш домик стоит на вершине холма, наполовину скрытый давно засохшими деревьями. Спешу войти в дверь, пинком ее захлопываю за собой, зову:

– Элора?

Жар от горящего очага согревает онемевшую кожу лица. Деревянные половицы скрипят под ботинками, я оставляю лук и колчан у входа, прохожу в глубь тесного жилья. В нем всего три комнаты, и поиски занимают меньше десяти ударов сердца.

Дом пуст.

Иногда Элора проводит время на участке пожилой соседки, помогает с мелкими делами. Но, выглянув за дверь, я вижу, что окна ее дома темны. Она либо спит, либо тоже отсутствует.

Иду на кухню, опираюсь на потертый шаткий стол, чтобы не упасть. Пропитанная кровью сумка шлепается на пол с глухим стуком. Слышу его как сквозь пелену. Ощущаю свое тело как сквозь пелену. Король стужи не мог прибыть так быстро. Еще слишком рано.

Первый сигнал возвещает, что король перешел в Серость. Темь в нескольких часах пути даже верхом на лошади, а наш домик располагается дальше всех от въезда в городок, крошечный и почти незаметный. Или я ошибаюсь? Если он забрал Элору, я осталась ни с чем.

Разум будто скован льдом. От холодного, черного, чистого ужаса ноги примерзают к полу. Если король избрал Элору жертвой, как давно он явился? И когда они отбыли? Почему городок не вверх дном? Они отправились бы на север. Я все еще могу их догнать, если брошусь бегом, хотя все еще могу взять лошадь мисс Милли. У меня есть лук. Пять стрел в колчане. Горло, сердце, живот. Если попаду в них одновременно, будет ли этого достаточно, чтобы убить бога?

Задняя дверь открывается – на пороге возникает моя сестра, стряхивая снег с шерстяной шапки.

Облегчение столь колоссально, что у меня подгибаются колени, с грохотом бьются о затрещавшие половицы.

– Ах ты... – срывается с губ. – Никогда так не делай!

Элора, само собой, понятия не имеет, о чем я. Она застывает, так и не закрыв дверь, откуда сочится холод, и милое круглое личико озадаченно морщится.

– Что не делай?

– Не исчезай!

– Чепуха, Рен. – Сестра шмыгает носом, смахивает снежинки с плеч. Длинная, растрепанная коса цвета сосновых шишек свисает до самой талии. – Я ходила за дровами для очага, а то почти кончились. Кстати, топор все еще сломан.

Точно. Еще одна задача из целого списка. Нужно сделать новую рукоять, но для этого нужен топор...

Шумно выдохнув, я поднимаюсь на ноги, бросаю взгляд на закрытый посудный шкаф. Отворачиваюсь от него, заметив неодобрение Элоры, но в горле до боли пересыхает.

– Обещай, что не исчезнешь, ничего мне не сказав.

Ноги несут меня к противоположной стене. Расхаживаю туда-сюда. Занимаю себя чем-то. Эдакий способ почувствовать, будто я по-прежнему что-то контролирую.

– Я думала, он тебя забрал. Была готова украсть чужую лошадь. Прикидывала, как убить того, кто не способен умереть.

– Какая ты драматичная.

Как будто бояться за сестру – это какой-то пустяк.

– Нет. Я...

«Лютая» приходит на ум. По словам мамы, я даже на свет появилась далеко не мирно. Повитухе пришлось выдернуть меня из утробы, так рьяно я упиралась.

Драматизировать – это для тех, кто лишен воображения.

– Целеустремленная, – мягко заканчиваю я, заправляя прядь темных волос за ухо.

Элора хмурится. Почти уверена, что этому сестра научилась у меня. Мы одинаковые, и все же наши сердца поют в разном ритме. Ее темные глаза – полные живительного тепла угольки. Мои же холодны, недоверчивы, настороженны. Ее кожа глубокого цвета умбры безупречна. Мою же на правой щеке уродует бледный выпуклый шрам. Волосы Элоры прямехонькие, а мои же имеют неприятную привычку завиваться. Она моя близняшка – и полная противоположность во всех отношениях, несмотря на почти как две капли воды похожую внешность.

Смотреть на Элору – все равно что в зеркало, которое показывает ту, кем я была раньше, до того, как мы осиротели. А теперь? Ну... Мои руки оказывались в крови куда больше раз, чем хотелось бы признавать. Я убивала, продавала свое тело, воровала снова и снова, и все ради крохи еды, тепла или жалкой монетки, или сушеных трав, которые Элора обожает в готовке, такой мелочи, но редкости и ценности для нее.

Элора ничего не знает. Она бы никогда не выжила в Мертвых землях. Она слишком мягкая для этого мира, слишком добрая. Она моя младшая сестра, светлая половина, и я должна защищать ее любой ценой.

– Суть в том, – твердо говорю я, – что нам нельзя здесь оставаться.

На сборы не уйдет много времени, пожитков-то капля.

– Чего? – Элора отступает на шаг. – Когда это ты решила?

– Только что.

Вдруг выгорит. Отправимся на юг, запад, восток. Куда угодно, лишь бы не на север, где лежат Мертвые земли.

Губ сестры касается слабая улыбка.

– Ну конечно же.

– Пойдем со мной, – разворачиваюсь, тянусь к ее тонким рукам. – Покинем это место навсегда, оставим все позади, начнем все заново где-нибудь в других краях...

– Рен, – Элора спокойно разжимает мои пальцы. Она всегда была куда более уравновешенной, чем я. – Ты же знаешь, что мы не можем.

Любая женщина, решившая сбежать от Северного ветра, окажется предана смерти. Он является каждые несколько десятилетий. Приходит, крадет одну женщину, уводит ее за Темь по неведомым причинам. Это жертва, как гласят истории. Одна должна пострадать, дабы другие могли жить. В этой жизни я мало что и кого люблю, кроме Элоры. И гадаю, не столкнусь ли скоро с еще бо́льшими страданиями.

– Мне плевать, – шиплю я, и к глазам подкатывают колючие слезы. – Если он тебя заберет...

Взгляд сестры становится мягче.

– Не заберет.

– Ну ты и дурочка.

Глупая, наивная дурочка. Элора – самая красивая среди женщин нашего поселения. Раз в две недели кто-то обязательно просит ее руки. А она до сих пор, не знаю почему, никому не ответила «да». То, что ее, как меня, не тревожит приближение угрозы, лишь показывает, насколько различны наши приоритеты, и проясняет роли, в которые мы вжились спустя столько лет. Зачем Элоре волноваться, если рядом я, которая ее защитит? Но даже мне не дано предстать перед богом и победить.

Элора подходит к ящику, где мы храним запасы солонины. Приоткрыв крышку, оглядывает скудное содержимое – от силы на несколько дней, – затем сует мне в руку несколько полосок мяса.

– Поешь, пожалуйста. Наверняка голодная после пути.

– Мне плохо.

– Тогда сядь. Вдруг поможет.

Да не стул мне нужен.

Напряжение так глубоко во мне укоренилось, что отделить себя от него уже невозможно. И потому я тянусь к шкафчику, в котором хранится вино, достаю бутылку и откупориваю. Едва напиток смачивает язык, тугой и колючий узел в основании позвоночника распутывается, к разуму возвращается капля ясности. Еще два жадных глотка, и я успокаиваюсь.

– Рен. – И тишина.

Стискиваю пальцы на горлышке бутылки. Отхлебываю еще, скалю зубы в гримасе, когда жжение усиливается, прокатываясь горячей волной прямиком в желудок.

– Мне не нужно твое осуждение. Не сейчас.

– Это ненормально.

И она еще смеет говорить, что нормально?

Я фыркаю, ощерившись.

– Жертвовать женщин мстительному богу – тоже. Мы делаем, что должны.

Сестра вздыхает, когда я отворачиваюсь и возвращаю вино в шкафчик. Я не обращаю на нее внимания. Этот разговор всегда неизменен. Элора просит то, чего я не могу ей дать. Требует от меня слишком многого.

В глубине души я знаю, что она права. Я в полном раздрае. Могу охотиться и рубить дрова целый день напролет, но когда приходит время говорить о чувствах, я хватаюсь за бутылку. Так случилось после смерти родителей, и так происходит каждый день с тех пор.

Сунув руку во внутренний нагрудный карман плаща, достаю сложенный отрез шерсти цвета неба.

– По пути встретила торговца. Ты упоминала, что шарф износился.

При виде подарка глаза сестры загораются. Вещей-то у нас негусто.

– Что это?

Она ахает от восторга, разворачивая шарф и обнаруживая замысловатые узоры на обоих его концах. Они напоминают большие волны на огромном море, хотя мы в жизни не видели никаких больших водоемов, кроме Лез, реки, которая отделяет Серость от Мертвых земель и которая вечно скована льдом.

– Он прекрасен! Спасибо! – восклицает Элора, тут же оборачивая шарф вокруг изящной шейки. – Как я выгляжу?

– Прелестно. – Есть ли вообще другое слово, что описало бы мою сестру? Синий подчеркивает цвет ее кожи. – Теплый?

– Очень. – Элора поправляет ткань и вдруг медлит. – А это что?

Она указывает на книжку размером с ладонь, торчащую из переднего кармана моего плаща.

Я замираю, ломая голову в поисках объяснения.

– А, это? Да ерунда.

Элора выдергивает книжку из кармана, изучает тоненький томик. Такой старый, что обложка скреплена с листами жалкими ниточками. Сестра наугад открывает страницу.

– Любовная история? – Элора сверкает улыбкой. – Не знала, что тебе такое нравится.

Мои щеки заливает румянец.

– Вообще-то не нравятся. Но торговец назвал приятную цену.

Объяснение рисует картину и близко не похожую на правду.

– А-а, – отзывается сестра. Мол, тогда понятно.

Пусть верит во что хочет. Я никогда не давала ей повода думать иначе. Большинство книг в доме – мои. Почти все – любовные. Сестра-то читает редко, и потому очень легко прятать написанные на страницах истории под плотными тканевыми обложками. Последнее, что мне нужно, это чтобы Элора открыла для себя «Страсть короля» или что я сейчас читаю.

Рог издает тоскливый стон второй раз, сотрясая стены домика.

Я пристально смотрю на Элору. Она так же глядит в ответ.

– Уже скоро, – хрипло произносит сестра.

Стискиваю кулаки, чтобы унять дрожь. Вспоминаю рассказы. Вспоминаю, что после этого вечера в Эджвуде станет на одну женщину меньше. Король стужи и так отнял у меня столько всего – и смеет угрожать, что отнимет еще кое-что, самое любимое.

– Элора, прошу, – голос срывается. – Ты не обязана.

Я ни перед кем не преклоняю колено, но буду умолять сохранить сестру и ее жизнь. Моя собственная не имеет значения. Я не из тех, кого приносят в жертву королю. Со шрамами я нежеланна.

– Все будет хорошо, – обогнув стол, Элора заключает меня в теплые объятия. Ее волосы благоухают шалфеем, сладким и землистым. – Вот увидишь. Сегодня, когда король уйдет, мы с тобой испечем торт и отпразднуем. Как тебе?

Устремляю на нее прищуренный взгляд.

– А как это мы испечем, если у нас кончилась мука?

И сахар. И, что уж тут, вообще все необходимое. Из снега и камней торт не приготовишь.

Элора лишь загадочно улыбается.

– Есть способы.

Я и правда люблю торты, но обещания недостаточно, чтобы развеять мою тревогу.

– Не нравится мне это, – бормочу я.

Смех Элоры звучит перезвоном колокольчиков.

– Рен, тебе почти все не нравится.

– Неправда, – я тщательно выбираю, к чему проявлять интерес, вот и все.

– Пойдем, – сестра тянет меня к входной двери, снова надевая шапку, и набрасывает мне на голову капюшон. – Мисс Милли, думаю, понадобится помощь с последними приготовлениями. Все должно быть безупречно.

Дабы поприветствовать Северного ветра, горожане устраивают великий пир в его честь. По задумке, застолье должно состоять из многих блюд и быть неприлично роскошным, будто стать той самой, которую унесут в Мертвые земли, – это повод для празднования. Возможно, когда-то так и было. Но реальность такова, что Эджвуд с каждым годом увядает. На промерзшей земле ничего не растет. Хлеб безвкусен. Весь скот, кроме считаных отощавших коз, погиб.

И потому «великий пир» оказывается лишь немногим лучше нищенского. В Эджвуде нет ни огромного бального зала, чтобы принять там короля, ни молочного поросенка, чтобы запечь на вертеле, ни экстравагантных блюд из мяса в глазури или нарезанных кубиками кореньев. Твердые вечнозеленые ягоды избавляют от косточек и перетирают в терпкий, кислый соус цвета крови. Еще подают суп – подсоленную воду, приправленную увядшими травами. А мясо, старая козлятина, – это вообще самое неаппетитное, что я видела в жизни.

Надеюсь, король им подавится.

Угощение, может, ему и не по вкусу, но приходит он сюда не за едой. Семь незамужних женщин в возрасте от восемнадцати до тридцати пяти, прекрасные и невинные, собираются в ратуше, где накрыт для вечерней трапезы стол, а в каменном очаге горит пламя. Они одеты в лучшие наряды: шерстяные платья, стянутые на талии, длинные теплые чулки, стоптанные парадные туфли. Волосы вымыты, расчесаны, заплетены в косы. Обветренная кожа смазана маслами и цветными кремами, чтобы скрыть изъяны. Криво усмехаюсь. Мой-то так легко не скрыть.

– Как я выгляжу?

Оборачиваюсь на голос Элоры. Ее гибкую фигурку облегает темно-синее платье до колен, которое я сшила несколько лет назад, черные чулки подчеркивают стройные ноги. Она потрясающа. Всегда такой была. Завитая темная бахрома ресниц. Ротик словно бутончик розы.

Несмотря на попытки придать голосу твердость, выходит лишь сиплое:

– Как мама.

Глаза Элоры наполняются слезами. Она кивает, всего раз.

Чем дольше я смотрю на свою милую сестру, тем сильнее у меня сводит все нутро. Он ее заберет. Она слишком прелестна, чтобы ускользнуть от его внимания.

Мисс Милли, женщина средних лет, которая любит сплетничать столь же сильно, как сбегать от мужа, выходит из кухни с парой деревянных кувшинов. Явно плакала – выдают покрасневшие глаза и щеки. Среди семерых ее старшая дочь.

– Бокалы! – рявкает на меня мисс Милли.

Я наполняю бокалы на столе водой. Руки, чтоб их, дрожат. Женщины жмутся в углу, словно стадо ланей на холоде. Они молчат. Что тут скажешь? К концу трапезы одна будет избрана – и больше не вернется.

Младший сын мисс Милли, мальчик двенадцати лет, зажигает последнюю свечу. За закрытыми ставнями, снаружи, на площади, толпятся в ожидании короля горожане. В последний раз он являлся более тридцати лет назад. Он забрал за Темь девушку по имени Лира, рыжеволосую и кроткую. Ей было всего восемнадцать.

Разглаживаю складки на белой скатерти и вдруг слышу – цокот копыт по камню.

Тишина так густа, что можно задохнуться.

Женщины, сбившись еще плотнее, хватают друг друга за руки. Ни одна не издает ни звука. Даже не дышат. Мы с Элорой встречаемся взглядом через весь зал.

Я могла бы. Взять сестру за руку, сбежать через кухонную дверь. Темный бог даже не узнал бы о существовании Элоры.

– По местам, – шипит мисс Милли, жестикулируя, чтобы женщины расселись за столом.

Пространство внезапно заполняется звуками – скрежетом стульев, шелестом ткани и ужасным «цок, цок, цок» все ближе и ближе. Откуда-то доносится едва слышное:

– Пожалуйста...

На полпути к Элоре мисс Милли ловит меня за руку. Ногти больно впиваются в кожу. Не могу высвободиться.

– Отпусти.

Темные глаза Элоры, устремленные на двери, обрамлены белым.

– Поздно, – выдыхает мисс Милли.

Пряди с проседью прилипают к круглому потному лицу. Морщинки у рта становятся глубже.

– Нет. Еще есть время. Одолжи нам лошадь. Я и твою дочь с собой заберу. Вернемся, как только...

Шаги.

Мисс Милли разворачивает меня, пихает в угол, и двери распахиваются. Петли визжат, словно изувеченный зверь. Женщины за столом вздрагивают, вжимаются в стулья, когда в проем врывается ветер, гасит половину ламп и погружает все в почти полную темноту. Замираю у дальней стены, во рту сухо.

В зал входит высоченный мужчина, чернее черного на фоне теней. Один, в плаще и капюшоне.

Чтобы не задеть притолоку, гостю приходится наклониться, ведь у всех построек здесь низкие наклонные потолки для сохранения тепла. Когда он выпрямляется, его макушка задевает балки, под капюшоном клубится тьма. Два крошечных всплеска, отблеск отраженного света в глазах – вот и все, что я вижу. Гость слегка поворачивает голову вправо, мельком оглядывает обстановку.

Мисс Милли, долгих ей лет, шаркает вперед. Лицо ее побелело от ужаса.

– Милорд?

Зияющая чернота устремляется в ее сторону. Кто-то ахает.

Но гость лишь откидывает капюшон рукой в перчатке, открывая лицо столь щемящей красоты, что я не могу на него смотреть и вынуждена отвернуться. Однако утекает всего несколько ударов сердца, и я вновь устремляю на него взгляд, привлеченная некой непонятной тягой изучить его внимательнее.

Лицо будто высечено из алебастра. Слабый свет ламп падает на гладкий лоб, угловатые скулы, прямой нос, острый подбородок. А рот... Ох. Я еще никогда не видела у мужчины столь женственных губ. Угольного цвета волосы, собранные в короткий хвост на затылке, словно поглощают свет. Глаза, морозные, лучисто-голубые, как ледник, светятся пронзительной силой.

Стискиваю зазубренный нож из тех, что сложены на маленьком приставном столике рядом с кувшинами. Не смею даже дышать. И не могу, кажется, учитывая обстоятельства. Зал окутан полной напряжения тишиной.

Король стужи – самое прекрасное, что я видела в жизни, и самое ужасное. Мне было всего пятнадцать, когда мы с Элорой, недавно осиротевшие после смерти родителей от голода, познали истинную тяжесть одиночества, когда впереди, словно бесконечная черная дорога, тянулись полные страха годы. Тогда я взялась за лук. Тогда я принялась уничтожать темняков, чтобы Элора спала с чистой, незапятнанной смертью совестью. Собираю все силы в кулак, чтобы не сорваться, не вонзить нож прямиком королю в сердце. Если оно у него, конечно, есть.

Еще шаг в глубь зала, и женщины поспешно вскакивают на ноги. Король стужи даже не заговорил. Нет нужды. К нему и так приковано все внимание женщин – и мое. Мы к этому готовы.

Судя по тому, как вздернулась в холодном отвращении его верхняя губа, он недоволен отсутствием радушия. Гладкие черные перчатки обтягивают крупные руки второй кожей. С широких плеч свисает тяжелый плащ, который король снимает, обнажая отглаженную тунику цвета грозовой тучи, с серебряными пуговицами, что прочерчивают линию до самого воротника, обнимающего шею, словно удавка. На ногах короля – плотно прилегающие темно-коричневые бриджи и потрепанные сапоги. На поясе висит кинжал.

Взгляд падает на правую руку короля. Она сжимает древко копья с каменным наконечником. Миг назад его не было и в помине, я уверена. Когда мгновением позже оно вновь исчезает, у нескольких женщин вырывается вздох облегчения.

Расслабив пальцы, выпускаю из них нож, чтобы он упал.

Его резкий стук о пол заставляет мисс Милли очнуться, взяться за дело. Она забирает у короля плащ, вешает на крючок рядом с дверью, затем выдвигает стул во главе стола. Ножки скребут по полу, и Король стужи усаживается.

Женщины тоже занимают места.

– Добро пожаловать в Эджвуд, милорд, – робким голоском начинает мисс Милли. Бросает быстрый взгляд на девушку, сидящую первой слева от короля – свою дочь.

Женщины тянули палочки, жребий, какой несчастной выпадет быть к нему ближе. Элора, к счастью, на дальнем конце стола.

– Надеемся, вам придется по вкусу трапеза, которую мы для вас приготовили.

Король равнодушно оглядывает угощение.

– К сожалению, в последние годы урожай скуден.

Ну то есть вообще отсутствует.

– Суп – одно из наших главных блюд...

Король молча поднимает руку, и мисс Милли затихает, сглатывает так, что вздрагивают обвисшие щеки. И этого, решает он, достаточно.

Этот ужин – самый долгий и мучительный на свете. Никто не заговаривает. Женщин я могу понять. Ни одна не желает привлечь внимание короля. Но нашему гостю нет оправдания. Неужели он не видит, что мы отдали ему всю ту малость, что у нас была? И что, ни словечка благодарности?

Вот урод.

Элора едва притрагивается к еде. Склоняется над тарелкой, пытаясь казаться меньше – по моему совету, – однако это не ускользает от Короля стужи. Потому что именно на ней останавливается его взгляд, раз за разом.

Желудок сводит приступами тошноты. Нервы на пределе, вот-вот сдадут. Я ничего не могу сделать, совсем ничего. Когда грудь сдавливает так, что вот-вот лопнут легкие, я удаляюсь на кухню, дрожащими руками выхватываю заткнутую за пояс фляжку, делаю большой глоток. От жжения аж глаза щиплет, но оно будто дарит мне избавление, спасение. Следовало бежать, когда у нас был шанс. Теперь уже поздно.

Трапеза тянется мучительно медленно, я разливаю вино. Женщины жадно его поглощают, бокал за бокалом, на бескровных губах алеют красные капли, щеки заливает румянец. У меня сводит горло от невыносимой жажды. Не прошло и половины ужина, а фляжка уже пуста.

В какой-то момент меня посылают за вином в погреб. Пользуюсь короткой передышкой, чтобы просто... посидеть. Подумать. Я настолько отчаялась, что даже возношу коротенькую молитву. Пыльные бутылки расставлены аккуратными рядами. Как долго они здесь? Столетия? Вино впустую тратят на Короля стужи. А надо бы на празднования, свадьбы, дни рождения. Не на похороны, обставленные как торжество.

– Рен, – наверху лестницы возникают чулки мисс Милли. – Что так долго?

– Иду-иду.

Ее шаги затихают.

Возвращаюсь в зал, снова наполняю бокалы. Король стужи едва ли притрагивается к вину. Да и к лучшему. У меня нет никакого желания прислуживать ему как бы там ни было, кроме как выпроводить его за дверь.

Мисс Милли моих чувств не разделяет.

– Милорд, вино вам не по вкусу?

Тревога в ее голосе вызывает у меня тошноту. Не сомневаюсь, мисс Милли верит, мол, если уважит короля как следует, он выберет не ее дочь, а другую.

Вместо ответа он подносит багряную жидкость ко рту и осушает бокал. Над краем тускло вспыхивают глаза. Как будто в зрачках отражается не сам свет, а лишь его остатки.

И мне ничего не остается, кроме как прислуживать. Подхожу к Королю стужи, лью вино в его бокал. Наши руки случайно сталкиваются, и вино хлещет гостю на колени.

Кровь застывает у меня в жилах.

Взгляд короля медленно переползает от расплывшегося по тунике пятна к кувшину, который я по-прежнему держу в руках, затем останавливается на моем лице. Бледно-голубые глаза источают всепоглощающий, безжизненный холод, что пробирает меня до мурашек даже там, где кожа навеки сморщена. Шрамы утратили чувствительность, но, клянусь, их покалывает так, будто своим вниманием король дотронулся до меня физически.

– Извинись перед королем! – пронзительно взвизгивает мисс Милли.

Что такое капля вина по сравнению с потерей жизни?

Нет, пожалуй, я оставлю извинения при себе. Все равно не представляю, что для него они чего-то стоят.

– Только если он извинится за то, что крадет наших женщин.

Кто-то ахает. Похоже, что Элора. Король изучает меня, словно маленького зверька, но я не добыча.

– Милорд, приношу извинения за ее абсолютно отвратительное поведе...

Он вскидывает длинные пальцы. Мисс Милли тут же осекается, бледная, как рыбье брюхо.

– Как тебя зовут? – тихое.

Титул отражается в голосе. Низкий, глубокий, но в то же время пронизанный пугающим отсутствием чувства.

Когда в ответ я молчу, несколько женщин неловко ерзают. Под порывами зимнего ветра скрипят стены. Несмотря на огонь в очаге, стремительно становится холоднее. Северный ветер, может, и бог, но я не сломаюсь. На худой конец, у меня есть гордость.

– Ясно, – король постукивает пальцем по краю стола.

Женщина по его правую руку вздрагивает.

– Рен, милорд. Ее зовут Рен!

Слова выпалила Элора. Подавшись вперед, сама не своя, она впивается пальцами в подлокотники.

Со стуком стискиваю зубы от досады, нутро сжимается. Этого я и боялась: Элоры и ее мягкого сердца. Не позволь я чувствам затуманить разум, ничего бы не случилось.

– Рен, – произносит король. Я еще никогда не слышала, чтобы слова произносили столь изящно. – Как певчая птичка.

В Серости больше нет певчих птиц. Все они погибли или разлетелись кто куда.

Король еще некоторое время пристально изучает мое лицо – и переводит взгляд на Элору. От того, с каким упоением он ее оглядывает, хочется выцарапать ему глаза.

– У вас похожие черты.

– Да, милорд, – Элора склоняет голову в знак уважения. Шлепнуть бы ее за это. – Мы сестры. Близняшки. Я Элора, а она Рен.

Легкий, своеобразный наклон головы – король нас сравнивает. Уверена, меня он считает негодной, причем далеко не в одном смысле.

– Встань, – требует он.

Элора отодвигает стул, и по залу разносится мой голос:

– Сядь!

Сестра замирает, вцепившись в край стола. Бегает взглядом от меня к Королю стужи и обратно. Мисс Милли тем временем вот-вот потеряет сознание.

В узких зрачках короля вспыхивает неверный свет, словно мерцает, колеблется в темноте свеча. Он выпрямляется плавным движением, заставляя меня вздрогнуть. Полагаю, никто раньше не оспаривал его слово. Не находилось такого дурака, чтоб даже попытаться.

– Подойди, – грохочет король, будто раскат грома, и Элора робко приближается, кроткая и бесхребетная.

Вид ее, сокрушенной, ранит до глубины души... да как этот король смеет?! Мы не вещи. Мы – люди, с сердцами, что бьются в груди, с дыханием в легких, с жизнями, которые нам удалось вырвать из когтей мороза, который он наложил на нас, будто проклятие.

Когда Элора встает перед королем, он приподнимает ее подбородок пальцем и произносит:

– Ты, Элора из Эджвуда, избрана, и ты будешь служить мне до конца своих дней.

Глава 3

Тут же бросаюсь вперед, толкаю Элору себе за спину.

– Ты ее не получишь.

Я падаю, стремительно несусь вниз с пугающей скоростью, и дна нет, и я все равно падаю.

Отчасти я знала, что так все и случится. Моя сестра – воплощение жизни, которой так мало у Короля стужи на его земле. Я умудрилась убедить себя, что есть более подходящая девушка. Может, Паломина с большими наивными глазами и щербатой улыбкой, мастерица в шитье. Или Брин, тихая и застенчивая, чей смех способен озарить самую суровую обстановку. Но нет. Король не мог не выбрать Элору, прекраснейшую из всех.

Он рассматривает меня, будто муху, которую нужно прихлопнуть.

– Ты не выбираешь. Она – моя добыча. Она отправится со мной.

– Никуда она не пойдет.

Остальные женщины, хоть и явно испытывающие облегчение, что выбрали не их, вжимаются в стулья, поскольку противостояние обостряется до предела. Воздух потрескивает, и на мгновение, клянусь, в глазах короля расползается что-то черное, заслоняя тонкую голубую радужку.

– Рен, – Элора касается моей поясницы. – Все в порядке.

– Нет, – голос срывается. – Выбирай другую.

Лицо Короля стужи мрачнеет. Он будто бы становится выше, хотя не сдвинулся с места. Чутье буквально вопит, требуя съежиться, сделаться меньше, показать, что я не такая уж угроза. Резкий порыв ветра распахивает оконные ставни, зал окутывает запахом кипариса, вытесняя тепло. Я глупо моргаю. В руке короля вновь возникает копье. Каменный наконечник устремлен вверх, пятка древка упирается в прогнувшиеся доски пола.

– Будь осторожна, смертная, – мягко предостерегает король, – или твоя дерзость принесет городу несчастье. Я сделал выбор. И он неизменен. А теперь отойди.

Отказ пытается забиться поглубже в глотку. С усилием выталкиваю его наружу.

– Нет.

Лицо короля по-прежнему ничего не отражает. Копье, однако, начинает гудеть, острие озаряется жутковатым сиянием. Элора позади меня отступает на несколько шагов. Какая сила заключена в этом оружии? Какие разрушения король учинит, если я продолжу ему перечить?

– За каждую минуту, что ты задерживаешь меня здесь, – произносит он, – будет умирать по женщине.

Он тянется к дочери мисс Милли, и та кричит, пытаясь перебраться через стул, но король впивается пальцами в ворот ее платья, тащит спиной вперед по столу. Еда и вино пачкают ткань. Стул с грохотом опрокидывается. Посуда летит на пол и разбивается вдребезги.

– Прошу! – взвизгивает мисс Милли, и глаза ее закатываются от ужаса затравленной жертвы. – Пожалуйста, только не ее! Пожалуйста!

Мольба теряется в нарастающих криках. За распахнувшимися окнами замечаю горожан, бледные, призрачные лица, что наблюдают, как девушка отчаянно пытается высвободиться из хватки короля. Извивается так, что это ей даже удается, но мгновение спустя он ловит ее за руку.

Разворачивает девушку лицом к себе, используя ее же движение, поднимает копье. Острие вспыхивает жемчужным светом.

– Стойте! – звенит голос Элоры, она задыхается от ужаса, но прорывается вперед меня. – Не трогайте ее. Я пойду с вами.

Взгляд широко распахнутых темных глаз встречается с моим. Сестра приняла решение и безмолвно умоляет, чтобы я не мешала. У меня обрывается сердце.

Король стужи смотрит на мою сестру, потом на меня.

– Ты отправишься по-хорошему? – Вопрос предназначен Элоре, но король не отрывается от моего лица.

– Да. Только не причиняйте никому вреда. – К чести сестры, ей удается все выговорить, не запнувшись.

– Ну пусть.

Король отпускает пойманную девушку, та сразу же валится на пол. Мисс Милли бросается вперед, хватает дочь в объятия, истерически рыдая.

Король стужи протягивает руку ладонью вверх:

– Пойдем.

Дрожа, Элора вкладывает свою ладонь в его. Он тянет ее к двери.

В одно мгновение я спокойна. В следующее меня охватывает такая всепоглощающая ненависть, что она разрушает остатки самообладания. Подрываюсь, прежде чем осознаю, хватаю с пола нож, и мое отвращение к этому существу выплескивается единственным взмахом, направленным в незащищенный бок. Лезвие вонзается в низ живота.

Все ахают.

Мне в руку льется теплое. Жидкость отливает черным, стекает на пол густыми каплями, что расползаются по трещинам.

Что я натворила?

Все меркнет, кроме Короля стужи. Черты его лица становятся еще острее. Он смотрит на меня, будто... кхм. Будто он никогда еще не испытывал ничего подобного. Он явился сюда, якобы чтоб его накормили да обслужили и уйти с добычей, а вместо этого кто-то пырнул его, подумать только, столовым ножиком.

Пальцы судорожно стискивают деревянную рукоятку. Он – Король стужи, Северный ветер, чья сила приносит зиму, но я удивлена жаром, что исходит от него волнами острой, незамутненной ярости.

Его пальцы обвивают мои, прерывая мысли. Прохладная черная кожа перчаток прижимается к моей, разгоряченной, он отводит нож от своего тела. Безмолвный взгляд непреклонен. Король разжимает мою хватку, оружие со звоном падает на пол. В считаные мгновения кровь сворачивается. Срастаются края раны. Она полностью заживает.

Король не вздрогнул, когда нож вошел в его тело. Вообще никак не проявил себя. Ожидал возмездия? Или же не чувствует боли?

Тишину раскалывает беспощадный порыв ветра, оглушительный раскат грома, и в стенах зала вдруг разражается снежная буря. Звук причиняет такие мучения, что я закрываю уши руками и кричу. Когда король заговаривает вновь, его голос наполняет мой разум неукротимым присутствием:

– Позволь напомнить, смертная. Я – бог. Я не могу умереть. – Он делает паузу, чтобы я усвоила услышанное. – А вот твоя сестра – всегда пожалуйста.

Вскинув копье, король дергает Элору за косу назад, обнажает изгиб ее шеи, бледную, не испорченную шрамами кожу, такую тонкую, что просвечиваются голубые вены.

– Стой!

Элора дрожит. Сжимаю ноги вместе, ветер стихает. Одна из женщин упала в обморок. Способность говорить четко, не задыхаясь, мне больше не подвластна.

– Пожалуйста, – слово застревает в горле комом. – Пожалуйста, не причиняй ей вреда. Возьми лучше меня.

Уголки рта короля слегка изгибаются, и я вздрагиваю от скрытой в них жестокости.

– Ты, верно, последняя, кого бы я взял, ведь ты лишена и красоты, и послушания.

Не новость, слышала много раз, потому ковыляю вперед на свинцовых ногах.

– Скажи, что сделать. Скажи, как загладить вину.

Король стужи рассматривает меня, невозмутимый и непоколебимый. Я испортила этот вечер, но если есть шанс все исправить...

– На колени.

Поджимаю губы.

– Что?

– Ты просишь у меня прощения? На колени. Покажи раскаяние.

Смотрю на сестру. От того, как сильно я втягиваю воздух, горит горло. Спутавшиеся пряди волос Элоры свисают из затянутой в перчатку руки короля, словно обрывки паутины.

– Рен, – шепчет Элора, и по ее щекам текут слезы.

Мольба сестры вызывает во мне мгновенную, почти жестокую реакцию. Король стужи приказывает мне встать на колени – ну пусть. Колени ударяются об пол. Голова повисает. Непреодолимая ярость окрашивает кожу тусклым, растекающимся румянцем, что согревает меня от живота до лица. Ради Элоры. Больше ни для кого.

Какое-то время все тихо. Кто-то шмыгает носом, пытается заглушить рыдания.

– Ступай, – шипит король, толкая Элору к двери, – пока я не передумал. Через час я уеду. К тому времени она должна вернуться.

Мы бежим так, будто сами боги опаляют нам пятки огнем. Ветер хлещет голую кожу, а я все тащу Элору к нашему одинокому домику. Несколько часов назад небо было ясным, но теперь налетела буря, зависла над Эджвудом, словно в наказание.

Оказавшись внутри, волоку сестру к очагу, впиваюсь в ее замерзшую плоть пальцами так сильно, что останутся синяки. Быстро хватаю несколько поленьев из оскудевшего запаса снаружи, бросаю их на тлеющие угли, тычу в них, пока не занимаются, пока не вспыхивает с ревом пламя.

– Элора, – встряхиваю ее. От шока у нее побелели губы. – Посмотри на меня.

Выражение лица сестры не меняется, и я отвешиваю ей пощечину.

Вывожу ее из ступора.

– Рен!

Шок сменяется замешательством и, наконец, ужасом. На это страшно смотреть.

Глубоко в душе я знала, что все так и будет. Элора не загадывала дальше этой ночи, никогда не предполагала худший исход, но я – да. Я спрашивала себя, если Король стужи явится и выберет мою сестру своей пленницей, что бы я сделала?

Что угодно. Я бы сделала что угодно.

Схватив Элору за руку, веду ее на кухню. Сестра двигается как деревянная. Как будто часть ее уже исчезла за Темью.

Мягко опускаю ее на стул, хватаю запасной плащ и набрасываю ей на плечи. Мы сбежали так быстро, что даже не потрудились забрать верхнюю одежду. Темные глаза сестры смотрят сквозь меня. Они как закрытые ставнями окна, в которых нет огня, света.

Пока Элора сидит, я ставлю воду кипятиться и достаю из кладовой сушеную лаванду с мелким порошком под названием маниворт. Как только вода начинает бурлить, я забрасываю в нее траву и открываю банку с порошком. Маленькая доза уложит спать на час, большая – на полдня.

Значит, ложку с горкой.

Какие бы ужасы ни поджидали в Мертвых землях, Элора их не увидит. Слишком уж она нежна. Наш дом, горожане, они для нее все. Элора мечтает выйти за любимого мужчину, хлопотать по хозяйству, растить детей. Лишить ее такой возможности – все равно что убить.

Но я?.. Если я пропаду, никому не будет дела. Может, так даже лучше. Элора освободится от сестры, слишком слабой, чтобы преодолеть нездоровую зависимость. От сестры, что частенько блюет прямо на пол, заставляя в который раз убирать последствия ночного неуемного пьянства. От сестры, чьи дни окутаны этим сладким туманом, чье дыхание всегда отдает спиртом и чья полезность с годами, кажется, убывает. Я вижу на лице Элоры стыд, обиду, отвращение. Мой выбор к лучшему.

– Пей, – вкладываю в ее дрожащие руки кружку.

Элора делает глоток, морщит нос, затем допивает остальное. За стенами домика стонет ветер, глухо бьется о крышу. У меня не так много времени, чтобы все исправить, но мне хватит.

В конце концов ко взгляду Элоры возвращается ясность.

– Рен, я не знаю, что делать. Он... я не хочу уходить, – сестра трясется так сильно, что кружка выскальзывает и разбивается у ее ног. – Я должна была тебя послушаться. Мне так жаль.

Ее лицо искажается, из горла рвется всхлип.

– А теперь уже поздно. Слишком поздно.

Мои собственные глаза наполняются горячим, жгучим. С тех пор, как я в последний раз плакала, утекли годы. Со смерти родителей – ни слезинки. Крепко сжимаю руку сестры. Ее кожа как лед.

Элора со свистом выдыхает. Смотрит прямо перед собой, на ресницах повисли несколько капелек.

– Ты его видела? За ужином он был такой черствый. А глаза у него как... ямы.

Да, так и есть. В них ничего, кроме холодной темной вечности. Все живет и все умирает, но не бог.

Еще всхлип.

– Он даже не поблагодарил мисс Милли за еду, – кажется, сестричка этим поражена.

– Отвратительный гость, – соглашаюсь я.

– Поверить не могу, что ты его пырнула.

– Да он полный козел. Заслужил.

Элора фыркает, ее веки начинают смыкаться.

– Ты всегда была более безрассудной, чем я.

Слова ранят. Может, я и действовала безрассудно, но только ради ее защиты.

Из ее носа начинает течь. Опустившись на колени, вытираю ей лицо старой тряпицей, как делала, когда мы были детьми.

– Что со мной будет? – охрипшим голосом спрашивает Элора.

Не хочу ей лгать, но не могу раскрыть свои намерения. Элора должна жить – и жить свободно.

– Ничего с тобой не случится, – успокаиваю я сестру, и ее голова постепенно клонится к груди. – Клянусь.

– Не оставляй меня одну. Побудь со мной... пока не придет время.

– Ты не одна, Элора.

Пусть меня и не будет, но о ней позаботятся наши люди.

– Обещай, – шепчет она.

– Обещаю, – каким-то образом удается выдавить мне.

В считаные мгновения она засыпает.

Подхватываю сестру, когда она заваливается вперед, прижимаю к себе. Отсюда рукой подать до кровати, которую мы делили всю жизнь. Обмякшая фигурка Элоры выделяется на фоне полумрака темной тенью. Она жива. Она в безопасности. Когда она проснется, меня уже и след простынет. Сожалею лишь о том, что не смогу должным образом попрощаться.

– Я тебя люблю, – шепчу в полутьму, касаясь щеки сестры легким поцелуем. – И мне жаль...

Действуя быстро, снимаю плащ с ее плеч, затем стягиваю платье. Накрываю Элору одеялами, подбрасываю дрова в очаг, пока огонь не разгоняет весь холод. Затем раздеваюсь сама, облачаюсь в платье Элоры и наматываю шарф на нижнюю половину лица, скрывая все, включая шрам, до самых глаз. Король стужи никогда не заметит разницы, пока я в состоянии держать норов в узде и рот на замке.

В нашем комоде четыре ящика – верхние два занимает Элора, нижние два мои. В одном моя одежда, в другом остальные пожитки. У меня есть два кинжала, один вкладываю в ножны на руке, второй затыкаю за спину. Повязываю на пояс мешочек с солью. Фляжка идет в карман плаща. Лук я оставлю. Слишком громоздкий, да и Элоре пригодится больше, чем мне, пусть обращаться с ним она не умеет. Может, найдет ему какое другое применение. Как растопку, например. Я же так и не починила сломанный топор.

Поднявшись с корточек, направляюсь к двери. Бросаю последний взгляд на сестру и выхожу на холод.

Плотнее закутавшись в плащ, возвращаюсь к ратуше, где ждут король и его конь. Под сапогами хрустит свежий снег, принесенный ветром, за мех вокруг моих икр цепляется иней. Король стужи стоит рядом со скакуном, который при приближении оказывается вовсе не конем. Я застываю на месте.

У зверя нет ни шкуры, ни меха. Он – полупрозрачная тень в виде лошади с внутренностями, похожими на клубящиеся черные облака, с заостренной мордой, изогнутой шеей, провалами глазниц, что вспыхивают тлеющим светом.

– Темняк, – шепчу я, и звук проносится по толпе, словно лесной пожар. Тварь вскидывает голову, пригвождает к месту взглядом пустой глазницы. Бьет передней ногой, и, несмотря на прозрачность тела, копыто отчетливо высекает из камня стук. Неосознанно тянусь к мешочку на поясе.

– Пустая трата соли, – сообщает король, сжимая поводья в руке. И уточняет, пусть я ничего не спрашиваю вслух: – Фаэтон под моей защитой, ему нельзя навредить.

Значит, вот как тварь проникла внутрь соляного кольца, окружающего городок. Странно, что темняк не выглядит, как обычно, гротескно, бесформенно, а принимает облик лошади.

Его ноздри раздуваются. Твари так легко чуют страх. Массивный зверь смещается вправо, заставляя всех неподалеку отпрянуть.

Король стужи окидывает меня, сгорбленную, взглядом с эмоциональным диапазоном шпильки. Здесь, среди мороза и темноты, он полностью в своей стихии.

– Я хотела бы попрощаться, – произношу я смиренно, и он кивает.

Подхожу к мисс Милли, заключаю ее в объятия.

– Прости, – шепчу ей на ухо, и она застывает, поняв, что я не Элора. – Надеюсь, с дочкой все хорошо. Берегите себя. Позаботьтесь о моей сестре за меня.

Женщина кивает, и я отстраняюсь.

Больше не с кем прощаться. У меня нет друзей, только знакомцы. У Элоры друзья имеются, но сейчас их тут почти нет. Не то чтобы я их виню, просто получаю напоминание, почему держусь особняком. И все же я буду скучать по городку. От нахлынувшей боли, от того, что я покидаю место, где прожила двадцать три года, горло сводит спазмом. Внутри крошащейся стены и прилегающих земель вся моя жизнь. Эджвуд полон тяжелых воспоминаний, но они мои.

Король забрасывает меня в седло так, будто я вообще ничего не вешу. Когда он садится позади, моя спина утыкается в его грудь, а задница оказывается между его бедер. Напрягаюсь, подаюсь вперед, чтобы отодвинуться.

Он посылает зверя шагом. Горожане молча наблюдают за нашим отъездом. Мы минуем стену, Эджвуд и его соломенные крыши исчезают из виду. И я больше никогда не увижу свой дом. Вот и все.

Мы движемся на север. Километр за километром, покачиваясь в седле, мы рассекаем погруженную в безмолвие землю. Я не произношу ни слова. Мой похититель тоже. Боюсь, если открою рот, меня тут же вывернет прямо на колени. Если уж мне суждено умереть, я хотела бы это сделать с достоинством.

Перейдя очередной замерзший ручей, Король стужи натягивает поводья, его зверь замедляет ход, и мы вырываемся из леса.

Темь.

Впереди изгибается сверкающее полотно Лез – граница Мертвых земель. Над замерзшей рекой висит мутная завеса, высоченная, больше тридцати метров, скрывая все, что находится на той стороне.

Завеса подергивается рябью, будто внутри бьется сердце. Я бываю храбра, но всему есть предел. В последний раз я видела Темь двенадцатилетней девчонкой, глупой и гордой, не желавшей отступать от вызова, который мне бросил мальчишка. Я сумела приблизиться лишь примерно на такое же расстояние, а потом в ужасе сбежала обратно в город. Густота колышется, словно влажная ткань на ветру. Зрелище столь жуткое, что по коже пробегают мурашки.

– Как все случится? – спрашиваю я мягким, надеюсь, как у сестры, тоном. Но сами слова перекатываются на языке острой каменной крошкой. – Если тебе нужна жертва, то сделай все быстро. Хотелось бы думать, что ты человек милосердный.

– Я не человек. – Несколько мгновений он молчит, и мой пульс ускоряется. – Жертва?

Как будто он не знает.

– Что это будет? Прострелишь мне глаз? Напоишь ядом?

Прерывисто выдыхаю. Какую бы боль мне ни пришлось вынести, вряд ли она продлится долго.

И снова молчание, но я спиной чувствую растущее замешательство короля.

– Твои слова мне непонятны.

Развернувшись в седле, я частично вижу скрытое в тени капюшона лицо. Зверь нетерпеливо бьет копытом по снегу.

– Все в Серости знают, что ты приносишь наших женщин в жертву. Только не знаем как. И почему.

На меня холодно взирают пустые глаза.

– Неужели ты думаешь, что я проделываю весь этот путь, дабы убить никчемную смертную, чья жизнь и так скорее рано, чем поздно оборвется?

Ох, как Король стужи обожает сыпать оскорблениями. К сожалению, я выдаю себя за Элору, а Элора не стала бы прописывать королю в зубы.

– Если я не жертва, тогда зачем я здесь?

Не ждет ли меня в Мертвых землях что-то похуже?

– Мне нужна твоя кровь, не смерть. Твоя клятва, не ложь. Через день мы поженимся.

Глава 4

Поженимся?!

Наверняка я ослышалась.

Нет, я точно уверена, что ослышалась. В историях говорится вовсе не это. Северный ветер уносит пленную женщину за Темь. Забирает сердце, печень, кости. Причиняет несчастной ужасную, неописуемую боль. А о женитьбе нигде ни слова.

Меня охватывает ужас.

– Ты шутишь.

Король высылает скакуна вперед. Тварь фыркает, дыхание клубится на холоде паром. Несмотря на призрачность темняка, он почему-то немало весит и оставляет следы копыт, что тянутся обратно к опушке леса.

– Вовсе нет.

– То есть ты хочешь сказать, что каждая пленница становилась твоей женой?

– Нет.

– Значит, ты таки забираешь наших женщин в жертву!

– Когда-то приносил, но не теперь.

Он говорит натянуто, будто ему больно произносить зараз столько слов.

В Эджвуде супружество сопряжено с определенными ожиданиями. Женщина прежде всего должна быть послушной. Женщина должна ставить благополучие мужа выше собственного. Женщина должна смиренно принять любое наказание. Если уж выбирать, стать мне женой Короля стужи или его жертвой... думаю, я выберу второе.

– Я за тебя не выйду!

Маска спадает. Я должна быть Элорой. Кроткой, скромной, покорной Элорой, но тогда я верила, что отправляюсь навстречу смерти, а не жизни в клетке.

Король натягивает поводья, направляя зверя к излучине реки.

– У тебя нет выбора.

Выбор.

Выйти замуж... или быть принесенной в жертву?

С каждым шагом свобода ускользает сквозь пальцы. Приближается Темь, полоса тьмы, источающая такую мощь, что я уверена, будто это она и породила весь мир. Она сворачивается, словно кровь, на краю зрения, и внутри вздымается ужас, впиваясь когтями в мягкое нутро. Ветер доносит крики.

Локоть резко бьет Королю стужи в живот, и раздается тихое «уф» – мой неожиданный удар выводит его из равновесия, позволяя мне соскользнуть с седла. Едва ноги касаются мерзлой земли, я бросаюсь бежать.

В такой близи от Теми деревья искорежены, выкручены гротескными силуэтами, к веткам упрямо цепляются почерневшие листья. Воздух пропитан гнилью и разложением, и у меня сводит желудок, когда я проношусь мимо того, что кажется мне грудой костей. Я никогда не сумею обогнать скакуна, но могу попытаться его задержать. Влетаю в заросли мертвых, изломанных кустов, слишком густых, чтобы он там прошел. Ему придется искать другой путь.

Кожу стягивает, ноги надрываются, сердце вот-вот выскочит из груди, а ботинки все стучат по земле. Без боя не сдамся. Вообще никак не сдамся. Если оторвусь от короля и найду убежище, может, пещеру или заброшенную берлогу...

Земля резко уходит под уклон. Поскальзываюсь, несусь вниз по обледенелой земле, в долину, куда с оползнем когда-то скатились валуны. Прыгаю с камня на камень, пытаясь забраться обратно.

Жуткую тишину леса сотрясает могучий рев.

Перескакиваю через торчащие корни, карабкаюсь через поваленные стволы – все дальше, и дальше, и дальше. Уверена, что оторвалась, как справа вдруг раздается стук копыт. Резко оборачиваюсь. Король вырывается из-за деревьев, стремительно приближаясь, и я никогда прежде не видела более ужасающего зрелища, чем сейчас, глядя на это бледное лицо, застывшее ледяной маской нечеловеческой пустоты.

Едва король пытается схватить меня за капюшон, я быстро приседаю, обхватываю руками колени. Его пальцы задевают мою макушку. Он слишком высоко, из седла до меня не дотянуться. Крошечное чудо.

Король стужи выплевывает ругательство, но сила движения слишком велика и не дает остановиться. Он пролетает мимо, я вскакиваю на ноги, бросаюсь в другую сторону, пока он пытается круто развернуть темняка в густых зарослях.

Для скакуна неровная земля опасна, потому я держусь склонов и утесов, карабкаюсь то вверх, то вниз, на цыпочках крадусь над губительными обрывами, чтобы оторваться. Добравшись до следующей долины, иду по ней на юг, стараясь наступать на валуны, насколько возможно, чтобы не оставлять следов. Ночь коварна, но я готова рискнуть растяжением лодыжки, лишь бы король меня не достал. Постоянно вглядываюсь в окрестности в рассеянном свете луны.

Краем глаза замечаю впадину у поваленного дерева. В самый раз. Быстро заползаю на четвереньках в тесное, темное отверстие. Там я сворачиваюсь в клубок и жду.

По замерзшей земле грохочут копыта. Прямо над моей головой гулко переступает темняк, затем замирает. Король остановил скакуна.

Прикрываю рот, чтобы заглушить хриплое дыхание. Дрожу так сильно, что кости вот-вот вытряхнутся наружу. Пока я веду себя тихо, я в безопасности. Я забилась достаточно глубоко. Король меня не увидит, пока не заползет в берлогу сам.

Он спешивается. Под сапогами хрустит снег.

Моих следов нигде нет. Об этом я позаботилась. Не уверена, насколько он искусный следопыт, но предположу, что не очень. Но, конечно, я ничего о короле не знаю. Способны ли его силы как-то выкурить меня из укрытия?

Тишина все звенит – а потом он уходит, пробормотав:

– Проклятье.

Как только стук копыт стихает, я вжимаюсь спиной в стену, стуча зубами. Чутье подсказывает бежать, но я заставляю себя оставаться на месте, пока не удостоверюсь, что король не вернется.

Становится холодно, меня пробирает озноб. Признаюсь, план я не продумала. Ко мне взывает Эджвуд. Ко мне взывает Элора. Но я не могу возвратиться. Если я удеру, Король стужи может отправиться в Эджвуд за другой женщиной – и выбрать Элору, теперь настоящую. Мгновенная вспышка страха могла все испортить. Так что же мне остается?

«Мне нужна твоя кровь, не смерть».

Вот и вся подсказка о том, что меня ждет. Сегодня я не умру. Вместо этого я стану пленницей Северного ветра, узницей Мертвых земель, пока не... что? Пока не скончаюсь по естественным причинам? Зачем ему кровь? И сколько? И как вообще будет проходить мое заточение? Прежде чем сделать следующий шаг, нужно все это обдумать. У меня есть время. Я найду способ изменить свою участь. А до тех пор, если такова моя судьба, то пусть. Мне нужно вернуться к реке.

Затекшие мышцы пульсируют болью, я выползаю из берлоги, пробираюсь по плотным сугробам. Временами замираю, чтобы прислушаться. Ни звука, только ветер.

Едва преодолев километр, замечаю среди деревьев темняка и его всадника. И с каждым их стремительным шагом расстояние между нами сокращается. Мои ноги дрожат от усталости. Я исчерпала те крохи сил, которые у меня оставались. Но я решила не бежать.

Опускаюсь на колени. Склоняю голову. Король останавливает скакуна в нескольких шагах.

Голос, что доносится из-под шарфа, скрывающего мое лицо, принадлежит Элоре, не мне.

– Прошу прощения, милорд. Я испугалась. Покидать семью – это тяжело. – Вздохнув, поднимаю взгляд. – Но теперь я готова. Я могу быть храброй.

Король с прищуром оглядывает мою сгорбленную фигуру. Тут же устремляю взгляд в землю. Именно так сделала бы Элора. И она бы смиренно ждала, потому жду и я. Удивляюсь, когда король не пыряет меня в спину, а протягивает руку, помогает сесть в седло и увозит нас в противоположном направлении. Вскоре мы выбираемся из леса – туда, где нависает Темь.

Мне снова открывается Лез, широкая и замерзшая посреди равнины, а позади нее выступает вверх земля. Когда человек умирает, тело исторгает его душу. И она проходит через Лез, сквозь Темь, дабы дождаться Великого суда. Но я очень даже жива. Так что же это значит для меня?

Желудок скручивает от ужаса, когда король направляет свою тварь к реке. На изогнутые, пологие берега наползает лед, сверкающий и белый, поверхность воды блестит в лунном свете как стекло. Едва спешившись, король снимает с седла и меня.

– Здесь и утопишь? – все еще не совсем уверена, что слова о женитьбе были искренними.

Он бросает на меня безмолвный взгляд, будто неспособен заставить себя ответить на столь нелепый вопрос.

Опустившись на одно колено, король касается льда кончиками пальцев, и я с изумлением вижу, как тот с шипением, с брызгами тает и устремляется водой прочь.

Из-за барьера выплывает маленькая лодка с округлым, загнутым корпусом. Хмурюсь, когда течение подносит покачивающееся суденышко прямиком к нам.

– А я думала, мы поедем на... коне?

Если принявшего лошадиный облик темняка можно вообще таковым считать.

– Всякий дух попадает в Мертвые земли через Лез. Это касается и тебя. Фаэтон пройдет без нас.

– Но я не дух.

– А ты хочешь им стать?

Ох, ох, ох. Как быстро иссякает его терпение.

– Это угроза?

Король не отвечает – ну и прекрасно, иного я все равно не ожидала.

Вода плещется о деревянный корпус. Он крошечный, едва вмещает двоих и раскачивается из стороны в сторону.

– Я не умею плавать.

– Можешь не беспокоиться, если не собираешься прыгать в воду.

Так-то я подумывала. Вдруг все-таки лучше умереть.

Прошмыгнув мимо короля, забираюсь в лодку и впиваюсь пальцами в ее борта, король ступает следом, и суденышко резко кренится вправо. Ахаю, вцепившись в другой край, но лодка выравнивается. И все же сердце бешено колотится.

Король стужи так огромен, и если я не хочу весь путь к нему прижиматься, мне остается лишь клочок местечка у узкого носа. Колени упираются в дерево, и на ум приходит кое-что, когда-то прочитанное в книге.

– Разве здесь где-то не должен сидеть огромный трехголовый пес?

Король окидывает меня таким взглядом, будто я совершенно точно сошла с ума. Может, так оно и есть.

– Не стоит верить всему, что слышишь, – произносит он, сбрасывая капюшон. – Подобного существа нет. – Краткая пауза. – Когда мы пройдем сквозь Темь, ты наверняка испытаешь множество ощущений, таких как голод, страх, горе. Не верь тому, что почувствуешь. Это лишь последняя возможность для душ, покидающих царство живых, запомнить, каково быть человеком.

Он даже не представляет, насколько ошибается. Я и так голодна. Я и так горюю. Но киваю, ведь что мне еще остается? Попросить у него утешения?

Король стужи вновь касается воды, и течение чудесным образом меняет направление, увлекая нас вверх по реке.

Мы все ближе, и завеса пульсирует, словно бьющееся сердце, алчущая и зловещая. Я храбрая. Я храбрая, гром меня разрази!

Темнота. Пустота. Вечный, бесформенный саван. Темь жива, и я чувствую, как тону. Меня обволакивает чем-то прохладным. Оно подергивается, вгрызается, жалит, обжигает...

Распахиваю рот в крике, но с губ не срывается ни звука.

Зубы, язык, горло – все покрыто маслянистой густой чернотой, что просачивается сквозь все тело. Руки, основание шеи, поясница вспыхивают мучительной болью. А потом она проходит. Меня захлестывают чувства в самом жестоком их проявлении. Тоска, скорбь, страх и голод, беспощадный голод. Желудок, пустой, словно выскобленная тыквина, сводит такими спазмами, что я сворачиваюсь на дне лодки калачиком и жду, когда это прекратится.

Облегчение не наступает. От меня словно остается одна кожа. Я расщепляюсь. В душе я плачу навзрыд, пытаясь перевести дыхание, не понимая, почему моя печаль так глубока. Наливаюсь тяжестью. Исполняюсь обиды. В груди становится тесно. Позвоночник, словно кнутом, вытягивает болью, и я вздрагиваю, испускаю крик, что все не умолкает.

Сквозь лодку чувствую плеск воды. Невольно задаюсь вопросом, что же будет, если хлипкое дерево вдруг треснет. Звук уже стоит в ушах. Лодка содрогается, и я протягиваю руку. Доски. Ткань, натянутая на теплую кожу. Пальцы стискивают материал – теперь он мой якорь.

– Что со мной происходит? – шепчу я.

Глаза открыты, но я вижу лишь черноту, черноту, черноту.

Надо мной плывет голос, низкий, равнодушный, далекий.

– Все не взаправду.

Что не взаправду? Лодка? Река?

Подо мной поет вода.

Если я сосредотачиваюсь на звенящей трели, пустота вокруг начинает отступать. Рядом, мерцая, возникает Король стужи. Вдруг осознаю, что хватаюсь за его бриджи, и поспешно их отпускаю. За бортом лодки отливает потрясающей бирюзой река, течение извивается вдали темно-синими полосами.

«Приди, – шепчет оно. – Позволь уберечь тебя от тьмы».

Вокруг запястья смыкаются сильные пальцы.

– Не тронь воду! – рявкает король.

Бросаю на него взгляд через плечо, склонившись над бортом и тяжело дыша. Лицо короля то расплывается, то становится четче, но блеск его глаз странно приковывает. Такое чувство, будто мой разум тянут в пять сторон одновременно.

– Почему? Ты же трогал.

– Коснись ты Лез, она бы ничего тебе не сделала, но сейчас мы плывем по Мнемосу – реке забвения. Если на кожу попадет хоть капля, ты утратишь себя полностью.

Слова доходят не сразу. Ко мне все еще прикован этот непреклонный взгляд.

– И я не вспомню, кто я?

– Да.

Крепче стискиваю борт лодки левой рукой. Вода снова меняет оттенки, такая яркая, что режет глаза. Такая чистая, что можно искупаться. Такая чистая, что можно испить.

– Оттащи меня, – прошу, когда манящий напев становится громче. – Скорее!

Жесткий рывок опрокидывает меня на задницу, спиной вдруг ощущаю неожиданное тепло Короля стужи. Дрожу так сильно, что стучат зубы. Утратить свое «я» – что может быть хуже? Река наверняка знает, что я не мертва. Пока.

Темнота рассеивается. Наконец Темь остается позади, и я обретаю зрение. Край, высеченный из камня и льда, залитый водянистым лунным светом. Справа над рекой изгибается одинокий вяз, скрытый чем-то вроде тумана. Единственное живое здесь. Какими бы оттенками ни было наполнено однажды это место, они вымылись. Остальное – лишь серая, изголодавшаяся земля.

Из нее, словно разбросанные тут и там обломки зубов, торчат куски деревьев. Наверное, когда-то они были настоящими деревьями. Вдалеке тянется долина, ведущая к огромной цитадели, что высечена в гранитной скале за плотной стеной голых, похожих на часовых деревьев. Башенки, крепостные стены, балконы и многоярусные залы из черного камня пронзают небеса грязной прорехой на гладком полуночном полотне. Над головой не мерцает ни звездочки. Нет и облачка. Просто чистый холст.

Лодка утыкается в берег. Едва мы ее покидаем, река замерзает обратно и вновь появляется тварь, которую король именует Фаэтоном. Остаток дороги мы проводим в седле. Когда мы минуем стену деревьев-часовых, собственные пальцы в перчатках кажутся мне ледышками.

Я еще никогда не чувствовала себя такой маленькой, как сейчас, утопая в тени стены, что вздымается ввысь, и громадных железных ворот, что преграждают нам путь, с похожим на клыки частоколом. Ворота открываются с резким скрежетом, мы рысцой проезжаем, и снег сменяется широченным двором из серого камня. Справа расположены конюшни, и они раз в десять больше моего домика. В крепости такой величины я ожидала бы больше жизни, но нигде не вижу ни души.

Король направляет тварь вверх по ступеням к двойным дубовым дверям. На них тускло блестят ручки из замысловато изогнутого металла. Король спешивается, я тоже.

– Идем, – звучит так, будто я собака, которую он подозвал к ноге.

Стискиваю зубы до скрежета, настолько тяжело удержаться и не совершить какую-нибудь глупость, например, пырнуть короля снова. Скрывающий мое лицо шарф – вот все, что стоит между королем и моей тайной.

Ручки поворачиваются сами собой. Сила Северного ветра, похоже, подчиняет воздух его воле, и этой способностью он распахивает двери. Передо мной будто раскрывает зев темная пасть и простирается нутро крепости, а затем я шагаю в глотку чудовища, и его челюсти щелкают уже за спиной.

В ушах стучит кровь. Глаза не сразу привыкают к громадному залу. Внутри цитадель кажется еще унылее, чем окрестности.

Здесь царит темнота, и она давит. Окна скрыты за тяжелыми шторами. Напитанный силой короля, подрагивает воздух. От него у меня першит в горле и стягивает кожу. Он, осмелюсь сказать, свеж, но в то же время будто колышется вяло и сонно. Лишь водянистый свет лампы дает маленькую передышку среди теней.

Я так сосредоточилась на том, чтобы всеми силами избавить Элору от этой участи, что ни разу не задумалась, где вообще обитает Король стужи. Здесь мне придется жить? В этом гнетущем, суровом, пустынном месте?

Он ведет меня в коридор слева. Глаза привыкают, и я могу шагать без страха обо что-нибудь споткнуться. То немногое, что есть из мебели, завешено простынями, которые, возможно, когда-то и были белыми, но теперь так густо покрыты пылью, что кажутся серыми.

– Ты живешь здесь один?

Пустынные залы и заброшенные комнаты – лишь оболочка. Бурлила ли здесь прежде жизнь, как прежде буйно цвела вокруг зелень?

– Да, – отвечает король, не оборачиваясь, – хотя у меня полно слуг, которые обслуживают цитадель.

Мы доходим до широкой лестницы с изогнутыми перилами. Сапоги короля, соприкасаясь со ступенями, вздымают облака пыли, и у меня слезятся глаза. Как так вообще можно жить? А «полно слуг»? Я еще ни души не заметила.

На третьем этаже попадаем в длинный коридор, который ведет нас в глубь полного теней нутра цитадели. Вдоль стен все тянутся и тянутся двери. Они разной высоты, ширины, материала, отделки. У некоторых ручки из чистого серебра, у других – круглые, покрытые ржавчиной, словно им несколько сотен лет. Есть дверь с облупившейся белой краской и стеклянной ручкой в форме ромба. Еще в десяти шагах – покрытая маленькими цветными плиточками в желтых тонах.

– Для чего все эти двери?

Мы проходим мимо той, что украшена замысловатой лепниной. Соседняя выкрашена синими и белыми полосами.

– Они ведут на другие континенты, в другие царства, – в голосе короля звучит скука. А может, он всегда так разговаривает. – Ты не найдешь выхода из Мертвых земель через эти двери, не утруждай себя попытками.

Хм.

– То есть они под запретом?

– Нет. Исследуй, что за ними скрывается, если пожелаешь.

Мысль интригует. У меня никогда не было возможности путешествовать. Но всегда было любопытно, что же лежит за Серостью.

После бесчисленных поворотов король останавливается в конце коридора. Факелы отбрасывают на глухую каменную стену тени. Слышу что-то похожее на крик, но совсем слабый – может, мне лишь мерещится.

– О твоих нуждах позаботится Орла, – произносит король, доставая медный ключ и отпирая дверь. – Вот твои покои. Как освоишься, можешь свободно бродить по цитадели, но выходить за пределы стены тебе нельзя.

– Не доверяешь?

Я и так знаю ответ. Просто любопытна реакция.

– Нет, – король опускает ресницы, на бледные скулы ложится темная бахрома. – Беги, все равно далеко не уйдешь. Лесу и так не нравится мое присутствие. Цитадель – самое безопасное для тебя место.

Он говорит так, будто лес разумен. Мысленно делаю заметку изучить вопрос позже.

– А где твои комнаты?

– В северном крыле, куда тебе запрещено входить.

Король толкает дверь, но я не решаюсь переступить порог.

– Что будет, когда мы поженимся? Я должна делить с тобой ложе?

Я даже не уверена, будет ли он нежен в постели. Не могу забыть то черное, скользкое чувство, которое я мельком уловила еще в Эджвуде, нечто необузданно дикое, затаившееся на фоне.

– Не тревожься. У нас останутся отдельные покои.

С этими словами король подталкивает меня вперед, в комнату, и захлопывает за мной дверь. Вскоре его шаги затихают. Дергаю украшенную искусной резьбой ручку. Дверь не поддается.

Я заперта.

– Ах ты ублюдок! – кричу я, заколотив по твердой древесине.

Маска уравновешенности слетает с лица, и я все больше буйствую, молочу кулаком преграду.

Тяжело дыша, отхожу от двери, чтобы изучить комнату. Мою комнату. Скорее, действительно покои, со сводчатыми потолками и кучей пространства. Огромные, как и все здесь. И холодные. Словно труп: ребра вскрыты, и на месте, где когда-то билось сердце, зияет полость. Мебель буквально проседает от роскоши отделки. Тяжелая однотонная ткань насыщенных красных и золотых тонов, под стать постели. Позолоченные зеркала. Сверкающая кровать с балдахином из темно-красного дерева. Камин с широким пустым зевом. Ковры, множество ковров, и все изумительно мягкие. Дверные проемы в смежные комнаты.

Меня накрывает внезапной волной усталости, я тяжело опускаюсь на матрас, растираю потрескавшимися руками такое же потрескавшееся лицо. От холода пощипывает кожу, и я одна.

Я одна.

Зубы начинают стучать. Обхватив руками ноющий от голода живот, съеживаюсь, раскачиваюсь взад-вперед, но не нахожу утешения. Я смертная женщина в царстве темного бога. У меня нет семьи, нет поддержки. Проведу ли я здесь еще сорок, пятьдесят, шестьдесят лет? Вот так я и умру? Узницей, животным в клетке? Я больше не вернусь к прежней жизни. Этому не бывать, пока жив Король стужи.

Приостанавливаюсь, хмуро смотрю на занавешенные окна. Что-то заставляет меня к ним подойти, взять плотную ткань в руки. Мощным рывком сдираю шторы с карнизов.

Вздрагиваю от ударившей по глазам яркости. Окидываю придирчивым взглядом залитый лунным светом двор, конюшни слева, высоченную и широкую стену, черные железные ворота, пустынный пейзаж за их пределами.

Пока жив Король стужи.

Я пришла сюда, ожидая смерти. Но я никогда не была и не буду слабой.

И потому я возвращаюсь к книгам. К знаниям. К тому, что знаю, к тому, что собрала за эти годы по рассказам и преданиям, передаваемым из поколения в поколение.

Вот что я знаю: Северный ветер – бог. Его сила безгранична. Он бессмертен, способен жить вечно, если его не убьют. Но бог не может пасть от оружия, созданного руками смертных.

Поэтому-то его не убил нож, который я воткнула ему в живот. Лишь оружие, к которому приложил руку бог, способно оборвать бессмертную жизнь, инструмент, который создали боги – для богов. Например, копье, которым владеет король, его странная, чуждая сила. Кинжал в ножнах у него на бедре.

Король не должен узнать о змее, которую выпустил из гнезда. Годами я страдала, страдал мой народ, но теперь мне выпал невероятный шанс отрубить этой змее голову. Если Король стужи умрет, с ним исчезнет и его вечный холод. А еще темняки. А еще Темь.

Лишь тогда я обрету свободу.

Несколько часов спустя раздается осторожный стук в дверь.

– Госпожа, вы одеты?

Я на огромной кровати. Такой, что вместит семью из четырех человек, такой удобной, на какой я еще в жизни не лежала.

Она мне ненавистна.

Приподнимаюсь на локтях, вижу, как мой грубый, грязный плащ пачкает чистые простыни и подушки. Желудок сводит от голода. По крайней мере, мне хватило порядочности снять ботинки, прежде чем забраться в постель. Даже изнуренная дорогой, я так и не сумела заснуть.

– Да, – отвечаю, поправляя шарф на лице.

Щелкает замок. В комнату входит приятная пухленькая женщина в заляпанном переднике поверх простого шерстяного платья цвета тяжелых грозовых туч, в чулках и черных тапочках. Давно я не встречала полного человека. С телом, не знающим голода. Не могу не пялиться.

Женщина тут же опускает взгляд и приседает в реверансе. Круглое лицо, болезненного вида кожа, блеклые глаза, вздернутый нос, собранные в пучок седеющие волосы.

– Здравствуйте, госпожа. Я Орла, ваша служанка, – она спешит к камину, чтобы развести огонь.

Свет разгоняет невыносимую тьму.

Я пододвигаюсь к краю кровати, опускаю ноги на пол. Ну ковры хотя бы не ледяные.

– Который час?

Вокруг губ запеклась слюна. В горле пересохло, так и хочется выпить. Нащупываю фляжку в кармане плаща, делаю изрядный глоток. Странно, но впервые в жизни мне тепло.

– Уже почти полдень. Я должна помочь вам одеться и подготовиться к церемонии.

А вот и вернулся страх, мой старый знакомый.

О, как я все это ненавижу.

Подхожу к окну, мимо сваленных кучей штор, которые я сорвала, и бросаю взгляд на двор. Высоковато – и внизу встретит лишь камень. Полагаю, побег не имеет смысла, если во время него я переломаю себе ноги.

– Как ты начала прислуживать у Короля стужи? – спросила я, оборачиваясь.

– Госпожа. Церемония.

Да в Бездну эту церемонию. У короля впереди вечность. Пару минут подождет.

– Понимаю, мы едва знаем другу друга, но меня похитили из собственного дома, вынуждают доживать свой век в Мертвых землях, выйти замуж за того, чья проклятая зима убила моих родителей, и я хочу ответов. Теперь сядь.

Немного подталкивая служанку, ухитряюсь подвести ее к креслу, затем занимаю второе напротив, чтобы нормально поговорить.

Орла теребит грязный, повязанный вокруг талии передник.

– Прошу прощения за свои слова, но вы довольно настойчивы.

– Сочту за комплимент.

Служанка вздыхает.

– Это было давно. Король стужи заключил с моим городом, Невмовором, сделку. Некоторым дали возможность жить и работать в его крепости.

Возможность? А мне кажется, что выбора ей никакого не давали. И вообще странно, что в Мертвых землях есть человеческое поселение. Никогда о таком не слышала.

– Никогда не пыталась сбежать?

Орла силится сохранить ровное выражение лица, будто не хочет меня обидеть.

– Сбежать? Н-нет, миледи. Да и куда мне податься?

Странный вопрос, но не настаиваю на объяснениях. Куда угодно, лишь бы не здесь, вот что я думаю.

Орла бросает взгляд на испачканную постель.

– Разрешите?

Мне не нужно, чтобы за мной прибирались, но служанке такое зрелище явно причиняет боль, и я пожимаю плечами. Когда женщина проходит через полосу слабого солнечного света на полу, ее фигура вдруг меркнет. Я смотрю сквозь ее тело. Она полностью прозрачна. Как туман.

– Боги! – вскрикиваю, подскакивая так стремительно, что спотыкаюсь о ножку кресла и с грохотом падаю на пол. Локоть, ушибленный о камень, пронзает болью. – Ты...

– Мертва, госпожа? – Доброе лицо Орлы морщится гримасой несчастья. Смирение ложится на ее сутулые плечи тяжким грузом.

Может, вышло немного бестактно. Бедняжка ведь ничего не поделает с тем, что мертва.

– Прости. Ты просто застала меня врасплох, вот и все. – Поднимаюсь на ноги, присаживаюсь на подушку, стиснув колени руками. – Я подумала...

Нет, тоже прозвучит бестактно. Не буду наживать лишних врагов, особенно если позже понадобится помощь. Служанка ни за что не станет говорить открыто, если сочтет мои мотивы гнусными. И тогда я ни за что не сумею завоевать ее доверие или выведать тайны короля.

– Все в порядке, госпожа. Свет показывает, кто я такая.

– Дух.

– Да. Призрак.

– И другие тоже есть?

– Все слуги. Все выходцы из Невмовора.

– Но... – в сторону такт, без вопросов я не получу ответов. – Как у меня вышло тебя коснуться?

Я подталкивала ее к креслу. Тело Орлы казалось твердым. Ткань ее одежды была плотной. Хотя, если задуматься, я не помню, исходило ли вообще от служанки тепло.

Орла довольно долго молчит, и ее ответ на удивление короток.

– Потому что мы еще не ушли в мир иной, вернее, не совсем.

Она рывком сдергивает простыни с матраса. Сворачивает, бросает в корзину у своих ног.

Ясно. Ведь без слуг цитадель Короля стужи и, в некоторой степени, его царство загнутся.

– Хочу задать еще один вопрос, и он, вероятно, будет невежливым, но ты ешь? Спишь?

– Да, я ем. Да, я могу спать.

Если мне не кажется, землистое лицо слегка рассеивается, очертания служанки становятся размытыми. Теперь, когда я знаю, что она бестелесна, это невозможно не заметить. А если приглядеться повнимательнее, я вижу сквозь нее комнату.

– Но еда на вкус как пепел, а во сне постоянно мучают кошмары. Так у всех призраков. Кроме того, я несу бремя воспоминаний о прошлой жизни. Обычно тот, кто умирает, от них избавляется. Но не народ из Невмовора.

Зачем заставлять собственных слуг страдать? Есть ли причина? Хочу попросить служанку рассказать об этом подробнее, но Орла начинает нервничать. Откладываю расспросы на потом, перевожу беседу к делам насущным.

– Допустим, я пропущу свадьбу. Что тогда?

– Нет, госпожа, вы должны быть на церемонии!

Издав горестный вздох, Орла возвращается к камину и тычет в него поленьями с большей силой, чем необходимо. Прямо-таки их вонзает. Языки пламени жадно лижут древесину.

– И что он сделает? – спрашиваю я, поднимаясь на ноги и упирая руки в бока. – Запрет меня в наказание?

Так он уже. Он лишил меня всего, что я люблю.

Орла затихает.

– Нет, госпожа.

Пристальнее вглядываюсь, когда служанка опускает голову, стараясь стать маленькой, незаметной. Так ведет себя добыча в присутствии высшего хищника.

Опустившись перед ней на колени, осторожно отрываю ее пальцы от кочерги, откладываю железку в сторону. С годами воспоминания о маме померкли, но Орла напоминает мне о ней. Грубые руки, мягкое сердце. Я почти ничего не знаю о Короле стужи. Я должна сложить картинку по кусочкам.

– Что сделает король, Орла? Он причинит тебе боль?

Служанка бледнеет, опускает взгляд.

– Он никогда не поднимал руки на слуг, но характер у него вспыльчивый. Проявляется это не часто, но когда господин гневается... страшно.

– Понимаю.

Свадьба так свадьба.

– Ладно, Орла. Твоя взяла, – встаю, раскидываю руки в стороны. – Делай со мной что хочешь.

Она сдирает с меня одежду как безумная, потом окунает меня в просторную ванну за перегородкой. От воды поднимается пар.

Обжигающий жар разъедает грязь, покрывающую мою кожу, издаю стон, громкий и протяжный.

Оттираю себя с головы до ног – дважды. Под конец вода приобретает неприятный мутно-серый цвет. Ну, давненько я не мылась тщательно. Вылезаю из ванны, вытираюсь полотенцем. Скрываться под шарфом сейчас бессмысленно, Орла ведь не знает, что я не та, за кого себя выдаю, поэтому не спешу его надевать. От прохлады по коже пробегают мурашки.

Едва ступив за перегородку, я замираю.

– Ты что делаешь?

Орла держит мою одежду над огнем, вот-вот бросит в камин, его подпитать.

Она отдергивает руку, заливается стыдливым румянцем.

– Вещи же такие грязные, я подумала... – Орла скользит взглядом по моей отмеченной шрамом щеке и быстро его отводит.

– Это все, что у меня осталось от дома.

Ссутулившись, Орла кивает.

– Как только они будут выстираны, я их вам верну.

Остаток часа уходит на подготовку к предстоящей церемонии. Служанка натягивает на меня через голову простое платье. К счастью, с длинными рукавами, темно-синего цвета, который подчеркивает мою темную кожу. Сидит оно довольно неплохо. Предполагаю, его носила бывшая жена, что довольно печально, если подумать, ведь она, по всей вероятности, мертва. Ну, по крайней мере, платье не белое. Я не настолько чиста.

Наряд довершают золотые туфельки и такой же обруч, мои волосы заплетены в косу за спиной, чистые и блестящие. Пока служанка старательно разглаживает складки юбки, я тайком надеваю на руку ножны с кинжалом. И, наконец, вуаль. Как только Король стужи ее снимет, он увидит, что я его обманула. Время для пряток, однако, уже прошло.

– Сюда, госпожа.

Вниз по лестнице, налево, снова налево, где так холодно, что зубы стучат. Все камины пусты, и все же у меня на лбу выступает пот. Терпеть. Выживать. Бороться изо всех сил. Вот и все, что я могу.

Лабиринт коридоров выводит в обширный зал, уставленный сотнями ламп. Свет мерцает, в забытых углах собираются и пляшут тени. И вновь ни души, кроме Короля стужи и еще одного мужчины – призрака. Они стоят на возвышении посреди пыльного зала.

На меня падает пристальный взгляд короля, и я подхожу к нему, влекомая безымянной силой. Северный ветер, древний и нетленный. На бледном и гладком, лишенном чувства лице ни единого изъяна. Внешне он безупречен.

Удивлена, что он протягивает мне руку и помогает подняться на помост, черная перчатка холодит мне кожу. Мы встаем лицом друг к другу: смертная женщина и бессмертный Северный ветер. Он в черных бриджах и сапогах, темно-синей тунике с манжетами и воротником, расшитыми золотой нитью. Мы одеты в тон. Надо же.

Мужчина, который у нас, по всей видимости, священник, начинает:

– Сегодня мы засвидетельствуем сей союз...

Звук стихает. Мир темнеет. Мое сердцебиение – барабанный бой, ленивая пульсация, что отдается в ушах. Кожу тыльной стороны ладони покалывает, хмуро бросаю на нее взгляд. Там появляется странный силуэт. Татуировка.

– ...в час борьбы, в час нужды...

С каждым словом татуировка темнее. Пытаюсь ее стереть, и ничего не выходит.

Должно быть, так меня и привяжут. Клятвы недостаточно. Клятву можно нарушить. А татуировка, напитанная чарами, станет залогом нерушимости брака.

Тогда Король стужи берет меня за руку. Поднимаю на него глаза. То, как пристально он на меня смотрит, вселяет тревогу. С тех пор, как я вошла в зал, король будто бы и не моргнул ни разу.

Священник продолжает, упоминая обещание и приверженность, обвязывает платком. Напрасно воздух сотрясает.

И вот дело сделано. Мы с Королем стужи обвенчаны. Я его жена. А он мой муж. Мы связаны узами брака, и я поклялась лишить его жизни.

– Вы можете взглянуть на невесту, господин.

Король стужи подхватывает край вуали.

Ну началось.

Он осторожно отводит ткань от моего лица, обнажая огрубевшую плоть внизу правой щеки, сморщенный рельеф старых шрамов, бледные горы на фоне более темного, земляного цвета кожи.

Чувства. Вот чего мне не хватало. Бессердечно холодная мина – и по ней вдруг проходит трещинка. Потрясение, которое король не в состоянии скрыть, потому что я хоть и всего на мгновение, но ковырнула под его жесткой маской.

Ветерок шевелит выбившиеся пряди моих волос. Каждый мускул в лице стоящего передо мной бога напрягается. Борей, Северный ветер, скалит потрясающе белые зубы. Пусть я и женщина из Эджвуда, но я не та, которую он выбрал.

– Ты, – шипит король.

Растягиваю губы в гаденькой улыбке.

– Сюрприз.

Глава 5

Губы короля кривятся уродливой усмешкой в ответ.

– Ты.

– Да, сказал уже, – лениво растягиваю я слова, чем ничуть не улучшаю собственное положение.

– Где твоя сестра? – Король хватает меня выше локтя, его сила в десять раз превосходит мою. Не уверена, что смогу высвободиться, даже если попытаюсь.

– Думаю, в Эджвуде, – далеко от тебя, что более важно.

Король так плотно сжимает губы, что на фоне бледной кожи они кажутся белым прочерком.

– Ты понимаешь, что наделала?

– Тебя перехитрила?

Король шипит – так низко и холодно, как я еще никогда не слышала:

– Ты совершила страшнейшую ошибку.

Мы стоим нос к носу. Немногие могут заставить меня ощутить себя маленькой, но я едва достаю макушкой до подбородка короля, и скребущий мою спину мороз подтверждает, как быстро вспыхивает его гнев. Мне вновь напоминают, кто такой Северный ветер: бессмертный, видевший тысячи начал и концовок, а я всего лишь последний листик, что цепляется за осеннюю ветвь.

Я не хочу его бояться.

Я глупа, если испытываю перед ним что-либо, кроме страха.

– Нет, – шепчу я, сокращая последнее расстояние. Жар его дыхания опаляет мои замерзшие губы. – Это ты ее совершил.

Напряжение достигает невидимого пика. В ответ на вызов, на брошенную перчатку, король раздувает ноздри.

Это не супружество.

Это война.

Он отступает на шаг, и мороз, тут же хлынув между нами, прогоняет накопившееся от близости тепло. Сердце колотится до тошноты быстро.

Я не Элора. Я не нежная. Я существо, чьи зубы отточены страданиями, и прежде всего я выживу.

– Убрать ее с глаз долой! – ревет король.

Два призрачных стража волочат меня из зала в узкий, извилистый коридор с одинаковыми синими дверями. Со внезапным всплеском силы я всем телом врезаюсь в мужчину справа, вбиваю его в стенку. Хватка ослабевает, я вырываюсь и со всех ног несусь по длинной темной жиле заброшенной цитадели.

Крики мужчин отдаляются. Один коридор перетекает в другой. Желтые двери, стеклянные двери, сетчатые, кривобокие. Одна же наверняка ведет наружу. Выбираю наугад – ту, что из светлого дерева, с круглым верхом и квадратной ручкой – и проталкиваюсь внутрь.

Комната настолько пыльная, что посоревнуется со всей цитаделью, но она явно не отсюда, ведь ее стены, пол и потолок из дерева. Большое квадратное окно выходит на холмистые поля, ровные ряды посевов. Не видать ни крошечки снега.

– ...кажется, сюда пошла... – голос растворяется собственным эхом.

Обшариваю дребезжащую раму – тщетно. Окно заперто. Должно же быть что-то... Ах. Вот стульчик-то и очень кстати.

Как следует размахнувшись, луплю им по окну. От удара по руке волной проходит боль, бьет по ушам грохот. А на стекле ни царапинки. Как такое возможно?

– Я что-то слышал. Туда!

Бесполезная комната. Поспешно убираюсь оттуда, сворачиваю в другой коридор, наугад вбегаю в дверь.

От неминуемой смерти спасает лишь быстрая реакция. Чистое бесконечное небо разливается так близко, что протяни руку – и коснешься усеянного звездами полотна. Внизу о стены утеса бьются волны. И я стою на самом краешке, и под носком крошится влажная скала.

Жесткие, просоленные ветры треплют волосы и платье. Я никогда не видела моря. Я никогда не видела такой бескрайней воды, свободной от зимних ледяных оков. Но такая жизнь не для меня.

Что-то обвивается вокруг лодыжки и вздергивает меня вверх тормашками. Юбки сваливаются на голову, обнажая исподнее.

– Это еще что?! – борюсь с невидимым противником.

Перед глазами возникают сапоги Короля стужи.

– Двери ведут во многие места, но я уже говорил, они не помогут сбежать. Придется привыкнуть.

– Я тебя презираю, – выплевываю.

Зубоскальство ничуть его не задевает.

– Не ты первая и не ты последняя, – совершенно спокойно произносит король.

Собственная ярость кажется мне живым существом, и я добьюсь, чтобы он ощутил ее на себе, лишь бы увидеть, как пойдет трещинами его железное самообладание.

Меня переносят обратно через порог к парочке стражей, от которых мне удалось улизнуть. Король стужи взмахивает ладонью, и я врезаюсь в пол – сила, державшая меня за лодыжку, вдруг исчезает. Стражи хватают меня за руки так крепко, что наверняка останутся синяки. Разок я их одурачила, но больше не выйдет. Меня волочат спиной вперед за запертую дверь, потом вниз, вниз, вниз по лестнице.

Черная мерзлая почва вздымается высокими стенами. Затем потолок. Под землей тишина властвует столь безраздельно, что давит на барабанные перепонки. Ни единой свечки, лампы. Лишь клетки, одна за другой. Сейчас в них пусто, но что за пленники здесь прежде томились?

В самом конце туннеля стражи открывают решетчатую дверь и вталкивают меня внутрь. Гремят ключи, замок с лязгом встает в паз.

– Стойте! – бросаюсь вперед, хватаюсь за прутья. – Прошу, помогите мне.

Дверь с грохотом захлопывается, и я остаюсь в темноте.

Сидеть заточенной в дыре под землей, очевидно, неприятная штука, и пока тянутся долгие часы, мой единственный спутник – собственное сердцебиение. Хуже смертельного холода – жажда. Покалывание в горле перерастает в боль, затем в жестокую агонию. Требую вина. Мне приносят воду. Вскоре кожа покрывается капельками пота.

Глаза привыкают к темноте достаточно быстро. Камера крошечная, три стены – голая утрамбованная почва, четвертой служит решетка. Если вытяну руки, дотянусь до обеих стен кончиками пальцев, и осыплются крошки земли.

Такое чувство, будто я покинула Эджвуд сто лет назад. Элора... милая, дорогая Элора. Тоска по ней – рана, которая, возможно, никогда не заживет. Уверена, сестра на меня в ярости. Немногие знают, какой у нее бывает норов, но ох как она впечатляет, когда дает ему волю. Что Элора подумала, когда проснулась, стряхнув действие маниворта? Пустой дом. Пропавшая сестра. Исчез Король стужи. Исчезла ее единственная родня.

Я дала ей обещание и нарушила его. Но теперь над ней не висит угроза стать жертвой Короля стужи, и она вольна воплотить свои мечты. Нахожу в этом утешение.

Утекают дни. Я лежу в луже собственного пота, свернувшись калачиком в дальнем углу камеры. Снова прошу вина. Мне снова приносят воду. Подают тушеное мясо – холодное, с застывшим сверху маслянистым слоем жира. Мне чудом удается удержать в желудке то, что я съедаю.

Во сне подкрадываются, стягивают меня скользкими путами кошмары. Холодная, почерневшая плоть, шипящий мне на ухо, брызжущий слюной голос. Грудь разрывает болью, я резко просыпаюсь, тяжело дыша, и мышцы сокращаются сами по себе.

За решеткой камеры кто-то стоит. Силуэт, тень на тени, чуть плотнее привидения. Раз в несколько мгновений улавливаю очертания неверного силуэта, ширины его плеч, а потом он вновь тает и темнеет.

На спертом воздухе липкую кожу пощипывает. С некоторым усилием возвращаюсь в мир живых, подальше от существ, что поджидают во снах. Признать присутствие Короля стужи – все равно что признать поражение, потому я оставляю его без внимания. Пусть стоит себе там хоть до скончания своей бессмертной жизни, мне плевать. Повернувшись к нему спиной, устраиваюсь поудобнее, подложив локоть под голову.

– Усвоила урок? – доносится из пустоты глубокий голос.

Уголки губ подергиваются в кривой усмешке – вот какую игру он ведет. Возможно, пришло время в ней поучаствовать.

– Если ты спрашиваешь, сожалею ли я о своем поступке, то ответ – нет. Я хоть тысячу раз поменяюсь местами с сестрой, если это убережет ее от тебя. Но как великодушно с твоей стороны сюда явиться. Знала б, что ты почтишь меня божественным присутствием, оделась бы по случаю.

Красивое платье для свадьбы покрыто грязью, подол порван. Символично, осмелюсь сказать.

– Ты сама навлекла это на себя.

Медленный выдох помогает сосредоточиться. Плотней сворачиваюсь в клубок, пялясь в стену в считаных сантиметрах от носа. Никакие слова Короля стужи меня не заденут. Его мнение мало что значит. Он лишь ветер, зыбкий и мимолетный.

Что-то шаркает по земле, будто король делает шаг вперед.

– Держала бы ты рот на замке, держала бы ты получше чувства в узде, могла бы сейчас мирно почивать в постели, в своем скромном городишке вместе с сестрой.

Да как будто он что-то обо мне знает.

– Видишь, тут-то ты и ошибся. Ничто не помешает мне обезопасить Элору.

– Твой рот на замке бы ее обезопасил. – Словно ощутив мое замешательство, король продолжает: – Сперва мой выбор пал не на нее, но ты привлекла к ней внимание. Вы поменялись местами. Ты заслуживаешь страданий.

Вскакиваю на ноги, несмотря на боль во всем теле, гневно шагаю сквозь тесную камеру к решетке. Железные прутья взрезают силуэт короля длинными полосами. Тени обвивают его шею, ложатся на плечи мутной краской, прямая противоположность чистейшему алебастру кожи.

– Ну, этими словами ты вообще не удивил, – огрызаюсь я, обхватывая пальцами холодный металл. Взгляд короля скользит к моим рукам, затем к губам, к шраму, затем возвращается к глазам. – Боги снова и снова обвиняют смертных в несчастьях. Вас так волнуют лишь внешние проявления, что в голову не приходит спросить, а отчего же чернеет плоть. Вы слишком эгоистичны, чтобы поступить иначе.

Его пальцы смыкаются на прутьях, крупные ладони застывают всего на волосок выше моих.

– Как споро ты судишь, – шепчет король. Голубые радужки вокруг его зрачков – единственная капля цвета здесь, под землей. – Ты меня не знаешь.

– Говорит муж, бросивший жену в темницу, – дергаю лязгающую решетку для пущей убедительности. А мысль-то как хороша. Чем дальше я в нее углубляюсь, тем больше гадаю, зачем же все эти камеры. Загоны для бывших жен?

– Зачем пришел? – отступаю под предлогом того, чтобы окинуть короля презрительным взглядом, но, если уж честно, находиться так близко к нему мне не по себе. – Позлорадствовать?

– Я пришел тебя освободить.

Хмуро свожу брови.

– Это ловушка?

Король бросает на меня безучастный взгляд, затем отпирает решетку.

– А знаешь... – у меня вырывается хриплый смешок.

В этом положении нет ничего смешного, но если не рассмеяться, я наверняка сломаюсь, а я ни за что не позволю тому, кто разрушил мне жизнь, стать свидетелем чего-то столь личного.

– Кажется, я предпочитаю одиночество.

Дверь с резким скрежетом открывается.

– Я избрал невестой твою сестру, не тебя. Поменяться – твой выбор.

– Если б ты знал, каково это, любить человека всем существом, ты бы понимал, что выбора у меня не было.

Не уверена, что именно меняется. Только что воздух приходит в движение, когда король недоволен, и сейчас подолом платья шуршит ветерок. Выражение лица Короля стужи, однако, остается бесстрастным.

– Требуется твое присутствие на ужине.

Если он думает, что я разделю трапезу с тем, кого презираю больше всего на свете, ему придется пересмотреть свои взгляды.

– К сожалению, – произношу я, и моя улыбка источает фальшивое очарование, – я занята.

– Чем же?

Всем видом показываю, будто обдумываю ответ.

– Чем-нибудь. Чем угодно. Масса возможностей. Выбери ту, что тебя удовлетворит.

Король в два шага оказывается в камере, за ним тянется аромат кедра. Боль пульсирует, прокатывается по моему телу горячей волной, я с трудом держусь на ногах. Я годами не обходилась без бутылки так долго. Кажется, целую вечность.

– Пусть ты мне и жена, – бормочет король, и вдалеке, клянусь, слышен вой, детский крик, пусть и едва различимый, – но нигде не сказано, что я должен держать тебя в доме. Посажу на цепь во дворе, и буду вполне доволен, раз уж ты столь упорно ведешь себя как животное.

Яростно выдыхаю:

– Животное?!

Король изучает меня бесстрастным взглядом.

– Как ты сме...

Он поднимает руку, сгибает пальцы так, словно сжимает невидимый предмет – мое горло, что я очень быстро понимаю. Вдыхаю резко, сипло, силюсь втянуть воздух сквозь узкую щель.

– Хватит. Болтать. – Прохладный выдох, шепот овевает мне лицо. – Ты появишься на ужине. Предпочтешь пренебречь обязанностями – прикажу приковать тебя снаружи. Слышал, в это время года здесь особенно неуютно.

Лицо вспыхивает жаром, но я шагаю вперед. Король чуть разжимает хватку на моем горле – может, из удивления, а может, из любопытства.

– Отпусти меня, – цежу я, и слова звучат четко, хотя перед глазами из углов уже сгущается туман, – или я тебя оскоплю, бессмертного или нет.

Спрятанный кинжал выскальзывает из ножен на руке и упирается кончиком королю в пах.

Северный ветер замирает.

С интересом наблюдаю, как его глаза темнеют. Что же там? Потрясение? Что я посмею ему угрожать, посмею застать его врасплох? На долю мгновения он теряет душевное равновесие.

– Повторять не стану, – сдвигаю клинок ближе в подтверждение, и король вздрагивает. – Вечность – очень долгий срок, если ты кое-чем обделен. А я знаю, как вы, боги, обожаете трахаться.

Король стужи может с легкостью меня обезоружить, но дело здесь не в силе. Дело в уважении. Я заставлю его меня уважать. Пусть я не Элора, но я человек – и не позволю плохо со мной обращаться.

Наконец король отступает назад, опуская руку. Невидимая хватка разжимается.

– Ужин начнется на закате. Ожидаю твоего скорого появления.

Резко развернувшись, король оставляет меня одну, с ощущением, что его рука до сих пор сжимает мое горло. Лишь когда затихает эхо шагов, я приваливаюсь спиной к стене камеры и тяжело оседаю. Дрожащей рукой возвращаю кинжал в ножны. Я больше никогда не позволю королю взять верх. Отныне я должна использовать все оружие в своем распоряжении. Разум, тело, клинок.

Северный ветер пожалеет о том дне, когда решил перейти мне дорогу.

Глава 6

В тот вечер, за несколько часов до ужина, совершаю набег на запасы вина. Стражи, безмозглые дурни, радостно направили меня в нужную сторону. Если уж и страдать за ужином с Королем стужи, надо как следует налакаться.

С парой мехо́в в руках я, пошатываясь, возвращаюсь в свои покои, плюхаюсь на смехотворно широченную кровать. Восемь подушек на одного человека? Глупость. Запрокинув голову, пью прямо из меха. Жидкость обжигает, стекая к желудку, разжигает в нем пламя.

– Ну нет, муженек, – шепчу я себе, отхлебывая еще и вытирая губы тыльной стороной ладони. – Не пойду я с тобой ужинать.

Из груди звонко вырывается икота.

Муженек. От слова чуть не выворачивает. Король стужи мне не муж. Я связана обязательством. А он – обуза. То, что я должна оставаться здесь до конца своих дней, висит камнем на шее. О, я придумаю способ спереть у короля копье. Или кинжал. Убью его – и свобода моя. Достаточно одного удара в сердце.

Такой меня и обнаруживает Орла – распростертым, бескостным телом на подушках, с опустошенным мехом.

– Госпожа? – Служанка огибает кровать, склоняется надо мной в тревоге.

Скашиваю глаза к носу в попытке сосредоточить взгляд на ее лице. Седые завитки волос напоминают дождевую тучу.

– Вы больны?

Не сразу, но ухитряюсь выпрямиться, прижимая второй мех к груди.

– Король стужи... – ой, отрыжка, – ...чудовище.

Глаза наполняются слезами, дыхание сбивается. Что за мужчина запирает собственную жену в подземелье? Делаю глоток, потом еще один. Зато вино не подведет.

Служанка пялится так, будто в ее отсутствие у меня выросли развесистые рога.

– Орла. – По подбородку стекает слюна. – Ты должна мне помочь. – Меня захлестывает волной головокружения, откидываюсь спиной на изголовье кровати. – Он сказал...

Что он сказал?

– Госпожа!

Пронзительный крик заставляет меня вздрогнуть. Не знаю, когда голова начала раскалываться, но давление пульсирует позади глаз в полную силу.

– Пожалуйста.

Служанка выхватывает у меня мех – вернее, пытается это сделать. Я цепляюсь за него, как за единственное спасение – причем буквально, – и Орле приходится отдирать мои пальцы от горлышка. Затем она топает к открытому окну и выливает остатки вина наружу.

Меня пронзает, стремительно нарастая, тревога.

– Ты что творишь?! Оно мне нужно!

– Вам нужно одеться.

Служанка стаскивает меня с кровати, я чуть не разбиваю лицо о столбик. В считаные мгновения меня раздевают, окунают в ванну и дочиста отмывают.

Пока сохнут волосы, Орла выбирает платье цвета слоновой кости, которое подчеркивает темный оттенок моей кожи и почти черные волосы. Может, и красивое, но я уже устала от платьев. Скучаю по штанам и свободным туникам.

– А ты не можешь за меня отбрехаться?

Орла туго затягивает корсет на пояснице. Косточки впиваются мне в бока, и я морщусь. Ношение корсета – отдельный вид пытки.

– Скажи королю, мол, я заболела.

– Я не могу ему лгать, госпожа.

– Так это не ложь. Я и правда чувствую себя паршиво.

Кожа неприятно зудит, лицо пылает лихорадочным румянцем. Так бывает иногда, если жажда слишком сильна. Капелька на язык – и разум опорожняется, а верх над ним берет память тела. Потягивай и глотай.

На дне бутылки лежит ясность.

Служанка раздраженно фыркает, завязав шнурки, и поворачивает меня к себе. Она укрощает и причесывает мои волосы, покрывает мое лицо красками, пока они, засыхая, не запечатлевают маской мое угрюмое выражение. В уголках глаз и губ по ней разбегаются трещинки. Я признательна, что Орла не попыталась скрыть шрам, а лишь выровняла тон кожи.

– Если бы вы ни выпили столько вина, то не оказались бы в таком положении.

– Если бы Король стужи не заставил меня выйти за него замуж, я бы не выпила столько вина.

Наверное.

Служанка почти выталкивает меня за порог.

– Не забывайте улыбаться!

Мягкие туфли шуршат по каменному полу, я спускаюсь по лестнице на такой же полутемный этаж. С каждым вдохом ребра все сильнее сдавливает. Проклятый корсет.

Настенные светильники дают небольшие мерцающие очаги света. Вообще-то было бы неплохо узнать, куда мне топать. Король-то не потрудился упомянуть.

– Прошу прощения, – подхожу к мужчине у стены, такому прямому, будто палку проглотил. – А куда...

Мужчина указывает на коридор справа от меня, но ничего не говорит. Верхняя часть его головы, что находится ближе всего к пламени, почти прозрачна, а низ туловища, окутанный тенью, кажется вполне плотным.

Все двери в этом коридоре сделаны из стекла, но я не вижу, что находится позади них, ведь закругленные края покрыты кристалликами льда. Переход ведет к массивным двойным дверям, гостеприимно распахнутым. В их полном мрака зеве мерцают свечи.

Ткань платья шелестит, задевая туфли, когда я переступаю порог. Зал напоминает мне пещеру: низкий потолок, теснота, никаких окон. Несмотря на заунывную обстановку, двое мужчин сидят за удивительно изящным обеденным столом. Хрустальные бокалы отражают огоньки свечей, отбрасывая осколки света на стены.

С места во главе стола на меня мрачно взирает Король стужи. На широкий торс наброшен блестящий черный плащ, под ним видна такая же черная туника, застегнутая до самого подбородка. Ни капли красок. Ни капли тепла.

С другой стороны его гость – полная противоположность, с копной кудрей цвета дуба. Когда я пересекаю зал, на мне с изрядной долей любопытства останавливается взгляд цвета листьев клевера. Слегка загорелую кожу облегает туника грубой ткани цвета растущего леса. Гость встает, шагает мне навстречу, привлекая внимание к гибкому телу, а потом берет меня за руку, будто имеет на это полное право. Двигается он будто в танце.

Ох, а он привлекателен. Кристально чистые глаза в обрамлении густых ресниц, усеянная веснушками, будто каплями дождя, переносица. Не могу не пялиться. Мне нравится его лицо. Такое открытое.

– Госпожа Рен, – теплый, поставленный голос. – Большая честь.

Познакомиться со мной для него честь? А он вежлив, если не сказать больше.

– Спасибо, – ожидаю, что он представится, но увы. – А вы?..

– Народ зачастую зовет меня Вестником, – гость так и не выпускает моей руки. Проворные пальцы легко касаются моих, нежные, словно крылья бабочки. – Но для тебя я Зефир.

Он говорит так, будто я должна знать, кто он такой. Мой замутненный вином разум пытается вспомнить. От гостя пахнет мхом.

– Мой брат, – тянет из-за стола король.

Вестник. Значит, он – Западный ветер, Несущий весну. Неудивительно, что он столь приятен.

– Рада знакомству, Зефир.

Он немного выше меня, но до брата и близко не дотягивает.

– А я-то как рад. – Вестник растягивает в широкой улыбке губы – губы того, кто явно обожает смеяться. – Когда я услышал, что Борей нашел другую жену, то и не подумал, что она будет столь очаровательна.

Король стужи презрительно фыркает.

К щекам приливает краска, а в желудке неприятно хлюпает. Меня еще никогда не называли очаровательной. Для постели сойдет, но не более, чего еще ждать со шрамами-то. А вот поведение короля я пропускаю мимо ушей.

– Спасибо.

Не знаю, стоит ли верить этому мужчине, мы ведь только познакомились, но он уже отнесся ко мне с куда большей добротой, чем король, и я вдруг понимаю, что проникаюсь к нему теплотой. И впрямь Несущий весну.

– Еда стынет, – мрачно взирает на нас из-за стола король, и его слова леденят кровь.

Я достаточно мелочна, чтобы его помариновать, но Зефир протягивает мне руку.

– Позвольте? – тихо произносит он.

Между нами вдруг проскакивает нечто невысказанное, будто Вестник понимает трудность моего положения.

Король стужи внимательнее, пристальнее следит, как Зефир помогает мне сесть, затем занимает место справа от меня. С королем нас разделяет стол, но этого расстояния мало. Северный ветер садится на краешек лакированного стула с высокой спинкой, весь прямой и напряженный. Волосы стянуты в хвост кожаным шнурком так туго, что не выскользнет и прядки.

Очертания предметов мягко расплываются. Я ухитрилась кое-как взять себя в руки, но выходит все равно не очень. Взгляд мельком падает на сервировку стола. Серебряные тарелки и миски. Свежие цветы – не знаю, где и как слугам удалось их раздобыть – в низеньких вазах, по белой скатерти стелются зеленые лозы.

– Итак, – Зефир поднимает бокал вина. – Леди Рен.

С некоторым усилием перевожу рассеянное внимание на брата короля. Смотреть на него почти так же приятно, как на цветы.

– Пожалуйста, зовите меня Рен.

Ведь я, конечно, много кто, но уж точно не леди.

– Рен, – в мелодичном голосе слышится смех. – Ну что, как тебе Мертвые земли?

– Думаю, мне здесь не менее приятно, чем вам.

Как же блестят его глаза. Западный ветер красив, открыт, он теплый и ласковый. Он без труда располагает к себе.

– А мой брат?

Делаю глоток из своего бокала. Желудок возмущенно рокочет, напоминая обо всем выпитом накануне. Не обращаю на него внимания.

– А в нем вообще есть чему нравиться?

Смешок Зефира эхом разносится по залу.

– Ох, ты мне нравишься. Очень, очень нравишься.

Король стужи устремляет на меня такой мрачный взгляд, будто я только что созналась в преступлении, которое потянет на смертную казнь. Ну, если он не в состоянии вынести правды, то пусть уходит. Ужин станет неимоверно приятнее.

В боковую дверь проходит вереница слуг, они несут блюда, полные мяса, сыров, фруктов, хлеба, зелени. Несуразное количество еды для троих. Слуги не подают просто картофель. Они ставят на стол целую гору картофеля. Толстые куски мяса, обильно политые сливочным маслом. Корзины, набитые золотистыми булочками так, что они вываливаются на скатерть. Чаша с соусом так велика, что в ней может поплавать маленькое животное. Рядом с тарелкой, заваленной морковью, лежит запеченный целиком молочный поросенок, с потемневшей хрустящей шкуркой, истекающий соком, с яблоком во рту.

От запаха горячей еды неприятно сводит желудок. Сколько ночей мне снились подобные вещи, пиры и чревоугодие, вкус тающего на языке жира, сладковатая горечь обожженных на огне овощей. А потом просыпалась, и в желудке зияла такая пустота, что не оставалось даже боли.

Зефир и Король стужи принимаются наполнять свои тарелки. Первый берет нож, отрезает кусок мяса от поросенка. Мой рот наполняется слюной. Здесь столько еды, что хватит прокормить семью из четверых в течение нескольких недель.

А с другой стороны – вот Эджвуд. Крошечный, забытый Эджвуд. Ничтожный, голодающий Эджвуд, в котором все меньше и меньше людей.

Отодвигаю тарелку. Не могу есть, когда Элоре нечем питаться.

Король стужи смотрит на меня как на мелкую букашку, затем откладывает вилку.

– Еда тебе не по вкусу?

В его глазах – пустота. В голосе – пустота. Во всем этом месте – пустота.

Щурюсь, но широкоплечая фигура по-прежнему расплывается.

– Не сомневаюсь, еда замечательная.

– И все же ты от нее отказываешься.

– Мой народ голодает.

– И?

Зефир с интересом поднимает голову, а я выплевываю:

– И это твоя вина!

Король стужи снова берет вилку, накалывает кусочек капусты, подносит ко рту.

– Смертные живут и умирают. Мне не подвластно решать, когда их время подходит к концу. Так устроен мир, сей цикл много старше меня самого.

– Не подвластно решать, когда их время подходит к концу, – едва ворочаю языком, – зато уж поспособствовать ты точно можешь.

– Такова моя природа.

– Таков твой выбор.

Зефир накрывает мою руку своей, и я вновь чувствую между нами нечто невысказанное. Успокойся, будто говорит он мне. Осторожней выбирай, в какие схватки вступать.

Обдумываю. Еда же все равно пропадет. Так пусть лучше она наполнит мой желудок, напитает тело, обострит разум. И приблизит меня к неизбежной кончине Короля стужи.

Принимаюсь наваливать на тарелку угощения, и Зефир подает голос:

– Итак, а расскажи-ка о себе.

– Нечего особо рассказывать.

Первый же кусочек – и я чуть не издаю стон. Морковь просто неприлично роскошна, сладковатая, политая пряно-медовой глазурью.

– О, полно тебе. Не верю.

Повисает неловкая пауза. Зефир терпеливо за мной наблюдает. Не уверена, что там с выражением лица короля, но чувствую на себе и его взгляд. По правде говоря, еще ни один мужчина у меня такого не спрашивал. Никому не было дела. А может, в глубине души мне все же хотелось, чтобы было.

– Я... охочусь. И читаю.

У меня что, язык заплетается? Надеюсь, что нет.

– Охотишься? – оживляется Зефир. – Любимое оружие?

– Лук.

– М-м, – и снова блестят глаза. – А что читаешь?

– Ничего особенного, – бормочу я, и мне вдруг становится дурно.

Пылкие романы – неподходящая тема за ужином, и я буду чувствовать себя глупо, если они узнают, что я предпочитаю истории о любви и интимной близости – двух вещах, которых я еще никогда не испытывала. Секс не равняется близости. Это лишь занятие, для которого создано тело.

Зефир отправляет в рот ломтик поросенка.

– И как ты тут проводишь время?

Вопрос заставляет задуматься. Но... полагаю, лучше остановиться на правде.

– Твой брат бросил меня в темницу.

– Ты мне солгала, – гудит издалека голос короля.

Запихиваю в рот кусок поросенка и картошку. Желудок наконец успокаивается, раз уж я решила подкрепиться, и в него дальше льется вино. Я пью дальше, и в Бездну последствия.

– А я не виновата, – икаю, – тебе ж так плевать, что сам не заметил, как унес другую женщину.

Король не отрицает – и это больно жалит. Не горжусь, но как есть. Может, потому, что никто, кроме сестры, никогда обо мне не заботился, и вот оно, очередное напоминание, что в мире я ничего не значу.

– Ты запер ее у себя в темнице? Так низко даже ты еще не падал, – укоряет Зефир брата.

Король стужи крепче стискивает ножку бокала пальцами. И не отвечает.

Время утекает вместе с вином. Зефир наедается до отвала. Король стужи вяло ковыряется в тарелке вилкой. Причем так, что разные блюда не касаются друг друга, смутно отмечаю я. Четыре маленьких островка на серебре. В какой-то момент братья принимаются жарко спорить о чем-то, но шепотом, чтобы я не слышала.

Когда я приканчиваю последний кусочек хлеба со своей тарелки, а набитый живот еще чуть-чуть и разорвет мне корсет, я встаю, опираясь на стол, чтобы не рухнуть. Зал вокруг опасно кренится.

Спор братьев тут же обрывается.

– Прошу прощения, – бормочу я.

Намереваюсь покинуть зал, изящно шурша юбками, со всей грацией и самообладанием трезвенницы, но цепляюсь за ножку стола, лечу и крепко грохаюсь на пол.

Торопливые шаги. Кто-то приседает рядом, скользит ладонью по моей пояснице. Меня вдруг с головой окутывают ощущения, запахи влажной земли, свежей зелени, тепло ласкового ветра, что перебирает пряди волос, прилипших к моей вспотевшей коже. Врываются еще шаги, более тяжелые, основательные. Поднимаю голову и успеваю увидеть, как искажается вечно бесстрастное лицо Короля стужи.

– Отпусти ее! – рявкает он, стремительно приближаясь.

Зефир отступает, с невозмутимым видом вскинув руки.

Крупные ладони обхватывают меня за плечи, поднимают на ноги. Перчатки, что обтягивают его пальцы, прохладны, но под ними скрывается тепло его кожи.

Не думаю, что Король стужи представляет, насколько я пьяна, потому что едва он меня отпускает, земля снова устремляется к моему лицу. Выругавшись, он успевает поймать меня прежде, чем я снова падаю на пол.

– Ты пьяна.

Отстранившись, тяжело приваливаюсь к стене. Камень холодит взмокшую спину, принося облегчение.

– Очень.

– Предложил бы помощь, но... – подает голос Зефир.

– Я сам справлюсь со своей женой, брат.

Ответ короля на мгновение прорывается сквозь туман. Ну конечно, он будет говорить обо мне, как о собственности, а не человеке с мыслями, убеждениями, чувствами.

Западный ветер переводит взгляд с брата на меня и обратно, откровенно забавляясь.

– Вижу-вижу, Борей. Женат на женщине, которой отвратительны твои прикосновения. Тоже мне, удивил.

Он улыбается, и я уверена, его зубы заострились.

Король вытягивается жесткой струной. Зефир выпустил стрелу, и она попала точно в цель.

– Можешь быть свободен, Зефир.

Западный ветер низко кланяется в мою сторону.

– Рен, я надеюсь, во время моего пребывания здесь наши пути еще пересекутся.

И на бесшумных, легких ногах он покидает обеденный зал. В отсутствие Зефира я вновь осознаю, насколько велик Король стужи, как ростом, так влиянием, как глубоко, слишком глубоко проникает его взгляд.

– Я удаляюсь в свои покои! – заявляю, отталкиваясь от стены.

Меня тут же заносит в сторону. И теперь, когда брата нет рядом, король не утруждается помощью. Я врезаюсь в ближайший стул.

– Орла! – гаркает король.

Топот ног.

– Да, господин?

– Проводи мою жену в ее покои. И чтобы она не расшиблась по дороге.

Глава 7

Первая осознанная мысль после пробуждения – что я мертва.

Ломит все тело. Под кожей вялыми толчками перетекает кровь. В голову долбит, долбит, долбит боль. С закрытыми глазами тянусь коснуться виска, и рука дрожит. Боль не унимается. Если я еще не мертва, значит, близка к этому. Во рту будто сплошной мел.

Медленно заставляю себя сесть, опираясь спиной об изголовье кровати. Очень зря.

Желудок яростно взбрыкивает. К горлу подкатывает желчь, и я едва успеваю схватить с прикроватной тумбочки вазу, прежде чем вчерашний ужин хлещет наружу. Едкая вонь вызывает новую волну тошноты. Меня выворачивает до тех пор, пока желудок не сводит сухой судорогой. Затем я наконец возвращаю вазу – теперь полную рвоты – на тумбочку, а сама валюсь обратно на подушки.

Стук становится таким громким, что я не могу больше не обращать на него внимание, однако исходит он не из моей головы.

Кто-то барабанит в дверь.

Судя по серому небу на востоке, еще не рассвело. Да что ж за чудовище смеет будить человека в такой час?

Король стужи? Как только мысль обретает форму, отметаю ее напрочь. Он уж точно не стал бы стучать. Ворвался бы прямиком, будто имеет на это полное право. И вряд ли это Орла, она слишком чуткая, чтобы будить меня столь жестоким образом.

Очередной удар в дверь посылает такую волну по стене, что висящая над камином картина валится на пол.

– Ладно! – рявкаю я. – Минутку.

«Для приличия сойдет» – лучшее, что у меня выходит с учетом обстоятельств. На мне тонкая белая сорочка, правда, не помню, как переодевалась в нее ночью, но пока не буду об этом думать. Натягиваю халат, завязываю его на талии, шаркаю к двери, рывком ее открываю.

За порогом стоит Зефир.

Изгибает губы игривой усмешкой, оценивая мою помятость и пятно засохшей слюны на щеке. Сам он, привалившись плечом к стене, выглядит расслабленно и небрежно, а вот острый, пытливый взгляд свидетельствует о совершенно обратном.

– Здравствуй, Рен.

Если я вся из себя ходячая смерть, то он – жизнь: свежий, полный сил, сияющий очарованием. Ниспадающие каштановые кудри переплетаются с тонкими зелеными побегами. Сегодня на нем золотая туника до середины бедра, облегающие бриджи, сапоги на мягкой подошве, плащ на меховой подкладке.

– Что ты здесь делаешь?

Никогда не видела, чтобы взрослый мужчина надувал губы, но Зефир и не обычный человек. Он – Западный ветер. Наверняка он может делать все, что только пожелает.

– Пришел узнать, как ты себя с утреца чувствуешь.

– И для этого почти выломал мне дверь? – огрызаюсь хмуро.

Слишком сейчас рано для этого разговора. Для вообще любого разговора, если уж на то пошло.

Зефир лениво окидывает меня взглядом с головы до ног, затем возвращается к лицу, мельком задерживаясь на шраме. Скалю зубы, вздернув губу, и плотнее затягиваю пояс халата.

– Почему нет, если это тебя поднимет.

Зефир заливается смехом. Звучит до мурашек похоже на пение птиц.

– Что ты на самом деле тут делаешь?

– Пришел тебя похитить, – с наигранным надрывом и взмахом руки заявляет он.

Вспоминаю вчерашний ужин. Пусть я не доверяю Королю стужи, но брата он явно недолюбливает не просто так. И на это я не могу закрывать глаза. Боги ничего не делают без причины, и самые опасные из них – те, что от меня скрыты.

– Ты же знаешь, я не могу пройти сквозь Темь.

– А кто говорит о Теми? – На лице Зефира мелькает сложное чувство, не могу его понять. – Разве ты не хочешь сбежать на пару-тройку часиков подальше от этого гиблого места?

Он с явным отвращением оглядывает мою комнату. Там все еще довольно темно, несмотря на сорванные шторы. И не продохнуть от роскоши.

– Женщине нужен ветер на лице, как цветку солнечный свет.

Ну, если на то пошло... в чем-то он прав.

– Было бы здорово, – медленно произношу я, прежде чем отдаю себе отчет. Как бы меня ни раздражала встреча с Зефиром, раздражению не затмить правду, а правда в том, мне нужно выйти наружу, размять ноги, на время убраться из клетки. – Только сперва переоденусь.

– Нужна помощь?

От неожиданного предложения по коже бегут мурашки. С трудом выдерживаю ровный тон:

– Разве я просила о помощи?

В уголках глаз Вестника разбегаются морщинки.

– Ой-ей, – шепчет он. – Я тебя обидел.

Нет, не обидел. Унизил.

– Знаешь, кажется, я передумала, – отступаю на шаг, закрывая дверь.

Зефир успевает подставить ногу.

– Тебе бы посмеяться, Рен. Это ведь добродушная подначка, не более.

Мама всегда настаивала, чтобы мы с Элорой вели себя с незнакомыми людьми вежливо, но потом я вспоминаю, что мама мертва, а я взрослая женщина, и этот бог смеет испытывать на прочность мои границы, будто все игра, маленькая безобидная игра, в которой он за мой счет повеселится, и я этого не принимаю.

Распахнув дверь, я упираюсь ладонью в грудь Зефира и со всей силы его отталкиваю. От неожиданности он путается в ногах. Он больше не смеется.

– Наверное, вчера я произвела неверное впечатление. – Мы стоим нос к носу. Дыхание Зефира – сладкий нектар. – Позволь внести ясность. Ты со мной не шути. Добром это для тебя не кончится.

Зелень его глаз меркнет.

– Ты мне угрожаешь?

Может, глупости мне не занимать, но я та, кто я есть, и не намерена за это извиняться.

– Толкуй как пожелаешь, – я снова отступаю.

Зефир задумчиво поджимает губы. А потом заливается хохотом.

– Ох, Борей с тобой не соскучится. – Отсмеявшись, Вестник произносит: – Приношу извинения за свое поведение, Рен. Ты всецело и полностью права. Я бы с удовольствием прогулялся с тобой по окрестностям. По-дружески, – добавляет он с очаровательным поклоном.

– Ладно. Минутку.

Захлопываю дверь прямо у него перед носом.

Желудку все еще паршиво, но наконец становится лучше, когда я отхлебываю из меха, который припрятала в ящике комода. Перестают дрожать руки. Жажда временно утихает.

Раз уж мы собираемся наружу, я надеваю плотные бриджи и тунику, две пары шерстяных носков, сапоги на меху, точно моего размера, и свой плащ. Весь кривой и в заплатках, но самый теплый из моих вещей. Одна из последних ниточек к дому. Плащи, которые мне предоставили, из мягкого песца, роскошной норки, – пылятся в комоде.

Когда я выхожу из комнаты, умывшись и почистив зубы, Зефир отталкивается от стены.

– Утеплилась?

– Да. А у тебя нет плаща поплотнее? Там холодно.

– Я же Несущий весну, помнишь? – Он обдает меня теплым ветерком. – Бережет от мороза, хотя моя сила во владениях брата не так уж велика.

Когда Зефир ведет меня вниз по боковой лестнице, я заинтригованно спрашиваю:

– На что похоже твое царство? Там есть снег?

– Снег, – Западный ветер содрогается. – Снег там не падает... раньше не падал.

Он вздыхает, и я впервые замечаю под многими слоями любезности, шутливости усталость. Зефир хорошо ее скрыл.

– Когда меня и братьев изгнали, наши силы оказались заперты в наших царствах. Однако в последнее время все меняется. Растения умирают. Звери уходят на юг, ведь погода все холоднее, суровее. Влияние Борея растекается все дальше – и теперь угрожает моим владениям.

– Мне жаль.

Выйдя наружу, мы пересекаем боковой дворик с заснеженными скамьями у изгиба внешней стены. Возможно, когда-то здесь был сад, судя по приподнятым пустым клумбам и останкам мертвых деревьев. По камню под ногами разбегаются трещины.

– Почему его власть посягает на твои земли?

– Контроль все слабеет, вероятнее всего. С тем, что я слышал о Теми – неудивительно, однако любопытно, почему никто еще этим не занялся. – Зефир проводит пятерней по кудрям, на мгновение сжимает их у макушки. – Мне плевать на причины. Я хочу очистить свои земли от его инея. Вот и все. Потому и проделал весь этот путь – воззвать к брату.

Как интересно. Судя по тому немногому, известному мне о Короле стужи, вряд ли он исполнит желание Зефира. Но что тот знает о Теми? Будет ли это касаться меня? Хочу его расспросить, но должна быть осторожна, сколько ему раскрыть, пока не стану более в нем уверена, не пойму, насколько он для меня опасен, и опасен ли вообще.

Двор перетекает в пустынную площадь со сломанными колоннами. Зефир явно здесь не первый раз, если он ориентируется в цитадели.

Когда мы приближается к воротам, они без препятствий открываются, и я спокойно прохожу, настолько радуясь хоть некому подобию свободы, что последствия меня не волнуют. Приподнятое настроение не способен испортить даже снег.

– Ты предпочитаешь лук, – вдруг заявляет Зефир.

– Да, – говорю я с удивлением. – Как ты узнал?

Он хмыкает:

– Ты сказала мне об этом вчера за ужином.

Только сейчас, после его слов, у меня всплывает смутное – чрезвычайно смутное – воспоминание о разговоре. Слишком уж нечеткое, чтобы ухватиться.

– Честно говоря, из прошлого вечера я мало что помню.

Судя по первому впечатлению, прошло все не блестяще. Не то чтобы меня тогда это волновало. Возвращаясь к прошлому вечеру, думаю, что мне совершенно не стоило столько пить, но так обычно все и происходит. Я не думаю ни о мере, ни о дисциплине, ни о каких там еще понятиях, которые в прошлом использовала Элора. Я думаю о далеком далеке, где окажусь, сделав еще глоточек.

– Понимаю. – Зефир смотрит на меня, потом отводит взгляд.

Мы сворачиваем с протоптанной в снегу тропинки в лес.

– И я тебя не виню. Борей любого доведет до желания надраться. Даже если бы ты не упомянула про лук, я бы все равно узнал.

– Как? – Снег уже припорашивает край плаща, бриджи, сапоги.

– По рукам, – легонько, будто перышком, Зефир касается кончиками пальцев в перчатках моих. – Мозолистые, длинные. Как у прирожденного охотника.

Не могу не отметить иронию. Теперь-то я не что иное, как добыча во власти бога.

– Ты владеешь луком?

– Госпожа моя, – красота бессмертного словно вспыхивает, острая, как яркий солнечный луч. – Разве я не Несущий весну? Лук был для меня создан.

И он вдруг возникает в руке у Зефира, и я ахаю. Безупречно выточенный. На гладком дереве вырезаны знаки, которые я не могу прочитать. Лук большего размера, чем я привыкла, сильнее натянута тетива. Мой лук остался в Эджвуде, прислоненный к стене у двери дома. Наверняка так и стоит с тех пор, как я ушла.

– Можно?

Зефир вкладывает лук мне в руки. Клен. Твердая красноватая древесина отлично звучит, превосходно гнется. Дергаю тетиву, она приятно гудит.

– Он прекрасен, – признаю я, неохотно возвращая лук.

Ничто не сравнится с ощущением резного дерева в руке. Ощутимый вес – и цель. Без необходимости охотиться я как без почвы под ногами.

Зефир окидывает меня задумчивым взглядом:

– Не хочешь попробовать?

– Серьезно?

– Конечно.

Он ведет нас на восток, пока перед нами не открывается большая прогалина. Ветер сушит глаза, в уголках появляются и тут же исчезают слезы. Холод столь всеобъемлющ, что перехватывает дыхание.

– Почему, думаешь, я тебя позвал?

Зефир осматривает окрестности. Легкий снегопад покрывает белой коркой черные ветви деревьев у нас за спиной.

– Видишь валун? Попади в пень у его основания.

Пень – легкая мишень. Я почти оскорблена.

– А как насчет дерева? – указываю на маленький скрюченный силуэт еще дальше.

Зефир пожимает плечами:

– Как пожелаешь.

Он протягивает мне стрелу из колчана, который соткался у него за спиной одновременно с появлением лука. С удовольствием отмечаю, что Зефир предпочитает гусиное оперение, прямо как я.

Ожидаю, что с такой натянутой тетивой придется приложить больше силы, но нет. Оружие Зефира будто подстраивается под мой рост и возможности. Стрела оттягивается назад, текучая, как вода. Отпускаю ее – и попадаю в дерево с первой попытки.

Западный ветер кивает, сунув руки в карманы.

– А ты отличный стрелок.

Похвала приятна.

Все утро мы стреляем по разным мишеням. Я столько не веселилась уже много лет. Зефир каждый раз попадает в цель и рассказывает о своем доме на западе, о детстве.

– Я должен кое в чем признаться, – говорит он вдруг, пробираясь по снегу к дереву, чтобы вытащить засевшую в нем стрелу. Разворачивается, и я вижу, что его волосы стали пшеничными. Солнце, поднявшись, повисло на изгибе небосклона. – Я пригласил тебя сюда не только пострелять.

– О?

Зефир возвращается, протягивает стрелу. Накладываю ее на лук, но не натягиваю тетиву.

– Я пришел попросить тебя о помощи.

В изумлении чуть не роняю лук.

– Меня? О помощи?

И снова эта усталость – мне будто дают заглянуть еще глубже, приподнять еще слой. Наконец мне открывается вся серьезность положения.

– Мой дом разрушает зима. Угрожает народу, миру, который я безустанно поддерживал. Боюсь, если в ближайшее время ничего не изменится, возвращаться мне будет попросту некуда.

– И ты не можешь поговорить с ним об этом? – сочувственно спрашиваю я.

Смешок – резкий, лишенный веселья.

– Брат давным-давно сложил обо мне мнение, и не думаю, что оно изменится, – зелень глаз Зефира потускнела. – Но он мог бы прислушаться к тебе.

Уморительно, насколько же Западный ветер заблуждается. Но все-таки, не мне ли не знать, как легко у отчаяния вырастают когти? Как они впиваются, глубже, глубже и глубже? Он стремится спасти свой дом. Почему бы мне ему не помочь?

– Попробую, но не знаю, как он воспримет мою просьбу. Я не шутила, что он бросил меня в темницу.

– Не сомневался.

И я гадаю, что же еще кроется в этой истории. Что именно Зефир знает о прошлых женах Короля стужи?

Легкий ветерок ерошит кончики моих волос, и я замираю. Дым.

– Рен? Эй? – Зефир машет у меня перед лицом ладонью. – Ты куда провалилась?

– Показалось, что пахнуло пожаром. – И поясняю в ответ на его недоуменное выражение лица: – Темняки. От них пахнет как из горна.

Король стужи упоминал, что лесу не нравится его присутствие.

– Надо вернуться.

Обычно они питаются по вечерам, когда наиболее полны сил, но не всегда.

Зефир не спорит, и мы отправляемся в цитадель той же дорогой.

– У меня к тебе вопрос, – говорю я.

По пути через безмолвный лес Зефир проводит кончиками пальцев по давно засохшим деревьям и спутанным зарослям терновника. Там, где он их касается, прорастают зеленые побеги, затем чахнут и чернеют.

– Задавай.

Ныряю под низко свисающие ветки.

– Раз уж ты Несущий весну, права ли я, что ты сведущ в травах?

Он смотрит на меня искоса:

– Да.

Замедляю шаг на повороте, прикидывая, как бы получше спросить, чтобы не вызвать подозрений. Как легко дается ложь, если нечего терять.

– Мне здесь плохо спится. Не подскажешь какую-нибудь травку, которая поможет заснуть покрепче?

В подземелье было почти нечего делать, кроме как думать и планировать. Убить Короля стужи оружием, созданным рукой бога, отличная идея – в теории. Но провернуть подобное наверняка можно только в момент полной его уязвимости.

Женщина из нашего поселения баловалась искусством траволечения. С правильными ингредиентами можно сварить зелье, которое остановит сердце на день. Вызовет ложную смерть. Сон и тихая смерть – вот что мне нужно.

Глаза Зефира вспыхивают странным свечением.

– Есть настой, который я варю из лепестков мака. – Он останавливается, я тоже. – Думаю, мы можем друг друга выручить, Рен.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, не в силах скрыть как настороженность, так надежду.

– То, что могу дать тебе желаемое, – отвечает Зефир, – в обмен на кое-что, нужное мне. Своего рода бартер.

Что-то в том, как он это произносит, заставляет меня расправить спину, приподнять подбородок. Западный ветер что-то хочет, и это не бесплатно.

– Какова цена?

Зефир сокращает расстояние между нами. Из его следов прорастают цветы, яркие всплески, которые съеживаются и распадаются в пыль за считаные мгновения.

– Для тебя, дорогая невестка? Цена уже уплачена.

Иметь дело с богами – скользкая дорожка.

– И какова цена была?

– Твое общество, – Зефир одаривает меня очаровательнейшей улыбкой, на его щеке появляется ямочка.

Вопреки здравому смыслу к щекам приливает жар, и я отворачиваюсь.

– О...

А я-то на мгновение подумала, что Зефир назовет ценой нечто ужасное, хотя в этом нет никакого смысла.

– Ну, и услуга, о которой я попросил ранее.

Точно. Справедливо, полагаю.

– Я поговорю с твоим братом. Не могу обещать, что он послушает, но я постараюсь.

Там, где Западный ветер касается ободранной коры дерева, вырастает пучок роз. Зефир срывает алый цветок и протягивает мне, вдруг печально опустив уголки рта.

– Когда тебе нужен настой?

Меня охватывает облегчение. План сработает. Должен сработать.

– Как можно скорее.

– Посмотрим, что можно сделать.

После того как мы с Зефиром разошлись, договорившись вскоре встретиться вновь, я возвращаюсь в свои комнаты. Тепло камина согревает окоченевшие щеки. Впервые за много дней улыбаюсь. Наше с Зефиром утро началось шероховато, но по прошествии нескольких часов я узнала этого бога ближе, и он оказался любознательным, игривым и печальным.

– Где ты была?

В спину летит низкий приказной тон, и я, рывком обернувшись, вижу в кресле в углу Короля стужи, который сверлит меня свирепым взглядом. Отблески пламени подсвечивают повернутую к камину половину тела. Король сидит так неподвижно, что его легко принять за предмет мебели.

Хорошее настроение улетучивается. Как будто на горячие угли водой плеснули.

– Прогуливалась, – развязываю плащ, чтобы повесить его на крючок у огня. – По окрестностям.

Соврала лишь наполовину.

Он переводит пронзительный взгляд с моего лица, но облегчение длится недолго.

– Откуда у тебя этот лук?

Вдруг вспоминаю, что при мне оружие, а на щеках румянец, в глазах блеск. Узнав, что лук я оставила в Эджвуде, Зефир подарил мне свой. Причем настоял.

– Тебя не касается.

Уверена, он и так уже знает.

Одним плавным движением Король стужи поднимается на ноги, и я готовлюсь отражать натиск надвигающейся бури. Черные волосы короля напоминают перья ворона, отливая в мерцающих отблесках желтым, фиолетовым, зеленым. Задрав возмутительно прямой нос, король щурит голубые глаза.

– Зефир.

– Он дал мне парочку советов по стрельбе, – признаюсь я и подхожу к камину, пошевелить дрова. – И он хотя бы не гнушается моего общества.

– Я не хочу, чтобы ты проводила с ним время.

Разворачиваюсь с железной кочергой в руке, вонзаю закопченный кончик в ковер под ногами.

– А я чихать хотела на твое мнение.

Вернув кочергу на крючок, иду к кровати и кладу на нее лук с колчаном.

– И вообще, почему он тебе так не нравится?

– То, что произошло между мной и Зефиром, тебя не касается.

Звучит как отговорка.

– Хочешь знать, что я думаю?

– Не особенно.

Вопрос был риторическим.

– Я думаю, ты ревнуешь, – скрещиваю руки на груди, разглядывая короля.

У него раздуваются ноздри. Сдержав торжествующую улыбку, продолжаю копать глубже. Для меня здесь ужасно мало развлечений, а возможность влезть под кожу Королю стужи таит в себе определенный соблазн.

– Ты ревнуешь, потому что Зефир приятный, отзывчивый...

– Плут.

– Хочешь сказать, что у него есть харизма?

Король стискивает спинку кресла так, что белеют от напряжения пальцы. Наверное, со мной что-то не так, раз я его так достаю. Да, признаю. Хочу, чтобы он утратил контроль.

Но я могу быть культурной. И, в конце концов, мы с Зефиром заключили сделку.

– Послушай, – я подхожу к королю ближе, – он обеспокоен. В его царство просачивается твоя сила. Так что оттяни ее обратно. Зефир спокойно отправится домой, и все будут счастливы.

Кроме меня.

Комнату окутывает полнейшая тишина. Король так долго тянет с ответом, что я начинаю сомневаться, услышал ли он меня вообще.

– Так он тебе сказал? Поэтому он приехал в такую даль?

– Да, – медленно отзываюсь я.

И что же сам король думает о визите брата?

– Я никогда не бывал в царстве Зефира, – отвечает тот самым язвительным тоном. – Откуда мне знать, говорит ли он правду?

– Вы же братья. Должны знать такое друг о друге, – я начинаю уставать от недоверчивости короля. – Может, стоит задуматься и навестить его.

– Позволь выразиться иначе. Я никогда не посещал земли Зефира и не имею на то никакого желания. Если моя власть разрушает его царство, пусть призадумается о том, чтобы укрепить защиту.

Я говорила Зефиру, что его брат не станет меня слушать, и была права. Решаю пока отложить вопрос. Может, в другой раз король окажется более расположен к беседе.

– Если мы закончили, – тяну я слова, развязываю шнурки на запястьях, – можешь уходить.

Король молча сверлит меня взглядом. Не сдвинувшись с места.

Ну, сам напросился.

Изящно разворачиваюсь к нему спиной, стягиваю тунику, бросаю ее на пол.

– Что ты делаешь?

Слова поражают меня смесью ярости, замешательства и смущения. Последнее и заставляет навострить уши.

Оглядываюсь через плечо. Взгляд короля впивается в верхнюю часть моей спины со всей силой шквальной бури.

– Переодеваюсь.

– Переодевайся за ширмой.

Обычно я бы так и поступила, но знаю, как королю сейчас неуютно, и потому ширма – не вариант.

– Я в своей комнате, – заявляю я, повернувшись лицом. – А ты – нежеланный гость. Не нравится? Уходи.

Ох, пожалуйста, уходи.

Все еще взирая на меня, мрачно и пристально, король вперяет взгляд мне в шею и ключицы. Кожу под ним странно покалывает.

– Мне нужно кое-что с тобой обсудить.

– Ну так обсуждай, – развязываю бриджи и с озорной улыбкой позволяю им соскользнуть с ног.

Король отводит взгляд, сосредотачивает все внимание на чернеющих поленьях в камине. Да не может же быть, чтобы этот мужчина раньше не видел голой женщины. Он был женат столько раз, что не сосчитать. И я все-таки соблюдаю некоторую пристойность. На мне нижнее белье, а грудь в обмотке.

– Требуется твое присутствие, – цедит король сквозь зубы.

– Для чего? Очередного невыносимого ужина?

Платяной шкаф и ящики битком набиты неиссякаемым запасом свежих туник, бриджей, чулок и шерстяных носков. Настроение у меня черное – в такой цвет и оденусь.

– Нет уж.

– Это не ужин. – Король прочищает горло. Все еще подчеркнуто смотрит в другую сторону. – И у тебя нет выбора.

– Я в курсе, что означает слово «требуется». Но повторю еще раз: нет уж.

Надев чистое, сбрасываю грязное в корзину, которую Орла забирает каждый вечер. Женщина-призрак слишком мила для этого места.

Теперь, одевшись, я лишилась единственного щита, который мешал Королю стужи приблизиться. Он подходит, хватает меня за локоть.

– Я не просто так беру смертную женщину в невесты каждые несколько десятилетий, – произносит король, вперив в меня взгляд холодных голубых глаз. – Сегодня мы отправимся к Теми.

Глава 8

Мы снова едем на одном скакуне. Король стужи обхватывает меня руками, легко придерживая поводья своего темняка в обличье лошади. От томительной тяжелой поступи твари нас покачивает из стороны в сторону. Собственного скакуна король мне не доверяет. Возможно, он умнее, чем я считала.

Место, куда мы должны прибыть, лежит в одном дне пути на запад, по холмам и глубоким долинам, по простору Мертвых земель, лишенному всякой жизни. Сплошняком белое и серое, иногда торчат черные деревья. Время от времени замечаю изгиб сверкающей реки. Мнемос, наверное. Лез огибает Мертвые земли, но через них не проходит, хотя я слышала, что всего здесь шесть рек – ну, или так гласят истории. У меня дрожат руки, и я крепче стискиваю луку седла. В конце путешествия нас ждет Темь, хищная завеса. Сколько же прольется моей крови?

В середине дня тело снова дает понять, что пора бы справить нужду.

– Мне надо пописать.

Начинаю различать, что означает молчание короля. Вот бывает типа «ты невыносима». И оно совсем не такое, как «я король, подчиняйся, и точка». Нынешнее меня озадачивает. Может, это «моя жена всего на ступень выше животного»?

– Ты уже делала это несколько часов назад.

С любопытством перебираю пальцами гриву скакуна. По ощущениям – будто касаюсь тумана, чего-то густого, но бесплотного. Тварь на удивление не возражает. Фаэтон, как его называл король.

– А теперь мне надо снова.

Судя по тому, как с медленным вздохом поднимается его грудь, прижатая к моей спине, король все больше раздражается. Он натягивает поводья, останавливая тварь.

– Давай быстро.

Когда я справляюсь со своими делами и выхожу из-за дерева, король помогает мне снова забраться в седло. Остаток дня проходит без происшествий. В небе собираются тяжелые, серые тучи. Пахнет сладостью и мускусом, как перед бурей.

– Знаешь, – замечаю я, – наше путешествие пролетело бы много быстрее, если бы ты попытался завязать разговор.

Поводья поскрипывают в перчатке короля, кожа трется о кожу.

– При условии, когда есть что обсудить.

Невозмутимый, собранный. Сейчас я бы лучше стерпела его гнев, и не важно какой силы. Доказательство того, что он вообще способен чувствовать.

– Знаешь, в чем твоя беда?

– Тихо.

– Ты думаешь, что можешь обращаться с людьми...

– Замолчи, – шипит король, рывком натягивая поводья.

Я вдруг осознаю, как неподвижен и напряжен он у меня за спиной. И по ней пробегают мурашки. Даже ветерок не шевелит голые, словно покрытые сажей ветки, а это повод для тревоги: в присутствии Короля стужи редко бывает безветрие. Тишина изменилась, стала глубже. Разверзлась, будто зев.

Оглядывая окрестности, тянусь за спину за луком. Но его там нет. Подарок Зефира остался висеть в спальне. Бесполезный.

– Почему лес тебя не любит? – выдыхаю я и краем глаза вижу, как вдалеке сгущаются тени.

Там что-то есть. Темняки? Так дымом же не пахнет... но, с другой стороны, без ветра нечему его донести.

– Разве не очевидно? – В правой руке короля возникает копье, и он направляет острие вперед. – Моя сила уничтожила лес, она изламывает души, ожидающие Великого суда. Им это не по нраву.

Один напряженный выдох сменяется другим. Мое единственное оружие – кинжал в сапоге, но клинок пройдет прямо сквозь бесформенного и бесплотного духа, если не обмакнуть его в кровь. Без мешочка соли я беззащитна.

– Ты их остановишь, если что?

– Возможно.

Хруст ветки. Я тут же бросаю взгляд в направлении звука.

– Иногда я способен удержать темняков в узде, но в последнее время их воля окрепла.

Эта мысль приводит меня в полнейший ужас. Темняки очень умны, и число их из года в год, кажется, все растет.

– Тогда как их остановить?

– Никак.

Снова внимательно осматриваюсь. Лес безмолвен, пуст.

Наконец Король стужи опускает оружие.

– Они идут по нашим следам, но днем не нападут. Солнечный свет лишает их сил.

Мягким касанием пятки он посылает нашего скакуна в плавную рысь.

– Мы должны поторопиться.

Когда солнце начинает садиться, от изнурительной езды у меня уже болит задница и сводит бедра. Местность постепенно идет в гору. Редкие деревья остаются позади. На вершине утеса воет ветер, с шипением ерошит мне волосы ледяными пальцами, а внизу расстилается плоский и белый мир.

Цепенею внутри.

– Что это?

Ибо там, внизу, что-то кишит. Извивается, тело на теле, очертания массы размыты разделяющей нас полупрозрачной преградой. Там собралась целая армия людей, многие сотни, может, даже тысячи. Они заполняют собой все, стекают в нижнюю долину, сбиваются в непонятные силуэты, их истощенные голодом фигуры закутаны в тонкие ткани и рваные меха.

Воздух содрогается от криков. Люди волнами налетают на преграду. Они не смогут пройти сквозь Темь. Это позволено лишь мертвым – и только через Лез.

И все же они пытаются попасть за завесу.

– Зачем им в Мертвые земли?

В груди короля у меня за спиной зарождается низкий, грубый звук. Он напоминает мне рычание.

– Темняки все проникают в Серость. Крестьяне винят в этом меня, потому, помимо прочего, стремятся со мной покончить.

Не помню, как спешилась, но под сапогами хрустит снег. Пробираюсь к замерзшей Лез, высоко поднимая ноги, несмотря на судороги боли в мышцах, проламывая тонкий слой наста. Жутковатая рябь Теми разливается по венам холодом. Ее пульсация – биение сердца в моих ушах.

Мать с примотанным к груди крошечным ребенком хватается за завесу. Та течет, будто темная вода, ускользает из рук. Встретившись со мной взглядом, женщина вспыхивает отчаянием. Теперь она пытается разодрать полупрозрачную стену ногтями. Теперь она бьется о преграду снова и снова. Теперь она кричит, и ребенок вторит едва-едва слышным плачем, и она умоляет, воет. Чудовище! Ты чудовище!

Мое нутро сворачивается твердым, съеженным комком. Мужчины тычут в завесу ножами, вилами, ржавыми мечами, но те отскакивают столь стремительно, что вылетают из рук. А я тут, с Королем стужи, будто мы заодно, и меня вот-вот стошнит, потому что это так далеко от правды, как только возможно. Но что же эти люди обо мне думают?

– Мне жаль, – шепчу я. О преграду бьются кулаки, в местах сотен ударов вспыхивает свет. – Мне так жаль.

Сзади шуршит снег. Король стужи, спешившись, стоит у меня за спиной, его мертвые глаза устремлены на несчастный народ. Не вижу знакомых лиц из Эджвуда. Эти люди, наверное, прибыли из отдаленных поселений, первое из которых находится в восьмидесяти километрах к востоку. Но королю все равно. Их жизни его не волнуют.

– Ты должен им помочь.

Два шага – и я перед ним. Стискиваю края его плаща в пальцах.

Король удивленно моргает.

– Этого ты от меня хочешь? Чтобы я предложил себя тем, кто жаждет мести?

Из глотки, царапая ее, вырывается хриплый смех.

– Ты не умрешь. Сам сказал. А если бы ты им помог, то и причины тебя убивать бы не стало!

На мгновение мне даже кажется, что он и правда вот-вот об этом задумается.

– Нет.

– Пожалуйста. – Снег вымачивает мне штаны, холодит кожу. – Они голодны и замерзли. Ты же можешь что-то сделать.

У короля дергается верхняя губа, всего лишь раз, будто в нервном тике.

– Что ты от меня хочешь? Я не управляю темняками. Они бродят, где пожелают.

– Но они же как-то выскальзывают через Темь.

– Да, и отдавая Теми свою кровь, ты укрепляешь завесу, закрываешь дыры, что образовались со временем.

Беззвучно открываю и закрываю рот.

– Что?

Схватив меня за предплечье, король рывком притягивает меня ближе. В другой руке он держит нож.

Сердце, запнувшись, ухает прямиком в пятки.

– Думала, ты говорил, что не приносишь своих жен в жертву.

– Не приношу.

Удивительно – в голосе Короля стужи звучит откровенное разочарование. И это дает ему капельку преимущества, но не того, которого я ожидаю. Он подтаскивает меня ближе к Теми, несмотря на то что я бьюсь в его хватке. Крики достигают пика и затихают, и я не понимаю, вторит ли мой голос толпе. Люди наваливаются волной костлявых рук и обвисшей кожи. У меня кружится голова. Вздохи слабеют. Сколько крови понадобится? Капля? Ведро? Грань между жизнью и смертью так тонка.

– Сними перчатку, – приказывает король.

Темная материя расходится рябью. Вздымается, сворачивается, гибкая, теплая... живая. Каждая моя клеточка содрогается от этого зрелища, от ощущения, будто по взмокшей спине проходится ледяной палец. Она меня поглотит. Вылакает кровь, высосет мозг из костей, затянет каждый кусочек моей живой плоти в свое извращенное воплощение.

Элора. Думай об Элоре, о ее будущем, о ее счастье.

Король стужи останавливается на расстоянии вытянутой руки от завесы. Поскольку я не шелохнулась выполнять приказ, он сам снимает с меня перчатку, подставляя вспотевшую ладонь обжигающе холодному воздуху. Острие ножа вжимается, но не пробивает кожу. Прежде чем полоснуть, король смотрит на толпу больных, горемычных крестьян по ту сторону Теми.

Быстрее, чем он успевает понять, выворачиваюсь прямо у него перед носом, выхватываю нож и вскидываю так, что клинок легонько касается основания его шеи.

У короля отвисает челюсть. Я сдерживаю мрачную улыбку. Не он первый, кто меня недооценивает.

– Как смело. И как глупо. – Король смотрит на меня без страха – и не без любопытства. – Что, убьешь меня?

Голос его смягчается, тянет слова, обвиваясь вокруг меня пленительными нитями.

Я могла бы. Кинжал – его. Созданный рукой бога.

Пусть я подозреваю, к чему именно приведет его смерть – рухнет Темь, настанет конец зиме и так далее, – я не знаю наверняка, что произойдет. Что, если он умрет, а Темь останется? Или разрушится, но темняки выживут и станут свободно бродить по Серости? Пока я не буду уверена в последствиях, уверена, что сумею беспрепятственно покинуть Мертвые земли, король нужен мне живым.

Медленно, словно понимая, что я держу не оружие, созданное смертными, Король стужи поднимает руку. Миновав кинжал, дотрагивается кончиками пальцев до моего подбородка, обводит ими линию моего лица вверх. От неожиданного прикосновения моя хватка на рукояти слабеет.

Король движется так быстро, что я не успеваю уследить. Схватив меня за запястье, он рассекает середину моей ладони. Шиплю от боли – кожа лопается, выступает кровь. Гомон толпы за Темью тонет в ревущем у меня в ушах свисте.

– Для существования Теми нужна кровь смертных, – поясняет король, будто не к его горлу несколько мгновений назад был приставлен кинжал. – Подойдет любой смертный, но кровь того, кто связан союзом с королем, гораздо более могущественна. Добровольный дар всегда сильней того, что отдано нехотя.

Вот почему он, должно быть, перестал приносить женщин в жертву.

– Но я здесь не добровольно.

В ладони собирается алая лужица. Не-а, вот уж точно не добровольно.

– Выбирай. Твоя кровь, – король кивает в сторону тех, кто никак не прорвется за Темь, – или их.

Ярость и беспомощность сплетаются в удушающую смесь. Какой же тут выбор? Лишь яд, который я должна проглотить и порадоваться: спасти людей ценой разрушения собственной жизни. И все же эту цену я заплатила, поменявшись местами с Элорой. Что сделано, то сделано, верно? Но впервые с тех пор, как я оказалась в Мертвых землях, я задаюсь вопросом: не была ли цена слишком высока?

– Моя, – выплевываю.

Скоро это будет не важно. Я освобожусь от него. Все мы наконец будем свободны.

Король углубляет порез. Кровь течет, горячая и густая, щекочет струйками запястье. Не разжимая тиски пальцев, король сует мою руку прямиком в завесу.

Тьма вспыхивает. По материи в обе стороны от меня тянутся красные полосы, постепенно поглощая черноту все дальше и дальше по всей ее длине. К запястью и пальцам что-то присасывается. Влажный, голодный рот. Руку пронзает тупой болью. Крик прорывается сквозь стиснутые зубы. Не могу высвободиться. Чем больше крови Темь вытягивает из моих вен, тем более непрозрачной она становится. И я спрашиваю себя: почему же? Почему королю нужна моя кровь, чтобы усилить Темь, его создание?

Если только его собственная власть не ослабевает.

Алая краска выжигает все частички тьмы до единой. А затем гаснет, и Темь становится целым и непрерывным полотном, что возвышается надо мной. Выплевывает мою руку. Порез уже затянулся.

– Пойдем, жена, – король убирает кинжал в ножны на поясе. – Время уходить.

Завеса, прежде тонкая, как ткань, теперь настолько плотная, что я не вижу за ней крестьян.

Что я наделала?

Врезаюсь в материю плечом, темнота отпрядывает, рассеивается. Крошечный просвет – испуганный взгляд, тянущиеся руки, – а потом темнота сгущается, закрывая собой ту сторону.

Что, если бы я отказалась укрепить Темь? Если бы продержалась немного дольше, сумели бы крестьяне пересечь ослабленную завесу? Пошатнулось бы влияние Короля стужи на Серость?

Теперь я этого не узнаю.

Король стужи тащит меня к скакуну, тот бьет копытом грязный снег и нетерпеливо встряхивает головой.

– Нельзя их оставить.

Пытаюсь вырваться, но пальцы короля сильнее сжимаются на моем плече.

– Успокойся, жена.

Я не уйду по-тихому. Я вообще не уйду.

– Подумай о детях! – кричу я, упираясь. – Ты можешь хоть что-то сделать. Отозвать зиму. Пожалуйста!

Пинаю снег во все стороны. Вдавливаю каблуки в землю, но она промерзшая, скользкая, а я слаба по сравнению с мощью бессмертного. Как бы я ни билась, я не могу высвободиться.

– Отпусти ее.

Мы с Королем стужи застываем.

Из теней выходит силуэт, буйные кудри припорошены снегом. Движения настолько грациозны, будто земля и бог едины. Что-то в нем изменилось. Глаза, наверное. Зелень нового роста, жизни, весны. Цвет настолько насыщенный, что, клянусь, он сочится наружу. Зефир исчез. Передо мной стоит Западный ветер, и он несет предостережение.

Натянутым луком.

Нацеленной в сердце брата стрелой.

Воет, непокорно кричит налетевший вихрь, и голос Северного ветра обретает вкрадчивые, пугающие нотки, отчего волоски у меня на руках встают дыбом.

– Ты переступаешь черту, Зефир.

Западный ветер легко ступает по слежавшемуся снегу. Вслед распускаются свежие розовые бутоны.

– Отпусти Рен.

И голос тоже другой. Странный и неземной.

Хватка Короля стужи на моей руке слабеет. Свободной рукой он оглаживает мое плечо, движется к бугорку у основания шеи. Затем скользит, обводя каждый выступающий позвонок, медленным, нарочитым прикосновением, все ниже и ниже, к самой заднице. И вот, где ладонь застывает – в изгибе поясницы.

Жест настолько собственнический, что вызывает у меня дрожь.

– Мои дела тебя не касаются, – отвечает король.

– Рен, – Зефир пропускает слова брата мимо ушей. – Ты в порядке?

– Все хорошо.

Зефир здесь чужой, в расшитой золотом тунике, с бронзовой кожей, с теплыми, смеющимися глазами. Ибо здесь земля Северного ветра. Того, кто судит души. Того, кто навлекает ярость холодов. Того, чье слово – закон. Того, кто стоит ближе всех к смерти.

– Что же ты сделаешь, Зефир? – тихо спрашивает он. – Убьешь меня?

– Я пришел не убивать, брат. Я пришел обратить твой взор.

Звенит тетива. Стрела взрезает воздух, точная и быстрая настолько, что я едва успеваю за ней уследить смертными глазами. Из наконечника вырываются толстые, змеевидные лозы, летят во все стороны, пробивают землю, обвиваются вокруг почерневших останков деревьев. Внутри кожуры набухает зелень, наливается стремительно, на стеблях распускаются листья и лопаются почки. Одна лоза скользит ко мне, обвивается нежно вокруг запястья. Затем воздух разрывает, и меня отбрасывает назад с такой великой мощью, будто под ногами всколыхнулась и треснула сама земля.

Врезаюсь в сугроб и тону в его мягком холоде. Все вокруг застилает воющий шквал, такой, что его не пронзят ни свет, ни звук, ни сила. И все же, словно серый столп в самом сердце белой бури, стоит Северный ветер и повелевает силой, более древней, чем земля, чем небесные тела. Он призывает само дыхание этого мира – первый в его жизни вздох. Узреть такое воочию... я никогда не встречала ничего подобного.

От этой мощи по коже волнами проходят мурашки. Почти вижу, как воздух обретает форму. Словно две невидимые руки направляют его течение, его изгибы. Он раскалывается снова и снова, разрезая себя на все меньшие и меньшие фрагменты.

Справа что-то взрывается. Прижимаюсь к земле, над головой проносится ветка – и вонзается в ствол дерева, ломая его пополам.

– Зефир! – ревет Король стужи. – Зефир, довольно!

Поднимаюсь на колени, но порыв ветра тут же бьет в спину, заставляет распластаться лицом вниз. Становится трудно дышать.

Они неистово бьются, брат против брата. Два нестареющих бога высвободили всю мощь: Король стужи и Несущий весну. Звенит воздух. Взрывается на мелкие камешки валун, совсем рядом. И если я не найду укрытия, то сломаюсь следующей.

Ползу к ближайшему дереву, прячусь за широким стволом от ветра, который рвет, дерет, грызет, словно клыки. Глаза неудержимо слезятся. Раздается громкий, резкий треск, но шквал слишком плотный, не разглядеть, что это.

Затем мое внимание привлек едва заметный, смутный силуэт. Зефир ухитрился добраться до верхних ветвей деревьев и перепрыгивает с одной на другую, будто свирепые порывы – лишь легкий ветерок. Там, где содранной коры касаются ноги Зефира, вырастают лозы и листья. Мгновение спустя крохи зелени пожирает иней.

Скачок – и Зефир снова взмывает в воздух. Король стужи вскидывает копье. Острие взрывается льдом, серебряные, как ртуть, осколки несутся к Зефиру, в руках которого снова возникают лук и стрела. Она вылетает за миг до того, как вокруг Зефира, словно щит, взвивается стена из цветов и ветвей. Лед врезается в преграду. Развеяв ее, Зефир бросается на брата новым шквалом ударов.

Когда ветра на миг стихают, я поднимаюсь на ноги, опираясь о дерево. Каждый шаг дается с трудом. Я продираюсь сквозь жесточайший, холоднейший, свирепейший поток. Шагаю, спотыкаюсь, падаю, шагаю снова и снова.

Король опять швыряет волну льда в Зефира, тот уклоняется, исчезает в переплетении лоз и появляется в гуще чернеющих цветов.

– Вы так весь лес уничтожите! – надрываю горло.

Северный ветер. Западный ветер. Боги, что носят человеческую шкуру.

Хватаюсь за руку Короля стужи. Он тут же впивается в меня взглядом, и лазурь его глаз так ослепляет, что в них больно смотреть, как на солнце. В груди что-то слабеет. Пальцы, дрогнув, стискивают рукав крепче. Король смотрит на мою руку, хмуро поджимает губы.

Движение заставляет вскинуть взгляд поверх его плеча. Пара лоз вырывает дерево с корнем. Порыв ветра, пахнущий сырой землей, ловит его и швыряет через всю поляну.

Мир замедляется, сужается. Я прекрасно вижу линию движения. Дерево размозжит мне череп, раздробит кости. Но конец будет быстрым. Хоть какая-то милость.

Закрываю глаза.

Тихо и мирно.

Один вдох перетекает в два, затем в четыре и даже семь, а я все еще здесь, дышу, продрогшая до костей.

Открываю глаза. Вокруг белое сердце бури. Перед лицом – широкая спина Короля стужи. Слева лежит дерево, оно пропахало в снегу глубокую полосу, будто его отбросили, спасая меня от преждевременной кончины.

Ветра схлестываются, теплый и холодный, жизнь и смерть. Долина взрывается звуками. Дрожит воздух, сотрясается, глубоко в недрах, сама земля.

Они уничтожат друг друга – и меня, – если я не дам Королю стужи то, чего он хочет. А хочет он моей покорности.

Где-то вдалеке разламывается земля, и у меня сжимается нутро. Я никогда еще не преклоняла колено перед тем, кто сильнее. Никогда. Но мое выживание – партия затяжная. Не про сегодня. А про завтра и послезавтра, и месяц, и год, и десятилетие. Сколько бы ни потребовалось, лишь бы освободиться от уз. Поэтому я должна думать не о том, чего хочу, но о том, к чему стремлюсь. Я должна думать о далеком конце пути.

Лоза выстреливает вперед и обвивается вокруг лодыжек Короля стужи быстрее, чем видит глаз, взметается вверх по икрам, бедрам, животу, груди. Достигнув горла, растение рассыпается в пыль, и Король стужи делает выпад, наносит копьем жестокий удар сверху вниз. В отместку из земли вырываются корни, катятся, словно огромные волны, к Северному ветру, но тот не склоняется, не падает на колени, не вздрагивает, не отступает.

Они даже его не достигают. Они, до единого, вдруг падают на заснеженную землю, обмякнув, подергиваясь. Ветер унимается.

Все тихо. Все неподвижно.

Буря опадает, и я вижу почти целиком закованного в лед Зефира. Его руки и ноги застыли в агрессивной стойке, в готовности нанести удар. У шеи парит осколок льда.

И медленно погружается в плоть.

Из раны сочится кровь.

Зефир скалит зубы, ставшие острыми.

– Стой! – спотыкаясь, бросаюсь вперед.

Лед ползет по груди Зефира. Представляю, как замедляется биение его сердца, как перед глазами все затягивает темнотой, когда мороз проникает в кровь, и больше ничего не остается, лишь вечность.

– Я отправлюсь с тобой. Только отпусти его.

Отпусти его, и он останется жив. Я заполучу снотворный настой. Я добьюсь смерти своего похитителя.

Я буду свободна.

– Пожалуйста... Борей.

Осмеливаюсь коснуться его предплечья. Под ладонью сокращаются мышцы, крепкие, жилистые, но король не отстраняется.

– Не лезь не в свое дело, жена, – рычит он.

– Если дело касается моей жизни, значит, влезу.

По телу короля пробегает дрожь. Он шепчет так тихо, что я едва различаю слова:

– Он столько у меня отнял. Почему я не должен отплатить ему той же монетой?

Полная страдания горечь задевает меня за живое, я неосознанно придвигаюсь ближе. Они же братья, и эта связь вечна. Какую бы рану они ни нанесли друг другу, ее не закрыть местью.

– Не нужно доходить до крайности. Просто уйди.

– Уйти и подставить спину, чтобы он ударил исподтишка? – бормочет король так, что его брат не слышит. Но слышу я.

И я чую за его словами то, что он не желает говорить ни мне, ни кому-либо еще. Тайны, которые он хранит.

Он делает шаг вперед, сбрасывая мою руку. Резким жестом высвобождает Зефира изо льда.

– Убирайся! – гремит король, и ветер, взвившись, воет в предостережении. – Оставь мою землю и больше не возвращайся. Хоть ты и мой брат, в следующий раз, как предоставится возможность, я тебя убью.

Жесткий порыв ветра подбрасывает меня в воздух, прямиком на спину темняка. Мгновение спустя у меня за спиной уже сидит Король стужи, и мы мчим с поляны прочь так, будто за нами по пятам гонится сама смерть.

Глава 9

С тех пор, как я отдала кровь Теми, утекает три дня. Сплю я совсем мало. Сердце то и дело колотится чаще, и никакое количество вина не может притупить это странное беспокойство. Меня мучают воспоминания – темные, тревожные, тягостные. Я не выхожу из комнаты. Не могу. Если мне и суждено сидеть на цепи, как животному, то лишь эти стены способны дать мне убежище – расстояние между мной и властвующим здесь королем.

Я не помогла прорвать Темь, но напоила ее своей кровью. Кровью смертной, переплетенной со злокозненной силой Короля стужи. Я его не убила, но помогла ему укрепить завесу на пути к его владениям. Я не положила конец людским страданиям, но лишь их продлила. Я их подвела. Подвела Эджвуд и больше всех – Элору.

Мысли неизбежно обращаются к Зефиру. Сейчас он, полагаю, скрывается. Если он проделал такой путь, то вряд ли вернется в свои владения, не попытавшись договориться с братом, получить обещание, что зима отступит там, где она посягает на его землю. Да и вообще, мы же заключили сделку. Зефир пообещал изготовить снотворный настой. Не думаю, что он нарушит слово.

Перекатившись в постели на другой бок, зажмуриваюсь так, чтобы сгустить темноту, чтобы осталась лишь пустота за веками.

Короткий стук, открывается дверь.

– Моя госпожа?

У меня нет сил отвечать, поэтому я просто прикрываю глаза рукой, когда вспыхивает лампа, разгоняя полумрак, что укутывает меня, будто плащ зимой.

Орла тут же бросается к постели.

– Госпожа, вы больны? – и касается тыльной стороной ладони моего лба, проверяя, нет ли жара.

– Я в порядке, Орла. – Со вздохом опускаю руку и гляжу на служанку снизу вверх: – Который час?

– Солнце почти село. Король требует вашего присутствия за ужином.

А, Студеный наконец заметил, что меня не видать. Всего-то три дня ушло.

Заставляю себя сесть, приглаживаю торчащие под странными углами пряди волос. Что же Орла обо мне думает?

– Пожалуйста, передай королю, что я отклоняю его приглашение.

Вот так звучит гораздо любезнее, чем требовать, чтоб он себе свое бессмысленное требование в задницу затолкал.

– Госпожа, я не могу передать ваши слова. Он настоял, чтобы вы надели вот это, – Орла роняет мне на колени платье с кучей нелепых оборок, – и присоединились к нему сегодня вечером.

Платье очаровательно... примерно как мешок. Брезгливо приподняв ткань большим и указательным пальцами, подношу ее поближе к свету. Отвратительная штуковина, и это я еще ласково. Я привыкла к более простым крою и материалам, к более незатейливым нарядам. А этот реющий кошмар состоит из множества слоев ткани цвета желчи, коротких вздутых рукавов и воротника, что вполне легко меня задушит, если мне в него удастся просунуть голову.

– Орла, – смотрю ей в глаза с таким напором, что бедняжка отшатывается. – Я это не надену. И на ужин я тоже не пойду.

Отбрасываю наряд в сторону и зарываюсь в подушки. Мне мало что хочется, кроме темноты и покоя.

С неожиданно заметным разочарованием схватив платье, служанка развешивает его на спинке кресла, возвращается и дергает меня за руку. А для мертвой Орла на удивление сильна.

– Вставайте, госпожа. Сейчас же.

Еще рывок – и я оказываюсь на краю кровати, аж свешиваюсь вниз. Седеющие локоны Орлы выбиваются из пучка.

– Хотя бы попытайтесь завязать разговор.

Она тянет сильнее, а я цепляюсь пятками за другой край. Несмотря на мрачный настрой, из горла щекоткой вырывается смех.

– Орла!

– Кто-то же должен присматривать за вами, госпожа. – На лбу служанки выступает пот, и она снова от души дергает, вся раскрасневшаяся от натуги. – Если не пойдете, он победит.

Мы обе замираем.

Он победит.

Отпустив мои руки, Орла отступает на шаг, опускает голову.

– Я не хотела... – ее голос дрожит, служанка боится, что перешла границы дозволенного.

– Все в порядке, – отзываюсь я мягко.

Орла не сделала ничего плохого. Она просто сказала правду. От чистого сердца. Я не из тех, кто станет наказывать за смелость, в чем бы та ни выражалась.

При любом раскладе Орла абсолютно права. Если я продолжу прятаться в своих покоях, Король стужи победит. И поэтому я приду на ужин. На своих условиях.

Свесив ноги с кровати, я объявляю:

– Я отужинаю с королем.

Лицо служанки озаряется облегчением, и с него постепенно сходит румянец, кожа вновь становится полупрозрачной.

– Чудесно. Наберу вам ванну...

– Я не буду принимать ванну.

Орла застывает на полпути к двери.

– Но... – у служанки отвисает челюсть. – Вы не купались уже несколько дней.

Ага, и если от меня отвратительно пахнет, тем больше причин отужинать с дражайшим муженьком. Раз уж не могу сразиться с ним в открытую, буду тихо бунтовать.

Последние три дня я не вылезаю из свободной туники трупного оттенка и шерстяных штанов, порванных на коленках. Прическа – точь-в-точь птичье гнездо. Изо рта просто смердит.

Этот мужчина пожалеет, что заставил меня прибежать к ноге, как жалкую собачонку.

– Пойду умоюсь, – едва ли не нараспев произношу я и ныряю за ширму.

Орла бросает на нее платье, там оно и остается висеть. Наплевав на эту отвратность, намыливаю руки нежным лавандовым мылом над маленьким умывальником. Вместе с каждым энергичным движением ладоней по жирной коже я смываю не только грязь, но и дурное настроение.

Когда я появляюсь во все том же замызганном наряде, Орла в ужасе стонет.

– Госпожа, прошу, не надо! – Она, вся потрясенная, сует платье мне прямо в руки. – Платье. Наденьте платье. Оно будет смотреться на вас великолепно.

– Не переживай, Орла, – кладу ей ладони на плечи, сжимаю их, чтобы успокоить служанку. – Тебе за это ничего не будет, обещаю. Просто я должна сделать так для себя самой.

– Вы не могли бы сделать так для себя самой в платье?

О, а мне таки нравится это более дерзкое воплощение моей служанки.

– Нет, не могу.

Притягиваю ее к себе и обнимаю, извиняясь, а потом ухожу навстречу судьбе.

На лестнице я перепрыгиваю через ступеньку, испытывая странное нетерпение. Чтоб подлить маслица в будущий огонь, я еще и свой поношенный плащ нацепила. Вернее, разномастные заплатки из шкур животных. А ведь если подумать, я даже не помню, когда его в последний раз стирала. Все рукава в засохшей крови – от внутренностей забитой живности.

Перед входом в столовую я мысленно готовлю себя к гневу, который, несомненно, обрушится на меня из-за наряда, но место Короля стужи пустует. Маленький круг света от подсвечников на столе окружает тьма. Холодно настолько, что дыхание вырывается белыми облачками. Двери охраняют двое стражей, у стен стоят еще двое из числа прислуги, готовые по мановению руки наполнить бокал, но никто никак не додумается разжечь камин?

На каминной полке чудом обнаруживаются кремень и кресало, покрытые вековой пылью. Сухая растопка разгорается, и когда я подбрасываю несколько поленьев из стопки сбоку, огонь взметается вверх, заставляя отступить на шаг. От ярких вспышек пламени среди мрака щиплет глаза. Прекрасное зрелище.

– Миледи, – спешит ко мне служанка, нервно поглядывая на пляску огня. – Нам нельзя пользоваться каминами. Господин запретил.

Ну разумеется.

– Это вы его разожгли?

– Ну... нет, – шепчет служанка, хмурясь.

– Тогда и беспокоиться вам не о чем. – Жар лижет кожу, прогоняя холод, сильный, вечный. – Ты знаешь, когда прибудет король?

– Нет, миледи.

И что теперь, ждать его прихода, прежде чем приступить к еде? Наказание такое, за неведомую обиду? Когда дело касается голода, я вообще никого не жду.

– Проводи меня, пожалуйста, на кухню.

Женщина с явной неохотой ведет меня через боковую дверь, затем по лестнице, зажатой между стенами из застывшей вечной мерзлоты, под землю. В воздухе, будто влажная вата, клубится пар.

Первым делом я слышу шум. За закрытыми двойными дверями с облупившейся от влажности зеленой краской перекликаются голоса. Охваченная любопытством, я толкаю правую створку и захожу на кухню.

Большую квадратную комнату обрамляют деревянные столы, покрытые бесчисленными царапинами, пригаринами, вмятинами, пятнами. В стены встроены светло-желтые шкафчики – удивленно вскидываю брови при виде неожиданно солнечного оттенка. Пахнет божественно. Чеснок? На одной из трех дровяных печей булькает в кастрюле красный соус. Его помешивает ложкой одетый в передник призрак, которых тут множество.

Вспоминаю слова Орлы, как она больше неспособна насладиться вкусом еды. Если эти души приговорены служить Королю стужи на кухне, становится ли пища и у них во рту пеплом? Или тут король их пощадил, ибо как им убеждаться, что блюда как следует приправлены?

Кроме печей тут еще стоят здоровенные бочки, до краев заполненные зернами и кореньями, а еще есть большая мойка, над которой опасно возвышается гора грязной посуды. Посреди хаоса гаркает приказы добродушного вида полный мужчина с седой бородой.

– Простите, это вы повар?

Он поворачивается, изумленно распахивает глаза.

– Прошу прощения, госпожа. Я вас не заметил.

– Просто Рен, пожалуйста. А как вас зовут?

Мужчина сдергивает со стола полотенце, вытирает руки.

– Сайлас, госпожа.

– Сайлас. Мне вот стало интересно, принимаете ли вы просьбы приготовить какое-нибудь блюдо.

Повар оглядывается на булькающие горшочки со сковородками.

– Еда почти готова, но...

– Не к ужину, – уточняю я. – А на десерт.

Сайлас шевелит губами, из горла с тоненьким писком вырывается воздух.

– Десерт.

Призраки замирают посреди работы, лязг и грохот резко сменяются тишиной.

– Да, – бросаю взгляд на прислугу, которая снова приходит в движение, принимаясь помешивать бульон и всякое такое. – А если точнее – торт.

– Торт? – переспрашивает повар и добавляет более осторожно: – Требование господина?

– Нет, но это не составит труда, – изображаю снисходительную улыбку. – Торт – мой любимый десерт, и муж хочет меня порадовать.

А это довольно просто: от тортов я без ума.

Повар отбрасывает полотенце в сторону, размышляя.

– Что ж, – произносит он так, будто раньше никогда не думал в таком ключе, – если господин не возражает, тогда да, миледи...

Я вскидываю брови.

– Рен, – спохватывается повар. – Для меня будет честью испечь вам сегодня торт. Есть ли предпочтения по вкусу?

– Шоколадный было бы чудесно.

Начнем с простенького, начнем с малого. Сияя от уха до уха, я приседаю в легком реверансе, возвращаюсь наверх и занимаю свое место за пустым обеденным столом. Несколько мгновений спустя подаются дымящиеся блюда. Я тут же принимаюсь наполнять тарелку: жареная капуста, щедрые ломти мягкого хлеба, которые исходят паром, когда их разламываешь, целая перепелка с хрустящей корочкой, пахнущая розмарином, горки нежного картофеля, ароматная подливка, густая и сочная, и многое другое. Последние дни я почти ничего не ела. А теперь набрасываюсь на пищу с удвоенной силой, выкидывая из головы все мысли о голодающих по ту сторону Теми, включая Элору. Если я хочу им и ей помочь, мне нужно поддерживать силы.

А еще меня ждет полный бокал вина. Делаю глоток. Облегчение. Он всегда приносит облегчение. Элора никогда меня в этом не понимала. Я снова и снова спрашивала, разве не исцелила бы она больного, если вот оно, лекарство, рукой подать, красная жидкость в прозрачном бокале. Сестра ни разу не соизволила ответить.

Расправляюсь с половиной трапезы, и в обеденном зале раздается чеканный стук сапог. По коже тут же пробегают мурашки, холодный ветерок проходится по изгибу шеи, скользит, будто исследуя кончиками пальцев, по позвоночнику вниз. Рука с вилкой начинает подрагивать. Усилием воли заставляю дрожь уняться.

Сидя спиной к королю, я не вижу его приближения. Однако смутно ощущаю присутствие, и разносится эхом резкий стук медленных, отточенных шагов. Затем король обходит стол и пригвождает меня к месту силой неземного лазурного взгляда.

Вскидываю подбородок, несмотря на бешеный стук сердца. Король стужи, может, и абсолютный ублюдок, но вкус у него безупречный. Широкие плечи и грудь облегает сизый плащ с яркими, как звезды, серебряными пуговицами. Темные штаны подчеркивают длину ног. Огонь отбрасывает лужицы света и тени на суровые скулы, острую линию подбородка. Волосы с влажными кончиками собраны в низкий хвост – судя по всему, король недавно принимал ванну.

Он медленно уничтожает меня взглядом – грязный наряд, жирные сосульки из волос, мазок подливки на подбородке, застрявшая между зубов крупинка перца, – затем задерживает его на бокале вина в моих пальцах. Посмотрев на ревущий огонь, король хмурится еще сильнее.

А я продолжаю вгрызаться в еду, будто его присутствие меня нисколечко не беспокоит.

– Орла доставила тебе платье? – наконец подает голос Король стужи.

– Да.

Он смотрит на меня так, будто я полная недотепа.

– И почему же ты не в нем?

Король не глуп, но ему определенно удается заставить меня чувствовать себя дурой. Терпеть его за это не могу.

– Не захотела, – отвечаю, одарив его наимилейшей улыбкой.

Подергивание желваков на лице короля говорит само за себя. Он недоволен. Он ожидал от меня покорности. А огонь... взгляд короля возвращается к жадному пламени. Еще один непредвиденный сюрприз.

– От тебя пахнет, как от дохлятины.

У меня подрагивают губы. Проглатываю нелепый смех, вызванный бурлящим, шипучим ощущением, что согревает мое тело.

– А у тебя на руках кровь невинных. Что ж такого? Можешь не вести себя как эдакий благородный лорд, мы ведь оба знаем, в тебе нет ничего ни благородного, ни подобающего лорду.

Ну, кроме завоеваний. С этим он справляется неплохо.

Король издает глумливый смешок:

– Леди из тебя никакая.

Гаденько улыбаюсь:

– Если хотел леди, женился бы на моей сестре.

– Такова и была цель.

С этими словами король садится, расстилает салфетку на коленях и принимается наполнять тарелку.

Недовольно поджимаю губы. Если он так упорно грубит, я отказываюсь стесняться своего нищего облачения. Такова моя правда: я замужем за тем, кого презираю и кто презирает меня.

В вопросах сервировки Король стужи очень щепетилен. Он раскладывает все по кругу. Кусочки разных блюд не соприкасаются друг с другом. В картофеле он выкапывает аккуратное углубление для подливки, чтобы та не вытекала. Словно зачарованная, наблюдаю, как король намазывает масло на ломтик теплого хлеба – до самых краешков, будто художник.

– Вон там пропустил.

Цепкий взгляд мгновенно устремляется мне в глаза – король застыл с занесенным ножом.

– Масло, – поясняю я, указывая на хлеб в его руке. – Пропустил уголок.

Король стужи возвращается к намазыванию, делая то, что у него получается лучше всего – не обращая на меня внимания.

Если бы я не наблюдала за ним так пристально, я бы упустила этот момент. Его рукав вдруг оттягивается, открывая на запястье пятна чего-то вроде влажной земли и несколько травинок. Моргаю – и рукав уже на месте. Хмурюсь. В этих краях не найти плодородной земли на тысячи километров вокруг. Наверняка мне просто примерещилось.

И все-таки нам каждодневно подают овощи и фрукты. Неподалеку должен быть сад. Другого объяснения нет.

Король стужи приступает к перепелке, отрезая маленькие кусочки, медленно их пережевывая, чтобы насладиться вкусом. Я же запихиваюсь так, будто они вот-вот исчезнут.

– И зачем я здесь, – интересуюсь, жуя, – если ты упрямо меня не замечаешь?

У меня во рту мелькает немного пюре, и король кривится в отвращении.

– Чтобы за тобой присмотреть, – заявляет он, аккуратно обхватывая вилку губами и снимая с нее жареную морковку.

– И куда я денусь? Я здесь в ловушке, забыл?

– Не хочу, чтобы ты виделась с Зефиром.

Ах. Значит, дело по-прежнему в его брате.

– Ты его отослал, – напоминаю я. – С тех пор я его и не видела.

Король слегка склоняет голову, мол, услышал. И снова тишина.

Раз уж он отказывается общаться, пользуюсь возможностью его изучить. Тут не бывает незначительных деталей. Пока я очень мало знаю о мужчине... о боге, за которого вышла замуж. Он замкнутый и холодный, отстраненный и недосягаемый, колючий и непреклонный. Я до сих пор не видела его улыбки. До сих пор не слышала его смеха. Как же заставить его оттаять? Мне нужно завоевать его доверие.

А еще он, признаю я неохотно, слишком уж хорош собой, только совсем не в женственном смысле. Если меня будто кошки драли, то он – сияющий алмаз. Безупречный, без единого пятнышка грязи. Голубые глаза в тени ровного лба и при слабом освещении кажутся темнее, бледная кожа светится, гладкая, как фарфор. Лицо невозможно симметрично. Честное слово, куда ни глянь – сплошное совершенство.

Какая жалость, что характер невыносим.

Словно ощутив пытливый взгляд, его голубые глаза встречаются с моими. По спине пробегает дрожь, когда король мельком смотрит на мой шрам, и меж черными бровями залегает едва заметная морщинка. Ему интересно, почему я пялюсь? Или плевать?

Горящее полено вдруг трескается, в дымоход взметается сноп искр. Я допиваю вино, и рядом тут же возникает слуга, чтобы в дцатый раз наполнить мой бокал. Король, прищурившись, наблюдает, как я делаю очередной глоток. Моя тарелка почти чиста. Скребу вилкой, собирая остатки картофеля. У меня ни капли еды не пропадет даром.

Шкряб, шкряб, шкряб.

У короля подергивается левый глаз.

Отправляю в рот кусочек перепелки, с упоением жую. Я передумала. Не так уж плох этот ужин. Ну а что, пока я занята опустошением тарелки, почти и не замечаю натянутую обстановку. Мы как будто женаты много лет, а не какую-то там неделю. Сидим такие, несчастная пара, до смерти друг другу надоевшие, желающие лишь покоя.

Элора бы чувствовала себя тут как дома. Она живет ради платьев, ужинов, бессмысленных легких бесед. Она бы расположила этого мужчину к себе. Они стали бы, наверное, обсуждать погоду, или это Элора бы сама щебетала на тему, но короля бы, без сомнения, покорила ее добрая натура. Вот я и задаюсь вопросом. Может, вовсе не король виноват в отсутствии разговоров. Может, это все я, и я худший гость, которого он когда-либо принимал за ужином.

Шкряб, шкряб...

Король стужи ударяет кулаком по столу. Тарелки и приборы с дребезгом подпрыгивают. Мой бокал опрокидывается, разливая по белой скатерти красное вино. Вот его жалко.

– Что-то не так? – спокойно интересуюсь я.

– Ты намеренно делаешь все возможное, чтобы вывести меня из себя! – подавшись вперед, резко выпаливает король.

Его голос утратил холодную расчетливость. Теперь в нем слышится намек на огонь. И это такая редкость, что я невольно вспыхиваю интересом, сосредотачиваю все внимание на мужчине передо мной.

– Да, – говорю я, наконец поддаваясь смеху.

Он отшатывается при виде наполовину пережеванной пищи у меня во рту, кусочек которой как раз падает на грязную тунику. А я от этого только хохочу все сильнее. Раздражать Короля стужи – лучшее мое развлечение за многие месяцы.

– И как, получается?

Он молча моргает. Алебастровую кожу вокруг губ прорезают морщины.

– Я просто тебя дразню, – окидываю короля взглядом с легким беспокойством. – Ты ведь умеешь смеяться, правда?

Вместо ответа он накалывает на вилку очередной кусок моркови. Вопрос был риторическим. Сомневаюсь, что король умеет смеяться. Что там вообще есть в этих мертвых глазах, кроме обещания скорой кончины?

У моего локтя стоит корзинка с хлебом. Я настолько голодна, что умяла бы ее целиком – и вообще-то уже слопала половину, – но беру еще два куска, кладу на тарелку и с впечатляющей любезностью интересуюсь:

– Не мог бы ты передать масло?

– Ты уже приговорила еды на две полных тарелки, – замечает король.

– А теперь примусь за третью. – Когда всю жизнь голодаешь, никогда не насытишься. Увы, мой голод простирается куда дальше желудка. – Это какая-то сложность?

Пищи здесь столько, что можно накормить целую деревню, причем дважды. Едва ли я тут кого-то ущемляю.

Король стужи скованным движением передает мне тарелку. Ему так неловко, что аж больно смотреть.

Шлепаю на хлеб щедрый кусок масла, отправляю все это дело в рот. Я еще никогда не пробовала хлеба вкуснее, мягкого с хрустящей корочкой.

– Итак, расскажи о себе. Как проводишь время?

Король разглядывает меня, кажется, с опаской. Подозревает, что я разыгрываю какую-то шутку.

Но тут никаких шуток. Чем больше я знаю о враге, тем больше вероятность вскрыть его слабое место.

– Слушай, если я застряла здесь до последнего вздоха, тебе не кажется, что нам хорошо бы узнать друг друга поближе?

– Зачем тебе меня узнавать, – говорит король, – если ты уже вынесла обо мне вердикт?

Вынесла, безусловно. Однако и он судит меня по-своему. Бедное, жалкое, деревенское отребье, вот что он видит. Слабую, уродливую смертную.

Ну и как нам с этой точки сдвинуться?

– Не знаю. Может, ты меня удивишь.

Прикончив первый ломтик хлеба, перехожу ко второму – собираю им с тарелки подливку. Король стужи вздергивает верхнюю губу, наблюдая, как я поглощаю все до последней крошки. А еще громко причмокиваю, наслаждаясь дрожью, которая пробегает по его телу.

– Мертвые земли, как тебе известно, – спустя некоторое время выцеживает король, – это место, куда в ожидании Великого суда прибывают души тех, кто ушел из жизни. Ответственность за приговоры для них лежит на моих плечах.

Я мало что знаю об укладах Мертвых земель, но об этом и правда в курсе.

– И как все происходит?

– Дважды в месяц, в полнолуние и новолуние, я открываю цитадель для тех, кто ожидает Великого суда. И я сужу их на основе деяний их былой жизни. В зависимости от серьезности этих деяний, как добрых, так злых, души отправляются в различные места упокоения. Мой долг – справедливо расценить их жизненный выбор.

Интересно. Я еще не видела этого, но с другой стороны, мне только предстоит как следует изучить цитадель. Было бы любопытно посмотреть, как именно Король стужи раздает наказания – или награды.

– А что насчет душ, которые обречены влачить вечность наказания? Как тебе, нравится их обрекать?

Как только король допивает воду из бокала, его тут же вновь наполняет слуга.

– Я не так ужасен, как ты меня рисуешь, – натянуто говорит король.

– О-о? Хочешь сказать, что ты не украл меня из дома, не запер в темнице, не угрожал посадить на цепь во дворе, не заставил пролить кровь для Теми, и все это ради укрепления твоей власти? – Опершись локтями на стол, я подаюсь вперед, томно гляжу на короля из-под ресниц. – Прошу, поведай мне еще.

Он сердито взирает на меня, задрав безупречно очерченный нос.

– Ты предпочла занять место сестры.

– Пустые слова, – отмахиваюсь я.

– Я не лгу.

– Тогда докажи. Назови хоть один свой поступок, что служит не твоей выгоде, а кому-то другому.

– Нет смысла. Даже если назову, ты не поверишь.

Да он сам лишает меня возможности хоть попытаться.

Хватаю хрустящую перепелиную ножку, вгрызаюсь в мясо, прекрасно понимая, что паршиво у меня выходит ослабить бдительность короля. Стены, что он возвел вокруг себя, высоки. Камень нерушим.

– Знаешь, дело-то не только во мне. Ты причиняешь зло и другим. Вон слуг вынуждаешь подчиняться? – стискиваю ножку. – Не кажется, что это как-то неправильно?

– Так сказала тебе горничная? Что я вынудил ее и прочих служить мне без причины? – Король вскидывает подбородок. – Думаю, тебе следует еще разок с ней побеседовать о том, что привело к ее найму. И на сей раз потребуй правды.

Расправив плечи, я обдумываю услышанное. Я доверяю Орле, но Короля стужи мои слова, кажется, задели за живое вполне искренне. Говорит ли он правду? И если да, то почему солгала Орла?

Из боковой двери появляется слуга и с легким поклоном ставит на стол великолепный торт.

– Миледи.

Король стужи вперяет в десерт взгляд.

– Что это?

– Торт.

Изумительное зрелище. Три коржа, покрытые воздушной белой глазурью с голубыми акцентами.

– Я не просил торт, – произносит король убийственно тихим голосом.

О, недоволен. А я прихожу в еще больший восторг.

– Я просила. А Сайлас с удовольствием откликнулся.

Даже жалко портить такое произведение искусства. Повар явно для меня расстарался, судя по замысловатой окантовке в виде цветов сверху и по бокам.

– Сайлас? – переспрашивает король, когда я отодвигаю грязную тарелку и тяну к себе блюдо с десертом.

– Твой повар. Ты ведь знаешь, как его зовут, – заношу вилку над тортом и поднимаю на короля взгляд, – правда?

– Знаю, разумеется, – резко, отрывисто.

Не думаю, что я ему прям поверила, но сладость тут же приковывает все мое внимание. Вонзив зубцы вилки в верхний слой глазури, я пропахиваю влажный бисквит до самого сервировочного блюда. Как только шоколадный торт касается языка, меня подбрасывает на седьмое небо. Второй кусочек – еще вкуснее первого. Приговорив уже почти четверть, я вдруг вспоминаю о сотрапезнике, чей взгляд настолько холоден, что я бы не удивилась, обнаружив там, где он меня касается, обморожение.

– Да? – отзываюсь я с набитым ртом.

Взгляд все так же неумолимо и сосредоточенно следит, как я слизываю с нижней губы глазурь.

– Ты собираешься съесть весь десерт в одиночку?

– Ну, я же попросила Сайласа его для меня приготовить.

– Ты только что съела три полных тарелки.

– Это ты так просишь кусочек? – Может, я бы им даже и поделилась.

– Я не люблю торты.

Со звоном роняю вилки на блюдо.

– Да кто вообще не любит торты?

Ну в самом-то деле.

Схватив нож, я отрезаю такой тончайший кусочек торта, насколько это вообще возможно – шириной с прутик, от силы, – и кладу его на тарелку. Обогнув стол, ставлю ее перед королем. Тот мрачно взирает на скудную порцию. А я возвращаюсь на место и принимаюсь дальше уписывать весь остальной торт.

Каждое мое причмокивание заставляет короля вздрагивать от отвращения. Каждый мазок глазури у меня на губах, подбородке заставляет его стискивать зубы. Я иду дальше – издаю счастливый стон, когда сладкая эйфория уносит меня прочь от унылого зала, от невыносимого собеседника. Король содрогается, а я смеюсь – за зубами опять мелькает недожеванная, клейкая еда.

– Ты животное, – рычит король.

Да, и он даже не представляет, на что я способна, если загнать меня в угол.

Но я могу быть и приличной. Это и в моих интересах на самом деле, хотя бы для того, чтобы выудить нужные сведения. То есть на данный момент любые.

– У тебя три брата, да?

Король сухо кивает. Я жду, но он не продолжает.

– И их зовут?..

– Ты уже знакома с Зефиром, – в имени звенит нотка горечи. – Другие – Нот и Эвр.

– Южный и Восточный.

Еще короткий кивок.

Отодвинув опустевшее блюдо, я складываю руки на столе. Слуга наполняет мой бокал вином до краев, но я не обращаю на него внимания. Скупой ответ явил на свет больше чувств, чем все, что было до него.

– Вы с ними не близки.

– Не видел ни того, ни другого уже много столетий.

Пальцы короля судорожно стискивают бокал. Такая мелочь. Что же его беспокоит? Что так долго не видел братьев или что я сую нос в его жизнь?

– Какие они вообще? – спрашиваю я, невольно заинтригованная.

У нас знают четыре ветра, но остальных лишь по именам, ведь их власть не простирается на Серость. Зефир – Несущий весну. Южный ветер, говорят, правит жаркими ветрами пустыни. А Восточный... какой бы силой он ни обладал, наверняка она огромна.

Король стужи откидывается на спинку стула, позволяя слугам убрать его тарелку и приборы.

– Эвр вспыльчив. Нот всегда был довольно тих.

– И они живут в других царствах?

– Да.

В местах за пределами Серости.

– Кто самый старший?

– Я самый старший, – в ответе сквозит гордость.

Мои губы все еще перепачканы в глазури. Вытираю их салфеткой, затем спрашиваю:

– Слушай, просто любопытно, а сколько тебе лет?

Выглядит он так, будто ему ни на денек не больше тридцати. В темных волосах ни ниточки серебра.

– Я не помню своего рождения, но живу уже много тысячелетий. Моя мать – рассвет, мой отец – небо в сумерках, ветра.

– Тысячелетий?! – хриплю я. Ох, мамочки. Мой супруг просто древний! – И братьям твоим столько же?

– Да.

Древние сердца, древние ветра. Для него я песчинка, мимолетное время года. Когда я умру, он меня даже не вспомнит. Мысль мне совершенно не нравится.

– Ты когда-нибудь их навещал?

– Нет, – рычит король.

Хм. Интересная реакция.

– Есть причины?

Разве ему запрещено? Но Зефир же здесь, он проник во владения брата, значит, такое возможно. В сказаниях говорится, что Анемои были изгнаны по четырем углам света. Какие места его братья объявили своим домом? Какие города разрушили в своих завоеваниях?

Король стужи отвечает, и тон его становится чуть холоднее:

– Все, что мне нужно, есть здесь.

Вот так просто. И все-таки – что у него тут есть? Потому что я вижу лишь пустой дом и одинокого мужчину.

– А теперь, если ты можешь хоть полмгновения помолчать, я должен задать вопрос.

Оставим то, что фраза граничит с оскорблением, ведь Король стужи впервые проявил ко мне интерес – а не только к крови, текущей в моих венах. Занятно.

– Почему ты не замужем?

Вздрагиваю так сильно, что вилка звякает о край тарелки. Из всей массы вопросов он выбирает именно этот?!

– Но, супруг, – цежу я сквозь зубы, – я таки замужем.

– Я имею в виду, почему ты не была замужем прежде. Ты ведь достигла возраста вступления в брак, не так ли?

– Да, – огрызаюсь я.

Мне двадцать три, но ухажеров не видать, будто я прокаженная. Люди все гадают, не бесплодная ли я, не таю ли в себе темных духов, раз уж не нашла к своим годам жениха.

В Эджвуде выбор невелик. Мужчинам не нужна своевольная женщина. Они хотят мягких, таких, чтоб ласкать. Я в это число не вписываюсь. Никогда не вписывалась. И я не верю, что мужчина не попытается меня изменить. Не верю, что он не наплюет на мои потребности. Не верю, что он не отвернется от меня, если я подпущу его ближе, позволю увидеть настоящую себя.

Легче поддерживать физическую связь. Тогда сердцу не грозит разбиться.

Но отвечаю лишь следующее:

– Так и не встретила того, за кого захотела бы выйти, видимо.

Это не ложь. Король окидывает меня пристальным взглядом.

– Ни единого?

Обдумываю, что сказать и как много, и в горле встает ком. Король не заслуживает ничего, и меньше всего – моей правды, но я все равно ее открываю.

– Из меня вышла бы не очень хорошая жена. Сестра, Элора, куда лучше.

Он скрещивает руки на груди, склоняет голову набок, сосредоточив на мне все внимание. Я его увлекла, пусть и на мгновение.

– Подробнее.

Провожу пальцем по краю бокала.

– Элора добрая и заботливая. А я... нет.

Мужчины находят меня слишком грубой. Еще и шрам этот. Касаюсь края рубца, и Король стужи провожает это движение взглядом. Я смирилась. В глазах мужчин я нежеланна. Ну и пусть. Когда моя жизнь вертелась вокруг Элоры, все было хорошо. Сестра во мне нуждалась, и это давало мне цель, силы, помогало заполнить пустоту, которая в ее отсутствие зияет все шире.

Я смотрю на огонь, но взгляд все равно возвращается к лицу короля, его невероятной, невыносимой симметрии.

– Откуда у тебя шрам? – спрашивает он.

Опускаю руку. Обычно я бы врезала любому, кто осмелился бы задать столь личный вопрос, но раз уж я и так презираю мужчину, сидящего напротив, и ничего не могу с этим поделать, прятаться нет смысла.

– От темняка. В одну из первых вылазок. Хотя мне повезло. Он мог полоснуть по горлу. – Король не отводит взгляда, и я поджимаю губы. – Пялиться вообще-то невежливо.

Он отворачивается, и выражение его лица слишком трудно понять.

– Что ж, – говорит он спустя пару мгновений тишины. – По крайней мере, ты не скучная.

Глава 10

Я здесь уже две недели, и мне все еще предстоит исследовать цитадель и ее обширные, холодные земли. Схватив плащ, лук и колчан, я спускаюсь вниз в поисках места, где бы поупражняться. Крепость настолько заброшена, что никто даже не заметит, если я в какой-нибудь комнате постреляю по мишеням. Пыль и разорванная паутина мерцают серебром в свете факелов, развешанных по лабиринтам коридоров. Тени похожи на крупных кошек, что сворачиваются в углах и прикрывают себя дымчатым хвостом.

Южное крыло похоже на отломанную конечность гигантского тела цитадели, в нем полно зияющих залов с окнами вдоль стен. В таких хорошо бы устраивать приемы, но все стулья, столы и скамеечки для ног скрыты белыми простынями. Если тут когда-то проходили приемы, когда все прекратилось? И почему?

На выходе из такого зала я вдруг слышу их – осторожные шаги того, кто за мной следует, но не желает показаться.

Продолжаю путь как ни в чем не бывало. Временами шаги затихают, но всегда возвращаются. После очередного поворота я пускаюсь бегом, колчан хлопает меня по спине. Вот она – изогнутая железная дверь, утопленная в стену. Нащупав ручку, выскакиваю наружу, ныряю влево через покрытый коркой льда дворик к огороженному карману, где в беспорядке валяются груды мечей, топоров и стрел.

Это тренировочная площадка. Рядом с маленькой оружейной стоят мишени, расположенные через равные промежутки. Все вокруг заросло сухими, узловатыми лозами.

Присев за одной мишенью у стены, я прислоняюсь спиной к камням, чтобы собраться с силами... но мое движение ничто не останавливает. Я проваливаюсь насквозь, и мне за пояс тут же набивается что-то мягкое и холодное. Снег. Быстро вскакиваю на ноги, раздвигаю лозы. Здесь дыра. И она ведет наружу – за внешнюю стену.

Сердце бешено колотится. Это еще не путь на свободу из Мертвых земель, но неплохое начало. Клочок голубого неба после многих дней штормов. Отложив новую пищу для размышлений на потом, я накладываю стрелу на тетиву и жду.

Пару мгновений спустя на площадку выходит мужчина, его взгляд мечется от груды щебня к темному углу, затем к рухнувшей крыше. Затем этот дурачина поворачивается ко мне спиной. Будь я темняком, он бы уже попрощался с жизнью.

Подталкиваю сапогом основание мишени, и та грохочет. Мужчина резко оборачивается – прямиком к наконечнику стрелы в считаных сантиметрах от его лица.

– Ты кто? – спрашиваю я тихо, не дрогнет ни голос, ни руки, ни оружие.

Незнакомца не убить, он ведь уже мертв – не думаю, что можно провернуть такое дважды, – но получить стрелу в лицо будет определенно больно. Поэтому он осторожно отступает с поднятыми руками.

– Меня зовут Паллад, госпожа. Я капитан гвардии господина.

Черная туника до середины бедра, поверх облегающих черных бриджей. Сапоги длиной до колена блестят, недавно начищенные. Полупрозрачная фигура сливается с разбросанными серыми камнями, наваленным в давно забытых углах снегом. Цвет волос, стянутых кожаным шнурком, колеблется между светло-каштановым и огненно-рыжим. Игра света.

– Почему ты за мной следишь?

Взгляд Паллада ни на мгновение не отрывается от моих пальцев на тетиве и стрелы между ними.

– Господин приказал за вами приглядывать.

То есть убедиться, что я не попытаюсь сбежать. По разваливающейся крепости постоянно ходят сотни слуг, стражей. Вряд ли я сумею улизнуть незамеченной.

– Куда король отправляется днем?

Когда я просыпаюсь, короля и его темняка уже нигде нет. И до вечера его нигде не видать. Если я спрашиваю за ужином, король заявляет, что это не мое дело. А еще я подслушала, как несколько служанок сплетничали, мол, господин вернулся весь в крови, а доспех в грязи и вмятинах после битвы. Но я не стала у него уточнять, правда ли это.

– Не могу сказать, госпожа.

– Не могу? Или не стану?

Паллад вздергивает подбородок:

– Не стану.

Какая слепая преданность тому, кто не имеет ни малейшего намерения когда-либо освободить ни этого несчастного, ни остальных от службы.

– Слушай, я совсем не хочу в тебя стрелять, но раз уж ты испортил мне утро, настроена я не особенно дружелюбно. В твоих интересах ответить на вопрос. Правда.

Он все молчит. Я пожимаю плечами и снова натягиваю тетиву до упора. Она подрагивает в пальцах, напряженная.

– Последний шанс.

Паллад переводит взгляд с меня на лук, будто взвешивает вероятность – сдержу ли я слово. Что бы он ни прочитал в моем лице, это решает дело.

– Последние несколько месяцев темняки необычайно оживились. Господин пытается найти источник этих... перемен.

В свете услышанного вся обращаюсь во внимание. Сквозь трещины в каменной стене свистит ветер.

– Необычайно в каком смысле?

Капитан скрещивает руки на груди, щурит глаза. Солнечный свет струится сквозь него узкими полосами, делая силуэт ярче, размывая черные краски одежды.

– Обычно темняки не покидают лес, но их неоднократно замечали около цитадели. Как будто...

Паллад хмурится, качает головой.

Как будто защиты теряют силу – вот что он не осмеливается произнести.

Сперва Темь. Теперь защиты. Тревожные известия по целому ряду причин. Но они укрепляют меня в вере, что Король стужи теряет власть.

– А они проникнут, если подвернется возможность?

Капитан окидывает меня взглядом: от обутых в сапоги ног до украшенного шрамом лица.

– Господин делает все, что в его силах, дабы обеспечить безопасность цитадели. Темняки давным-давно под его властью. Нет нужды бояться изменений.

Как я и сказала: слепая преданность.

– Может, и под властью, но он ими не управляет.

Темняки бродят, где хотят. Я ни разу не видела, чтобы король пытался их поймать или обратить вспять искажение.

И снова долгий, испытующий взгляд.

– Думаю, на сегодня вопросов достаточно.

Щедрость капитана на этом закончилась, да?

– Очень жаль.

Стрела с неудержимой силой летит вперед – капитан опрокидывается навзничь, из правой грудной мышцы торчит оперенное древко.

Закинув лук на плечо, я подхожу ближе и смотрю на Паллада сверху вниз.

– Скажи Королю стужи, что мне надзор не нужен. И не ходи за мной больше.

Капитан стискивает зубы. Интересно, как это вообще работает, если призрака можно ранить, но нельзя убить. Ему понадобится лекарь? Не то чтобы меня это волновало. Он сам сунул руку в гнездо гадюки. Сам, чтоб его, виноват.

– Вы не найдете выхода из цитадели, – рычит капитан, обхватывая древко дрожащей рукой. Отдышавшись, он цедит: – Только зря время тратите.

По венам разливается новая волна ярости. Но я лишь рассеянно машу капитану рукой, удаляясь с тренировочной площадки. Я уже нашла выход – и унесу эту тайну с собой в могилу.

– И ты тоже.

Блуждания приводят меня к конюшням, восточному крылу, пыльной и заброшенной гостиной, второй гостиной, кухне, где я провожу добрую часть дня, помогая Сайласу резать овощи, внутренним дворикам, каждый из которых более строгий, чем предыдущий. Солнце клонится к закату, и я размышляю, как бы успешно положить конец правлению Северного ветра.

Он слишком осторожен. Защищенная крепость внутри крепости, поглощенная глубоким каменным молчанием. Я мало продвинулась в вопросе завоевания доверия. Вечерние трапезы остаются натянутыми, вымученными, несмотря на все мои попытки втянуть короля в беседу. Он крепко держится за все, что он есть, и временами я гадаю, чего он боится, что же произойдет, если он ослабит жесткую хватку. Что же я обнаружу.

В итоге мысли возвращаются к Зефиру, которого я не видела с тех пор, как Король стужи запретил ему показываться в цитадели. Если Зефир ищет мак, может ли тот расти где-то поблизости? И если я найду такое место, найду ли я и Зефира?

Отправляюсь на поиски Орлы, обнаруживаю ее за спором с другой женщиной-призраком. Она стройная, ей где-то тридцать пять – было, когда она ушла из жизни, – и она носит большие круглые очки, которые увеличивают большую часть ее узкого лица. Переносица припорошена маленькими темными точечками – веснушками.

– Я тебе говорила, – рычит Орла, – повторяла снова и снова. Неужели сложно запомнить цвет?! – Она хватается за корзину, которую держит женщина, и дергает. – Отдай постельное.

Младшая женщина не выпускает ношу из рук, почти в отчаянии тянет ее на себя.

– Подожди! Я могу исправить. Пожалуйста...

Пальцы Орлы соскальзывают, корзина резко переворачивается, содержимое летит наружу.

Младшая служанка падает на колени, поспешно собирает ткани, бросая испуганные взгляды в сторону Орлы.

– Мне жаль. Мне очень жаль...

– Орла?

Моя служанка оборачивается, замечает меня в трех метрах. А затем припадает к стене и запрокидывает голову, промокая шею белым платочком.

– Прошу прощения, госпожа. Я целый час потратила, – Орла понижает голос, – в попытках исправить ее ошибки.

Озадаченно хмурюсь.

– Ее зовут Тиамин, – шепчет Орла мне на ухо, и в словах слышится явное раздражение. – Она испила воды Мнемоса. Вот почти ничего в голове и не держится.

Тиамин радостно улыбается Орле, и та, будучи доброй, заботливой женщиной, гладит несчастную по голове. Тиамин кажется милой, хотя и чуть глуповатой. Если она знала, что вода Мнемоса лишит ее памяти, то зачем пила?

– Орла? – Она смотрит на старшую служанку широко распахнутыми, умоляющими глазами. – Прости, а что я должна была делать?

На виске Орлы бьется жилка.

– Не важно, не важно. Найди мне голубое постельное. А это оставь. Сама соберу.

– Голубое постельное...

Тиамин поднимается и уходит по коридору, все время повторяя под нос «голубое постельное». Ее силуэт постепенно расплывается.

– Знаю я ее, она скорее корзину картошки принесет.

Я ужасный человек, раз смеюсь над этой фразой. Но ведь и правда довольно забавно.

Глаза моей служанки сверкают, и она со вздохом принимается собирать разбросанное постельное. Опустившись рядом на колени, помогаю бросать белую ткань в корзину.

– Мне вот стало интересно. А в Невмоворе продают травы?

Орла замирает на долю мгновения, сжав ткань в руке.

– Продают, госпожа, – она роняет в корзину скомканную простыню, – а что?

– Как далеко город от цитадели?

Орла вскидывает голову в мою сторону.

– Миледи, господин запретил вам покидать земли. А Невмовор... – Морщинки вокруг ее глаз разглаживаются, насколько служанка напряжена в своем неодобрении. – Вам туда не надо. Для вас это плохое место.

Она понятия не имеет, что мне надо. И никогда не узнает, пока теплится надежда убить короля.

– Я сама решу, что для меня плохо, а что хорошо.

Смотрю Орле в глаза, пока та не опускает взгляд.

– Пожалуйста, – шепчу я, накрывая ее руку, чтобы она перестала теребить подол платья. – Это важно. Иначе я бы не просила.

– А если я откажусь?

В груди отзывается щекоткой легкий смех. Тихая, пугливая Орла все же иногда смела, отважна, несгибаема.

– А я-то думала, будет весело. И даже все распланировала. Дерзкий побег из цитадели.

– Дерзкий побег? – тоненьким голоском переспрашивает Орла.

О да.

– У тебя, случаем, нет запасной одежки для прислуги?

Глава 11

В пятнадцати километрах от цитадели на лесной поляне, словно грибы после сильного дождя, вырастает городок Невмовор. На расстоянии он чем-то напоминает Эджвуд: глинобитные домики кучками, а посреди них площадь. Все, от пустых козьих загонов до покосившихся повозок, выцвело и обнесено полуразрушенной каменной стеной.

В воздухе витает ощущение грядущей бури. Снежной, наверное, или даже с градом. Я делаю глоток из фляжки. Орла тяжело пыхтит рядом, одергивая плащ на груди руками в варежках.

– Почти на месте, миледи, – выдыхает она, вся обливаясь потом. Там, где струятся лучи солнца, ее тело становится совсем невидимым.

Второй раз сбегаю за пределы цитадели, а Северный ветер так ничего и не узнал. Под плащом у меня наряд прислуги, и стражники открыли ворота, убежденные, что мы с Орлой должны по приказу повара пополнить запасы зерна. Проклятые дурни. Провести их оказалось слишком легко.

Когда деревья постепенно редеют, я замечаю на лишенных коры стволах странную резьбу. Обвожу подушечками обтянутых перчатками пальцев замысловатые завитки. Никогда не видела подобного.

– Обереги, миледи. – В ответ на мое замешательство Орла добавляет: – От темняков.

Я вскидываю голову в ее сторону.

– Но ты же призрак.

Я не думала, что темняки для них опасны.

– Народ в Невмоворе сохраняет в себе каплю жизни. Ее достаточно, чтобы темняки, если им предоставляется возможность, нас пожирали.

Значит, твари представляют для призраков такую же угрозу, как и для смертных.

Мы ступаем в защитное кольцо деревьев, и я слышу звук. Воздушный, тихий, он нарастает и растворяется в глухой меланхолии.

– Это же...

В глазах Орлы блестят слезы.

– Госпожа...

– Музыка.

Даже не помню, когда я в последний раз слышала музыку. Она смягчает то, что внутри меня ожесточилось.

– Все совсем не так. – Орла сжимает челюсти, на ее лице застывает страдание. – Когда поет флейта, значит кого-то приговорили к жизни в Невмоворе.

Застываю на полушаге.

– Кого-то еще заставили служить королю?

Орла кивает.

Краем глаза вижу, как между деревьями несется бесплотный силуэт женщины.

– Это ошибка! – кричит она, спотыкается о корень, борется с невидимой силой, что тащит ее к городу. – У меня не было выбора! Пожалуйста, вы должны мне поверить!

Женщина скрывается за парой домов. Как только она исчезает, воцаряется тишина. Несчастная продолжит жить – но лишь наполовину. Есть пищу, но не ощущать вкуса, больше никогда не познать покоя во сне. Жить в ожидании. Орла заламывает руки.

– Орла, – шепчу я. – Почему ты обязана служить королю?

Горничная напряженно застывает.

– И на этот раз я хотела бы услышать правду.

Мне нужна каждая кроха. Каждый фрагмент, обрывок, всякий уродливый, изломанный осколок. Знание – мое оружие. Знание – моя сила.

– Простите, что представила свое положение в неверном свете, – бормочет Орла. – Мне правда очень жаль. Но я не хотела вас разочаровать. Вы сильная и храбрая, и я многим в вас восхищаюсь.

Женщина-призрак опускает глаза, смиренно склоняет голову.

– Я говорила, что приговоренным обитать в Невмоворе только предстоит упокоиться. Но я должна была сказать, что в покое нам отказано.

Я знаю свою служанку всего-то пару недель, но она проявляет ко мне лишь доброту. Она верная, преданная. Подруга, если я позволю себе такую роскошь.

– Что ты имеешь в виду?

– Невмовор – место, куда господин отправляет тех, кто при жизни совершил жестокие преступления. Наша наказание – служить ему вечно. Я проработала у господина уже сотни лет. Большинство живет в цитадели, но некоторые остаются здесь, возделывают землю или добывают необходимые ему припасы.

Жестокие преступления? На Орлу вообще не похоже. Да в поденке больше жестокости, чем в этой женщине.

– И каков твой проступок?

– Прошу, госпожа. Я больше не вынесу вашего разочарования.

Я не разочарована, но больше не расспрашиваю. Пока что. И все-таки я понимаю, что тогда за ужином была несправедлива к королю. Его долг – судить мертвых, определять, кто достоин сбросить в посмертии всякое бремя. Если Орла действительно совершила что-то ужасное, значит, король поступил по справедливости, так?

Звуки флейты почти стихли. Они прекрасны, пусть и предвещают кому-то мрачный конец.

– Когда мы с сестрой были маленькие, мать нам часто пела, – говорю я, жестом приглашая служанку продолжить наш путь. – У нее был чудесный голос.

Орла бросает на меня вопросительный взгляд.

– Ее... больше нет?

– Да. У меня осталась только сестра.

Мне уже тяжело вспомнить голос Элоры. Чем дольше я вдали от дома, тем сильнее меркнут воспоминания. Боюсь, что скоро они исчезнут совсем.

– Я поменялась с ней местами, чтобы ее уберечь. Король стужи ничего не подозревал, пока не снял с меня фату во время церемонии. – Глубоко вздыхаю. – Все бы отдала, лишь бы увидеть сестру снова.

Обращаю внимание, что Орла молчит. Она всматривается в деревья, ее шаги легки и проворны. Мы все ближе к каменной стене, и город обретает более четкие очертания.

Останавливаю служанку, схватив ее за руку.

– Ни одна жена Короля стужи еще не сбегала из Мертвых земель, так ведь?

– Сложно сказать наверняка, – от волнения голос служанки становится тоньше.

Лгунья из Орлы, как выясняется, просто ужас.

– В смысле?

Она облизывает губы. Все еще не желает смотреть мне в глаза.

– Орла, – грозно произношу я.

– Госпожа! – сердито. – Ну почему вы такая... – Она обводит меня рукой. Седеющие локоны подпрыгивают. – Такая вы?

Хмыкаю:

– Это ты меня оскорбляешь? Знаешь что... – поднимаю руку. – Не важно. Расскажи, что тебе известно о женах короля. И о дверях.

Потому что здесь есть связь. Кое-что, о чем король не хочет, чтобы я узнала.

Мы идем дальше и вскоре достигаем окраины города. Я не особо разглядываю округу, потому что Орла начинает рассказ:

– Лишь одна жена короля пропала без вести. Ее звали Магдалена. Она была довольно красива, тоже интересовалась дверьми, как и вы. Большую часть дней она исследовала, что за ними лежит. А потом однажды вечером не спустилась к ужину. Мы повсюду ее искали. Она не выходила за границы земель. Ни разу не бывала снаружи. Слуги считают, что какая-то дверь увела ее прочь отсюда. Больше мы о ней и не слышали.

Король стужи утверждал, что двери не ведут за пределы Мертвых земель.

Он солгал.

Орла замечает на моем лице азарт.

– Госпожа, вы же не верите в эту историю, правда?

– О, еще как верю, Орла. – Прибавив ходу, я устремляюсь в глубь поселения бодрым шагом. – Определенно верю.

– Но дверей тысячи! – вскрикивает служанка, приподнимая юбки и бросаясь за мной.

Ну, тогда мне лучше начать поиски как можно скорее.

Грязная мостовая пересекает нагромождение лавок и домиков, остроконечные крыши которых стонут под тяжестью снега. Из труб валит дым. Постройки, тусклые и выбеленные солнцем, кажутся привидениями, призраками того, что когда-то было настоящим. Солнечный свет льется сквозь дома, повозки, бредущих по улице горожан. Все здесь подернуто бледностью, серым, серебристым оттенком.

Большинство людей толкают тележки, полные ящиков. Мои брови приподнимаются все выше и выше.

– Это что, куры?

Присмотревшись поближе, я обнаруживаю, что в ящиках и в самом деле куры. Живые.

– Вы упоминали травы, госпожа. Аптечная лавка вон в той стороне.

На полпути туда я ощущаю перемену настроения в толпе. Пристальное внимание, множество взглядов, что устремляются мне в спину, в затылок, на шрам. Люди пялятся, но не подходят.

Опускаю капюшон пониже, чтобы скрыть лицо. Пусть и одета как служанка, но кто-то наверняка слышал, что Орла зовет меня госпожой. Сомневаюсь, что здешний народ будет рад узнать во мне жену короля, который обрек их на вечное рабство.

К причудливой лавке с ярко-желтой дверью, из-за которой вырывается запах лаванды, ведет лестница. По ней мы и поднимаемся. Дерево вспыхивает под сапогами короткими всплесками цвета и света. Когда мы переступаем порог, сверху звенит маленький колокольчик.

Втягиваю воздух, будто изголодалась.

Лаванда и... шалфей? Да. Шалфей, аромат волос Элоры.

Не знаю, куда смотреть в первую очередь. Цвет здесь настолько насыщенный, что обжигает. Зеленое. Все вокруг зеленое. В лавке полным-полно цветущих растений, вьющихся лоз, ломящихся от свежих луковиц кустарников, различных трав, банок, наполненных сушеными пучками, все – от розмарина до тимьяна, а искусству врачевания отведены целые полки.

Прохожу в глубь помещения, под моим весом поскрипывают половицы. Здесь так влажно – и гораздо теплее, чем снаружи. После десятилетий, прожитых без капли яркости, мое тело не знает, как справиться с внезапной переменой.

– Как такое возможно? – разносится по пропитанной зеленью тишине мой шепот.

На прибитых к стенам полках стоят баночки с бальзамами, миски с высушенными лепестками роз, измельченные в пыль специи, черные, оранжевые, охряные, красные. Под окнами громоздятся широкие деревянные ведра, из которых торчат молотилки.

– С полей, – отвечает Орла, следуя за мной по пятам. – Так здесь добывают всю пищу. А насчет трав я не уверена. Знаю, что Альба, которая лечит слуг, покупает здесь большую часть припасов.

– А где поля?

Это невозможно. В Мертвых землях ничего не растет. Власть Короля стужи слишком велика, ничто не уродится.

Служанка подходит к жестянкам с сухими чайными листьями.

– К западу отсюда есть земли, нетронутые холодом. Там трудятся наши мужчины.

Перенаправляю ход мыслей на Орлу вместо загадки растений.

– Значит, не все Мертвые земли такие уж... мертвые?

Каламбур вызывает у служанки улыбку.

– Мне запрещено бывать где-либо, кроме Невмовора и цитадели, но да, я слышала, что есть и весьма приятные места.

Поверю, когда увижу собственными глазами. А пока изучаю огромный выбор настоек и лекарств от самых разных недугов. Многие мне знакомы. Наша травница неплохо поднаторела в своем деле. Стыдовник – от тошноты. Копченое молодило – от боли в суставах. Принюхиваюсь к посудине с зеленой пастой, вздрагиваю, когда в нос бьет вонью разложения. Аж глаза слезятся. Быстро возвращаю склянку на полку.

Слева вдруг возникает женщина, ее грудь пронзают льющиеся через квадратные окна лучи света. Рост ее навевает мысли о нехилом таком дубе. Ее волосы – пламя. Лицо исчерчено глубокими морщинами, словно карта рек среди глиняных берегов.

– Вам помочь?

Листья растения передо мной мягкие на ощупь, с ветвящимися прожилками. Подношу стебель к носу, вдыхаю. Лимон и сахар.

– Где вы раздобыли это растение? – спрашиваю я, возвращая веточку к пучку. – И остальные?

Потому что я еще никогда таких не видела. А я, как человек, который большую часть времени проводит на охоте или в поисках пищи, вообще-то хорошо разбираюсь в том, какие растения способны пережить заморозки. Ответ: очень редкие.

Хозяйка лавки улыбается, но морщинки вокруг рта выдают напряжение.

– Их привозят из далеких городов, что находятся за пределами Мертвых земель. – Она бросает взгляд на что-то за моим плечом, затем поливает растение в горшке из лейки. – Ищете что-то конкретное? Если вам нужно определенное средство, возможно, я сумею его добыть. Займет несколько недель, но если вы не против подождать...

– А знаете, ищу. Слышала про настой из цветков мака, он помогает уснуть.

– Если у вас трудности со сном, госпожа, я могу по вечерам класть вам в чай ромашку, – встревоженно предлагает Орла.

– Не нужно, – быстро отмахиваюсь я. – Но спасибо.

– Мак, – женщина хмурится. – Да, мы продаем подобный настой, но сейчас его нет в наличии.

Понижаю голос:

– Я спрашиваю, потому что у меня есть друг, сведущий в травах, но я его давненько не видела. Это Зефир.

Орла, стоя рядом со мной, цепенеет. Как я и подозревала, служанка не одобряет, что между мной и Западным ветром развиваются отношения. Надеюсь, мнение она оставит при себе.

Хозяйка лавки крепче стискивает лейку. Лучи света, льющиеся в окна, тускнеют, очертания женщины становятся более четкими.

– Прошу прощения. Кажется, я ошиблась. Мы не продаем настойку из цветков мака. – Она бросает взгляд в окно, за которым начинают собираться люди. – Пожалуйста, дайте знать, если понадобится что-нибудь еще.

Она безупречно вежлива. Даже добра.

И она лжет.

Сбрасывая капюшон, открываю лицо – румянец на щеках, где под замерзшей кожей собирается и горячо бурлит кровь. Женщина широко распахивает глаза, поняв, что я не призрак. Жена Северного ветра – и в ее лавке.

– Зефир – мой друг, – говорю я. – Он будет недоволен, если узнает, что вы пытаетесь от меня что-то скрыть.

Хозяйка открывает рот. Прежде чем она успевает ответить, я вскидываю руку.

– Король стужи не услышит о нашем разговоре от меня. Ни от кого из нас, – добавляю я, бросив взгляд в сторону Орлы.

Губы хозяйки дергаются, но в конце концов она сдается.

– Зефир должен вернуться в День урожая.

День урожая через две недели. Но я могу подождать.

С любезнейшим «спасибо» мы с Орлой выходим из лавки и спускаемся по ступенькам к дороге. Если я поставлю главной целью поиски двери, через которую сбежала из Мертвых земель бывшая жена короля, займет это месяца три-четыре, не больше – из расчета по несколько сотен дверей в день. А потом останется лишь оборвать жизнь Короля стужи.

До того, как мы побывали в лавке, дорога почти пустовала. А теперь тут полным-полно народу, только собрались они явно не для веселья. Затылок покалывает от множества взглядов, следящих за моим движением. Капюшон скрывает лицо, но о моем прибытии, судя по всему, разошлись слухи. И людям, разумеется, любопытно.

И все же я шагаю быстро. Ноги едва касаются земли, унося меня к уединению леса. Толпа надвигается. Я не сбавляю темпа.

– Орла, – беру служанку за руку. – Что-то не так.

– Мы почти дошли до конца дороги, – она натягивает капюшон пониже, тоже чуя неладное.

Кто-то меня толкает. Кажется, намеренно. Не останавливаюсь, волочу Орлу с силой, прокладывая путь локтями. Я слишком много раз в жизни чувствовала себя добычей, чтобы не заметить знаки.

Когда какой-то мужик пихает меня в бок, я упираюсь ладонями в его грудь и отталкиваю.

– Держись подальше, – рычу я.

Он ухмыляется, сплевывает мне под ноги, а потом его проглатывает толпа. Жеста достаточно, чтобы у меня бешено заколотилось сердце.

Впереди толпа чуть расступается – видно линию деревьев. Почти добрались.

– ...жена короля...

Я оглядываюсь. Кто сказал?

Орла сталкивается со мной. Стискиваю ее пальцы, безмолвно утешая. Мне совсем не хочется ее пугать, но она ведь не дурочка. Многие из приговоренных к жизни в Невмоворе наверняка считают, что их осудили несправедливо. А я – жена короля, смертная и бессильная.

Просвет среди толпы, единственный путь к спасению, затягивается, как шов. Орла ахает. Горожане, будто обладая единым разумом, застывают посреди дороги и поворачиваются ко мне.

На удар сердца все замирает.

Сжимаю пальцы Орлы так сильно, что чувствую, как хрустят ее кости.

– Госпожа, – в ужасе шепчет служанка.

Толпа наваливается, потом и призрачной плотью, тянется ко мне похожими на когти руками. Лягаюсь, пытаясь высвободиться так, чтобы выхватить кинжал. Что-то бьет меня по затылку, и пальцы разжимаются прежде, чем я успеваю обнажить клинок.

– Долой ее! – кричат люди. – Долой королеву!

Орла исчезает в толпе, выскользнув из моей руки.

– Стойте! – Удар в живот вышибает из легких долгий, шипящий выдох. – Вы все... вы все не так поняли.

Предплечье обжигает болью. Накрываю его пальцами – отнимаю их, и они в крови. Ужас растекается по венам параличом. Кто-то меня пырнул.

Очередной удар сбивает меня с ног, и я падаю. С размаху приземляюсь на спину, люди наступают мне на руки, ноги. Хрустит кость. Из глотки вырывается вой. К глазам подступают слезы, затуманивая зрение, и я кричу от боли – голову дергают назад, вырывая клок волос с корнем.

– Вставайте, госпожа!

Кто-то тянет меня за локоть. Орла. Она смотрит на меня сверху вниз в глубочайшем ужасе, во впадинке на ее шее блестит пот. Женщина пытается оттолкнуть Орлу, но моя служанка разворачивается с такой яростью, на которую я даже не думала, что она способна, и напавшая отшатывается обратно в гущу тел. Мне удается кое-как встать, но в живот опять врезается кулак. Меня отбрасывает назад, изо рта вылетает весь воздух. Орла снова исчезает в толпе. Ее испуганный голос обрывается.

Слишком много людей. Они давят мне руки и ноги, раздирают одежду, лупят везде, куда только могут дотянуться. Дерусь как никогда раньше, царапаюсь, терзаю их так же, как они меня. Они не остановятся, пока я не умру, пока они не накажут Короля стужи за то, что он разрушил их жизни. Разве они не видят? Я не враг. Я такая же, как они, узница безжалостного бога, единственная забота которого – он сам.

Очередной мужик связывает мне руки за спиной, ребенок скребет мне шею, будто пытается добраться до источника моей жизненной силы. Бью головой назад так сильно, как только могу. Раздается хруст, затем полный ярости вой. Хватка мужика ослабевает, и я отпихиваю его в сторону, под ноги топчущим его собратьям. Поток разражается яростью. На меня наваливаются тела, утягивая вниз.

Удары сыплются как град. Один попадает в затылок. В шее защемляет нерв, по всей спине проходит раздирающая боль. Я отвечаю тем же, царапаю горожан, кусаюсь, где придется. И все же за каждое повреждение, которое я наношу, я получаю четыре. И все они неистово жестоки. Люди хотят меня убить? Я не сдамся мирно. С хриплым воплем хватаю ближайшую женщину за косу, бью в челюсть, и та падает.

Толпа сразу же смыкается обратно. Всякий раз, как я пытаюсь вырваться, меня валят на землю. Ботинки давят мне пальцы. Бью мужика в пах и с невероятным удовольствием наблюдаю, как у него подкашиваются ноги, но мне прилетает оплеуха от женщины, и я начинаю слабеть.

Я не думала, что умру сегодня – от рук таких же, как я.

В глазах меркнет. Ко мне несется что-то маленькое и темное. Не успеваю отвернуться. Сапог врезается прямиком в зубы, и я кривлюсь от мучительной боли.

– Назад! – рявкает голос.

Он раздается справа... или слева? Похоже на Орлу, но суровее, с рычанием, с угрозой расправы.

– Назад! – гаркает голос. – Назад!

Влажный, глухой звук клинка, покидающего плоть.

Крики растекаются паутиной, трещинами в стекле. Кровь забивает мне горло, я задыхаюсь, выплевывая мерзкий привкус железа и соли. Тела пихают меня влево и вправо, что-то вдруг врезается в бок. Обрывается чей-то крик, затем еще один. Я ничего не вижу. Ничегошеньки не вижу, и по мере того, как меркнет мир, исчезает эхо топота, пока наконец все не стихает.

– Госпожа? Ох, госпожа! – шепчет у моего уха голос, дрожащий, полный слез.

Меня пронизывает холод. Пытаюсь пошевелить правой рукой, локоть обжигает болью. Я лежу щекой в мерзлой грязи. Голова кружится, но я жива. Изломана, но жива.

По щекам начинают катиться горячие слезы, и я прикусываю щеку изнутри. Как будто это имеет значение. Наверняка я скоро умру. Меня прикончит внутреннее кровотечение.

Орла пытается помочь мне встать. Я кричу. Что-то раздирает меня надвое, от пупка до грудины. Служанка отскакивает назад, больше не прикасаясь ко мне. Я оседаю обратно на землю, тяжело дыша, смаргивая новые слезы. Подступает тошнота. Желудок выворачивается наизнанку, на мостовую выплескивается рвота. Голова свешивается, из открытого рта капает тягучая желчь.

– Иди, Орла, – я кашляю.

– Я вас не оставлю, – ее голос дрожит.

Глупая, преданная женщина.

– А если они вернутся?

– Тогда вернутся. Пожалуйста. Мы должны доставить вас в безопасное место.

Орла осторожно берет меня под руку. Мышцы тут же сводит, но мне чудом удается встать на ноги и не потерять сознание. Правую ногу пронзает острая боль, когда я переношу на нее вес, но эмоции притупляют худшее.

– Орла, – из разбитой губы сочится и стекает по подбородку кровь. – Ты...

Спасла меня?..

– Прошу, миледи. Держитесь, пока мы не доберемся до цитадели.

Шаг. Спину прошивает болью.

Два шага. Подгибаются колени, мир перед глазами кренится.

Идти – сущее мучение. Ноги не слушаются, меня заносит то в одну, то в другую сторону. Спасибо, что на талии лежит рука Орлы – моя единственная опора. Для столь маленькой женщины служанка на удивление крепкая.

– Орла.

Шаркаю по мокрому снегу. Дышать приходится ртом, нос распух – не сомневаюсь, что сломан.

– Мне нужно отдохнуть.

Даже слова отнимают силы, которых у меня нет.

– Нам нельзя останавливаться, – пыхтит Орла. Сколько километров она меня протащила? Сколько еще осталось? – Мы должны идти дальше.

Еще шаг. Не могу. Просто не могу.

– Пожалуйста.

– Нет! – рявкает служанка, поправляя мою руку у себя на плече. Ступни, ноги, лицо, кисти – все конечности онемели. – Вы должны продержаться еще немного. Я знаю, вы можете.

Кожу покрывает пот, и я дрожу, замерзшая, мне так холодно, что заледенели даже вены. Зубы безудержно стучат. Суставы ноют с каждым неверным шагом. Но рядом Орла, она поддерживает меня пухленьким телом, пока я спотыкаюсь, шаркаю и тащусь шаг за шагом неведомо куда.

Почти пришли, госпожа.

Еще пару шажочков, вот увидите.

Цвета тускнеют, весь мир погружается в тень.

Голос Орлы – вот все, что ведет меня сквозь тьму бесконечной агонии. Вера служанки в меня сбивает с толку. Она говорит, что я сильная. Она говорит, что я продержусь, но я не знаю, могу ли.

– Госпожа, – Орла похлопывает меня по щеке, стараясь не задеть синяки. Кожу тут же обжигает. – Не спите.

Если бы я только могла.

Ослабевшие ноги подкашиваются, и я приваливаюсь к ближайшему дереву, сползаю по стволу, растягиваюсь под ним. Еще один толчок притупленной боли охватывает правую ногу у лодыжки. Хватит. Я больше не могу идти.

Сердцебиение замедляется, холод просачивается под плащ, а сон, словно бесчестный друг, заманивает в вечное забытье.

До меня доносится прерывистое дыхание служанки.

– Вам нельзя спать.

– Орла, – шепчу я. Одно слово, и я уже вымоталась. – Я устала.

– Знаю, госпожа, – голос Орлы срывается. – Знаю, что вы устали.

Ее сапоги вытаптывают по скрипучему снегу бешеный ритм. Расхаживает туда-сюда – шаги затихают, но всегда возвращаются, – и бормочет под нос.

– ...не знаю, что делать. Мы так далеко...

И Орла заливается слезами.

Не плачь. Не беспокойся обо мне... Но сознание ускользает, и я лечу в пропасть.

– Милорд, прошу! Леди Рен нужна ваша помощь! – У Орлы перехватывает дыхание, она все мечется и мечется. – Прошу, помогите ей! Пожалуйста...

Воздух приходит в движение. Касается моих рук, влажного лба, словно ощупывает пальцами, нежно и с любопытством. Затем содрогается земля. В ушах звенит от грохота копыт по мерзлой земле, звонкого и отчетливого.

Стук смолкает. Кто-то спешивается. Сквозь темноту, в которой я тону, пробивается ужас. Это кто-то из города? Явились меня добить? Я не могу пошевелиться, не могу себя защитить. С каждым вздохом я чувствую, будто кто-то вонзает мне в грудь зазубренный кусок металла.

– Что случилось? – холодный, бесстрастный тон, что может принадлежать лишь Королю стужи.

– На нее напали, господин! – восклицает Орла на грани истерики.

Ты не виновата, хочу сказать я. Без Орлы я бы вряд ли выбралась из Невмовора живой.

– Горожане узнали, кто она такая, и они... они...

Голос служанки умолкает. Ее всхлипы звучат то близко, то далеко.

– Как она там оказалась? Я отдал приказ. Один приказ: она не должна покидать цитадель.

– Мне так жаль. Очень, очень жаль. Это моя вина. Госпожа хотела туда попасть, и я не могла отказать и... покарайте меня, как считаете нужным, но пожалуйста, не дайте ей умереть.

Шаги. Яркий, свежий аромат кедра подталкивает меня обратно в сознание. Глаза так заплыли, что я не вижу выражения лица Короля стужи, но чувствую его ярость, настолько она осязаема. У меня сломана нога. И уж точно несколько ребер. Сжимаюсь, ожидая его презрения.

А вместо него чувствую... нежность.

К виску мягко притрагиваются кончики пальцев. Бережно обводят каждый синяк, отмечают каждую ссадину. От прикосновения исходит глубокий, пронизывающий холод, и ноющая боль ослабевает. Из разодранного горла вырывается тихий вздох облегчения.

– Пойдем, жена, – произносит король и заключает меня в объятия.

Земля остается внизу, и я хнычу, от движения по телу проносится новая волна сокрушительной агонии. Вскидываю кулак, он врезается во что-то твердое. Опять начинается схватка. Элора. С ней все хорошо?

Вокруг меня крепче сжимаются руки, и голос короля вдруг напоминает мне о матери:

– Тш-ш, – говорит он. – Теперь ты в безопасности.

Невозможно, но я ему верю. Кажется, меня усаживают верхом на лошадь. Мгновение спустя позади меня устраивается Король стужи. Он прижимает меня к груди, благословенно теплой. Моя голова падает ему на плечо, носом в шею.

Это последнее, что я помню.

Глава 12

Я лежу в темноте, с задернутыми шторами, и тени, словно ткань, закрывают мне глаза. Мысли блуждают. Они – пыль, вспыхивают на свету и меркнут. И медленно, медленно я вспоминаю.

Влажная, сбитая земля под спиной, от холода щиплет обнаженную шею. Шум города сливается в высокий, нестройный писк, затем резко обрывается, когда череп пронзает болью. В воспоминаниях тоже темно. По ноге прокатывается обжигающий жар, а потом вдруг резко разливается холод. Сквозь все это слышен голос Орлы – нить, ведущая меня к спасению.

По телу пробегает дрожь. Мягкая кровать подо мной напоминает, что я в безопасности, вдали от беды. Жители Невмовора попытались меня убить. Им не удалось.

Отстраняясь от воспоминаний, я сосредотачиваюсь на настоящем. А именно – на боли, какой бы притупленной она ни была. Такое чувство, будто с меня содрали кожу, отдраили все кости, выскребли начисто киркой все внутренности. Лицо превратилось в ноющее, опухшее месиво, но я жива.

Я жива.

Несмотря на неудобства, мне удается подремать, хоть и урывками. Когда вдруг становится холоднее и кожа покрывается мурашками, я бросаю взгляд на дверь. Кто-то входит без стука. Вспыхивает лампа, освещая лицо с резкими чертами, дыхание, что собирается облачком у жесткого, неулыбчивого рта.

Король стужи текучей походкой проходит в комнату, дверь беззвучно закрывается у него за спиной. За краем длинного халата, накинутого поверх ночной сорочки, струятся тени. У короля, может, и эмоциональный диапазон сухой веточки, но грации ему точно не занимать.

Он опускается на колени перед камином, ворошит угли, пока они не разгораются, подкладывает поленья. Волосы цвета глубокой ночи ниспадают непослушными прядями на плечи, словно король ерошил их пальцами. Я еще ни разу не видела их распущенными.

Полено с громким треском раскалывается. Король подбрасывает еще несколько, затем отходит к окну, выглядывает наружу. Застывает настолько безжизненно, что можно спутать с колонной.

Насколько я понимаю, Король стужи не знает, что я проснулась. Иначе не задержался бы в моей комнате. Хоть бы что-то в нем изменилось. Может, смягчились бы суровые черты. Не сразу, но я замечаю, что и правда, он чуть меньше стискивает зубы. Под темными ресницами вспыхивает свет.

В конце концов король уходит, но снова возвращается и ставит что-то на тумбочку – стакан воды. Такая мелочь, по сути. Но не в этом питье я нуждаюсь.

Что-то, должно быть, меня выдает, поскольку мне в глаза вдруг впивается пристальный взгляд. В легких застревает воздух – в камне лица короля появляется трещина, и она растет, превращаясь в паутину мелких вен, открывая проблески того, что под ним скрывается. И там – ярость, жаркая, тлеющая. У короля тревожно расширяются зрачки. Ему здесь неуютно. Так зачем же он пришел?

Мы смотрим друг на друга. Муж и жена, но чужие друг другу. И кто-то все же должен уступить.

– Мне бы бокальчик вина, пожалуйста, – прочистив саднящее горло, говорю я.

«Пожалуйста» – исключительно, чтобы подмазать.

Король сводит брови.

– Я принес тебе воды, – указывает он на стакан.

Пальцы любовно обтянуты черной кожей. Почему король считает необходимым носить перчатки в помещении – ума не приложу.

– Да, и я ценю твой жест, но вместо этого правда очень хочу вина.

– Уже за полночь. Зачем тебе...

– Просто нужно, ясно? – Лицо горит от растущего беспокойства.

Я никак не заставлю короля понять. Мне нужна выпивка – как еда, как сон.

Еще один пытливый взгляд.

– Ясно, – рычит король.

Уходит к двери, высовывает голову наружу, отдает приказ кому-то из слуг, кто сейчас дежурит в коридоре. Когда король возвращается с чашей вина, я с благодарностью ее принимаю. Вода – ценность, вода – жизнь, но ей не исцелить удушье, что меня терзает. Лишь вино способно.

– Спасибо, – шепчу я, поднося чашу к потрескавшимся губам, и вздыхаю, когда напиток согревает меня изнутри. – Нектар богов.

Король слегка склоняет голову.

– И впрямь.

В памяти мало что осталось о нападении, но одно я точно помню: как тихий, ласковый голос Короля стужи успокаивал мои оголенные нервы. Он не бросил меня в трудную минуту. Не знаю, как толковать его действия.

Делаю еще глоток, затем оставляю чашу. Тяжесть взгляда, устремленного на мою шею, пронизывает насквозь, но когда я сама перевожу внимание на короля, он уже смотрит совсем в другое место.

– Как ты узнал, что нужно прийти? – спрашиваю я, пристально наблюдая за его поведением. Он так мало показывает – кому бы то ни было. – До цитадели оставалось еще много километров. Ты не мог услышать, как Орла тебя звала.

Король колеблется. Какая редкость – увидеть в нем неуверенность, и я чувствую, лишь отчасти, что в нас, возможно, есть общая черта.

– Лез, – бормочет король. – Неподалеку от Невмовора течет Лез. Души услышали голос Орлы. Они сообщили мне, где вы.

Он не смотрит на меня, когда говорит. Наблюдает за огнем, выглядывает в окно, изучает сгустки тьмы у половиц, вперяет непоколебимый взгляд в дверь. Но почему-то Король стужи не может встретиться им со мной.

Разжимаю пальцы, которыми стискивала край одеяла, прикасаюсь к покрытой шрамами щеке. Я живу с этим уродством уже восемь лет, и все вокруг видят во мне лишь его. Может, поэтому?

Опускаю руку. Да какая вообще разница.

– То есть ты общаешься с мертвыми.

– С их духами. Кем они были, когда их легкие наполнялись дыханием.

Вопреки всему, он разжег во мне любопытство.

– А я думала, ты их только судишь.

– Я говорю с ними вне Великого суда лишь в крайних обстоятельствах.

И таковым, по-видимому, считается нападение на меня.

– Так в чем же разница между духами в реке и теми, что приходят на Суд?

Король окидывает взглядом кресло у камина. Архисложное решение. Сядь – и обречешь себя на беседу не с кем-то там, а с женой. Поджимаю губы и жду.

Он садится. Само кресло необыкновенно удобное, с мягчайшими подушками, прекрасно подходит для послеобеденного чтения, но Король стужи примостился на самом краешке, будто оно сделано из самых твердых, самых жестких досок. Общался ли он вообще хоть с кем-то до моего появления? Представляю, как он сидит взаперти в покоях и носа не кажет дальше своего крыла.

– Духи погружаются в реки, – говорит король, – на ранней стадии перехода. Там они раскрывают, кем были при жизни, и смиряются со смертью. Дух волен пребывать в Лез столько, сколько нужно. Это убежище, где им еще не грозит Суд. Когда они готовы перейти в место последнего упокоения, они выходят навстречу дню своего Великого суда.

– И что же эти духи могут поведать?

– Они мертвы, – сухо произносит король. – Почему их слова должны иметь значение? Я сужу, кем они были, по их поступкам.

И вот так, на раз-два, немногое тепло, которое я ощутила к Королю стужи, исчезает. Не думаю, что когда-либо встречала того, кто способен так основательно и легко вывести меня из себя.

Устраиваюсь в подушках поудобнее, прикрыв глаза.

– Может, для тебя они и не имеют значения, – говорю я, – ты-то живешь вечно, но для них это важно, говорить о своей жизни и опыте.

– Мой долг – не утешать, – кратко бросает король, стискивая подлокотники. – Они делали выбор и с этим выбором умерли. И потому за какую бы вину или сожаление они ни цеплялись, утешать их – не моя прерогатива. Мой долг – пропустить их в посмертие. Вынести приговор, как им предстоит провести вечность. Не более.

В вечности время не важно. Год всегда сменится годом, и еще, и еще. Но у смертных жизнь выстраивается кирпичик за кирпичиком из мельчайших вещей. Зажженная свеча. Тканое одеяло. Рука, что сжимает твою, или сладкий аромат духов, наполняющий комнату, дразнящий нос. Страх смерти очень велик. Не хотелось бы думать, что Северный ветер не пытается утешить, отнестись с состраданием к тем, кто вступает в новый этап.

Тихо, насмешливо хмыкаю, чем привлекаю внимание короля – он легонько склоняет голову. Взгляд его по-прежнему блуждает.

– Что?

– Ничего.

– Я же вижу, что нет.

Да один хрен.

– Тебе не интересно, что я хочу сказать, так какая разница, что я там думаю?

Мгновение тишины.

– А если мне интересно, что ты хочешь сказать? – Король едва не запинается. Едва.

И я настолько удивлена, что даже отвечаю:

– Разве это так трудно – протянуть руку тем, кто переходит на ту сторону? В положении, если бы твоя жизнь подошла к концу и ты не знал, что ждет дальше, разве тебе не хотелось бы утешения?

На мгновение король встречается со мной взглядом. Таким пронзительным, властным, что мне кажется, будто я осталась перед ним обнаженной. Свет, тьма, нечто между ними. Это не глаза того, кто ничто не чувствует. Это глаза того, кто испытывал невообразимую боль.

И я задаюсь вопросом. Познал ли Король стужи однажды утешение – или это понятие для него полностью чуждо?

Мой былой гнев стихает до медленного кипения.

– Тебя же самого утешали, – шепчу я, – правда?

Король вскакивает так резко и яростно, что опрокидывает кресло набок. Мышцы сокращаются, будто он вот-вот выскочит из комнаты, но его ноги остаются прикованы к цветастому ковру.

– Расскажи, что произошло в Невмоворе.

Обычно я бы пропустила его требования мимо ушей. Но я устала. Мне кажется, что в хрупком промежутке между закатом и рассветом я прожила целую жизнь. Чем скорее Король стужи меня оставит, тем скорее я смогу заснуть.

Поэтому я рассказываю. Кое-что, не все. Умалчиваю об аптечной лавке, будто ее и не существовало вовсе. Король стужи выискивает неправду, но он меня не знает. Он не утруждал себя беседами со мной, если только не был вынужден. Поэтому ему не распознать, как легко я лгу.

– Это недопустимо, – говорит король, когда я замолкаю.

Что-то в его голосе заставляет волоски на моих руках встать дыбом.

– Что ты сделаешь?

Его взгляд прям и холоден.

– Отплачу им той же добротой, которую они проявили к тебе, но много, много хуже.

Я расправляю плечи, прислоняясь к изголовью, внутри все обрывается. Он преумножит их страдания. Мысль хуже страха. Страх – мимолетное чувство. А эта мысль будто липнет к самой коже.

– Так нельзя. Ты лишь дашь им очередной повод тебя ненавидеть, возможно, даже восстать.

Как будто мне не плевать. Но если он нападет на Невмовор, я потеряю всякий шанс заполучить настой, который мне обещал Зефир.

– Восстать против меня? – Король кривит губы. – Они не посмеют. Я их король.

– Преданность нужно заслужить, – заявляю я. – К ней не принудишь.

– Они бы тебя убили, – шипит он, вздергивая верхнюю губу и обнажая ровные белые зубы.

Я не спорю.

– Они боятся. Они страдают.

Как бы сильно ни изнывало от боли мое тело, я не могу их винить. На их месте я бы поступила точно так же. Мы должны жить, а значит – выживать, чего бы это ни стоило, зачастую отвратными способами.

Король стужи делает шаг к окну, мягкая ткань свободных штанов собирается складками на щиколотках.

– Ты их защищаешь, а ведь они избавились бы от тебя без задней мысли.

Крепче стискиваю одеяла. Что-то происходит, но я никак не уловлю, что именно.

– И это тебя злит? Что они могут причинить мне вред?

– Причинить тебе вред – значит посягнуть на мою власть. Оскорбление, которое я не могу спустить с рук.

Каждое слово сочится презрением. От сквозящей в них жестокости кожу пробирает мурашками, и я шепчу, одновременно боясь и желая услышать ответ:

– Что ты сделаешь?

В глазах Короля стужи горит обещание чинить разруху.

– Научу их не трогать то, что по праву мое.

Меня охватывает трепет. Вот он, бог тьмы и смерти, сокрушительный кулак зимы. В его словах слышен хруст костей, звон, с которым куется металл. В его уверенности есть нечто притягательное. Он прожил тысячелетия, а я всего лишь судорожный вздох, пух одуванчика, лед под летним солнцем. Встать у него на пути – значит быть уничтоженным. Горожане наверняка знали, что за их поступком последует кара. Насколько же глубока их ненависть к королю, чтобы этим пренебречь?

Мое. Так Король стужи сказал обо мне. Но не из желания защитить, тем самым как бы отмечая меня своей любовницей. Он говорил обо мне как о собственности, как об этом его копье или серебряных тарелках, украшающих его обеденный стол. И пусть меня еще никто так не называл – своей, – приятных чувств это не вызывает. Я – личность. Я принадлежу только сама себе. А я, видать, приложилась головой куда основательней, чем думала, раз так отреагировала.

– Отдыхай, – говорит король, отворачиваясь. – Тебе это нужно.

Когда Король стужи подходит к двери, я зову:

– Подожди.

Он останавливается, положив ладонь на изогнутую ручку.

– Почему ты на меня не смотришь?

Шрамы в углу рта болезненно тянет. Я прожила с изъяном достаточно долго, чтобы он перестал на меня влиять. Но иногда я слаба. Иногда я человечна.

– Из-за лица? Невыносимо его видеть?

Король стужи не оборачивается.

– В мире много уродства, жена, – медленно произносит он. – Но я не думаю, что ты к нему принадлежишь.

И после этих прощальных слов я остаюсь одна в темноте.

Глава 13

Требуется время, но я все же выздоравливаю. Спустя недели в постели и тишине, множества часов, проведенных за чтением у камина. Стена в маленькой гостиной заставлена полками с книгами. Я их все перечитала. В моем распоряжении еще никогда не было столько историй. Я ускользаю к кишащим пиратами морям, темным пещерам, что уходят к центру земли, городам, парящим в облаках, величественным домам, чьи стены увиты плющом. Но одного жанра мне катастрофически не хватает.

– Орла, – как-то вечером окликаю я служанку, когда она взбивает подушки у меня за спиной. – А в цитадели, случаем, нет других книг?

Ту, что у меня в руках сейчас, я перечитываю второй раз. В ней рассказывается о мужчине, герое, и его десятилетнем путешествии домой после десятилетней войны. Жена его все это время остается дома, на Итаке, с их юным сыном, и днем она ткет погребальный саван, а ночью распускает сделанное, чтобы не подпускать к себе женихов.

– Разумеется. Что вы предпочитаете?

Мельком заговорщицки улыбаюсь служанке:

– Правда хочешь знать?

Орла краснеет.

– Нет?.. – неуверенно отзывается она.

– Романтику.

Служанка с легкой тоской вздыхает:

– О любви, госпожа?

– Вообще-то о сексе.

Орла округляет глаза, и я хмыкаю. Что я могу сказать? Мне нравятся читать истории, где очень много секса. Особенно когда у меня самой его нет.

Любовь не создана для таких, как я.

– Что-нибудь должно найтись в библиотеке, – после недолгого раздумья говорит Орла. – Могу завтра проверить.

Я удивленно приподнимаюсь, матрас подо мной слегка прогибается.

– Здесь есть библиотека?

– О да! И просто великолепная. Господин собирает книги со всего света.

– Да ладно.

Орла кивает со всей серьезностью.

– Он страстно любит читать.

Хм. А я, видимо, даже и не задумывалась, что Король стужи хоть чем-то еще наслаждается, кроме своих королевских обязанностей. А именно – обрекать души влачить вечность в страданиях. Как любопытно. Очень, очень любопытно. Тихий голосок у меня в голове интересуется, какое же чтиво ему по нраву.

Прежде чем я успеваю спросить Орлу, где же эта библиотека находится, служанка подхватывает мои грязные вещи и закрывает за собой дверь.

Ем я у себя в покоях, ведь пока нога не заживет, я не могу спускаться по лестнице. Сайлас печет мне миниатюрные тортики, и мне даже не приходится об этом просить. Милый жест с его стороны. Лекарю Альбе удалось вправить мне нос, так что, по крайней мере, с жуткой кривулькой на лице я не осталась. Орла навещает меня трижды в день – поддерживает огонь в камине, подает мне пищу и помогает купаться. Король стужи больше не переступает мой порог. Орла говорит, что «господин» отсутствует уже много дней. Что-то волнуется в Мертвых землях. Темное, дикое.

На следующей неделе, когда я, достаточно окрепнув, спускаюсь к ужину, Орла сообщает, что король неважно себя чувствует и удалился в покои. Я уж точно не собираюсь лить слезы из-за его отсутствия, но спустя столько времени в одиночестве все-таки с нетерпением ждала некоторой словесной перепалки.

Так что ужинаю я опять одна, вяло ковыряя вилкой еду. Я скучаю по Элоре. Скучаю по Эджвуду. В моей жизни зияет дыра, уже долго, и продолжает расти. И сейчас я пока не знаю, что делать. День урожая пришел и ушел, а я не смогла встретиться с Зефиром. Мне еще предстоит вернуться в Невмовор. Мне еще предстоит убить короля.

Единственная спасительная благодать: двери, многие тысячи дверей, что тянутся вдоль каждого пыльного, заброшенного коридора в каждом крыле на каждом этаже. И если история Орлы правдива, значит, одна жена Короля стужи сбежала через них из этой невыносимой тюрьмы. Передо мной стоит задача: найти путь на волю, чтобы сбежать, когда Король стужи будет мертв.

Итак, я устремляю все внимание на изучение того, что лежит за дверями. Разделяю их по крыльям, потом по этажам, намечаю карту цитадели, обозначаю двери, которые уже открывала.

Дверь двадцать третья: обугленное поле.

Дверь шестьдесят седьмая: комната, вся полностью из темных деревянных досок – пол, потолок, стены. Окон нет. Единственный предмет в тесном пространстве – глубокое кресло, задрапированное алой тканью. От одного его вида меня всю передергивает, и я быстро возвращаюсь в коридор, захлопывая за собой дверь.

Дверь девяносто первая: подножие огромного водопада, клубы тумана, окрашенные лучами света.

Дверь сто восьмая: покрытый трещинами мрамор древних руин.

Еще коридор, двери, двери, двери, стекло, грязь, дерево, холод, оледеневший металл, скрученный в изящные силуэты внутри рамы. Один проем увит высохшими лозами. Другой, как ни странно, вообще треугольный. Но... ничего. Все царства за дверями полностью замкнуты. Как бы далеко я ни забиралась, в какой-то момент натыкаюсь на темную стену – Темь, которая умудряется воплотиться даже в разных землях.

В итоге блуждания приводят меня обратно к центру цитадели, где свет кажется водянистым, а стены будто расколоты. Прохожу мимо неприметной деревянной двери, и вдруг раздавшийся мужской голос заставляет меня остановиться.

– Прошу, милорд. Уверяю, мои намерения были благородны.

– Твои намерения, – отвечает холодный голос, просачиваясь сквозь щели в дереве, – были корыстны, движимы страхом и людской жадностью.

– Это неправда.

Здесь, по всему, король вершит Великий суд. И процесс явно идет прямо сейчас.

Прижимаюсь ухом к двери.

– Это факты, – гремит Король стужи так, что у моего виска подрагивает дерево. – Ты вошел в дом брата, пока он спал. Украл его последние...

– Если бы вы позволили мне объяснить...

– Снова он за свое.

Вздрагиваю так сильно, что бьюсь головой о дверь, и отшатываюсь, прижимая ладонь к ушибленному лбу. Смаргиваю слезы, и размытый силуэт обретает очертания. Женщина, которая испила воды Мнемоса.

– Тиамин?

Она стоит прямо под факелом. Сквозь ее живот видно стену.

– Миледи, – женщина склоняется в глубоком реверансе, открывая изящный изгиб шеи, но не выпрямляется, пока мне не становится неловко.

– Не стоит, – бормочу я, выпрямляя ее. – Тебе что-нибудь нужно?

Глаза за стеклами очков кажутся совсем огромными.

– Да, – мягкая улыбка меркнет. – Я запомнила. На этот раз я запомнила. Орла что-то попросила. Я пообещала сделать, и вот она я... бездумная. В голове пусто. – Тиамин сглатывает. – Она задала вопрос. Пожелание.

Иногда я жалею, что человек из меня не очень хороший. Элора вот всегда отличалась терпением. Я же – никогда.

– Ну, как придет на ум, дай знать.

Возвращаюсь к разговору за дверью, я почти забываю про Тиамину, пока она не ахает.

– Помню! Орла спросила, что вы пожелаете надеть этим вечером – платье, зеленое или синее?

Подозреваю, что Орла выдала Тиамин бессмысленное поручение, лишь бы чем-то ее занять. Но все же отвечаю:

– Синее будет в самый раз, спасибо.

Женщина-призрак с большими глазищами и желанием угодить сияет полной обожания улыбкой. И правда – совсем безобидна.

Ее взгляд падает на дверь. Глубокий голос Короля стужи все звучит, но слова не расслышать.

– Иногда мне грустно видеть, во что он превратился. Но, думаю, его поведение можно понять после всего, что он потерял.

Тут же навострив уши, поворачиваюсь к служанке:

– О чем ты?

Тиамин медленно моргает.

– Простите?

– Ну, ты только что говорила. О поведении Короля стужи.

– Что я говорила, миледи?

Вздыхаю – глубоко, устало, – уткнувшись в ладони. Почему я решила, что побеседовать с той, кто с трудом вспоминает собственное имя, хорошая мысль, так и останется загадкой.

– Не важно. Все в порядке. – Ни разу не в порядке. – Передай Орле, что я хочу надеть синее платье, хорошо?

– Платье?

Кривлю губы. Тиамин при виде этого вздрагивает, разворачивается и несется прочь по коридору. Умная женщина. По крайней мере, теперь я могу дальше греть уши.

– На сей день твой приговор таков: Невмовор.

От пронзительного воя волоски у меня на загривке встают дыбом. Раздается грохот, и я невольно хватаюсь за железную дверную ручку, сжимаю ее, надавливаю. Заперто. С той стороны доносятся звуки борьбы. Падает на жесткий камень тело. Шелестит ткань. Стучат каблуки. Представляю, как король спускается по пологим ступенькам, сцепив руки за спиной, вздернув нос, поджав надменно губы. Что у него там, трон на помосте, наверное?

– Выведите этого человека прочь.

– Пожалуйста, пожалуйста, милорд! – вой обрывается. – Умоляю, пересмотрите решение! Мой отец умирал. У меня не было выбора...

– Выбор есть всегда.

Хлесткий ответ тут же пресекает истерику мужчины.

– Радуйся, что я не отправляю тебя в Бездну, – провозглашает король, и я невольно гадаю, что это за ужасное место.

– Мне жаль. Мне так жаль...

Больше не могу слушать. Отталкиваюсь от двери, расправляю плечи, иду дальше по коридору, стискивая кулаки. Вот же беспросветный урод. Ни капли сострадания. Никого сочувствия. Сердце изо льда, как гласят истории. Как много Король стужи знает о душах, что проходят сквозь Темь? О их поступках? Их радостях и горестях, лжи и ошибках? Что он знает об их чувствах? Может ли с полной уверенностью объяснить причины, стоящие за их действиями, нужды, которую люди скрывают от других, такие как принятие, любовь или страх?

Не мое дело. Не мое проклятое дело.

Уже хорошо за полдень. До захода солнца остается несколько часов. Достаточно времени, чтобы проверить еще несколько дверей, прежде чем настанет пора переодеваться к ужину.

Дверь передо мной глянцево-черная. На ней изображены две белые маски – одна хмурится, другая улыбается – с красочными мазками кисти на щеках и лбу. Едва коснувшись ручки, слышу за дверью гул голосов. Толкаю ее, взволнованная – неужели на той стороне люди?

И на той стороне действительно есть люди.

Я стою в конце узкой мостовой, что втиснута между рядами зданий. Красочные домики увенчаны изящной гипсовой лепниной и залиты ярко-желтым светом, закрытые ставнями окна выкрашены в розовый. Мужчины в аккуратных галстуках-бабочках и цилиндрах вышагивают рука об руку с женщинами в шелках и жемчугах, белые туфли на каблуках мелодично стучат по камню.

Раздается цокот копыт – в конце улицы показывается запряженный лошадьми экипаж. В небольших переулках журчит смех, он доносится из открытых окон с красивыми цветами, что в изобилии растут из широких прямоугольных горшков. От лавки к лавке, с полными покупок сумками, заглядывая в витрины, переходят стайки женщин. Широкополые шляпы на них почти так же замысловаты, как узоры на их открытых зонтиках, что вращаются, лежа на плечах. Здесь солнечно и тепло. Пахнет летом: солью и горячим камнем.

За дверью позади меня, все еще распахнутой, виден промозглый коридор цитадели. Закрываю дверь с тихим щелчком, стараюсь запомнить ярко-зеленую краску, белые ставни, веселенькую остроконечную крышу домика, чтобы потом сюда вернуться.

Дорожка переходит в чистенькую площадь с очаровательными коваными скамейками, в центре которой плещет круглый фонтан. Толпа поредела. Солнце обжигает булыжники под ногами, отбрасывает тени, что тянутся к востоку.

Никто никуда не спешит. У людей есть свободное время погулять, просто побыть. Женщина читает на скамейке. Двое мужчин играют в кости. Девочка с матерью запускают воздушного змея. Еще группка женщин, примостившись на краю фонтана, болтают о... не расслышу. Надо подобраться поближе.

Седые волосы говорящей уложены элегантным кольцом на макушке:

– Разумеется нет, Лира. Я просила рубины. Не то чтобы мой муж хоть раз сподобился запомнить, какие украшения я предпочитаю.

– Он подарил сапфиры, не так ли? – уточняет брюнетка с длинными локонами, в лавандовом платье с коротким рукавом.

Седовласая качает головой.

– Изумруды. Здоровенные, безвкусные изумруды. Как будто я вынесу такое унижение.

– Какая гнусность! – взвизгивает третья, рыжая.

От попытки сдержать смех у меня дергаются желваки.

– Джерард ничего не понял, когда я объясняла, что изумруды портят мой цвет лица. И тогда я...

Улыбаюсь, проходя мимо их кучки. Какое облегчение узнать, что где-то бывает и хорошее и что я могу пережить этот день. Что я могу вернуться, когда захочу, чтобы испытать все снова.

На другой стороне площади люди собираются у небольшой тележки, стремясь купить то, что там продается. Присматриваюсь – миниатюрные пирожки. С хрустящей корочкой и красивой решеточкой сверху, изящные в своей простоте. Запах сдобы и сладости дразнит, манит. Меню гласит: черника, лимон, клюква. У меня урчит желудок. Как долго я блуждаю?

– Здравствуйте, – обращаюсь я к пожилому пекарю в фартуке. – Сколько стоят пирожки? Не то чтобы у меня были деньги, но...

Пекарь откладывает в сторону два лимонных и один черничный, заворачивает их в коричневую бумагу, перевязывает веревочкой.

– Здравствуйте? – машу рукой перед его лицом. – Сэр?

Он достает из кармана фартука пригоршню монет, бросает их в миску к остальным, золотым и медным. И тут я обращаю внимание на свою вытянутую к нему руку. Она прозрачная.

Пекарь меня не видит. Никто, вдруг понимаю, меня не видит, не слышит. Словно я стала призраком.

Воодушевление, что я испытала, поверив, будто смогу пообщаться с людьми, у которых есть жизнь, свобода, выбор, скисает и превращается в разочарование. Да, двери дают мне возможность бросить мимолетный взгляд на чужие жизни, но этим все и ограничится – лишь мимолетным взглядом.

По площади разносится низкий, торжественный звон. Я поднимаю взгляд, морщусь от яркости солнечного света. Звон доносится трижды – с большой колокольни. Компания женщин у фонтана встает и спешит к открытым двойным дверям справа от меня, как и подавляющее большинство людей на площади. Из любопытства я следую за ними.

Там обнаруживается небольшой вестибюль, который ведет к еще одним дверям. А за ними сводчатый потолок расширяется куполом над изогнутыми стенами с филигранной работы колоннами.

По гулкому пространству от стен к потолку и обратно перекатывается стук множества шагов. Спускаюсь по проходу, что пересекает ряды мягких сидений, которые постепенно упираются в выгнутую сцену.

Это театр.

Останавливаюсь посреди прохода и, положив ладонь на мягкую темно-красную спинку ближайшего кресла, изучаю зал повнимательнее. Несмотря на простор, здесь почему-то царит интимная атмосфера. Из невидимых альковов сверху струятся, подобно расплавленному золоту из тиглей, портьеры – того же теплого, как огонь в камине, оттенка, что и занавес.

Я никогда не была в театре. Я знаю об их существовании только из прочитанных книг. И потому мне любопытно.

Оглядываюсь. Посетители занимают места, в считаные минуты зал почти полон. Лампы гаснут, остаются лишь те, что освещают сцену. Несколько кресел свободны.

Наверное, это глупо, но я протискиваюсь по ряду к месту в его центре и устраиваюсь поудобнее.

Тишина становится острой, сосредоточенной, будто сам воздух вокруг меня сжимается. Сердце екает – занавес открывается с тихим жужжанием, открывая ждущие за его бархатом декорации. На сцену выходит мужчина, и все начинается.

Не знаю, как долго длится представление. Там есть король. Восстание. Бог, прикованный к скале. И так далее. Кажется, что не прошло и минуты, как занавес закрывается обратно, лампы вновь вспыхивают, и меня охватывает ощущение, будто я только проснулась, разбуженная морозным утром ласковым восходом солнца. Остальные зрители тоже приходят в движение.

Медленно возвращаюсь вместе с ними на площадь, затем бреду к улице, усеянной лавками, к двери, в окутанный мраком коридор, в холод цитадели. Вся поглощенная представлением, я поворачиваю за угол и вдруг во что-то врезаюсь. Вернее, в кого-то.

Король стужи в черном плаще, застегнутом до самой шеи, окидывает меня взглядом.

Я не видела его несколько недель. Должно быть, он все никак не оправится от болезни, поразившей его несколько дней назад, если судить по серой от усталости коже. Мы неприятно долгое время просто друг на друга пялимся. У меня вот есть причины здесь шнырять. А у него?

– Тебя не было на ужине, – говорит король.

– Который час?

– Почти полночь.

Меня не было так долго? А я думала, прошло не больше нескольких часов.

– Я заблудилась, а тут эта дверь. А за ней город и театр. Я еще никогда не была в театре...

Король безучастно на меня смотрит.

И, скорее всего, ему плевать.

Огибаю его, делаю пару шагов – и застываю, опешив от неожиданного вопроса.

– Какой спектакль играли?

Повернувшись к королю лицом, замечаю в выражении его лица неподдельный интерес. Обычный разговор между мужем и женой. Непредвиденный, да, но... не совсем нежеланный. Здесь я изнываю от столь глубокого одиночества, что временами хочу поговорить хоть с кем-нибудь, даже с королем.

– Не знаю. Речь шла про бога, прикованного к скале. Он подарил людям огонь и был за это наказан. А в конце он предвидел, что будет спасен. – Поднимаю взгляд. Почему-то мне кажется, что король может протянуть руку, коснуться ладонью моей щеки. – Но его не спасли. Наступил конец: молния и ветер.

Гладкую кожу лба короля пересекает крошечная морщинка. Брови у него темные, широкие, с легким изгибом.

– Он не спасен – пока. Но настанет день, когда человек, в чьих жилах течет кровь богов, освободит его от уз.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я, вглядываясь в его лицо. – Это же всего лишь история.

– Разве истории не раскрывают некую потаенную правду?

Кивнув, отступаю, чтобы дать себе немного пространства. Стоя так близко к королю, я не знаю, хочу ли шагнуть ближе или достать клинок и его прикончить. Но он прав. Не потому ли я вообще читаю? Чтобы перенестись в другое место – и выяснить о себе правду.

– Так ты уже видел этот спектакль?

Король склоняет голову. Изучает меня – причем совсем не так, как изучал несколько недель назад. Будто больше не ищет причин меня отослать, но желает найти причины остаться, продлить разговор.

– Там, где я жил до изгнания, был театр. Я посещал его, когда мог. – Король оглядывает коридор. Там никого нет. – Я люблю истории. Люблю узнавать персонажей, их путь, выбор, который они делают.

Наверное, это самое честное, что я от него слышала. Нечто личное. И от того, что он решил поделиться, я ощущаю странное удовлетворение.

И я, конечно, должна все испортить.

– Так это правда. Ты все-таки умеешь развлекаться, когда не обрекаешь людей на вечные страдания.

Король стужи сощуривает голубые глаза. В них горит вопрос, который он не произносит вслух.

– Я подслушала Суд, – поясняю я.

– Тогда ты знаешь, что он был справедлив.

– Как он мог быть справедлив, если ты не выслушал доводы человека, почему он так поступил?

У короля дергается верхняя губа. От пристальности его взгляда у меня волоски на руках встают дыбом.

– Мне не нужно знать их доводы. Я сужу души по их поступкам. Вот и все.

Узколобые слова узколобого бога.

– Что сделал этот человек? Что было такого ужасного, что ты приговорил его к Невмовору?

И увижу ли я его в цитадели, если теперь он вынужден служить королю?

– Он украл деньги у своего брата, и тот не смог купить лекарства, когда на следующей неделе слегла его жена. Недуг быстро унес ее жизнь. Умерла три ночи спустя.

Объяснение заставляет меня призадуматься. Досадная ошибка, наверняка же.

– Он поступил так ненамеренно. Он не мог знать, что жена его брата заболеет. Разве он не говорил, что умирал его отец?

– То есть спасение его отца ценой жизни невестки?

– Нет, конечно! – огрызаюсь я. – Но доводы человека – хороший показатель того, кто он есть, что в его сердце.

– Мне некогда заниматься людскими сердцами. В противном случае никто не попадет на Великий суд своевременно. Вскрывать мотивы можно годами.

– Что такое несколько лет, когда ты живешь вечность?

Король качает головой:

– Я пришел сюда не спорить. Просто хотел убедиться, что ты не рухнула где-то, упившись вином. Раз уж убедился, значит, пойду, – взгляд короля мельком пробегает по моему лицу. – Доброй ночи.

Я киваю. Думаю, это лучше, чем всадить кинжал ему в глаз.

– И тебе того же.

Проходит несколько часов, а я все не могу заснуть.

Луны сегодня нет, на небе остался лишь шрам. Лежа в удобной постели с просто нелепейшим количеством подушек, я хватаю с тумбочки любовный роман в мягком переплете, открываю на главе, где остановилась в прошлый раз. Книга рассказывает о женщине, которая переодевается мужчиной и садится на корабль, что направляется в далекие страны. Она начинает влюбляться в капитана, а тот не подозревает, что она не мужчина. Ну, пока она не спасет его от морского чудища. Теперь они все пляшут вокруг влечения друг другу, и это моя любимая часть.

Напряжение.

Пират – шельмец, расточающий улыбки, способный обаять весь вражеский флот целиком. А Король стужи... полная ему противоположность.

Шельмец, ясное дело, заботится о героине, может, даже ее любит. О, конечно, он сыплет самыми романтичными признаниями, однако истина кроется в тонкостях его поступков.

Меня охватывает томительное желание. Ненавижу слабость, болезненность этого чувства, но больше всего ненавижу...

Вскидываю голову, услышав от двери шипение.

– Эй?

Тишина.

Жду несколько мгновений, напрягая слух. Наверное, просто огонь.

Перелистываю страницу, возвращаюсь к чтению. Когда звук раздается снова, я настораживаюсь, вся обратившись в слух.

– Орла?

Снова молчание. И это не огонь. Теперь я уверена.

В щели под дверью движется тень. Откладываю книгу на тумбочку, выскальзываю из-под одеял, осторожно и тихо подхожу к двери. Взявшись за ручку, прижимаюсь ухом к прохладному дереву.

Сперва ничего. Лишь биение крови в ушах, вой ветра за оконными стеклами. Но затем раздается низкое, дребезжащее шипение, исторгнутое из недр груди. Один, два, три удара сердца спустя и я чувствую кое-что еще. Дым.

Каждый волосок встает дыбом, каждая кроха внимания сосредотачивается на вони, которую я узнаю, где угодно.

Медленно отступаю от двери, позволяя себе удариться в панику – но лишь на мгновение. Единственное мимолетное, мучительное мгновение, прежде чем я вновь беру себя в руки, возвращаю над собой власть. Если темняк ухитрился прорвать защиты цитадели, все здесь в опасности. Мой мешочек соли пуст. Ближайший запас – на кухне, двумя этажами ниже.

Однако я цепляюсь взглядом за лук и колчан. Схватив их, выдергиваю стрелу и вонзаю острие в ладонь. Кровь, набухая алым, покрывает наконечник. Медный запах привлечет любого темняка поблизости, но соль из моей крови – это все, что стоит между мной и судьбой, худшей, чем смерть.

Наложив стрелу на тетиву, нацеливаюсь на дверь. Здесь всего одна тварь или по землям бродит больше? Где стража? Где Король стужи? Если защита пала, разве не должен он это сразу понять или с ним что-то случилось? Сердце бьется все чаще, но рука остается тверда.

По воздуху прокатывается рокот. Я готовлюсь к моменту, когда дерево треснет, прогнется внутрь. Снаружи цокают черные когти массивных лап, существо прохаживается туда-сюда у двери, затем куда-то убирается. Если темняк наткнется на кого-то в цитадели, если это будет Орла... нет, я должна его уничтожить.

Бросившись к двери, я распахиваю ее и вижу, как за углом коридора исчезают кривые тонкие ноги. Бесшумно ступая, следую за ним, спешу за смутным силуэтом огромной нескладной туши. Мне нужно, чтобы он развернулся ко мне мордой. Только тогда я смогу поразить его сердце – ну, или что от него осталось. Единственный способ убить темняка, кроме как отрубить ему голову.

Несусь во весь дух, но тварь все равно много быстрее. На очередном повороте замедляюсь. Какая-то дверь справа приоткрыта – та, что снаружи выглядит как лоскутное одеяло из цветного стекла.

Врываюсь в комнату, резко застываю. Все заполнено звуками, похожими на музыку. Переливается легкое, воздушное щебетание, трели всех тонов, их подчеркивает низкая, мрачная басовая гармония. А еще – такое слабое, я даже не уверена, не почудилось ли мне, – раздается звонкое пение крапивника, птицы, в честь которой меня назвали.

Вольер представляет собой большой зал, и по форме он напоминает полную луну, и все это колоссальное пространство до самых стропил заполнено самыми разными видами птиц. Пол пуст, ничто не загораживает стены. Тут нет ни окон, ни дверей, темняку некуда было бы сбежать. Солнечный свет, по идее, проникает через отверстие в сводчатом, украшенном филигранью потолке далеко-далеко вверху. Твари здесь нет. Только пение птиц.

Развернувшись, я снова мчусь по коридору. И без того тусклый, он тянется в еще более глубокую темноту. Если темняк не вошел в вольер, то наверняка двинулся туда. Придерживаюсь главного, широкого коридора, затем сворачиваю вправо и останавливаюсь.

Путь мне преграждают четверо мужчин. Проход обрамляют потрескавшиеся колонны покрытого пылью черного дерева, а вдали я замечаю место, где пол лопнул, будто земля вздыбилась великой волной и оставила руины. Все, что лежит за первыми тремя дверями, скрыто тенью.

Запретное северное крыло.

– Где он? – вопрошаю я, тяжело дыша. – Куда подевался?

По лицу, несмотря на холод, стекает пот.

Молчание. Стражи настороженно смотрят на меня, оружие в моих руках, одежду на мне, и я гадаю, не схожу ли я с ума. Я видела темняка. Чуяла горячий, отдающий железом запах раскаленного горна. Все было по-настоящему. Как они могли пропустить это существо?

– Где кто, госпожа? – ровным тоном спрашивает самый высокий стражник.

– Темняк.

Призраки мельком переглядываются, общаясь без слов.

– Госпожа, – произносит один любезно, сжимая пальцы на рукояти меча в ножнах, – в цитадели нет темняков. Господин ее от них защитил.

– Тогда вам будет интересно узнать, что защиты нарушены, поскольку я сейчас одного тут встретила. Он сюда сбежал? Вы его видели?

Темняки славятся способностью незаметно сливаться с темнотой, по сути становиться невидимыми, но я надеялась, что свет факелов все-таки ему помешает.

Стражники явно не обеспокоены. Они вообще будто спят на ногах.

– Госпожа, – снова говорит высокий. – Час поздний. Может, вам приснился сон?

– Что-то не так?

Вздрагиваю от неожиданности, услышав раскатистый и плавный голос Короля стужи, оборачиваюсь. Он выходит из темного коридора, того же, что и я. Окидывает взглядом стрелу на тетиве, сочащуюся кровью ладонь, голые ноги под короткой ночной рубашкой, на которых задерживается.

– Где-то в цитадели, – шумно выдыхаю я, опуская оружие, – темняк.

Выражение лица короля – лезвие на точильном камне, что на глазах становится все острее.

– Ты уверена?

– Да. Почуяла его запах из своей комнаты. Он сбежал в этот коридор, но я его упустила.

Король мне верит. И в то же время сомневается.

– Защиты непроницаемы. Ничто не проникнет через ворота или стену, если я того не пожелаю...

– Стой, – резко и немного зло. Пытаться как-то иначе не хватит терпения. – Просто... стой. Мне не нужно, чтоб ты тут говорил, во что ты веришь или как оно есть. Мне нужно, чтобы ты послушал. – Сейчас это самое меньшее, что можно сделать, и самое важное. Услышать. Не отвергнуть. – Можешь?

– Я пытаюсь... – начинает Король стужи, весь натянутый.

– Старайся сильнее.

Он смотрит на мою руку, сжимающую до побелевших костяшек изогнутый лук. И я не в первый раз чувствую, что Северный ветер видит многое, хоть и говорит мало.

– Хорошо, – сдается он, и голос будто покрыт глянцем, еще одним слоем, чтобы вернуть гладкость. – Я прикажу расследовать это дело. Не выходи из своей комнаты до конца ночи ради своей же безопасности. Как только что-то будет ясно, я пришлю Орлу.

По крайней мере, король отнесся к моим словам серьезно. Коротко кивнув, я выдвигаюсь обратно. К моему удивлению, король оказывается рядом.

– Что ты делаешь?

– Сопровождаю тебя в покои.

Видимо, так для него ценна моя кровь. Ее нужно беречь.

Мы молча идем по коридорам. Неужели я каких-то несколько часов назад вернулась из театра? И некоторое время наш разговор с королем был почти приятным... пока я все не испортила.

Когда мы добираемся к моим комнатам, я шагаю вперед, пробормотав:

– Спасибо.

– Жена.

Скриплю зубами. Опять это слово. Но изволю бросить на короля взгляд через плечо:

– Что?

В голубых глазах вспыхивает чувство за пределами моего понимания. Но произносит он лишь:

– Не забудь запереть дверь.

Глава 14

Одним поздним утром, сидя у окна и штопая дырку в тунике, я замечаю среди пейзажа внизу движение.

Темный силуэт, неясный из-за расстояния, вываливается из-за деревьев недалеко от внешней стены. Резко выпрямляюсь, но... нет. Не темняк. Он стоит на двух ногах. Кажется, это мужчина. Он медленно бредет, пробирается сквозь глубокий свежий снег. Падает, поднимается. Снова падает и лежит так долго, что меня охватывает тревога, но все же ему как-то удается встать. Он доходит до ворот и останавливается, шатаясь. Плащ – если изодранную ткань можно так назвать – хлопает за спиной на ветру. Одна рука безвольно свисает.

Забытое шитье лежит у меня на коленях. Мужчина ранен, это ясно. Откуда он взялся? Сколько прошел, чтобы добраться до цитадели?

Он поднимает здоровую руку в умоляющем жесте. Просит разрешения войти. Лекаря, еды, убежища. Хоть что-нибудь или все сразу. Жду, что стража откроет ворота. Вместо этого раздается оклик. Мужчина вдруг дергается, и я ахаю, когда он, рухнув на колени, падает лицом в снег.

Подавшись вперед, я прижимаюсь носом к ледяному стеклу, чтобы получше рассмотреть. Зрелище ни с чем не спутать. Из плеча мужчины торчит стрела.

Они его подстрелили.

Горло саднит подступающей яростью. Так вот как король отвечает на крик о помощи.

Встаю на ноги, откладываю шитье, охваченная леденящим спокойствием. Цапнув лук с колчаном, спешу вниз по лестнице, распахиваю боковую дверь и стремительным шагом пересекаю двор. Сердце заходится воем. По коже разливается румянец подступающего жара, я не чувствую ни ветра, ни холода. В приступе ярости я забыла накинуть плащ.

– Открыть ворота! – ору я, перепрыгиваю трещину в брусчатке.

Внутри стены снег ежедневно разгребают лопатами.

– Нам запрещено открывать ворота, госпожа! – кричит сверху стражник. – Приказ господина.

Накладываю стрелу и натягиваю тетиву до упора еще до того, как он заканчивает фразу. Будь я менее сдержанна, стрела бы уже торчала у него из глаза. По ту сторону стены истекает кровью человек. Это вам не шутки шутить.

– Ваша королева, – говорю я, и голос звенит презрением, – отдала вам приказ. Вы откроете ворота, стража, или король узнает о вашем неповиновении.

Повисает тишина.

– Бегом!

Молчание.

И зубья ворот наконец приходят в движения, лязгает механизм. Скрипят петли.

В снегу лежит тело. Потрескавшаяся кожа и рваная одежда. Бросаюсь к мужчине, а затем застываю. Он не призрак. Ни прозрачности, ни размытых очертаний. Он человек – из плоти и крови.

Невозможно.

Живой, но едва-едва, чудом. Грудь поднимается мелкими толчками. Ноздри, уголки глаз покрыты льдом. Щеки обветрены, розовые от раздражения. На открытых кистях и лице чернеют большие пятна. Они даже обвивают шею. Мне не привыкать к обморожениям. Несколько лет назад чуть пару пальцев не потеряла. Человек, должно быть, провел в пути не один день. Судя по темным пятнам на одежде, он истекает кровью из множества ран.

Я спокойно поднимаюсь на ноги – хотя нутро все сжимается.

– Вы трое, – тыкаю я пальцем в стражников, которые вышли на разведку. – Несите его в лазарет. И пошустрее.

Несмотря на свое недоумение при виде смертного в Мертвых землях, стражники спешат повиноваться и, схватив несчастного за руки-ноги, тащат его вверх по лестнице в восточное крыло. У меня сохранились смутные воспоминания о лазарете с первых дней после нападения.

Альба, лекарь, ахает при виде нового пациента.

– На койку! – гаркает она, огибая рабочий стол, пухленькая, как полная луна, женщина-призрак с добрыми глазами, посуровевшими от увиденного.

Белые простыни тут же покрываются грязью и кровью. Всего в лазарете пять недавно застеленных коек, заставленный баночками мазей и трав стол и камин, который я быстро развожу.

– Вон, – требует Альба.

Стражники тут же ретируются.

– Чем помочь?

По бледности мужчина уже почти сравнился с трупом. Тишину нарушают его хрипы, будто он дышит с пробитым легким.

Альба передает мне нож.

– Разденьте и укройте одеялами. Его нужно согреть, но медленно, иначе может остановиться сердце. Я поставлю на огонь воду. – Альба озадаченно смотрит на него сверху вниз. – Он живой. По-настоящему живой. Как...

Ее взгляд скользит к моим глазам, а потом она резво принимается за дело.

Отрешенными, отточенными движениями я срезаю с мужчины всю одежду. Зрелище ужасает: глубокие колотые раны по всему животу, изрезанные бедра сочатся кровью. Поспешно набрасываю на него одеяла. Альба подкладывает в камин еще дров. Время от времени она дотрагивается до лба мужчины, кивает сама себе.

– Отогревается. – Затем Альба обращает внимание на торчащую из его плеча стрелу, легонько касается оперения: – Это стрела наших парней.

– Да.

Лекарь впивается в меня вопросительным взглядом.

– Стражники его подстрелили, потому что он не захотел уходить, когда они ему это приказали.

Маску спокойствия Альбы ломает отвращение.

– Скоты. Жизнь есть жизнь. Я не вижу разницы.

Я тоже.

Лекарь вздыхает, наливая черпаком кипяток из горшка в маленькую миску.

– Держи его. Если проснется, пока я вытаскиваю стрелу, может загнать ее глубже.

Мои руки недостаточно сильны, чтобы удержать взрослого мужчину, поэтому я ложусь ему на грудь и придавливаю его собой.

Он потерял много крови. Не факт, что он даже ночь переживет. Он молод, слишком молод, чтобы умереть. Как, Бездна его побери, ему удалось пересечь Темь? Почему он не призрак?

Из отверстия, откуда Альба вытаскивает наконечник, толчками хлещет кровь. Лекарка прижимает чистую тряпку, чтобы остановить поток, затем промывает рану и зашивает.

Я помогаю перевязать плечо, как вдруг по спине, вызывая волну мурашек, проскальзывает холодный ветер.

– Что это? – доносится из дверного проема шипение, резкое, словно звук меча, с которым он покидает ножны.

Несмотря на внешнее спокойствие, мое сердце бьется быстрее. Готовясь к предстоящей битве, я медленно выпрямляюсь, бросаю на Альбу безмолвный взгляд, призывая не тревожиться. Его противник – я.

На пороге чернеет силуэт Короля стужи. Его волосы распущены и спутаны, я еще не видела его таким растрепанным. И без того бледная кожа совсем утратила цвет, только розовеют два пятна на острых, как стекло, скулах и алеют полные губы. Такой неподвижный, будто высечен из мрамора. И от него разит смертью.

Низ туники весь в крови, стальной нагрудник исчерчен царапинами. Копья не видать, но от этого король не менее устрашающ. И он в самом деле внушает ужас. Лицо измазано землей, крошки ее собираются в морщинках вокруг глаз, на шее. И его, словно грозовая туча, омрачает ярость.

– Здравствуй, муж, – подхожу к королю и беру его за руку. – Давай поговорим.

Он упирается пятками. Я дергаю его за собой, и он все же выходит со мной в коридор, издавая тихое рычание, как проклятый зверь.

Едва дверь закрывается, оставляя нас наедине, он выдергивает руку из моей хватки.

– Стражники сообщили, что ты укрываешь человека снаружи. Это правда?

– Это правда, – я упираю руки в бока. – И что с того?

– Ты понимаешь, что наделала?

– Спасла жизнь?

Король раздувает ноздри. Каждая клеточка моего тела пытается от него отшатнуться. Он слишком близко, этот хищник.

– Ты пригласила в мой дом врага.

Слова заставляют меня задуматься. За то короткое время, что я знаю своего мужа, кое-что я таки усвоила: для него все враги.

– Почему ты считаешь, что он враг?

– Ты видела его глаза?

– Нет. Была слишком занята, пыталась не дать ему истечь кровью.

И вообще, глаза у него закрыты.

Жестокий смешок – словно удар плети.

– Ну разумеется, – произносит король, будто ожидал моей оплошности.

Оскорбление заставляет меня резко расправить плечи. Нахальства ему не занимать.

– Я скажу тебе, что я видела. Раненого, заблудшего человека, который пришел к твоей цитадели за помощью. А вместо этого получил стрелу. – Каждое слово вылетает в кристально чистый, как алмаз, момент ярости. – Безоружных людей не убивают.

– Он не безоружный. И больше не человек.

Не знаю почему, но проглатываю новые доводы. У раненого не было оружия. Но вдруг какое-то я попросту неспособна увидеть?

– Я не могла допустить, чтобы его смерть была на моей совести. Поэтому поступила как поступила. И не жалею.

Слишком многое умирает в Серости. Я не могла позволить, чтобы кого-то еще постигла та же участь.

Голубые глаза короля мерцают, будто холодное пламя. Проходит еще мгновение, прежде чем он отвечает:

– У тебя нет власти принимать такое решение без моего согласия.

– Есть у меня власть! – кричу я, с силой тыча пальцем ему в плечо. Он в замешательстве потирает это место. – Я тебе не плащ, повесить на крючок и забыть. Я – твоя жена. Я здесь живу, ем, сплю. Так что да, если я решаю спасти этого человека, то спасу, и ты ничего тут не поделаешь.

– Ты не знаешь, кто он такой, – рычит король, придвигаясь почти вплотную.

Врезаюсь спиной в стену. Меня окутывает аромат кедра, головокружительный и чистый, несмотря на тяжелый, железисто-соленый запах, пропитавший порванную одежду.

– Он мог явиться сюда с намерением убить меня или тебя. Это могла быть ловушка, – зловещий взгляд давит, словно камень.

Ох, из всех нелепостей, которые я слышала, вот эта просто самый сок.

– Слушай, да ты прав. Он столько крови потерял, что да, в самом-то деле, вот-вот вскочит и пырнет тебя ножом в сердце.

Холодное, бесчувственное сердце, которое скоро проткну я.

Король стужи застывает. Лоб меж черными бровями прорезает маленькая морщинка.

– Ты надо мной издеваешься.

– Издеваюсь, конечно! – кричу я с потрясенным смешком. – Даже если он пришел тебя убить, вряд ли ему сейчас хоть что-то удастся. Он сам-то едва за жизнь цепляется!

– Это к делу не относится, – парирует король. – Если один сумел прорваться через Темь, кто будет следующим? Растет сила, с которой я не уверен, что смогу долго бороться.

– Говори что хочешь, – отбриваю я, – но я никогда не отвернусь от того, кто нуждается в помощи. Даже от тебя.

Последнее выскальзывает нечаянно.

Король стужи открывает рот. Затем, будто мои слова наконец доходят, закрывает его. Имела ли я в виду то, что сказала? Ни капли. Честно говоря, сама в полнейшем замешательстве, как это я такое выдала.

Воцаряется неловкая тишина.

И тут я осознаю, что именно король сказал за мгновение до.

– Погоди, то есть он прорвался сквозь Темь? Я думала, в Мертвые земли могут попасть только мертвые.

Король потирает рукой в перчатке подбородок, размазывая грязь еще больше.

– Верно, если бы Темь была цела.

– Что?

Он ведет меня обратно в лазарет. Альба куда-то слиняла, что, наверное, хорошо. Король размашистым шагом подходит к раненому, оттягивает его веко, и я ахаю. Глаз – зрачок, радужка, склера – полностью черный.

– Но...

– Видишь?

Король указывает на то, что я приняла за обморожение, но теперь, вблизи, я замечаю, что чернота находится... под кожей. И она не неподвижна. Пятна кажутся живыми, они подергиваются и скручиваются уродливыми пятнами.

От неправильности всего этого сжимается нутро.

– Он будто превращается в темняка.

– Именно это и происходит.

Не могу отвести взгляд от теней. Неправильно. Неправильно, неправильно, неправильно.

– Я думала, это обморожение. Я не знала, кто он.

На шее расцветает черное пятно, затем тускнеет.

– Что ты с ним сделаешь?

– Он должен быть убит. Скажу Альбе дать ему белладонну. Яд, но он не причинит боли.

Куда больше великодушия, чем я ожидала от короля.

– Есть новости о темняке? – спрашиваю я.

С тех пор, как я гонялась за ним по хитросплетению коридоров этого места, прошло три дня. Следующим же утром Орла пришла и сообщила, что тварь не нашли, если та вообще была, но расследование продолжат.

– Нет, – отвечает король. – Никаких.

Он сжимает пальцами переносицу, зажмурившись.

– Кто-нибудь уже проникал раньше?

– Защиты здесь – сильнейшие из всех, что в моей власти. Ничто не проникнет без моего ведома. Ничто.

И все же кое-что проникло.

Мой взгляд вдруг падает на ужасную рану на левом предплечье короля, где разорвана туника. Он, кажется, даже не замечает, сколько у него хлещет крови.

– Ты ранен.

– Жить буду.

Точно. И все же я ловлю себя на фразе:

– Еще воспалится. Давай промою.

Не знаю, откуда берутся эти слова. Как по мне, пусть гноится. Умереть не умрет, но помучается. Боль же он чувствует. И все же он пришел и спас меня от смертельной опасности, от рук его подданных, и я не могу это забыть.

– Я быстро справлюсь.

Он переминается с ноги на ногу. Я на ровном месте взяла и смутила Короля стужи.

– Ты не снищешь благосклонности, жена.

Да сдалась она мне от него.

Пройдя мимо, бросаю через плечо:

– Сюда.

Подобно тому, как я знаю, что солнце всходит на востоке, я знаю, что король за мной последует. Пусть отрицает сколько влезет, но я ему интересна. И какой-то крошечной, извращенной части меня интересен и он.

Указываю на свободную койку.

– Сядь.

Он садится.

Вода в горшке все еще горячая, и я переливаю немного в миску, беру чистую ткань и пододвигаю стул.

Король застывает, когда я притягиваю его руку к себе, чтобы рассмотреть рану, но не пытается ее отдернуть. Он держится так напряженно, что напоминает свернувшегося кольцами, готового напасть аспида.

– Что случилось?

Кожа под кончиками моих пальцев теплая, сухая.

Король наблюдает, как я закатываю ему рукав. Запястье под ним сильное, крепкое. Предплечье покрывают жесткие черные волоски.

– Людям удалось прорваться сквозь Темь. Завеса слабеет. Ей нужна твоя кровь.

Вскидываю голову, всматриваюсь в лицо короля.

– Так скоро?

Почему сила короля слабеет? Почему угасает? Вопросы, на которые мне предстоит ответить.

Сглатываю ком, осознав, что мне придется вернуться к жуткой, голодной завесе.

– Почему кожа не затягивается, как тогда, когда я...

– Вонзила в меня нож?

Именно.

– Да.

– Я не уверен. – Пока король говорит, я промываю его рану. – Возможно, их оружие содержит некую силу, которая сводит на нет мою способность исцеляться.

Я понятия не имела, что подобные штуки существуют.

– Где они раздобыли такое оружие?

– Предстоит выяснить.

Молча возвращаюсь к делу. Наши колени соприкасаются, и тепло, исходящее от короля, накатывает на меня, будто волны, что омывают берег. Плечи плотно обтягивает ткань туники, грязной и окровавленной. От короля пахнет мужчиной.

– Ты слишком мягкая, – бормочет он, внимательно наблюдая за моими руками, пока я оборачиваю вокруг его предплечья ткань. Выражение его лица оттаяло, если я не ошибаюсь.

Наверное, все-таки ошибаюсь.

– Во мне нет ничего мягкого.

Это единственный способ выжить. Мягкое сердце не обеспечит пищей. Мягкое сердце позволит просочиться слабости. Каким была бы я добытчиком, если бы позволяла таким уязвимостям затмить мне разум?

Оказывается, людям не нужно мягкое сердце. Поэтому я ожесточила свое.

– Ты веришь, что нет, однако твои действия доказывают обратное.

Король неправ, но я не утруждаю себя спором.

– Говоришь так, будто эта умозрительная мягкость – нечто плохое.

– Плохое, если ты хочешь защитить себя от вреда.

– И как мне это делать? – парирую я. – Запереться от остального мира?

Упрямое молчание, как всегда, и все же...

– Вот как ты думаешь? Что я заперся намеренно?

Не знаю, что думать. Он не дает мне ответов.

– Не все стремятся ранить других.

Разрезаю кончик ткани, закрепляю ее узелком. Потрескивающий огонь согревает мне спину. Широкий торс Короля стужи согревает мне грудь. Кто причинил тебе вред, гадаю я. Почему ты питаешь столько недоверия?

– Ты никогда не узнаешь, что у человека на сердце. – Король указывает на лежащего без сознания раненого. – Кто может сказать, не обрекла ли ты его на худшую участь?

Я пережила немало ужасного. Я теряла и скорбела. Я пробивалась и тяжело трудилась, и все же я выбираю искать свет, даже когда бессмертный передо мной знает лишь тьму.

– А если бы на его месте был ты? – с вызовом интересуюсь я. – Надо было бы и тебя бросить умирать?

Король явно не знает, как понимать мой вопрос, поскольку напоминает мне сочащимся разочарованием голосом:

– Я не могу умереть.

Наши взгляды встречаются. В дверь стучат.

– Войдите, – тянет Король стужи.

– Милорд, – солдат окидывает нас взглядом и быстро его отводит. – В Теми еще дыра, к северу. Какие будут приказы?

Король поднимается на ноги. Если Темь слабеет, может ли она рухнуть вся сразу? Значит ли это, что у меня появится шанс вернуться в Эджвуд?

– Отправь еще отряд на запад. Я разберусь с дырой на севере. Пойдем, жена.

– Меня зовут Рен. – И бормочу, выплескивая окровавленную воду в окно: – И не стоит благодарности, конечно.

Глава 15

Мы торопимся, мчимся на черном скакуне по белой земле. Пригибаюсь к его шее, Король стужи у меня за спиной, мы летим вперед под раскаты грома.

У Теми меня ждет нечто ужасное. Прольется кровь. Я в этом уверена. Вопрос лишь – как много? Сколько погибнет? И можно ли было предотвратить их смерть?

Темняк, Фаэтон, петляет по неровным тропам. Местность все идет в гору, и чем выше мы взбираемся, тем больше видно вырванных с корнем деревьев, павших жертвой лавин и свирепых бурь. Снег скатывается, обнажая голые скалы.

– Скажи, чего ждать! – кричу я, пряча лицо от пронизывающего ветра.

Щеки горят, из глаз текут слезы. Что бы там ни подстерегало, я должна подготовиться.

Грудь короля касается моей спины, когда темняк с легкостью перепрыгивает поваленное дерево. Едва тварь касается земли, из ее теней вновь сплетаются четыре ноги.

– Прямо сейчас в мои владения устремляются смертные. Скоро прибудет остальное войско. Им отдан приказ убивать на месте.

Он направляет нас слегка на северо-запад. Во впадине меж двух холмов мерцает замерзший ручей, словно жилка расплавленного серебра, но мы пролетаем дальше, поднимаемся выше, и мимолетное яркое пятно исчезает внизу.

– Готовься к худшему.

Впереди показывается линия деревьев, а за ней вдруг расстилается плато. Призрачная, колеблющаяся Темь, изогнутая полоса реки Лез. Несколько недель назад все было первозданным. Теперь же завеса прорвалась, будто ткань, и ее края трепещут.

Приготовиться невозможно. Жестокое зрелище обрушивается без предупреждения, и лишь в этот момент я узнаю, способна ли я его впитать, останусь ли стоять или рухну на колени.

Металл с визгом рассекает морозный воздух. Темняк летит невесомым галопом, из-под копыт разлетаются снег и грязь, и на меня накатывает песнь войны, цепляя грани страха.

Земля усыпана телами. Солдаты Короля стужи отбиваются от кишащего народа, чьи потрепанные ботинки с тонкой одеждой будто пришиты к изможденным телам. Некоторые едва способны поднять оружие.

Но это не останавливает отчаявшихся, что сотнями прорываются сквозь завесу. Жаждущих перемен, мести. Едва завидев Короля стужи, они устремляются к нам. Я ахаю и, сама того не осознавая, хватаюсь за крепкую руку, которая держит меня за талию.

К нам подбегает первый. Король стужи описывает копьем дугу, и брызжет кровь. Человек падает, но его место занимает другой.

И еще один.

И еще.

Это просто бойня. Снег темный и грязный, перепаханный отпечатками сапог. Трупы лежат горами. Я еще никогда не видела столько жертв сразу. Ужас настолько велик, что мое тело, будто ощутив масштабы трагедии, впадает в ступор, и я больше ничего не чувствую. Готовься к худшему, сказал король. Я даже вообразить бы такое не смогла.

Жители Серости остаются людьми, но недолго. Прорыв в Мертвые земли их будто исказил. Им здесь не место. Их тела все еще смертны, но глаза... черные. И даже плоть начинает иссушаться.

– Напои Темь кровью! – кричит Король стужи, отбивая стрелу копьем. С острия слетают осколки льда, и взвиваются вопли, десятки воплей, когда лед глубоко вонзается в кожу. – Иначе их вторжение не остановить!

Король умело управляет скакуном одними коленями. Резной наконечник мерцает, потрескивает мощью. Мокрый от крови нагрудник холодит мне спину сквозь одежду. Мужчины, женщины даже дети вскидывают против бога бесполезное оружие – куски досок с гвоздями, веревки, ручки от метел и ведра.

И падают, падают, падают.

Тела, разбросанные по снегу.

Тела, втоптанные в грязь.

Куски тел. Резня. Цепенею от зрелища. Это ведь такие же люди, как я.

– Я и мои солдаты их оттесним, – с натугой ворчит король, едва избежав удара ножом в ногу. – Они необучены. Будет несложно.

Отсутствие навыка можно возместить отчаянием. На Эджвуд, когда тянулись голодные годы, бывало, нападали бандиты. Большинство горожан не знали, с которого конца за меч держаться, но нам удавалось постоять за себя.

Король крепче обхватывает меня рукой.

– Держись. – И кричит: – Ко мне!

От сражения отделяется отряд солдат. Они встают строем вокруг нас, прикрывая короля, давая ему продвинуться вперед, пробивая сквозь толпу, как клин, узкую тропу. Король стужи был прав. Жители Серости необучены. Куда бы я ни глянула, кто-то умирает. Меч пронзает грудь, вспарывает живот. Несколько смельчаков хватают меня за ноги, и воспоминание о Невмоворе, о руках на моем теле, о том, как меня вдавливали в землю, разжигает во мне страх. Я вскрикиваю, пинаю одного в лицо. Остальных отбрасывает прочь шквалом ветра Король стужи.

– Доберись до Теми, – рычит он мне на ухо.

Мне на талию ложатся ладони, и он, сняв с седла, ставит меня на землю.

Король прокладывает путь сквозь самую гущу сражения, отгоняя незваных гостей силой ветров. Я перескакиваю через тела, через отрубленные конечности. Над полем, словно миазмы, витает дух кровопролития. Кто-то замахивается на меня мечом. Уклоняюсь, вонзаю ему кинжал в живот. Убит.

Я не могу доверять Королю стужи.

Я не могу доверять жителям Серости.

Я могу доверять лишь себе самой – и больше никому.

На земле валяется лук, его хозяин испустил дух. Хватаю лук, выдергиваю засевшую в глазнице мертвеца стрелу. В горле встает ком. Сосредоточься. В руке изящный изгиб лука. В считаные мгновения на тетиву наложена стрела. Если это моя единственная защита, то быть по сему.

Королевская армия смещается, чтобы остановить хлынувших через новую дыру в Теми. Люди запинаются, падают, их топчут. И, наконец, я своими глазами вижу, что происходит с теми, кто попадает в Мертвые земли раньше срока.

Их тела изменяются. От кожи, будто туман, расползается мрак, а глаза полностью затягивает черным, словно набух и разросся зрачок. Кисти выламывает, из пальцев вытягиваются когти.

Темняк.

У меня леденеет кровь. Их кожу разъедает тьма. Из выгнувшейся спины торчат шипы, походка становится прыгучей. А челюсти – такими огромными, что могут вывихнуться и поглотить взрослого человека целиком.

Спину разрывает болью, и я кричу, рывком развернувшись, вслепую выпускаю стрелу. Она попадает наполовину обращенному прямо в глаз. Его голова запрокидывается. Боль так сильна, что мою руку сводит судорогой, лук выскальзывает из разжавшейся хватки.

Надо мной, словно темное сердце, пульсирует Темь.

Я бросаюсь вперед. Остановить наплыв людей в Мертвые земли. Остановить приумножение темня-ков. Краем глаза вижу, как король отбивается от трех сразу. Фаэтон вскидывается на дыбы, ударяет темняка в лоб копытом. Тот падает, и солдат успевает отсечь его голову от туловища.

До цели – меньше, чем рукой подать. Король стужи заверял, что моя кровь укрепит завесу на несколько лет. Прошло едва ли шесть недель. Почему-то ничего не вышло.

– Давай! – ревет Король стужи, и его голос, клянусь, срывается от страха. – Давай, сейчас!

Мы встречаемся взглядом через поле. Еще взмах, еще оборвавшаяся жизнь. Мой похититель не умрет ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Я не могу упустить шанс его убить, не могу пожертвовать планом, поддавшись минутной жажде мести. Да и в любом случае мой кинжал не создан рукой бога. Придет время. Скоро.

Под острием ножа ярко вспыхивает боль, я взрезаю заживший с прошлого раза шрам. Кровь стекает по запястью, окрашивает снег у ног. Я думала, что усиление Теми обрекло людей на смерть. Но если они прорываются в Мертвые земли, обращаются в темняков, а затем просачиваются обратно в Серость, оно поможет разорвать порочный круг.

Кровь попадает в Темь, закручивается алым посреди черного. По дырам ползет темная сила, скрепляя их аккуратными швами, пока на меня не начинает смотреть собственное отражение: девушка с широко распахнутыми глазами, девушка, которая подвела свой народ. Даже если кровь поможет остановить создание темняков, это не выход. Меня тошнит от собственного бессилия. Все, что я делаю... этого не хватает. И я гадаю, а хватит ли меня довершить начатое или я слишком слаба. А может, достичь цели сумеет лишь кто-то смелее, умнее.

Как только Темь укрепляется, битва быстро подходит к концу. Армия короля добивает оставшихся темня-ков, хотя некоторым удается скрыться среди деревьев.

– Хвалю. – Король стужи осаживает рядом со мной своего зверя, смотрит сверху вниз с одобрением – впервые. – В момент смуты ты осталась верна.

Я, едва переставляя ноги, отхожу в сторону опушки. Он правда думает, что я ему верна?

– Жена.

– Оставь меня в покое, – рычу я.

Прислоняюсь к дереву в поисках опоры. Ствол под плечом шершавый, холодный. Израненную спину дергает болью, но она помогает мне удержаться в действительности.

Мне нужно как-то отыскать Зефира.

Крик заставляет распахнуть глаза. Стук копыт. Прежде чем я успеваю осознать, что происходит, чья-то рука ловит меня за талию, подхватывает и закидывает на призрачного коня. В нос бьет запах мужчины: медь и соль, вонь битвы. Но это не Борей. Нет, Борей стоит в нескольких шагах – и полным бешенства взглядом наблюдает, как мужчина, мой похититель, вонзает пятки в бок лошади. Мы проскакиваем между деревьями и исчезаем из виду.

Я смотрю вниз. Мою талию железной хваткой держит темная когтистая лапа, и я кричу, пытаясь вырваться. Лошадь мчится сквозь густой лес, унося меня все глубже в Мертвые земли.

Рев Короля стужи сотрясает деревья так, что с них слетает снег.

Аду и не снилась ярость брошенного бога.

Глава 16

Страх – вот все, что знаю сейчас. За спиной у меня мужчина на пороге обращения, его когтистая лапа крепко стискивает мою талию, предрекая судьбу похуже смерти, за пределами естественного цикла жизни.

Я борюсь. Иного выхода нет. Много раз пытаюсь выброситься из седла, но лапа держит неподвижно. Как ни впиваюсь ногтями в предплечье похитителя, прорвать кожу не получается.

Скачка уносит нас на восток, затем на север. Мы взбираемся на горы, ныряем в долины по странно жуткому лесу. Не замедляясь, все время движемся вперед. Конь-призрак хрипит под весом двух всадников, мой похититель направляет на тропу, что опасно змеится у отвесной скалы. Бока животного покрыты потом, из покрытого пеной рта вырывается пар. Так и пнула бы урода за такое обращение с животным, пусть и вроде как мертвым.

Конь пробирается по уступу, из-под копыт разлетаются камешки. Говорю себе не смотреть, но все равно вглядываюсь в глубокий обрыв. Такой, что пропасть окутана густой тенью. Дна не видно.

– Зря ты это, – выплевываю я.

Конь спотыкается, и я стискиваю луку седла. Зажмуриваюсь.

– Тихо.

Спустя какое-то время камешки перестают скатываться вниз, и я приоткрываю глаза. Мы миновали уступ и теперь направляемся к пологому лесистому спуску. Солнце подмигивает, как огромный глаз.

– Отвези меня обратно, – требую я.

Мы набираем скорость, пролетаем над замерзшим руслом ручья, и при приземлении я резко накреняюсь вперед.

– Нет.

– Тогда оставь тут. – Мы несемся прямиком на дерево, и я ахаю, но в последний момент конь ухитряется свернуть. – Когда Северный ветер с тобой покончит, пожалеешь, что не умер.

Вокруг моей шеи обвивается сгусток тьмы, поглаживает, будто ласковый любовник.

– Северный ветер ничего не сделает, – голос мужчины гортанный, будто бы ему мешает говорить множество зубов во рту. – Пока у меня его жена.

– Ты не понимаешь. Ему на меня плевать. Его волнует только то, что ты выступил против него.

И он сделает что угодно, лишь бы меня вернуть, ведь я его добыча, его драгоценный инструмент. Ничем не погнушается.

Похититель не слушает. Слишком ослеплен глупой надеждой. Слишком охвачен жадностью. Он проложил себе путь, который приведет лишь к одному, и это определенно не вечная жизнь.

Зажатые между землей и плоским серым небом, мы несемся вперед, конь скачет галопом через заснеженную поляну. А потом ныряет обратно под торчащие, будто пальцы скелетов, ветви глубоких дебрей Мертвых земель. Поднимается ветер. Коня настигает холодный, мокрый шквал, поглощая весь мир вокруг. Но похититель не замедляется. Скорее наоборот, он лишь подгоняет коня. Ветер воет с такой необузданной силой, что вот-вот вырвет меня из седла, облегчение накатывает так резко, что в горле встает ком. Король все ближе и ближе.

Деревья содрогаются. Воздух потрескивает, щиплет мне кожу. Растет, расцветает, изменяется, гниет, умирает. Снегопад становится настоящим потоком, землю пробирает мощной дрожью. Словно в ее недрах пробуждается давным-давно умерший левиафан.

Впереди из земли вырывается огромный ледяной выступ. Конь заходится испуганным ржанием, вскидываясь на дыбы, а снег тает и застывает обратно уже слоем льда. Копыта скребут по гладкой поверхности. Похититель, ругаясь, дергает поводья, пытается усмирить животное, но когда оно вскидывается второй раз, меня выбрасывает из седла. Ударяюсь о землю спиной, из легких вышибает весь воздух.

В ушах звенит. Ветер все воет и нарастает, а снег, плотный непроницаемый шквал, успевает засыпать мне ноги, когда я наконец сажусь. Снежинки прилипают к ресницам, уголкам рта.

Ветер. Он проносится по поляне, вырывает деревья с корнем, разбрасывает их во все стороны, словно щепки. Не щадит ни клочка земли – кроме меня.

Похититель кричит.

Вскидываю голову в его сторону. Он стоит на коленях, содрогаясь, его руки черные и когтистые, а глаза – сплошной зрачок. Не может встать, вдруг понимаю я. Осколок льда толщиной с мое предплечье, вырвавшись из земли, проткнул мужчине бедро. Он склоняется вперед, хныча, по искалеченной ноге стекает кровь, падает на снег, источая пар.

Темнота сгущается.

Из нее возникают два облачка, будто кто-то выдохнул. И два обсидиановых глаза.

То, что выходит из мрака, можно назвать лишь кошмаром. Все это время Фаэтон принимал облик лошади, но теперь он определенно более свирепый, похожий на тех, кто рыщут по Эджвуду. Он крадется вперед на четырех кривых ногах. Его плечи искорежены, позвоночник изгибается, словно острый гребень. Длинный тощий хвост, раздвоенный на конце, хлещет из стороны в сторону. И, разумеется, клыки: зазубренные, похожие на клинки, с который капает тень, густая, как кровь.

Верхом на Фаэтоне сидит Король стужи, острие его копья направлено на маленького съежившегося человека. Король грациозно спешивается. Бросает взгляд на меня, мельком оценивает с головы до ног, прежде чем вновь устремить его на моего похитителя. Приближается к нему медленной, целеустремленной поступью, и вместе с этим стремительно холодает. Это даже не холод. Это отсутствие всякого тепла. Над головой клубятся облака, и ветер, ветер... он проникает под кожу, вызывает такой озноб, что я на мгновение перестаю дышать.

– Пожалуйста! – громко всхлипывает мужчина, и его мольба похожа на скулеж. – Смилуйтесь!

Еще шаг.

– Милость. – На прекрасном, бескровном лице, обрамленном тенью, светятся голубые глаза. – Боги не проявили ко мне милости.

– Я не знал! Прошу, милорд, я не знал, что она ваша жена!

– Ты лжешь.

Король поднимает копье, острие вонзается в узкую грудь мужчины, где сквозь разорванную тунику видно, как ползет к шее тьма. Та, что его изменяет.

Мужчина наклоняется вперед, принимая судьбу, и у меня до тошноты сводит нутро. Он не виноват. Ну, то есть виноват, но... когда у тебя ничего нет, ты склонен к плохим решениям. Становишься помешанным, одержимым идеей, что что-то может улучшить твою жизнь. Скверна искажает разум, низводит его до животного. Или даже до темняка.

Король заносит руку. Ветер шипит, снег тает у меня на ресницах. Бросаюсь вперед, встаю прямо на пути копья, сила которого уже рвется на волю.

Глаза короля распахиваются в ужасе, едва он осознает, что я стою между ним и его жертвой, и ко мне уже летит лед.

Смертоносные осколки обращаются безобидной водой, забрызгивая мне одежду.

Король сжимает губы так, что они белеют.

– Жена, – шипит он. – Уйди с дороги.

– Пощади его, – мужчина за моей спиной съеживается, хнычет в бессмысленной мольбе. – Он не знал, что творил.

– Он точно знал, что творил. Он – мужчина. Ты – женщина, добыча, которую он надеялся у меня отнять, – король нависает надо мной, заставляя запрокидывать голову, от его кожи, словно пар, поднимается тьма.

– Хорошо, – поднимаю я руки. – Может, и так. Но учти, что это выбор не его, а темняка.

Мужчина издает согласный всхлип, снова разражаясь бессвязными рыданиями.

Король стужи движется так быстро, что моим смертным глазам за ним не уследить. Моргаю – и человек, уже мертвый, у моих ног, из его горла торчит кусок льда.

– Ты ранена?

Прежде чем я успеваю ответить, король меня ощупывает. Касается меня – причем замечу, добровольно. Такого еще не случалось. Не обманываю себя мыслями, что я ему небезразлична. Я – ценность. Инструмент, не более.

Когда король касается моей спины, я отшатываюсь, зашипев от боли. Он замирает.

– Темняк. – Его глаза так пристально в меня впиваются, что я невольно отвожу взгляд. – Во время битвы.

Его правая рука легонько касается моего плеча. Невесомые кончики пальцев в перчатке. Даже нежные.

– Могу я посмотреть?

Молча поворачиваюсь, подставляя королю, как мне видится, страшно изорванную в клочки спину. Он ее изучает, не говоря ни слова.

– Насколько все плохо?

– Когда мы вернемся, тебе нужно показаться Альбе.

– Шрамы останутся?

На этот раз молчание тянется дольше. Наверное, король думает о шраме, который я уже ношу.

– Не должны. Прикажу использовать самые действенные мази.

На самом деле это не должно иметь значения, но... я благодарна.

– Спасибо.

Снова бросаю взгляд на убитого человека. Или, скорее, получеловека-полутемняка.

– Он не из тех смертных, что сюда проникли, – негромко произносит король. – Он из моих. Видишь кожу?

Он указывает на обнаженную ключицу. Там, почти неуловимо, но все же видно, что мертвец прозрачен.

– Работал при цитадели. Последние три дня не появлялся. Я гадал, куда же он делся.

Король свистом подзывает Фаэтона. Темняк уже в облике коня бежит рысью, окутанный завитками ночи. Король садится в седло, протягивает мне ладонь. Немного поколебавшись, я ее принимаю. Сильные, наверняка мозолистые пальцы обхватывают мои, и король одной только рукой втягивает меня к себе.

Я не хочу спрашивать, но должна знать.

– Что теперь?

Пальцы короля подергиваются, сжимая поводья.

– Теперь мы нанесем визит Невмовору.

Мы прибываем в город, покрытые кровью и грязью, ими пропитана одежда, они липнут к волосам. Несмотря на мороз, под тяжелым плащом я вся обливаюсь потом. Рука Короля стужи обхватывает меня за талию, прижимает к его груди, будто для того, чтобы я была ближе. Его гнев, словно солнце, опаляет мне спину.

Фаэтон, крадучись, выходит из-за тенистой опушки леса. Улочки города пусты. Площадь пуста. Закрытые ставнями окна похожи на щели во рту, полном зубов. Соломенные крыши покрыты снегом.

Копыта стучат по камню.

Цок.

Цок.

Цок.

В левой ладони Король стужи держит копье, в правой, прижатой к моему животу, – поводья. Поскрипывает доспех. Я чувствую, как мускулистая рука напрягается.

– Что ты сделаешь? – шепчу я, облизнув потрескавшиеся губы.

– Еще не решил, – выдыхает король мне в макушку. – Если один слуга предал, есть вероятность, что и другие тоже. А если они медленно превращаются в темняков...

То возникает некоторое затруднение.

Северный ветер высылает Фаэтона вперед, и тот несет нас рысью по главной дороге. Краем глаза я замечаю движение – колыхнувшуюся занавеску, будто кто-то на мгновение выглянул.

У меня стучат зубы. Когда я в прошлый раз была в Невмоворе, все кончилось тем, что меня, разбитую, бросили лежать в конце переулка. Глубоко внутри все твердеет, мышцы сводит от невыносимого напряжения.

– Тебе нечего бояться, – тихо произносит Король стужи, и я медленно выдыхаю.

– Жители Невмовора! – зовет он глубоким, раскатистым голосом. – У вас есть час, чтобы собраться на площади, или ваши жизни заберет Бездна.

Он уже угрожал кому-то этим наказанием во время Суда, который я подслушала. Если не считать легкого ветерка, играющего снегом в воздухе и на серых камнях, все неподвижно.

Фаэтон, будто чуя недовольство всадника, гарцует. Король стужи рычит.

– Жители Невмовора! Ответьте своему королю!

Лед разносит одну дверь в щепки.

Из дома доносятся крики.

Я вся холодею. Наружу, спотыкаясь, кутаясь в поношенные плащи, выбирается семья из четырех человек. Сквозь испуганные лица струятся лучи послеполуденного солнца.

Площадь заполняется в считаные минуты. Король спешивается, его впечатляющий рост, само его присутствие заставляет всех собравшихся казаться крошечными.

– Жители Невмовора, – тянет он. – Вы знаете, зачем я вас позвал?

Толпа колеблется, словно по неподвижному озеру проходит рябь. Никто не осмеливается заговорить.

– Вы осмелились поднять против меня мятеж, – ровным тоном продолжает король. – Вы угрожаете миру в Мертвых землях и тем самым равновесию, которого я неустанно добиваюсь. Вы восстали против своего короля.

Каждое слово падает, как острый камень. Ярость Северного ветра нарастает, и горожане отшатываются. Я крепче сжимаю поводья.

– Сегодня один из ваших попытался похитить мою жену, которую несколько недель назад чуть не забили до смерти. Лишь по ее просьбе я не вернулся и не сровнял это место с землей. Лишь по ее просьбе я не пересмотрел ваш приговор и не отправил вас в глубины Бездны.

Из толпы доносятся испуганные вздохи.

– Но на этот раз я не знаю, насколько далеко будет простираться моя снисходительность.

Кто-то всхлипывает, когда король поднимает копье выше. От этого зрелища я стискиваю зубы. То, что один житель Невмовора стал осквернен, еще не значит, что скверна растеклась по всему городу. Король стужи слишком силен, слишком жаден до власти. Что я, смертная женщина, могу сделать, чтобы на него повлиять?

Чего он желает?

– Это не мы, милорд! – кричит кто-то из толпы. – Клянемся!

Король усмехается:

– И вы хотите, чтобы я поверил.

– Мы знаем, о ком вы, – проталкивается вперед мужчина. – Его звали Оливер. С месяц назад он начал... меняться, – мужчина неловко опускает взгляд. – Его глаза почернели. – И умолкает, прежде чем продолжить: – Мы не понимаем, как или почему он изменился, милорд. Лишь то, что он стал не тем, кем был раньше.

– Может, стоит к ним прислушаться, – вопреки здравому смыслу, подаю голос я со спины принадлежащей Королю стужи твари.

Потому что я не вижу в этих людях способности поднять мятеж. Откуда им взять оружие? У них нет никакого производства. Городок умирает, как и остальные.

– Хотите, чтобы я поверил, будто меня предал лишь один? – Тишина. – Что нет иных, кто покусится на мою жизнь?

Толпа колеблется.

– Скажите же, почему я не должен разнести ваш город в щепки! – кричит король, и его глаза наполняются ужасающим светом. – Почему не должен наказать тех, кто пренебрег моим доверим, кто заодно с теми смертными, кто пытается проникнуть в Мертвые земли раньше срока! Почему не должен отправить вас во тьму Бездны!

Он взмахивает копьем, и резной наконечник обрушивает ледяной ветер на ближайший дом. Тот разлетается дождем обломков. Раздаются крики, над площадью оседает пыль. Король наставляет копье на следующий дом, который и домом-то сложно назвать, просевшее крыльцо да покосившиеся стенки, чье-то ветхое, скромное жилье, и заносит руку.

– Остановись! – спешу я спрыгнуть со скакуна и схватить короля за руку. – Ты донес мысль.

Его взгляд медленно опускается к моим глазам. В глубине сознания шепотом раздается слово: беда. Каждая частичка меня буквально вопит, чтобы я съежилась, сделалась маленькой, беспомощной, безобидной, но я прогоняю это ощущение.

– Мысль не донесена, пока этот город не окажется стерт с лица земли, – распаляется король, – и те, кто меня предал, не будут наказаны.

– И что тогда? – возражаю я, указывая на испуганных людей вокруг нас. – Кто останется защищать твою драгоценную цитадель? Готовить тебе еду? Одевать тебя, охранять ворота, работать на конюшне?

В глазах короля вспыхивают огоньки, свидетельство, что в момент гнева он обо всем этом не подумал.

– Тебе нужны эти люди. Тебе нужен этот город.

– Никто, – бросает король, – мне не нужен.

Он думает, что ему никто не нужен. Но я не верю, что все так и есть.

– Неужели ты искренне считаешь, что горожане в сговоре с теми, кто нападает на Темь? Оглянись. У них ничего нет.

Ведь он уже отнял у них все ценное, и прежде всего – их независимость.

– Пожалуйста, господин, – женщина с обветренными, шелушащимися щеками падает на колени, простирается ниц. – Смилуйтесь! – Она заливается слезами. – Мы не нарушали данный вам обет, клянемся! В последнее время духи все больше голодны. Наверняка это они. Их скверна, она расползается.

– Думаю, ты знаешь, что они непричастны к нападению, – говорю я тихо и ровно. – Думаю, ты просто ищешь, кого бы обвинить.

Король стужи недовольно фыркает, но вперед вдруг выходит тощий пожилой человек. В руке с узловатыми от старости суставами дрожит клюка. Плащ весь изодран в клочья.

– Милорд, осмелюсь сказать, что в конце недели мы празднуем Канун средизимья. Будет еда, музыка и... и танцы, – старик мельком бросает на меня взгляд. – Почтем за честь, если вы с женой к нам присоединитесь. Позвольте доказать, что мы не желаем вам зла. Позвольте загладить ту боль, что мы причинили вашей жене. Начать с чистого листа, если угодно.

Хватаю Короля стужи под руку, едва он успевает открыть рот.

– Мы ценим этот жест, – говорю я старику. – И принимаем приглашение.

Глава 17

– Выглядите очаровательно, госпожа.

Отвернувшись от зеркала, я натянуто улыбаюсь Орле, которая локтем закрывает дверь в мои покои, а потом ставит у изножья кровати корзину с чистой одеждой.

– Не особо.

– Чушь. – Служанка мягко разворачивает меня обратно к зеркалу и встает рядом. – Более чем достаточно.

Вообще-то платье в мои планы не входило. Будь моя воля, надела бы штаны с туникой, свой старый плащ и крепкие сапоги. Простенько и неприметно. Вот только Орла настояла, что я должна быть в платье. Вообще говоря, она пригрозила содрать с меня шкуру живьем, если я нацеплю «это тряпье», как она едко выразилась. Отсюда и платье.

Шерсть, окрашенная в цвет холодного полуночного неба, оттеняет теплую смуглую кожу. Одеяние по крою незамысловатое, с облегающим за счет корсета лифом и свободной юбкой до лодыжек. Длинные рукава защищают от прохлады.

Лиф привлекает внимание узором из закрученных серебряных нитей, что сужаются к юбке. Такое же мерцающее серебро обрамляет и скошенный воротник. Из-под подола выглядывают мягкие поношенные ботинки.

Сегодня мы с Королем стужи посетим празднование Кануна средизимья.

Последние три дня Орла потратила на платье для этого вечера. Множество часов измерений, кройки, шитья, покалывания меня иголками и «богами заклинаю, стойте же смирно!». Орла и еще две служанки отскребли мне кожу до блеска – как только Альба вылечила мне спину, разумеется, – затем усмирили мои густые темные волосы, заплетя их в косу с серебряной лентой. Выщипали лишние волоски, посокрушались над обкусанными ногтями и покрытыми мозолями ступнями, подкрасили глаза сурьмой.

Орла права. Женщина в зеркале очаровательна.

И незнакома мне.

Щеки не перепачканы в грязи. Под ногтями не запеклась кровь. Если б не шрам, серьезно, я бы решила, что смотрю на Элору.

Вытираю взмокшие ладони о платье. Нервничаю с течением вечера все хуже и хуже. Все это стихия Элоры, танцы и прихорашивание, но ее здесь нет. Хотя, может, если я правильно разыграю свои карты, король вскоре даст мне шанс ее навестить. Всего на одну ночь.

Я не беспокоюсь, что Северный ветер накажет Невмовор. Каким бы жестким он ни был, у него не отнять неожиданную степень чести, подкрепленную откровенной прямотой. Меня больше тревожит, что мы с ним отправимся на празднование как муж и жена, а значит, я проведу в его обществе много часов, когда и дня прожить не могу, не огрызнувшись на него или не отпустив завуалированное оскорбление. Я в курсе. Понимаю, почему так поступаю. Мои знания о короле очень ограниченны. И это меня бесконечно расстраивает.

– Давайте-ка вас подзатянем, – Орла на пробу дергает шнуровку корсета на спине.

– Я и так затянута дальше некуда.

– Чушь. Еще чуточку – а разница колоссальная, – и служанка тянет.

И тянет.

И тянет.

– Что за демонопоклонник создал это орудие пытки? – кряхчу я.

Чем сильнее Орла дергает за шнурки, тем сильнее белеют мои губы.

– Втяните живот, миледи.

– Да втянула, – цежу сквозь зубы.

Корсет уже перестраивает мне органы внутри.

– Еще... – и тянет. – Всего... – и тянет. – Чуть-чуть!

Хриплю, когда ребра трещат, а желудок втискивается куда-то в район грудины.

– Пощади, женщина.

– Ну вот.

Удовлетворенная тем, что навсегда перекрыла мне кровообращение, Орла отступает на шаг и любуется своим творением. Чудеса за чудесами, моя талия стала еще тоньше, пусть для этого ее и пришлось из меня вырезать. Честное слово, я давным-давно не питалась так хорошо на протяжении такого долгого времени. В общем, в весе я прибавила.

Итак, если следить, сколько еды поглощать, я даже, вероятно, не хлопнусь в обморок. Что касается моего спутника... ну, поедим, поругаемся и уйдем. Все, что я делаю лучше всего. А если будет торт – вообще прекрасно.

– Спасибо тебе, – шепчу я, заключая служанку в объятия. – За все. С тех пор, как я тут оказалась, ты была мне верной подругой. – Подругой – и во многих отношениях матерью. – Я ценю все, что ты делаешь, Орла.

И это я еще сказала далеко не все.

Она похлопывает меня по плечу и отстраняется, взгляд блестит.

– Чушь. Вы этого заслуживаете, – круглое лицо светится от счастья. – Приятного вечера, миледи.

Схватив плащ – меховой, приличный, из гардероба, поскольку случай особенный, – спускаюсь в огромный холл. Сквозь зияющее пространство вьются лестница за лестницей, бесконечные ступеньки. Воздух холодеет, внизу все камины пустуют, давным-давно остывшие. Полумрак и недостаток света у меня уже в печенках.

Снаружи меня встречает сухой, гулкий ветер. Стуча каблуками по серым камням, пересекаю двор и иду к конюшне. Почему-то кровь кипит, сердце бьется неровно.

Конюшня пахнет сеном, окутанная золотым светом фонарей, висящих на столбах. Денник Фаэтона расположен в глубине, за поворотом. Борей, седлающий зверя, поворачивается, как только слышит мои шаги.

Канун средизимья – время, когда по традиции жители собираются, чтобы возвестить о приходе весны. Все наряжаются в лучшее. Король стужи одет подобающе, как я. Темная ткань плаща длиной до колен выглядит мягкой на ощупь. Под ним виднеется светло-серая, как лента на моей талии, туника. Ворот украшен замысловатой серебряной вышивкой. Длинные ноги, мускулистые, мощные бедра обтянуты штанами цвета угля. Вьющиеся черные волосы убраны в хвост, но нескольким прядям удалось высвободиться из удушающего плена.

– Выглядишь... хорошо, – слова срываются неуклюже, ляпаю, не подумав.

Король стужи хмурится. Будто ждал шлепка по руке, а его почесали за ухом. Взгляд холодных, упрямых глаз скользит по прядям, что выбились из моей косы и мягко обрамляют лицо. С почти своей обычной отстраненностью. Почти – но не совсем. Нынешняя скованная неловкость – что-то новенькое, она исходит из ощущения неуместности.

– Ты готова? – вопрошает король.

Вдруг накатывает обида. Не уверена, что злит меня больше. Что маленькая, неуверенная в себе частичка меня беспокоится о его мнении настолько, что надеется на ответный комплимент? Или что я позволила себе поверить, будто сегодняшний вечер может стать другим, непохожим на наши привычные невыносимые встречи? Я тут делаю над собой усилие вообще-то. Мог бы хоть попытаться последовать примеру.

– Все с тобой ясно, – буркаю я.

Король щурится:

– Если есть мысли, высказывай.

– Не важно.

– Снова ложь.

Грудь обжигает ярким, удушающим гневом. Ладушки. Сам напросился.

– Сделал бы мне хоть раз комплимент, не переломился бы. Я, в конце концов, твоя жена.

Король смотрит на меня так, будто я предложила ему раздеться догола.

– Комплимент?

– Да, комплимент. Сказал бы, мол, «тебе идет это платье». Или, мол, «оно прекрасно подчеркивает цвет твоей кожи».

Не то чтобы я на самом деле думала, что Борей скажет что-то приятное... хотя, наверное, частичка меня все-таки жаждет тепла, даже в виде пустых слов.

Фаэтон топает передней ногой, когда Борей затягивает подпругу и неловко выпрямляется. Он выглядит до боли смущенным, что в свою очередь смущает и меня. Я его чем-то обидела? Ну, кроме того, что я вообще существую, разумеется.

Король все молчит, и у меня вспыхивают щеки.

– Забудь.

Да что я вообще переживаю?

Несмотря на предложение помочь мне забраться в седло, я предпочитаю залезть самостоятельно. Как только я раскладываю юбки, король устраивается у меня за спиной, и мощные бедра прижимаются к моим сзади. Везде, где мы соприкасаемся, он обжигает меня сквозь одежду. Жар не унимается. Такое чувство, будто я оказалась в самом сердце пожара.

Щелчок поводьев – и мы рысью минуем конюшенный двор, затем ворота, которые с грохотом за нами закрываются, взметнув снег. А потом остаются лишь чернильное небо, белая земля, почерневшие деревья, мир.

В плаще на меху достаточно тепло, хотя жар, который источает Король стужи, способен победить и жесточайший холод. Время тянется мучительно медленно. Теряю счет тому, сколько деревьев остается позади, каждое из которых все сильнее походит на скелет, чем предыдущее. Я удивлена, что мы не торопимся. Ведь чем скорее прибудем, тем скорее сможем убраться обратно.

– Празднует ли твой народ Канун средизимья?

Мы так долго ехали в тишине, что голос Короля стужи выдергивает меня из полудремы. Заваливаюсь набок, но он ловит меня за талию и усаживает ровно. Тяжелая рука остается лежать на моем животе. Теплая, так что я не возражаю.

– Прости, что ты говорил?

– Празднует ли твой народ Канун средизимья?

– Да. – Наши дни серы и черны, но в эту ночь всегда горят костры, звучит смех, пылает надежда, опасная и неуловимая. Мои самые ранние воспоминания о Кануне средизимья связаны с родителями, и поэтому, пусть они размытые и блеклые, я ими дорожу. – Это день, когда...

– ...завеса между миром живых и миром мертвых тоньше всего.

Я удивленно хмурюсь.

– Да. – Сквозь полог из ветвей мелькают фрагменты усыпанного звездами неба. – Откуда ты знаешь?

Не вижу лица короля, но чувствую его недоумение.

– Пусть наши миры совсем разные, многие поверья все же совпадают. Там, откуда я родом, этот день называют Переправой.

И я вдруг задаюсь вопросом, не потому ли Борей оказался здесь в ловушке – не отправили ли его в Канун средизимья за завесу, лишив возможности вернуться обратно. Не потому ли, в частности, он питает неприязнь к празднику.

– А еще в этот день мы взываем к Западному ветру, чтобы в грядущие месяцы он принес нашим землям плодородие.

Король мрачно молчит. Точно. Ему же отвратительно все, связанное с братом.

– Удивлена, что жители Невмовора его празднуют, – продолжаю я, отчаянно пытаясь нарушить тишину, – учитывая... ну...

– Что праздник славит мою кончину?

– Да, – отвечаю я с дерзкой ухмылочкой, – но я не собиралась выражаться так деликатно.

Король стужи фыркает. Немного сдвигается в седле, отчего еще плотнее прижимается ко мне бедрами, его подбородок легонько касается моей головы.

– Они тоже когда-то были живыми. И даже после смерти сохраняют верования, обряды. Кто я такой, чтобы диктовать, во что им верить можно, а во что нельзя?

– Какое удивительное равноправие с твоей стороны.

Вскоре мы прибываем в Невмовор. Фаэтон проходит защитное кольцо изрезанных рунами деревьев точно так же спокойно, как соляной круг Эджвуда. Луна сегодня ночью – лишь ледяной осколок полумесяца, последняя крупица света перед новолунием. Издали доносятся смех и музыка.

Отбираю у короля поводья, останавливаю Фаэтона, плавным движением спешиваюсь, отряхиваю с юбок грязь.

Король удивленно моргает, глядя на меня сверху вниз.

– Что ты делаешь?

– Дальше мы пойдем пешком.

– Пешком? – У Борея такой вид, будто я попросила его отрезать себе руку.

– Да! – огрызаюсь я раздраженно. – Иначе ты всех распугаешь своим жутким конем-темняком, испортишь празднование, которое еще даже начаться не успело.

Бросаю взгляд на Фаэтона, и дух фыркает, будто возмущенный.

– Без обид.

– Они мне не ровня.

И разговор тоже был таким приятным.

– Они точно так же едят, и спят, и мечтают, и скорбят, как ты.

– Но я не могу умереть.

– Теми же способами, что простые смертные, – не можешь, да.

Взгляд, устремленный мне в глаза, становится пристальнее. Не слишком ли много я выдала?

– Только сегодня, – говорю я, – притворись, что смертные не такое отребье, которым ты нас видишь?

– Я не думаю, что вы отребье.

– И что же ты тогда думаешь?

Король не отвечает, спешиваясь и отпуская тварь побродить. Я все это время считала, что отчужденность Борея проистекает из его упрямства, осознанного выбора, желания так наказать. А теперь гадаю, не ошибалась ли я – может, он просто не привык, что его мнение спрашивают. Может, он просто не знает, как выразить мысли.

Не оглядываясь, я шагаю по освещенной факелами дороге, и меня беспощадно мучит жажда выпить – и, может, слопать торт, но только лишь если косточки сжимающего меня корсета позволят проглотить хоть что-нибудь. Король стужи следует за мной по пятам. Не знай я, в чем дело, предположила бы, что в скоплении людей ему не по себе.

Как только нас замечают, кипучая, необузданная энергия рассеивается, как дым по ветру.

На крошечную площадь втиснулся весь город. Подозрение, настороженность, недоверие повисают в воздухе, делая его насыщенным, густым. По периметру мерцают факелы. Собралось, наверное, несколько сотен человек. Женщины в длинных платьях и сапогах, мужчины в штопаных плащах, рубашках и штанах, размытые силуэты в неверном свете. Шарфы. Шляпы. У меня сложилось впечатление, что призраки не чувствуют холода, но это, по-видимому, не так. Детишки цепляются за юбки матерей. Собаки снуют в поисках объедков.

Все молчат. Люди лишь смотрят, и все они мертвы.

Король стужи почти прижимается ко мне.

– Скажи что-нибудь, – бормочет он.

– М-м...

Обдумываю его просьбу пару мгновений.

– Не-а, не скажу. – Самое время кому-то, кроме меня, испытать это маленькое унижение. Без капельки сочувствия похлопываю Борея по руке. – Удачи.

Король застывает как столб. Выглядит довольно комично. О, как же я люблю вкус мелкой мстительной пакости.

– Жители Невмовора, – начинает Борей куда более мрачно, чем стоит вещать на празднике. И замолкает, будто не уверен, как вообще продолжать.

В толпе кто-то кашляет.

– Там, откуда я родом, Канун средизимья знаменует день, когда я и мои братья объединились с новыми богами, дабы свергнуть наших предков, что обрушили на нас дождь из огня. Это ночь разногласия, ночь предательства, ночь смерти.

Толпа отзывается ропотом, и я скрежещу зубами. Он пугает людей. И делает это, увы, не нарочно. Он просто совершенно не осознает, как его воспринимают другие.

– У нас праздник, – шиплю я, схватив Борея за руку, – или похороны?

Люди позади меня переминаются с ноги на ногу, явно испытывая неловкость из-за речей о смерти.

– Я закончу. А ты убери эту штуковину, – огрызаюсь я, кивнув на копье.

Король выглядит скорее благодарным, чем раздраженным. Оружие исчезает.

– Не буду растягивать, ведь вы наверняка желаете вернуться к празднованию! Во-первых, мы с мужем, – и я даже не давлюсь этим словом, – благодарим вас за приглашение разделить с вами вечер. Надеюсь, он положит начало нашей дружбе.

Король стужи бормочет под нос ругательство. Я пропускаю его мимо ушей.

– Ешьте, пейте, веселитесь. Сосредоточимся на том, что приносит нам радость: семья и друзья, тепло, крыша над головой. – И, вскинув руки, кричу: – Счастливого Кануна средизимья!

– Счастливого Кануна средизимья! – отзывается толпа.

Напряжение спадает, раздается бой барабанов, все ликуют. Горожане собираются посреди площади, полупрозрачные тела принимаются раскачиваться. Кто-то громко ухает, и звук, словно молния, вызывает в движущейся толпе отклик. До меня доносится восторженный детский визг.

Пусть я никогда не пойму презрение Борея к людям, ему наверняка стоило немалых усилий от него отойти, хотя бы на вечер. Король наблюдает за празднеством с выражением, граничащим с отвращением, но он всегда выглядит недовольным, так что не знаю, есть ли в самом деле разница.

Мой взгляд все блуждает. Почти сразу замечаю ритуальный костер. В какой-то момент люди выстроятся перед ним и будут прыгать через пламя, что символизирует окончание холодного времени года. Барабанный бой доходит до неистового пика. Ногам так и хочется пуститься отбивать джигу, но я прекрасно понимаю, что от Короля стужи не стоит ждать приглашения на танец.

Пока Борей на что-то отвлекается, я проскальзываю в шумную толпу, проталкиваюсь к противоположному краю площади, где расположились музыканты. Кроме барабанов – полых тыкв с натянутыми на них шкурами – у них есть скрипка, что издает слегка фальшивые трели, вырезанная из дерева альтовая флейта и еще один струнный инструмент, который с каждым щипком издает противный «дзынь».

Завидев меня, музыканты радостно улыбаются, и я улыбаюсь в ответ, хлопая в ритм, который все ускоряется. Но затем они отворачиваются, предпочитая мне компанию призраков поблизости, и удовольствие меркнет. Я здесь, но на самом деле не принадлежу их миру, так ведь? Я не призрак. Я – Рен из Эджвуда, смертная женщина и жена Северного ветра. Та, кому здесь не место.

Тем не менее я благодарна музыкантам за крохи внимания, а горло сжимает хорошо знакомая мне сухость.

Где же вино?

Побродив еще немного, я нахожу мужчину – в особенно очаровательном цилиндре, – который наполняет чарки вином из бочки. Заметив меня, он нервно вертит очередную чарку в руках.

– М-миледи, – заикается мужчина. – Я вас... не признал.

Он облизывает губы и спешит наполнить мне чарку. Цилиндр криво съезжает на макушку.

– Прошу прощения, миледи.

– Зовите меня Рен, – говорю я, с благодарностью принимая напиток.

– Миледи Рен.

Ну, почти.

Снова блуждаю. Проклятый корсет бешено жмет. Натыкаюсь на небольшую компанию вокруг пожилого мужчины с луком в руках. Пальцы буквально чешутся огладить дерево, я давно не прикасалась к такому прекрасному луку. Глубокие изгибы, завораживающая длина свидетельствуют о великом мастерстве того, кто его вырезал.

– Замечательный лук, – говорю я. – Вы охотитесь?

Старик смотрит за мое плечо. Полагаю, ищет Короля стужи. Последний раз я видела его почти с час назад.

– Уже много лет не охочусь, – осторожно отвечает старик под взглядами остальных.

– Позволите?

Он колеблется, руки нервно подрагивают.

– Конечно.

Как только я отставляю чарку с вином, мне передают лук. Он практически невесомый, но дерево прочное и гибкое, как и должно быть.

– Мой не так хорош, – сообщаю я.

Тот, что остался в Эджвуде, не подарок Зефира.

– Вы охотитесь, госпожа? – спрашивает мальчишка на пороге зрелости, с редкими волосками на подбородке.

– Охочусь.

Кто-то протягивает мне стрелу и указывает на мишень, что свисает с ветви ближайшего дерева. Яблочко, покачиваясь, смотрит на меня, будто огненный глаз. Я еще не встречала цель, которую не сумела бы поразить. По крайней мере, на протяжении многих лет. Хочу, чтобы эти люди поняли, что я на их стороне. И не хочу, чтобы меня боялись из-за связи с королем.

– Что, на спор?! – выкрикиваю я, внезапно воодушевившись.

Народ вокруг поднимает радостный шум. Мужчины вскидывают кулаки и топают ногами. Женщины расталкивают мужей и братьев, чтобы посмотреть поближе.

– Ну, как стрелять? Из-за спины? Одной рукой?

Я проделывала все это и даже больше. После смерти родителей начала упражняться на поляне за нашим домиком. Долгими часами, по колено в снегу, стирая до волдырей пальцы тетивой. Каждая обидная неудача приближала к безупречной меткости, к очередному дню с едой в желудке.

– Сменить руки! – кричит пожилая женщина.

– Вверх ногами! – вторит другая.

Смеюсь. Впервые за много месяцев чувствую себя свободной.

– Говорите, сделаю!

– С закрытыми глазами.

Вскидываю голову, услышав негромкий приказ, сердце бьется чаще. Короля нигде не видно. Неужели затуманенному разуму примерещился его голос? Затем толпа расступается, бо́льшая часть страхов утонула в изрядном количестве выпитого вина, и рядом со мной возникает Король стужи, словно отделившись от теней. Вот он, стоит рядом, будто столп тьмы. Длинная, стылая колонна с яростными голубыми глазами. Он есть и всегда будет неземным.

Его взгляд встречается с моим. Еще шаг, и на меня падает его тень в неверном свете факела.

– Если только, – шепчет Северный ветер лишь для моих ушей, – сие не выходит за рамки твоих способностей?

Кровь поет, разгораясь в венах. Так, должно быть, чувствует себя бог, зная, что не может потерпеть неудачу.

Окидываю взглядом бессмертного, ставшего моим мужем. Он всматривается мне в лицо, ищет что-то, не знаю что. Время от времени ветер доносит резкий хвойный аромат зимы. Подхожу ближе, нос к носу, и король издает удивленное «хм?», а может, у меня просто разыгралось воображение.

Разговоры обрываются. Все взгляды следят за мной и Королем стужи.

– Ты мешаешь, – сообщаю я ему.

Он поджимает губы. Коротко кивнув, отходит в сторону, дает мне увидеть мишень, хотя постоянно ощущаю его присутствие за спиной, тепло от того, как близко он стоит. Вновь сосредотачиваюсь на цели. С закрытыми глазами. Никогда не пробовала так раньше, но готова. Что угодно, лишь бы расположить к себе город.

Наложив стрелу, я погружаюсь в чистые ощущения. Тетива натянута. Костяшка задевает челюсть – моя опора. Сердце замедляет бег, и веки, затрепетав, смыкаются.

Без зрения обостряются остальные чувства. Ветер дует порывами с запада, издавая жуткий, протяжный звук, похожий на глухой свист. Достаточно сильный, может сбить стрелу. С учетом этого целюсь чуть левее. Вот лук, прохладное дерево в руке. Вот стрела, с высеченным из камня наконечником и гусиным оперением. Вот цель, где-то вдали, невидимая. И я. Вот я.

Вдох.

Выдох.

Выстрел.

Тишину разрывает радостным возгласом.

Улыбаюсь, открывая глаза. Еще восторженный возглас, искра вспыхивает и разрастается, передаваясь от человека к человеку, пока ликование не достигает новой силы. Стрела подрагивает прямо в центре мишени.

Король, стоя рядом со мной, изучает взглядом мои руки на оружии.

– Ну? – язвительно интересуюсь я. – Говори.

Если он сейчас наведет критику, мне тоже будет что ему сказать.

– Ты достойно стреляешь, – произносит король, когда толпа расходится.

Я возвращаю лук владельцу с искренней благодарностью, затем забираю свое вино.

– И это тебя удивляет.

– Когда-то, возможно, удивляло.

– Но теперь нет.

– Нет. – Голос короля смягчается. – Теперь нет.

Я почти уверена, что это комплимент.

Почти.

Напряжение, исходящее от Короля стужи, кажется осязаемым. Привкус во рту. Дыхание на щеке. Время все тянется и тянется. Я неотрывно наблюдаю за танцующими парами, такими веселыми и беззаботными. Борей вдруг что-то говорит, но я слишком отвлечена и не разбираю слов.

– Прости, что?

– Я спросил, не желаешь ли ты выпить воды.

Я настолько ошарашена, что в попытке вздохнуть издаю сдавленный звук.

– Выпить воды?

Что-то между нами накаляется до невиданных пределов. Кошусь на свою чарку с вином – уже пустую. Король мрачно взирает на меня так, будто в нашем неловком обмене репликами виновата я, хотя я ничего не делала, просто стояла на месте.

– Да, – отвечаю я медленно и с огромным любопытством. – Я хотела бы выпить. Но не воды. А вина. – И добавляю, потому что так, кажется, будет правильнее: – Спасибо.

Выражение лица короля становится более суровым. Он... против?

Бросив еще один взгляд на чарку, Борей уходит в поисках напитков, а я отступаю к краю площади, чтобы понаблюдать за празднованием издалека. Низкий, звучный барабанный бой отдается в подошвах, словно биение древнего сердца земли. Толкает и тянет. Ускоряет темп. Эта ночь пропитана силой. Даже воздух стал другим. Он кажется живым. Горожане, призрачные тела, кружатся и пляшут.

Один силуэт в плаще движется отдельно от остальных. Что-то знакомое в изящных шагах привлекает мой взгляд. Не вижу лица, но это явно мужчина, судя по бриджам и широкой спине. Я шагаю вперед. Я уверена, что мы знакомы.

Затем он поворачивается, луна высвечивает его лицо бледными пятнами, оживляет золотые искорки в кудрях. Наши взгляды встречаются через площадь.

Он подмигивает.

Я проталкиваюсь вперед, уворачиваясь от локтей, огибая детишек, что вертятся под ногами. Среди моих знакомых есть лишь один с зелеными, словно листва, глазами – и демоническим обаянием под стать.

Когда я добираюсь туда, где стоял Зефир, его уже нет. Либо его поглотила толпа, либо его здесь вообще не было.

– Что-то случилось?

Вздрагиваю, когда рядом со мной из ниоткуда возникает король и протягивает чарку вина. Принимаю ее, все еще потрясенная увиденным. Или, вернее, тем, что я думала, что увидела.

– Нет, – быстро отвечаю я. – Ничего.

Делаю глоток. Язык обволакивает нежной сладостью с нотками вишни. Затем хмурюсь. В чарке почти ничего нет.

– Ты что, приложился к моему вину?

– Нет, но ты уже много выпила, – произносит король, и его глаза видят все. – Советую поумерить пыл. Или перейти на воду.

Лицо опаляет жаром. Кажется, Борей говорит со мной свысока.

– Я буду пить, что хочу, муж мой. – Вода не поможет мне пережить вечер. Не поможет пережить неделю, не поможет пережить жизнь. Я смирилась с этой постыдной правдой. – Тебе не о чем беспокоиться.

Король внимательно за мной наблюдает, будто ищет ответ на вопрос, который не задает вслух. И почему-то у меня внутри будто разверзается дыра.

– Как ты однажды его назвала? Нектар богов?

Замираю на полпути, касаясь губами края чарки.

– Да, – медленно отвечаю я, ведь не думала, что Борей такое запомнит.

Еще один долгий, испытующий взгляд. Да что с ним такое?

– Изгнанных богов предложение также касается?

– Наверное.

Северный ветер отпивает из своей чарки. Мой предательский взгляд задерживается на его шее.

– А ты в хорошем настроении, – говорю я. – Замышляешь смертоубийство?

– Могу задать тебе тот же вопрос.

Почему мне кажется, будто он прямо сейчас роется в моих мыслях, переворачивает каждый камешек, пристально изучая каждое слово, которым мы обменялись? И почему меня это не так уж сильно волнует? Отсутствие рамок приличий? Может, я так уверена, что добьюсь цели, а потому не вижу в нем угрозу? А вот такой образ мыслей уже тревожит. Король стужи – угроза во плоти.

– Сегодня вечером я чувствую себя на удивление менее кровожадно, – произношу я, разглядывая короля поверх чарки. Корсет все давит. – Так ли ужасно празднование, как ты думал?

– Нет. – Затем Борей сжимает губы в нитку. – Он... – Колеблется. Смотрит на меня, затем отводит взгляд. – ...мне трудно взаимодействовать с другими. Я не привык.

Признание не остается незамеченным. Вспоминаю запретное северное крыло цитадели, приказ туда не входить. Что король скрывает? Чего боится? Если бы я все это знала, я бы лучше его понимала.

– Собеседник из тебя и правда отвратительный, – соглашаюсь я, сама отзывчивость.

Обычно на этом я бы замолчала и дело с концом, но выражение лица Борея становится несчастным. Я попала очевидно в больное место. Намеренно ткнула. Может, мне стоит сменить гнев на милость, хотя бы этим вечером.

– Все не обязательно должно быть сложно, – говорю я. – В смысле, в беседе. Для начала спроси о чем-нибудь собеседника. Поможет по-новому на него взглянуть.

Король пристально на меня смотрит:

– Например?

– Да что угодно. А если не сработает, обсуди погоду.

Он запрокидывает голову к черному, усеянному звездами простору. Возвращает взгляд ко мне. По-прежнему ноль понимания.

– Мог бы пригласить меня на танец.

Опять ляпнула, еще отвратительнее, еще откровеннее. Лицо горит, по щекам растекается жар. Зачем я это сказала? Голова кругом. Проклятый корсет не дает нормально дышать. И не хочу я вообще танцевать с Королем стужи... кажется.

Он хмуро сводит брови.

– При условии, что я хочу танцевать.

Ответил – что холодной водой мне в лицо плеснул. И я благодарна. За напоминание, что я не заинтересована в общении с мужем сверх необходимого. Если он не желает со мной танцевать, я найду это удовольствие в другом месте.

На краю площади собирается множество мужчин. И среди них много привлекательных. Я подхожу к ближайшему слева от меня. У него добрые карие глаза, изгиб губ так мягок, что с них вот-вот заструится поэзия. Спрашивать не приходится, мои намерения вполне ясны. Взяв мужчину за руку, я тяну его в гущу танцующих пар, и когда он подхватывает меня за талию и кружит, мой смех вырывается наружу.

Едва ноги вновь касаются земли, я приподнимаю юбки. Толпа подбадривает криками, мой партнер по танцу весело хмыкает. Все быстрее, быстрее, быстрее, музыканты стремительно доводят мелодию к горячечной развязке. Мужчина неутомим – ноги проворно переступают, руки стремительно мелькают, красивый рот смеется. Все вокруг сливается тенью и светом. Легкие натужно раздуваются в оковах корсета. И мы снова сближаемся с партнером. Он хохочет. Я хохочу. Мы отличная пара.

Однако на следующем развороте он замирает.

Перед нами стоит Король стужи.

Я смотрю на него снизу вверх, тяжело дыша, и сердце стучит не совсем ровно. Он сглатывает, а потом длинные, обтянутые перчатками пальцы обхватывают мою ладонь.

– Потанцуй со мной.

Глава 18

Мужчина и женщина, смертная и бог, мы смотрим друг на друга, связанные воедино долгом, обязательством и ложью.

– Муж.

Глаза Короля стужи темнеют. Подтолкнув в поясницу, он заставляет меня шагнуть ближе так, что между нами едва ли проскользнет ветерок.

– Жена.

На каждом вздохе моя грудь касается его груди. Корсет беспощадно давит. Твердо выдерживаю взгляд короля, несмотря на внезапное желание сбежать, быстро и далеко.

– На нас пялятся, – бормочу я, почти не шевеля губами.

Борей наклоняется к моему уху. Теплый, трепещущий выдох дразнит кожу, делает ее чувствительнее. Вино, думаю я ошеломленно. Во всем виновато вино.

– Так давай дадим им на что поглазеть.

Запрокидываю голову, всматриваюсь в его лицо.

– Кто ты? – шиплю я. – И что сделал с Королем стужи?

Потому что темный бог, который правит Мертвыми землями, не захотел бы привлекать к себе внимание. Он предпочитает одиночество, тени.

– Я прямо перед тобой, – говорит Борей, удерживая мой взгляд. – Танцуй, – подначивает он, и моя глупая, упрямая гордость не может пройти мимо вызова.

Наши руки поднимаются, прижимаются – ладонь к ладони. Его левая оглаживает мою спину, останавливается на изгибе поясницы. Моя левая ложится на крепкие мышцы его плеча. Король увлекает меня по широкой дуге через площадь, заставляя толпу отступить. Неудивительно, что тот, кто всегда движется с такой грацией, переступает с таким проворством, будто ему помогает сам ветер.

Мама еще в детстве научила нас с Элорой танцевать. Вальс, сарабанда, аллеманда – все они мне знакомы. Музыка сменяется трехдольным размером вальса, и я тут же смягчаю шаг, подстраиваясь под ритм, как и Борей.

Он совершенен. Утонченная маска. Это заставляет меня выкладываться полностью. Раз-два-три, раз-два-три.

Что это за безумие такое, что я хочу разглядывать лицо того, кто причинил мне зло? Возле его правого уха есть маленькая веснушка. Нижняя губа чуть полнее верхней. Король стужи ловит мой взгляд, и я отвожу глаза, будто он застукал меня за чем-то ужасным. На очередном квадрате у меня начинает кружиться голова. Я на самом краю обрыва, и он поет мне самую манящую мелодию.

– Помедленнее, – выдавливаю я, задыхаясь.

– Почему? – Борей пристально смотрит на меня сверху вниз, и я изо всех сил пытаюсь вспомнить ход собственных мыслей.

Как же так король вызывает у меня одновременно отвращение и влечение? Какими чарами он меня опутал?

– Потому что, – цежу я сквозь зубы, намеренно продлевая шаг, чтобы Борей запнулся, – у меня от тебя голова кругом.

Его каблук отдавливает мне пальцы правой ноги.

– Хочешь сказать, что не можешь за мной угнаться?

– Ты это нарочно.

В его глазах искры, они все пляшут и пляшут. Король стужи всецело и полностью наслаждается моими мучениями.

– Понятия не имею, о чем ты.

Он раскручивает меня, и я чуть не заваливаюсь набок, зацепившись носком за трещину в камне. Но рука на талии меня выравнивает. И снова вращение. Я задыхаюсь. Пошатываюсь. Сама того не осознавая, хватаю короля за грудки, чтобы удержать равновесие. Ткань плаща, согретая его телом, сминается в моих влажных, липких ладонях.

– Помедленнее, чтоб тебя.

– Я предупреждал насчет вина.

Борей ведет меня через площадь, но все-таки замедляет шаг. Толпа расступается и вновь смыкается у нас за спиной.

– Ты уже, кажется, должен был догадаться, как мало меня заботит твое мнение.

Он фыркает. Не уверена, что это смех, но намек на веселье определенно.

– Мне это прекрасно известно.

Рука скользит по моей спине к бедру, ложится на изгиб, созданный трижды проклятым корсетом – причиной нехватки воздуха.

– Если будеть тошнить, – монотонно произносит Борей, – то, пожалуйста, не мне на сапоги.

Сомневаюсь, что переживу такое унижение.

Мысли путаются. За площадью люди начинают прыгать через костер. Два года. Столько прошло с тех пор, как я в последний раз танцевала. Весь Эджвуд собрался отметить рождение ребенка, мужчины и женщины разоделись в лучшие наряды. Элору приглашали на каждый танец – множество ухажеров за вечер. Несколько смельчаков подходили ко мне, но хватало их не больше, чем на одну музыкальную фразу. Теперь я танцую с королем, но это его выбор и мой тоже. В кои-то веки мы на равных. И, возможно, впервые с тех пор, как я стала пленницей, я довольна.

– Ты хорошо танцуешь, – признание дается мне с усилием.

У короля подрагивают губы. Ловлю себя на том, что жду, когда они расплывутся в улыбке, но тщетно. Слишком велико его самообладание.

– И тебя это удивляет.

– Да.

Король раскручивает меня, затем притягивает обратно, и я охотно двигаюсь, увлеченная настолько, что не замечаю, как утратила бдительность.

– Там, откуда я родом, проходило множество подобных празднеств. В Городе богов, как он называется. Вино лилось рекой. Меня и братьев любили, нам поклонялись, нас чтили. Жизнь была счастливой, хоть и пустой.

Горечь в голосе короля выдает потаенные чувства.

– Почему пустой?

Борей смотрит куда-то поверх моего плеча, хотя, кажется, ничего не видит.

– Люди любят тебя за то, что ты можешь им дать, – отвечает он. – Не властвуй мы с братьями над сменой времен года, разве избрали бы люди нас?

Я так ошарашена его глубокомыслием, что теряюсь в шагах. Прихожу в себя лишь через мгновение. Я точно знаю, о чем говорит король.

– Что-то изменилось, не так ли?

Мы по-прежнему кружим по площади, но теперь уже плавнее. Хочу расспросить Борея о его жизни – мне в высшей степени любопытно, – однако теперь я достаточно неплохо распознаю его настроения, чтобы понять, где можно надавить, а где нельзя.

– Наша семья правила всеми, но со временем они пресытились властью. Город начал погружаться в безумие. Припорошенные золотом дороги утратили блеск. Явился бог, способный зажигать молнии на кончиках пальцев, и он видел наш мир иным. Разразилась десятилетняя война, и в конце концов наша семья, наши родители и их родители, были свергнуты, заточены в тюрьму. Я верил, что новая власть будет рада нам с братьями. Ведь мы же сами помогли свергнуть собственных развращенных предков. Помогли новому богу молний взять бразды правления. Но вместо этого нас изгнали. Запретили возвращаться на родную землю.

Я мало что знаю об изгнании Анемоев. Братьев якобы отправили по разным уголкам мира, и их новые владения не граничат. Однако я мельком вспоминаю беспокойство Зефира, что к нему просачивается сила Северного ветра.

– Помоги понять. Ты стремился свергнуть родителей... потому что они развратились?

– Они разрушали мой дом.

– И все же из-за твоих же поступков ты его больше никогда не увидишь, так какая разница?

На мое зубоскальство следует отрывистый ответ:

– Козни богов хитросплетены. Тебе не понять.

– Мне понятно, что ты спустил все ради власти. Теперь у тебя ни семьи, ни дома.

Жестоко, но честно. Мне кажется, игра не стоила свеч. В чем прелесть бессмертной жизни, когда твои дни пусты?

Король бросает на меня взгляд, затем отводит его в сторону. Может, не способен смириться с истиной.

– Без власти, – произносит он тихо, – у меня ничего нет.

А что даст власть? Она о тебе не позаботится, когда ты заболеешь. Она тебя не рассмешит. Власть – непреклонная, холодная штука, бесплодная и лишенная чувств. Она не дает. Она лишь берет.

Свет факелов тускнеет, пламя колеблется от внезапно налетевшего порыва ветра.

– Хочу тебя кое о чем спросить, – произносит Борей, запинаясь.

Снова раскручивает меня, снова притягивает обратно в объятия. Прикосновение ладони к пояснице обжигает сквозь ткань платья.

Смещаю руку с его плеча, прижимаю ее поверх его сердца, что ровно бьется.

– Так спроси.

Борей смотрит на мою ладонь у себя на груди.

– Почему ты поменялась местами с сестрой?

Неужто все это время гадал?

– Какая разница? – говорю я, ведь так проще, чем спросить «почему тебя это волнует?». – Потому что я ее люблю. Потому что она заслуживает лучшей жизни. Свободной жизни.

– А ты нет?

Открываю рот, потом, подумав, захлопываю. Боги непросты, но и женское сердце тоже. Борей не поймет.

– Не важно, чего я заслуживаю или нет. Она бы тебя не пережила.

Это я знаю точно. Элоре не хватило бы твердости духа противостоять жестокости.

– Мало кто способен меня пережить.

– Я смогла.

– Да, – медленно отзывается Борей, будто уступая в этом споре. И снова вращение. – Ты по ней скучаешь.

Голова идет кругом. Насколько хорошо он меня считывает на самом деле? Семья – не та тема, которую мне бы хотелось обсуждать в наших обстоятельствах. Но по мере продолжения танца тело наливается тяжестью. Едва дышу, будто раздавленная собственными же рухнувшими стенами.

– Прости, – большой палец короля скользит по изгибу моего позвоночника.

Его извинения не должны меня волновать. В конце концов, слова – не что иное, как выдох и звук, и все же они обладают удивительным весом.

– Давай не будем говорить того, чего не подразумеваем, муж.

– Это ты, жена, любишь ложь, не я.

Да, и я лгу себе весь этот вечер. Будто мы можем танцевать, разговаривать, находить общий язык, позабыв о моем положении, за кем я замужем: за собственным похитителем.

– Я отойду, – произношу я, отстраняясь.

На краю города меня ждет одиночество, прямо у деревьев с вырезанными метками. Их корни заносит сугробами. Музыка доносится издалека. На верхней губе выступают капельки пота, я вытираю их дрожащей рукой. Не знаю, что на меня нашло, – лишь то, что этим вечером я не чувствую прежней воинственности. А извинение Борея?.. Оно прозвучало искренне. Я и не думала, что мое состояние его заботит.

Немного прогуливаюсь вокруг города, шагая медленно, чтобы не усугубить головокружение. Корсет до боли сдавливает мне живот. Пытаюсь ослабить шнуровку, но после всего выпитого вина пальцы лишь путаются в ткани.

Король стужи находит меня возле костра, у столба, к которому я привалилась.

– Приближается буря. Заночуем здесь.

Голос звучит слабо, издали, хотя Борей стоит на расстоянии вытянутой руки.

– А есть где?

Горожане уже расходятся по домам, их силуэты расплываются, когда пересекают пятна света факелов и ныряют в тени.

Король ведет меня по дороге к одиноко стоящему на холме дому с соломенной крышей и выкрашенной в бледно-голубой, как яйцо малиновки, цвет дверью. Внутри всего одна комната, маленькая, но чистая, в камине потрескивает огонь, перегородка отделяет купальный угол от остального пространства. Должно быть, кто-то уступил нам свой кров. Соответственно, здесь только одна кровать.

Только одна кровать.

Лишь на нее я и пялюсь. На деревянном каркасе лежит крошечный, малюсенький набитый соломой матрас, накрытый цветастым стеганым одеялом.

Хватаю Короля стужи за руку, едва тот пытается переступить порог.

– Стой, – вырывается у меня с хрипом. – Давай... нельзя переночевать в другом месте?

– Почему?

Если я скажу, что все дело в одной кровати, он поднимет меня на смех. Я веду себя нелепо. Мы, в конце концов, муж и жена. И все же... наш союз до сих пор не скреплен.

– Здесь странно пахнет.

Король озадаченно на меня смотрит. Не могу представить, чтобы он так просто меня считывал, ведь мы почти не проводим времени вместе, за исключением приемов пищи. Хотя, признаюсь, с течением недель я считываю его с куда большей легкостью.

– С тобой все хорошо? – спрашивает он.

Подносит пальцы к моему лицу, но не прикасается.

И теперь, когда он об этом заговорил, я вдруг чувствую, что вот-вот потеряю сознание.

– Кажется, я сейчас хлопнусь в обморок.

В глазах Борея вспыхивает тревога.

– Корсет... душит. Сними его с меня.

Цепляюсь за дверной косяк, впиваюсь в грубое дерево ногтями.

– Сзади. Скорее! – ахаю я.

Губа покалывает от нехватки воздуха, перед глазами все застилает темнотой. Крепче стискиваю деревяшку.

– Проклятая шнуровка, – рычит у меня за спиной Борей, тщетно дергая.

– Срежь его.

Заваливаюсь вперед, колени дрожат.

– Корсет! – рявкаю, когда пальцы короля замирают. – Срежь его с меня!

Схватив мои плечи, он разворачивает меня спиной к наружной стене дома под навесом крыши. Сверкает кинжал. Борей делает глубокий надрез спереди, рассекая кости, и все вокруг вдруг заполняет чернота.

– Жена. Рен!

Я, должно быть, сплю, поскольку мне чудится, что король напуган.

Невероятным усилием все-таки разлепляю веки. Лицо Борея висит в считаных сантиметрах от моего. Я почти лежу у него на коленях, на крыльце, руками он поддерживает мои плечи. Хмурюсь.

– Все-таки обморок?

– Да.

Чудненько. Смахнув его руки, я встаю. Ну, по крайней мере, меня больше не сжимают тиски.

Борей поднимает остатки корсета.

– Что это?

Я фыркаю:

– Орудие пытки. – Выхватив корсет, я с превеликим удовольствием швыряю его в снег. Пусть там и гниет вечность. – Все еще думаю, что нам лучше вернуться в цитадель.

Потому что все еще остается затруднение посерьезнее – односпальная кровать, которая торчит там в комнате, как уродливая жаба.

– Даже богам нужно спать, – и с этими словами Борей, затащив меня в дом, захлопывает дверь.

Щелчок замка заставляет сердце забиться чаще. Одна кровать для двоих, которые не выносят вида друг друга. Боги, должно быть, меня ненавидят. Но не беда. Просто очередное препятствие, а я уже преодолела их множество с тех пор, как оказалась в Мертвых землях. Если хочу пережить эту ночь, придется становиться хозяйкой положения.

Направляюсь к кровати с гораздо большей уверенностью, чем чувствую на самом деле, бросаю в лицо Борею подушку, которую он ловит.

– Ляжешь на полу, – скрещиваю руки на груди для пущей убедительности, чтобы не подумал, будто я блефую.

Король стужи опускает подушку, окидывая меня взглядом, в котором мне видится веселье. Быть того не может. Для него же не существует понятия «юмор». Даже не уверена, умеют ли его губы вообще улыбаться.

– Здесь хватит места для двоих.

Не хватит. Кровать у́же некуда.

– Как я сказала, – повторяю медленно, язык распух до размеров арбуза, – ляжешь на полу.

– Мы женаты, дорогая супруга. Нам не должно составить труда разделить постель. Это само собой разумеется.

– А мне все равно. – Я не готова, особенно в состоянии, когда тело не особо дружит с разумом. Мне не нравится Борей. А тело, однако, говорит об обратном. – Тепла от камина тебе будет достаточно.

Да и вообще, смерть от переохлаждения ему не грозит. Ему вообще никакая не грозит, ублюдку.

Отсутствие ответа довольно подозрительно, но я не придаю этому значения и откидываю одеяло. Что за игры, делить такой крошечный матрас? И теперь я задаюсь вопросом, как мне вообще пережить ночь с королем вплотную.

Кожу согревает, растекаясь, предательский жар.

Шуршит ткань, и от знакомого звука по спине пробегают мурашки. Глухой стук – будто эта ткань падает на пол. Замираю, сжимая подушку. Он не посмеет!

Медленно поворачиваюсь.

– Ты что делаешь?! – взвизгиваю.

Борей, сбрасывающий одежду, замирает. Плащ и туника уже на полу.

Контуры торса золотит свет камина. Рельефные мышцы обнимает гладкая, бледная кожа. У короля широкие плечи, крепкая талия. Поджарые мускулы рук плавно сокращаются. Мой взгляд опускается ниже. Грудь между сосками припорошена черными волосками, которые спускаются дорожкой к пупку и скрываются под ослабленным поясом штанов.

Я повидала немало грудей и прессов. Я переспала с бо́льшим количеством мужчин, чем могу сосчитать, но в последние месяцы у меня никого не было. Король стужи являет собой мужественность совершенно иного уровня.

– Готовлюсь ко сну, – отвечает он, словно это само собой разумеющееся.

Каким-то образом мне все-таки удается оторвать взгляд от его широкой груди. Она возмутительно прекрасна.

– Готовиться ко сну можно и не снимая одежды.

Завязки на поясе свободно болтаются, ткань держится на бедрах тревожно низко.

– Я не сплю в одежде.

И вот надо мне было знать, что Король стужи спит в чем мать родила?

Отвернувшись от него, продолжаю взбивать подушки. Агрессивно хлопаю по ткани ладонями.

– Все еще будешь спать на полу.

– То есть ты можешь похотливо на меня пялиться, но я не могу лечь с тобой в постель?

У меня горят щеки. А рот вообще забыл, как выговаривать слова. Получается обрести дар речи лишь с третьей попытки.

– Ничего я не пялилась. Я...

– Пялилась, – заканчивает Борей довольным тоном.

Никогда еще, кажется, не слышала от него довольного тона.

Буду отрицать, что пялилась, до последнего вздоха.

– И я не собираюсь спать на полу, – продолжает король. – Если кто и ляжет на полу, так это ты. Ты молодая. Мне же много тысячелетий. У меня спина больная.

– Ничего она у тебя не больная! – кричу я, рывком разворачиваясь.

Если у него больная спина, то я улитка. Вот только тут я обращаю внимание на его губы – их кончики слегка приподнялись.

– Ты только что пошутил?

Король вперяет в меня взгляд, и я жду, что улыбка вот-вот исчезнет, но этого не происходит. Она выглядит совершенно неуместно, эта мягкость на таком суровом мужчине.

– Мы разделим постель.

В этом Борей непоколебим. Видно по его позе: скрещенных на груди руках, широко расставленных ногах, непреклонно сжатых челюстях. Позе мужчины, который заявляет о своих желаниях.

– Поимей каплю совести! – вскрикиваю я в нарастающем отчаянии. – Ты же не хочешь заставить собственную жену чувствовать себя неловко, правда? Особенно когда она напугана и... и застенчива...

Борей фыркает:

– Мы, полагаю, говорим о разных людях. Поскольку я не думал, будто моя жена чего-то боится.

Его слова приводят меня в замешательство. Лесть – или правда? Твержу себе, что ему не пошатнуть мою решимость, но сама возможность, что этот бессмертный видит меня бесстрашной, уже привлекательна. Боги, это же как я извращена?

– Ладно, – отзываюсь я. – Только... штаны не снимай.

Борей кивает в знак согласия. Но когда он поворачивается подбросить в огонь дров, я мельком вижу его обнаженную спину. И мое сердце замирает.

Бледную гладкость прерывают полосы широких шрамов, рубцов, которые стекают и расплываются по спине, как горячий воск, слегка розоватые в свете камина. Застарелые, жесткие. Как горы, высеченные в земле.

Словно ощутив мой взгляд, Король стужи застывает.

Рывком развернувшись, взбиваю подушки, чтобы занять руки. Но теперь уже я чувствую на себе взгляд – меж лопаток, на изгибе шеи, затем ниже. Рот наполняется слюной. Мне дурно.

С тем, как стремительно исцеляются боги, у меня сложилось впечатление, что они не страдают и не покрываются шрамами, но я ошибалась. Изуродованная спина – достаточное тому доказательство.

Кто-то причинил Борею боль. Не знаю, почему меня это расстраивает.

Его каблуки мерно стучат по половицам. Мою спину обдает теплом – и король, пройдя мимо меня, скрывается за перегородкой.

Пока Король стужи моется, я скидываю обувь и забираюсь в постель полностью одетой. От меня разит вином и потом. Может, вонь заставит его держаться подальше.

Плещет вода. Намыленные руки трут кожу. Эти звуки столь личные, что это кажется слишком интимным, чтобы выразить словами.

Некоторое время спустя Король стужи огибает перегородку, обнаженный по пояс, без сапог и носков, но снова в штанах. Он причесал волосы. Кончики черных прядей завиваются у шеи. После неловкой паузы он забирается на свою половину кровати. Матрас прогибается под весом, и я напрягаюсь.

– Будь спокойна, жена. Я не собираюсь к тебе прикасаться.

Судя по тону, он этого желания совсем не испытывает, что не должно меня беспокоить, но слова больно жалят.

– Меня зовут Рен.

– Я осведомлен.

– Тогда почему зовешь меня «женой»?

Борей переворачивается на бок, лицом ко мне.

– Мог бы задать тот же вопрос.

– Это когда я тебя называла тебя женой?

– Ты понимаешь, о чем я.

Я называла его имя ровно один раз – и без того слишком много. Пока он – Северный ветер, Король стужи, он остается моим врагом.

– Не собираешься снять перчатки? – интересуюсь я.

После мимолетного колебания Борей действительно их снимает. Не знаю, чего я ожидала. Его руки выглядят совершенно обычными. Положив перчатки на прикроватную тумбочку, он чуть придвигается. Я отодвигаюсь. А потом еще чуть, и еще, пока я не оказываюсь на промятом краю матраса, цепляясь за каркас кровати, чтобы не свалиться на пол. Мерцающий свет озаряет скат плеча Борея, изгиб талии над одеялом. Когда он так близко, огонь буквально утрачивает силу. Жар исходит от самой его кожи.

– Мог бы предоставить мне капельку больше места, – рычу. – Я тут с кровати падаю.

– Быть может, если бы ты не вела себя так, будто я неизлечимо болен, тебе не было бы так неудобно.

Однако Борей отодвигается, словно матрас – территория, которую он завоевал и теперь уступил.

Натягиваю одеяло, подтыкаю со всех сторон, чтобы нигде не проникал воздух.

– Вот на своей половине и спи, – бормочу я, занятая своей скудной защитой-одеялом, – а я буду на своей. Коснешься – и я тебя пырну.

Кинжал в ножнах на руке всегда наготове.

Борей прищуривается:

– А если ты меня коснешься?

Вверх по груди, вниз по спине медленно расползается жар. Да как будто такое когда-то случится.

– Не коснусь.

Король стужи наблюдает, как я борюсь с одеялом, впиваясь слишком пристальным взглядом голубых глаз.

– Как пожелаешь... Рен.

Глава 19

Впервые за долгие годы я просыпаюсь в тепле.

Ощущение столь непривычно, что я не сразу открываю глаза. Истинное тепло, от которого краснеет кожа и расслабляются суставы, которого я столько времени не знала. Огонь, хоть и неплохо борется с холодом, без присмотра рано или поздно угасает. В плаще, даже меховом полно дыр, есть отверстия для рук и головы, через которые просачивается ледяной ветер.

Плавая в полудреме, смутно начинаю различать далекий звук – низкое, мерное биение. Брови невольно вздергиваются. Что-то тяжелое стискивает мою талию, давит жаром. Пахнет кедром.

Кедром. Этого не может быть, но... я бросаю взгляд вниз, щурясь от льющегося в комнату солнечного света. К моей талии прижимается рука. И принадлежит она не мне. Это мужская рука, с темными волосами, рельефными мышцами, широким и крепким запястьем. И она не просто прижата. Она обхватывает меня сзади так, что кончики пальцев скрываются между моим телом в платье и матрасом, словно петля.

Король стужи дрыхнет мертвым сном.

Он не остался на своей половине. Он перекатился на мою, вторгся в личное пространство. И теперь я застряла, прижатая спиной к его груди. И если это я в его объятиях, то, очевидно, именно он вцепился в меня посреди ночи.

Король ерзает, и я стискиваю зубы.

– Борей.

Его выдох ерошит мне волосы. От ощущения по коже пробегают мурашки. Я слишком давно не была с мужчиной. Вот это ирония. Посмеялась бы, если б у меня не перехватывало дыхание от сплетения наших тел, и это резко заставляет проснуться, напоминая о том, кто лежит со мной в постели.

– Борей.

Даже не дернулся. Похоже, Северный ветер не из ранних пташек. Почему-то меня это забавляет. Король, всегда такой собранный, такой правильный, любит поспать.

Когда я пытаюсь высвободиться из его объятий, рука стискивает меня еще крепче. Крепкое бедро втискивается между моими, мои замерзшие ступни прижимаются к горячей коже его голени. Его словно костей лишили. Моя возня приводит лишь к тому, что мы прижимаемся вплотную.

– Борей! – рявкаю я, заливаясь краской.

А потом в спину мне упирается что-то длинное и твердое, и я широко распахиваю глаза. Мышцы сводит приливом взвинченной, трепещущей энергии. Они напрягаются, вот-вот лопнут, затем расслабляются все разом, напряжение рассеивается. Моему бедному, изголодавшемуся по сексу телу все равно, в чьих объятиях я оказалась. Все, что оно знает, – это твердость у меня за спиной, дыхание на шее, где Борей зарылся лицом мне в волосы. Тут вдруг – о, боги – он медленно двигает бедрами, отчего по моему телу разливается жар, и я чуть не выпрыгиваю из собственной кожи вон. С театральным вскриком вырываюсь из его хватки, падаю и ударяюсь локтями о жесткий пол.

Король стужи, с копьем в руке, спешно огибает кровать. Взъерошенные волосы и сонный взгляд придают ему такой вид, будто он недавно хорошенько покувыркался, но никакого кувыркания прошлой ночью не было. Определенно не было. Штаны так низко сидят у него на бедрах, что это просто неприлично.

– Что случилось? – спрашивает он низким, хрипловатым голосом.

Отворачиваюсь, выдыхаю странно, будто совсем без воздуха.

– Ничего.

И почему на меня вдруг так подействовали его присутствие и прикосновения? Красота Короля стужи, конечно, завораживает, но по натуре он тот еще гнойник. Я его ненавижу.

Так ведь?

– Я же говорила тебе лежать на своей половине, – отрывисто.

Чувствую его неуверенность, которая, в свою очередь, выводит из равновесия и меня.

– Ты сказала, что тебе холодно.

– Я этого не делала! – кричу я, вскакивая на ноги.

Ведь если бы так и было, я бы запомнила.

Король пожимает плечами, ничуть не смущенный моим драматичным выпадом.

– У меня мало причин лгать, – что-то в его взгляде становится острым как бритва, и мое сердце пропускает удар. – В первый раз, когда ты попросила придвинуться, я напомнил об установленных границах.

Если был первый, то я просила его не единожды. Я не хочу знать. Я должна знать.

– И что я ответила?

– Ты сказала, что тебе все равно.

Тогда я наверняка бредила. На грани переохлаждения.

– Ты должен был уважить изначальную просьбу.

– Ты – моя жена. Если ты замерзла, мой долг – обеспечить тебе тепло.

Это... неожиданно мило с его стороны. Хотелось бы обвинить в спутанности своих мыслей вино, однако я проснулась без головной боли. Язык тем не менее стал как ватный – безошибочно различаю это ощущение. Когда мы вернемся в цитадель, мне нужно будет выпить. А пока горит не так сильно.

– Тогда... – Закрываю рот, сглатываю. Разглаживаю складки на платье. – Спасибо.

Если не ошибаюсь, уголки губ короля слегка приподнимаются.

Все, довольно. Прошмыгнув мимо Борея, хватаю плащ, натягиваю его на себя. Он дает некое подобие безопасности.

– Пойду прогуляюсь.

Улыбка исчезает.

– Стой.

Борей огибает кровать, но я уже у двери.

– Если собираешься сказать мне остаться, – говорю я, нервно сжав ручку, – то не утруждайся.

Он всматривается в мое лицо.

– Когда ты в прошлый раз проходила через Невмовор, тебя избили до полусмерти.

Голос Борея, обычно ровный, как стекло, дрожит от затаенной ярости. Король глядит на меня так пристально, что я вынуждена в поисках передышки уронить взгляд на его грудь. Несправедливо точеную грудь.

– Они не посмеют напасть снова, – отвечаю я тихо. – Ты же здесь.

– Мы выезжаем через час, – произносит Борей, слишком уж, на мой вкус, впиваясь в меня всем своим вниманием.

– Встретимся на площади.

Надеюсь, на поиски того, что мне нужно, не уйдет много времени.

– И надень хоть что-нибудь! – язвительно бросаю я.

Лишь когда дверь захлопывается, отрезая меня от его взгляда, я наконец свободна.

Будь я Западным ветром, где бы я спряталась?

Первым делом на ум приходит лес. Из поселения туда ведет множество троп. Покинуть его – значит покинуть и защитный круг деревьев с вырезанными на них рунами, но сейчас только утро, а темняки кишмя кишат лишь глубокой ночью. Выбираю дорожку наугад, следую ее изгибам, пока крытые соломой дома не исчезают из виду. Задерживаться нельзя. Иначе король отправится на мои поиски.

От деревьев здесь остались разве что хрупкие, почерневшие кости, ветки похожи на окоченевшие пальцы, что скрипят при малейшем дуновении ветра. Небо на фоне – голубое и чистое – жестокая противоположность. Примерно через полтора километра выхожу на поляну, запорошенную снегом. Деревья у корней занесены большими сугробами.

– Выглядишь, как всегда, прекрасно, Рен.

Пульс ударяет о кожу прибойной волной, но я заставляю себя медленно обернуться, будто внезапное появление Западного ветра меня совсем не испугало.

– Зефир.

– Единственный и неповторимый.

Острые зубы сверкают, как у демона, которым он и является, зеленые глаза искрятся игрой, в которую он, кажется, вечно играет.

– Я тебя искала, – сообщаю я ему.

– Знаю. – Зефир театрально вздыхает и прислоняется худым плечом к дереву.

Он, как обычно, одет в зеленое: плотная шерстяная туника, бриджи, обтягивающие изящные бедра, и коричневые кожаные сапоги, что плотно обнимают икры. Зефир и Борей – полнейшие противоположности. Буйная копна кудрей, переплетенных с листьями и виноградными лозами, наводит на мысль, что Зефир не жалеет сил, лишь бы казаться больше, а Борей с безжалостной тщательностью себя сковывает.

– Джелин, хозяйка аптечной лавки, упоминала, что ты заходила.

– О? – Нахожу интересным, что Зефир все знал, не стал меня искать. – Это все, что она сказала?

– Да. А что?

– Она поведала, что меня избили до полусмерти?

Улыбка меркнет.

– Поведала.

Я еще не видела Зефира таким серьезным.

– Я очень сожалею. Мой брат...

– Твой брат что?

– Они напали на тебя, потому что ты с ним связана. Потому что он приговорил их к вечному рабству. Они злы и имеют на то полное право. Брату надо было подумать головой, прежде чем тебя сюда отправить.

Серьезно сомневаюсь, что король полагал, будто люди на меня нападут, учитывая их подчиненное положение. И он меня не отправлял. Я решила прийти сама, несмотря на предупреждения Орлы.

– Борей меня спас.

– Ты была невиновна, – продолжает Зефир. – Жертва.

Не уверена, что и думать. Мы с ним не друзья, но я считала, что мы хотя бы дружественно настроены. Что-то в этой нашей встрече заставляет волосы встать дыбом. Он – бог, который вместе со своими тремя братьями участвовал в перевороте и сверг своих родителей, свою кровь. И теперь он здесь, плетет нити интриг и расставляет ловушки. Прежде всего он жаждет власти. Никогда нельзя об этом забывать.

– Где ты был? Я искала тебя после...

...вашей стычки с Бореем.

Зефир поджимает губы.

– О, то там, то сям. Я быстро исцеляюсь. В любом случае Борей не первый раз угрожает меня убить.

Мысль о братоубийстве Зефира явно забавляет.

– Я завела с ним разговор о твоих опасениях, – сообщаю я, – и он не внял.

Как там он выразился?

«Если моя власть разрушает его царство, пусть призадумается о том, чтобы укрепить защиту».

– Не удивлен. Впрочем, попытаться стоило. – Зефир пожимает плечами. – Но, полагаю, ты здесь не ради моих рассказов о братском горе?

И он подходит ближе, запахи тумана и влажной земли перекрывают снег и холод. Достает что-то из кармана, протягивает на ладони.

Сглатываю, глядя на маленький фиал с прозрачной жидкостью – ключ к моей свободе. Возвращение домой казалось мечтой, но теперь эта мечта стала осязаемой. У нее появились форма и вес.

– Ты его добыл.

Зефир вкладывает настой мне в руку, легонько задевая мои пальцы своими. Там они задерживаются, в изгибе моей ладони.

– Не то, что ты хотела, но лучшее, что я мог сделать. Настой из корня валерианы, однако он и близко не так силен, чтобы его усыпить.

Мы оба одновременно замираем.

«Его».

Я не раскрывала Зефиру истинную причину, по которой нуждалась в настое. Я утверждала, что у меня трудности со сном. Бессонница. И ни слова о Борее.

Страх сгущается. Зефир знает. Как он меня разоблачил и что же делать теперь, когда план перестал быть тайным? Если Зефир кому-то расскажет, все мои надежды пойдут прахом.

– Рен, – мягко зовет Зефир. – Я никому не скажу. Клянусь. То, что ты делаешь, достойно восхищения. Подумай о всех, кого ты спасешь. Многие из прошлых жен Борея пытались его убить, но я верю, что ты – единственная, кому это может и удастся.

Меня не должно заботить, что Зефир желает брату смерти и ни капли не раскаивается, но все-таки заботит. И ведь это не имеет никакого смысла, раз я сама намереваюсь так или иначе оборвать жизнь Короля стужи.

Так много всего может пойти не так. Внутренний голос вопит, что план пропал, что все пропало. Но я стараюсь не подать вида, чтобы Зефир не увидел, насколько я расстроена.

Сжимаю в пальцах маленький стеклянный фиал.

– Если так его не усыпить, то как же...

Как же мне его убить?

– Если хочешь усыпить наверняка, нужны цветы мака. К сожалению, торговец, у которого я обычно их приобретаю, пропал. Я знаю, как еще достать цветы, но не сумею добыть их в одиночку. – Зефир выжидающе на меня смотрит.

Я не спрашиваю, зачем ему понадобится мое присутствие, пусть это и немного странно. Но если не заполучить то самое снадобье, сбежать отсюда ни за что не удастся.

– Что придется делать?

– Есть пещера, куда не проникает свет ни солнца, ни луны. Внутри этой пещеры есть Сад забытья, который взращивает... ну, по сути, мой дальний родственник, но для тебя он – Сон. Его способности могучи, очень могучи. Чтобы собрать цветы, мне понадобится помощь на случай, если я поддамся влиянию Сна.

– Разве я не окажусь в опасности тоже?

Наверняка столь могущественное существо – бог.

– Обычно да, но поскольку ты в Мертвых землях, а не в царстве живых, силы Сна для тебя приглушены. Возможно, придется немного побороть сонливость, но тебя не должно погрузить в сон полностью. Его способности наиболее действенны против других бессмертных. Некая защита, если угодно, чтобы мы не могли нанести друг другу удар в полную мощь.

Зефир обхватывает мою руку ладонями. Его пальцы гораздо тоньше, чем у Борея, изящные, точеные.

– Рен. – Вот все, что он говорит. Мое имя в сочетании с мягкой, почти болезненной улыбкой. – Я не стал бы тебя просить, не будь это единственным выходом. Если сочтешь опасность слишком великой, я пойму, но мак – наисильнейшее из растений Сна. Меньшее может не сработать.

– Понимаю.

В груди щемит. Решение верное. Должно быть верным.

– Не расстраивайся, – произносит Зефир, будто чувствуя мое огорчение. – Пока длится зима, наш мир умирает.

Это правда. Жизнь возродится лишь с гибелью Северного ветра.

– Рен? – приносит ветер голос короля откуда-то поблизости.

Прежде чем я успеваю отстраниться, Зефир стискивает мою руку крепче.

– Двери цитадели для меня закрыты. Встретишься со мной в километре к северу, возле Мнемоса?

Река забвения. Смутно припоминаю, где она.

– Когда?

– Завтра. Нет, погоди. – Зефир склоняет голову набок. – Через три дня. На рассвете. Я буду тебя ждать.

Борей снова зовет меня по имени.

– Не дай ему тебя запугать, – горячечно шепчет Зефир. – Помни, кто ты. Помни, что он у тебя отнял – и у всего мира.

С этими словами он разжимает хватку, но призрак ее, крепкой до боли, остается со мной еще долго после того, как Зефир исчезает.

Глава 20

Стоит такой мороз, что он просачивается под кожу и оставляет шрамы. Ветра мало, но везде, где кожа открыта, образуется иней – собирается в уголках глаз, покрывает ноздри белой коркой, которая трескается с каждым выдохом. Завернутая в меха, я неплохо защищена, но не могу не дышать, и легкие с животом неумолимо стынут, пропитываясь вечным холодом.

Зефира еще нет. Я выскользнула из комнаты раньше, чем Орла пришла будить меня к завтраку. Дражайшему муженьку придется покушать в одиночестве, хотя я не уверена, покажется ли он вообще. С тех пор, как мы вернулись из Невмовора, прошло три дня, и я его ни разу не видела. Орла утверждает, что он плохо себя чувствует, поэтому не выходит из покоев.

Что-то здесь не так. Король не может умереть. Не может заболеть. Зачем лгать? Что он от меня скрывает?

Справа раздается хруст ветки. Мгновение спустя из зарослей появляется Зефир, и я расслабляю плечи. Должно быть, он намеренно так предупредил меня о своем присутствии, поскольку обычно передвигается бесшумно.

Завидев меня, Зефир тут же расплывается в улыбке, на фоне золотистой кожи сверкают белые зубы. Гибкую фигуру облегает плащ.

– Рен. Выглядишь прекрасно.

Заливаюсь румянцем от похвалы.

– Думала, придешь ты или нет.

– Сомневалась во мне? – Зефир выпячивает нижнюю губу, но в зеленых глазах пляшут искорки веселья. – Как бы я мог так плохо поступить со своей невесткой? Пойдем. У нас нет времени.

– Насчет этого... – тяну Зефира за рукав, чтобы снова привлечь к себе внимание. – Я не одна.

– Прошу прощения? – Взгляд Зефира ожесточается. Западный ветер смотрит на меня, приподняв бровь. – У тебя были веские причины захватить кого-то с собой?

– Миледи? – семенит в мою сторону Тиамин, запыхавшись после прогулки. – Вы... ой.

При виде Зефира у нее отвисает челюсть. Служанка сосредоточенно морщит нос, будто пытаясь вспомнить, кто же перед ней. Тщетно. Через считаные мгновения после выхода из цитадели Тиамин спросила, как меня зовут. Бедняжка безнадежна.

– А кто вы?

– Тиамин, это Зефир. – Нет нужды добавлять, что он брат Северного ветра, поскольку его вообще-то изгнали из Мертвых земель. И не то чтобы Тиамин все равно запомнила бы эту деталь. – Я помогаю ему с небольшим делом.

И бормочу Зефиру:

– Наткнулась на меня, когда я пыталась тихонько улизнуть. Выбора не оставалось. Либо позвать ее с собой, либо рискнуть привлечь внимание стражников.

– Трудностей не возникнет? – уточняет Зефир. – Ведь когда мы доберемся до пещеры, ничто не должно сбивать нас с цели.

– Она пообещала слушать мои указания. Верно, Тиамин?

– Да, госпожа. – Еще взгляд на Зефира. – А какие были указания?

Западный ветер, похоже, не рад лишней спутнице, но пожимает плечами и жестом приглашает нас идти за ним следом.

– Как тебе удалось покинуть цитадель незамеченной? – с любопытством спрашивает он.

– Во внешней стене одной тренировочной площадки есть дыра, – отвечаю я, переступая торчащий из снега корень дерева. Сегодня почему-то влажнее, будто потеплело, хотя я знаю, что наверняка мне просто кажется. – Вряд ли кто-то про нее знает, она скрыта лозами.

Зефир сверкает усмешкой, обнажающей острые клыки.

– Умная девочка.

Стеклянная поверхность Мнемоса расширяется, обрамленная отвесными скалами. Чем дальше мы забираемся, следуя вдоль реки, тем выше становятся деревья, а небо тускнеет, пропадая во мраке. Я никогда еще не уходила так далеко от цитадели. Кроме Невмовора, конечно. Я достаточно опытный следопыт, чтобы сориентироваться на местности, пусть и незнакомой. Последний час мы неуклонно поднимаемся вверх.

– Ты должна кое-что узнать, Рен. Прежде чем мы доберемся до пещеры Сна.

Легкий, грациозный прыжок – Зефир бесшумно приземляется с другой стороны поваленного дерева, пока я через него карабкаюсь. Тиамин попросту проплывает сквозь ствол, с детским любопытством озираясь.

Затем Зефир поворачивается ко мне, и лицо его серьезно.

– Если заснуть в мире живых, ты оказываешься во владениях Сна лишь на краткий срок. Но если поддашься его власти в Мертвых землях, есть шанс не проснуться. – Западный ветер поджимает губы. – Никогда.

Что хуже: неприятное открытие или то, что я не чувствую удивления? Неужели в глубине души ожидала чего-то подобного?

– Ты говорил, что для меня силы бога приглушены, – напоминаю я, силясь сдержать тошноту, что сжимает желудок скользкими змеиными кольцами.

Бог смерти и бог маленькой смерти. Не задумывалась, что их владения пересекаются, но так по всему и есть, раз уж они делят Мертвые земли.

– Все так, но все равно будь бдительна.

Как мило со стороны Зефира сообщить об этом, когда мы уже на полпути к месту.

– Ты делаешь все, чтобы мне стало очень трудно тебе доверять, – огрызаюсь я. – Почему не сказал раньше?

Ну, по крайней мере, на лице Западного ветра написано должное раскаяние. Что, конечно, все равно его не оправдывает.

– Разве согласилась бы ты в таком случае?

После некоторых размышлений – да, вероятно, я бы согласилась. Потому что я в отчаянии. Потому что нет иного выбора. А теперь мне кажется, будто меня сбивают с толку, хотя мы преследуем одну и ту же цель.

– Простите, но что мы здесь делаем?

Поворачиваюсь к Тиамин, которая щурится, будто я окутана густым туманом, и лишь далекое солнце способно его рассеять. Бедняжка совершенно растеряна, и я не могу ее винить. Сама начинаю задаваться вопросом, не совершаю ли я с нашей вылазкой ошибку.

Будто почуяв мое недовольство, Зефир подходит ближе. Стряхивает с моего плаща снег, весь из себя сияя улыбкой, источая уверенность.

– План таков. Я навяжусь в гости в скромное обиталище кузена. Пока я его отвлекаю, ты найдешь сад и сорвешь цветы мака. Горсточки хватит. Все не займет больше часа.

Как бы сильно мне ни хотелось все отменить, другой возможности может не представиться. Мне нужен снотворный настой.

– Как я найду сад? И как, по-твоему, мне там ходить? Сам говорил, в пещеру не проникает никакой свет.

– Вот.

Зефир протягивает мне стеклянный шар размером с мой кулак, источающий бледно-розовое свечение. Он согревает ладонь сквозь перчатку, словно самое крошечное из солнц.

Тиамин наклоняется к свету, и он отражается в ее очках. Увеличенные стеклами глаза медленно моргают.

– Что это?

– Это, – отвечает Зефир, – называется розетка.

Он постукивает ногтем по стеклу, и оно начинает переливаться радужным сиянием.

– В моем царстве розы собирают ради лепестков. Из них извлекается жидкость и преобразуется в вещество чистого света. – Зефир явно гордится этим достижением. И правда настоящее чудо. – Итак, сад расположен посреди пещеры, и ты его найдешь, следуя вдоль реки, пока не достигнешь отверстия в потолке.

Западный ветер какое-то время молча смотрит мне в глаза.

– Хорошо?

Мы уже зашли так далеко. Да и что есть жизнь без капельки риска? Если нам удастся заполучить мак, я окажусь на шаг ближе к свободе, а свободы я жажду больше всего на свете.

Киваю, вздергивая подбородок.

– Мы отправляемся в путешествие, миледи? – подает голос Тиамин.

– Да-да, – я похлопываю бедняжку по руке, чтобы успокоить. – Но теперь надо будет вести себя тихо. Ты сможешь?

– Почему я должна вести себя тихо?

– Иначе Сон узнает, что мы поблизости, и мы не сможем достичь нашей цели.

Женщина-призрак с жаром кивает.

– Да. Кажется, я смогу. Я люблю сон, хотя мне никогда ничего не снится. Или я никогда не запоминаю, что мне снится, – на ее лице застывает маска крайнего недоумения.

Зефир бормочет под нос что-то о безумии, затем шагает дальше. Спустя еще километр река раздваивается. Одна ветвь все так же утекает вперед, а другая изгибается на восток. Тиамин ахает, и я тоже испытываю похожее изумление, даже неверие, глядя на две огромные арки.

Они просто-напросто исполинские. Они трижды превосходят по высоте окружающие деревья, и мне приходится запрокинуть голову, чтобы как следует их рассмотреть. Вширь они вместят двадцать, тридцать человек в ряд, каждая обрамляет свою ветвь Мнемоса, словно дверной проем. Не могу понять, из чего же они вытесаны. Одна светится белым глянцем. Вторая тоже светлая, но более тусклая, лишенная сияния.

– Что это? – Я с любопытством шагаю к текущей реке, но все же держусь от коварного берега на приличном расстоянии.

– Врата рога и слоновой кости, – отвечает Зефир. – Под ними протекают сны, и Мнемос несет их в мир смертных.

Он указывает на восточную ветвь, над которой изгибается гладкая и блестящая, будто отполированная, арка.

– Истинные грезы проходят под вратами рога. А ложные, предназначенные обмануть... – Зефир кивает на тусклого двойника. – Проходят под вратами слоновой кости.

Вглядевшись пристальнее, различаю среди воды струйки блекло-желтого света.

– А вы видите сны, миледи?

Улыбаюсь вопросу Тиамин, хотя глаза остаются холодны. Безволие. Вот что такое сны. Я предпочитаю действовать, а не видеть сны, ведь действовать – значит двигаться вперед, а грезить – значит стоять на месте. Грежу ли я? Конечно. Как и все мы, правда? Но я не могу позволять грезам затмевать реальность.

– Иногда.

– И что же вам снится?

Чувствую, как Зефир прислушивается к нам неподалеку. Я грежу о том же, о чем мечтает Элора, хотя никогда не упоминала вслух о своем желании обрести любовь и безопасность, дом с мужчиной. Мне все это, разумеется, не нужно. Но было бы, думаю, приятно.

Тиамин ждет ответа. Я лишь похлопываю ее по руке и говорю:

– Это не имеет значения.

Вскоре после того, как мы минуем врата рога и слоновой кости, Зефир вскидывает ладонь, давая нам знак остановиться. Тиамин врезается мне в спину с тихим «ой».

За поворотом я замечаю широкую и приплюснутую пещеру, в устье которой несет воды река. И все это часть гораздо большего сооружения, высеченного в самой скале. Величественное здание мало чем отличается от цитадели Короля стужи. Ровные, гладкие башни, огроменные залы.

– Ты же говорил, что Сон живет в пещере, – обращаюсь я к Зефиру, гадая, не обманывают ли меня собственные глаза.

– По сути, это и есть пещера. – Он фыркает. – Угрюмая, просто кошмар. Я, например, никогда не пойму, как Сон и его братишка Смерть от этого не свихнулись. – И поясняет, в ответ на мой вопросительный взгляд: – От темноты.

И действительно, пещеру окутывает мрак, скрывая большую ее часть от посторонних глаз.

– С этого момента, – говорит Зефир, – ни звука. Сон не должен ощутить твое присутствие.

Он пронзает призрачную женщину сверкающим взглядом зеленых глаз.

– Рен, ты со мной. Служанке придется остаться. Не зажигай розетку, пока я не отвлеку Сна как следует, – стукнув пальцем по шару, Зефир его гасит. – Пока ты бодрствуешь, Сон тебя не почувствует. Когда окажешься внутри, следуй вдоль реки до самого сада.

Сколько же раз Зефир бывал здесь, в пещере? Достаточно, чтобы знать, чего ожидать. Достаточно, чтобы меня этим встревожить. Достаточно, чтобы этим же и успокоить.

Киваю в знак согласия и принимаюсь огибать гладкие камни, ведущие к замерзшему берегу Мнемоса. Западный ветер грациозно перескакивает их, скользкие, покрытые льдом, приземляясь на носочки, затем взмывая снова.

– Погодите, миледи!

Тиамин не отличается силой, и потому я изумляюсь, как яростно она вцепилась мне в руку. Служанка прерывисто дышит, глядя вперед, наблюдая, как силуэт Зефира растворяется в густой темноте вокруг пещеры.

– Вам туда не надо. Что-то мне подсказывает, что это дурная затея.

– Я и так знаю, что это дурная затея, – пытаюсь отодрать от себя пальцы Тиамин, но те сжимаются еще сильнее, до боли.

– Что-то еще, другое. Что-то... – Тиамин осекается, разочарованно вздохнув. Ее глаза блестят. – Если б я только могла вспомнить.

Мягко похлопываю служанку по руке, и чудесным образом пальцы вдруг разжимаются. Кожу покалывает от внезапного прилива крови.

– Все в порядке. Зефир предупредил меня об опасности. Я должна все сделать. Должна вернуться к сестре, к жизни в Эджвуде.

– Но у вас есть жизнь здесь, – на лице Тиамин застывает такое очаровательно растерянное выражение.

– Есть, но это не моя жизнь.

Замешательство служанки только усиливается, и я качаю головой. Объяснять бессмысленно, завтра бедняжка все равно даже не вспомнит наш разговор.

– Я имею в виду, что я ее не выбирала.

Тиамин снова бросает взгляд в сторону Зефира. Он остановился у входа в пещеру и машет мне рукой.

– Но как же праздник в честь Кануна средизимья?

– А что он?

– Милорд сказал, что приятно провел время. И что вы тоже, как он думает.

Поднимаю ладонь в ответ Зефиру, а сама размышляю об услышанном. Я и правда хорошо провела время, но не думала, что король заметил. Я считала, что он такому не подвержен.

– Когда он это сказал?

– Вчера, миледи. Вы улыбались. И это он тоже сказал.

И он куда более наблюдателен, чем хотелось бы. Теперь придется внимательнее следить за тем, что я ему говорю и как отвечаю.

Но... он заметил мою улыбку.

– Здесь ты в безопасности, – говорю я призрачной женщине. – Оставайся на месте и следи, не появится ли кто-то.

– Темняки, миледи?

Искренне надеюсь, что поблизости никакие темняки не шныряют.

– Не высовывайся и веди себя тихо.

Коротко стискиваю плечо Тиамин, затем быстро преодолеваю расстояние, разделяющее нас с Зефиром. Стекло розетки мягко пульсирует в ладони. И я ныряю в ту вечную, первозданную тьму, где обитает Сон. Рука Зефира ведет меня туда, куда мне нужно попасть.

Несколько мгновений спустя мы замираем. Раздается стук, справа плещется река. В этом лишенном света месте не разглядеть даже проблеска ярко-голубой воды.

Открывается дверь. Вокруг все та же бездна бесконечной ночи.

– Кузен! – радушно восклицает Зефир.

Не вижу, но представляю его голодную белозубую ухмылку, смеющиеся глаза цвета луговой травы.

– Чем обязан, Зефир?

Голос такой звучный, что отдается в голове дрожью. Он принадлежит Сну, божеству, в чьей власти смертные проводят половину жизни.

– Что уж, нельзя богу навестить родню? Я по тебе скучаю и все такое, Эс.

Мгновение тишины.

– Я же говорил не называть меня так.

– Да, ну что ж, память моя уже не столь хороша, как раньше. Я войду? Предпочитаю обсуждать дела там, где могу видеть, знаешь ли.

Зефир сжимает мою руку. Вот-вот двинемся.

– Надеюсь, ты ненадолго.

Шаркающие шаги, будто Сон отступил, пропуская Зефира. Я тихо иду следом, стараясь поднимать ноги повыше, чтобы не запнуться о трещину или случайный камешек.

– Знаешь, ты мне всегда нравился больше, чем твой братец.

– Обязательно ему передам, – рокочет Сон.

Дверь закрывается, у меня под мышками выступает пот. Думаю о том, что это единственный выход – и найду ли я его вновь без света?

Зефир отпускает мою ладонь, увлекая родича в другую часть пещеры, и его голос становится все тише. Плеск воды заглушает остальные звуки. Жду, пока голос не стихнет окончательно, затем поднимаю в темноте розетку... и вдруг осознаю, что понятия не имею, как заставить ее засветиться.

– Эм... свети?

Даже не мигнула. Напрягаю слух, чтобы убедиться, что я по-прежнему здесь одна, хотя, клянусь, темнота поглощает и звук тоже.

– Пожалуйста?

Стекло в ладони теплеет. А затем начинает мерцать, источая мягкий розовый свет. Поднимаю руку еще выше, глаза медленно привыкают.

Это не пещера. Это крепость, поместье, высеченное из черного, сверкающего горного кварца. Место, полное мрачной красоты. Где ночь поет, будто соловей.

Мнемос прорезает камень черным как смоль полотном. Вокруг меня возвышаются огромные остроконечные арки, туннели, ведущие в глубокие недра. Зефир сказал следовать реке – так я и поступаю, освещая путь розеткой. Время от времени где-то за пределами видимости звенит, сорвавшись, капля воды, звук отражается слабым эхом. Чернота сдавливает слабенький розовый шар, пытаясь его погасить. Ускоряю шаг. Чем скорее я найду сад, тем скорее смогу отсюда выбраться.

Не знаю, сколько утекает времени, но замечаю, что мрак впереди сгущается. Еще шаг. И теперь мрак начинает рассеиваться. Теперь брезжит что-то серое... свет.

Он льется из отверстия в потолке пещеры на мириады растений, пробивающихся из плодородной почвы. Красные маки вспыхивают, как маленькие жадные язычки, голодные ротики с черной сердцевиной. Цветы покачиваются на мнимом ветерке. Здесь, как ни странно, теплее, словно власть Короля стужи не способна в полной мере просочиться в обитель Сна. Чем дальше в глубь пещеры, тем плотнее завеса, скрывающая растения от посторонних глаз.

Непревзойденный или даже единственный вор, который сумел бы добыть заветные цветы Сна, – это Зефир, с его текучестью и бесшумной поступью. Но сейчас эта задача выпала на мою долю.

Легкие шаги приводят меня к краю сада. Кроме алых маков, коих больше всего, здесь растет множество разных цветов и трав, вызывающих сон. Замечаю ромашку, лаванду. Присев на корточки, срываю горсть маков, сую их в карман.

Воздух будто сгущается, давит на меня, с любопытством изучая незваную гостью. Навострив уши, застываю – тишина вдруг кажется много более живой, и из темноты, сотрясая стены, рокочет голос:

– Кто смеет рвать цветы в Саду забытья?

Глава 21

Розетка гаснет, как умирающая звезда. По стенам прокатывается дрожь, она все ближе и ближе, будто шаги, и я встряхиваю шар. Ничего не происходит. Свет не возрождается.

Перед глазами наливается чернота. Не вижу даже руки, которую держу прямо перед лицом. И чем дольше я лишена света, тем сильнее паника, что вот-вот выйдет из-под контроля. Что случилось с Зефиром? Как мне пробираться по здешним туннелям во мраке?

Снова яростно встряхиваю шар.

– Свети, – шепчу я. – Прошу.

Тот упрямо остается темным.

Руки дрожат. Крепче сжимаю шар, будто он мой якорь. Если свет не загорится, тогда я найду иной выход отсюда. Пусть лишенная зрения, я все еще могу положиться на слух, обоняние, осязание.

Сон снова заговаривает, и голос его подобен сущности самого мира, до тьмы, до начала времен:

– Почему ты касаешься того, что тебе не принадлежит?

Кажется, будто Сон приближается сзади. Темнота сбивает с толку и без звуков. Я могу ошибаться. Вдруг за садом есть другие проходы, туннели.

Но я не собираюсь ждать и выяснять. Пошатываясь, шагаю к стене – подальше от реки. От Мнемоса, капля воды которого несет забвение. Держась ладонью за стену пещеры, с рекой по левую руку, я возвращаюсь той же дорогой.

Продвигаюсь я медленно. С чернотой перед глазами мне приходится поднимать ноги выше обычного, чтобы не запнуться о трещины в полу. А еще накатывает сонливость, мысли тонут в этой темной утробе. Зефир, напоминаю я себе. Я должна найти Зефира.

По мере того как я удаляюсь от сада, мрак постепенно рассеивается. Розетка мерцает искрой. Переставляю ноги быстрее. Из шара вскоре разливается свечение, заставляя черноту отступить. Мнемос шумно несет свои воды слева, ведет меня обратно ко входу в пещеру. Гладкие арки и залы – лишь мимолетные очертания и изгибы в розовом сиянии.

В итоге оказывается, что мне не нужно искать Зефира, поскольку он как бы находит меня первым. Вернувшись в просторный грот у входа, я обо что-то спотыкаюсь. И это что-то – Западный ветер, без сознания. Опускаюсь рядом на корточки, похлопываю его по щеке, держа ухо востро, не приближается ли Сон, но слышу только шипение реки. Приподняв Зефиру веко, вижу закатившийся глаз. Упал замертво.

– Зефир!

От души встряхиваю Западного ветра. Его голова мотается из стороны в сторону. Дело плохо. Не помогает даже пощечина.

Ну вот и все. Зефир поддался власти Сна, да и я, наверное, не сильно от этого далека.

От желания расхохотаться до боли сводит легкие, и лишь мысль о том, что я теперь одна-одинешенька в обители Сна, обращает его в пыль. Выбор невелик: спасать собственную шкуру или волочь Зефира к безопасности. Я не собираюсь его бросать, но когда пытаюсь сдвинуть Западного ветра с места, он почти не поддается. Мои силы иссякли.

Что-то шевелится в длинном черном зеве пещеры.

Пытаюсь ухватить Зефира за рукав, но пальцы в перчатках покалывает, и я почему-то никак не могу сосредоточиться и ухватиться за ткань. Она постоянно выскальзывает. Покалывание растекается по рукам, груди, лицу. Из легких вырывается тяжелый вздох. Никак не отдышаться.

– Зефир!

Отдыхай, вкрадчиво нашептывает воздух. Поспи глубоко, напитываясь силами, в черном зеве, в окружении красных лепестков. Кровавых, растущих.

Сон окутывает мое сознание, и мир погружается во мрак.

Какое-то время я сплю – и вижу сны. В основном бессмысленные. Но затем я вдруг плыву, оттолкнувшись от илистого дна реки, чье течение плещет о берега. Вдали мерцает рябью свет, манит меня ближе к поверхности. Легкие наполняются воздухом, глаза распахиваются, и перед ними, застилая все, расползается темнота.

В поясницу впиваются камешки, я лежу на полу. Я проснулась, но мне кажется, будто я все еще сплю.

А сплю ли?

– Миледи? – щекочет мне ухо шепот.

Все-таки не сплю. Голос принадлежит Тиамин, однако я ее не вижу. Я вообще ничего не вижу.

– Где я? Что случилось?

Барахтаюсь сильнее, осознав, что связана по рукам и ногам. Да почему ж так темно?!

Сон.

Я в его пещере, в его владениях. Наверняка он где-то поблизости, и если я однажды уже поддалась его влиянию, это может повториться.

Вспыхивает розовое сияние, и я прищуриваю глаза от его яркости. Надо мной возвышается Тиамин, в прозрачной руке мерцает розетка, губы сжаты в такую ниточку, что их почти не видать. Из-за стекол очков, словно две бледных луны, на меня взирают широко распахнутые, полные ужаса глаза. Служанка прижимает к моим губам палец – нужно молчать. Постепенно я замираю, лишь сквозь стиснутые зубы со свистом вырывается дыхание.

– Прошу, миледи. Вам нельзя говорить, – Тиамин настороженно оглядывается.

Мало-помалу гул в голове стихает, и я силюсь расслышать хоть что-нибудь – плеск реки, шаги, стук камешков. Тишина. Тиамин опускает розетку на пол и принимается распутывать узлы на моих запястьях и лодыжках.

– Когда вы не вернулись, – произносит она нервно, – я забеспокоилась. Вы приказали оставаться на месте, я знаю. Прошу прощения, что ослушалась.

– Нет, ты поступила правильно.

Подумать только, если бы Тиамин за мной не пришла... что бы случилось? Пещера стала бы моей новой тюрьмой? Заметил бы вообще Король стужи мое отсутствие?

Служанка содрогается.

– Я нашла вас распростертой на полу. Пыталась разбудить, но пришел Сон. Я сбежала. Спряталась. Он утащил вас прочь, но я бросилась следом. Не могла позволить ему вас забрать.

Я как никогда благодарна, что Тиамин ослушалась.

– Где Зефир?

– Не знаю. С вами его не было.

Возможно, бог нас разлучил. Весьма вероятно, я бы сказала. Зефир его обманул. Какое наказание он получит?

– Скорее всего, он недалеко, – шепчу я, растирая кожу, покрасневшую от грубой веревки, едва та соскальзывает. В холодные, онемевшие конечности устремляется кровь, пульсирует так сильно, что их печет. Лезу в карманы в поисках маков, но там пусто. Сердце обрывается. Сон все забрал.

Обескураживает, но на переживания нет времени. Сейчас превыше всего наша безопасность.

– Нужно найти Зефира, пока Сон не вернулся.

– Разделимся, миледи? Так мы успеем обойти больше.

Мысль так-то разумная. Сперва мое спасение, теперь вот. Я что, недооценивала Тиамин?

– Я бы согласилась, но не хочу, чтобы мы потерялись и не нашли друг друга. Будь рядом.

В полумраке призрачные очертания Тиамин мерцают белым. Туннель сужается, расширяется, изворачивается, но вскоре мы набредаем на просторный грот, пустой, если не считать Мнемоса, что несется сквозь скалу. Грот разветвляется на два зала, их огромные арки украшены сверху вырезанными символами. Тиамин указывает на левую, и мы ныряем в нее, окутанные теплым розовым светом. Проход возвращает нас обратно в грот. Правая же арка ведет в тупик.

– Вернемся туда, где ты меня нашла. Попробуем пойти в другую сторону.

Еще больше тупиков и пересекающихся переходов наконец приводят нас к Зефиру – к зарешеченной камере, одной из множества вдоль этого туннеля. Поднимаю розетку повыше, чтобы рассмотреть высеченное из камня нутро. Зефир не связан. Может, снотворные растения действуют на него сильнее? Чувствую, как сон подкрадывается к самому краешку сознания, но пока я сосредоточена на деле, мне удается подавлять желание закрыть глаза.

– Зефир! – шепчу сквозь решетку.

Он не просыпается. Так я и думала.

– Миледи, позволите?

Тиамин шагает вперед, прижимает светящуюся ладонь к замку. И к моему немалому изумлению, он с лязгом открывается.

– Поскольку мертвые ходят под властью милорда, влияние Сна неспособно нас затронуть, – поясняет призрачная женщина. – Это касается всякой вещи, тронутой его силой.

Надо бы запомнить.

Распахнув дверь камеры, я спешу к Зефиру. Будь я по натуре мягче, похлопала бы его легонько по щеке. Но у нас нет времени на нежности. Я вонзаю ему в ладонь острый камень, пуская кровь. Тиамин ахает.

Западный ветер тут же подрывается, скаля зубы, но я мигом затыкаю ему рот ладонью, заглушая звук.

– Тихо. Это я.

Зефир впивается пальцами в сухожилия на внутренней стороне моего запястья, от боли у меня на глаза наворачиваются слезы. Глубже вдавливаю камень в его ладонь и рычу:

– Отпусти.

Рука Зефира обмякает. Он медленно моргает.

– Рен? – доносится из-под моих пальцев.

– Времени мало. На ногах устоишь?

Спустя три удара сердца Зефир кивает, отпуская меня.

– Я не знаю, как отсюда выбраться, – говорю я.

Нас мог бы вывести Мнемос, но в какой-то момент мы ушли прочь от реки. Я больше не слышу ее журчания.

Зефир зажмуривается, трет лоб.

– Проклятье. Он знал. Он каким-то образом почуял тебя рядом с садом. А потом произнес магическое слово, и я свалился. – Западный ветер вздыхает. – Я знаю, как выбраться. Но голова до сих пор кругом, так что понадобится помощь.

Обхватив рукой гибкую талию бога, я поддерживаю его на пути к выходу, Тиамин следует за нами по пятам. А вот и Мнемос, ведущий наружу.

– Почти добрались, – бормочет Зефир.

Могучий грохот сотрясает меня до самых костей, до лязга зубов.

Вскидываю голову. Туннель будто сужается, во вспышке света я вдруг вижу, что стены вовсе не каменные, как я думала, но сотканы из растений, цветов и трав, свисающих с потолка.

«Подожди меня», – поет темнота.

Сердце замедляет бег, ноги запинаются, ведь этот голос – мое спасение, мой вечный покой. Начинаю разворачиваться, плененная обещанием убежища, вечной ночи.

Зефир щиплет меня за бок.

– А ну не слушай! – гаркает он без намека на сонливость.

Западный ветер оживает, почти волочет меня к выходу, слабо сияющему контуру двери.

«Зефир, – манящий шепот. – Что же ты бежишь?»

– Быстрее! – ахает Западный ветер.

В воздухе сгущается туман, а мы все движемся вперед, ускоряя шаг. Но сверху вниз, преграждая путь к спасению, сочится темная сущность.

– Ничего не получится! – скулит Тиамин.

От натуги мою спину прошивает болью. Я не могу противостоять богу. Тиамин тоже. Богу способен противостоять лишь бог.

– У тебя есть силы! – рявкаю я на Зефира. – Используй!

В его прищуре сверкает нечто острое, смертоносное.

– Бегите к выходу. Я догоню, – бросает он, отстраняясь.

Повторять дважды не нужно. Мы с Тиамин рвем когти к безопасности, от силы неземного крика трескается камень. Бросив взгляд через плечо, вижу Западного ветра с луком, стрела светится яркой зеленью. Выстрел – и она вонзается в огромную, сотканную из тени фигуру. Пещеру сотрясет рев.

Зефир посылает мне в спину теплый ветерок, что уносит меня далеко вперед, прочь от гнева первородного бога. Мы вылетаем из устья пещеры и бежим вдоль змеиных изгибов Мнемоса на юг, где мелеют Мертвые земли.

– Мы в безопасности, – пыхтит сзади Зефир. – Он не выйдет из пещеры при свете дня.

Мои колени бьются о землю. По вискам стекает пот, щекочет солью губы. В руках пусто.

– Я не достала маки, – шепчу.

Мы проделали такой путь. И все зря. У нас был единственный шанс, и нам больше не войти во владения Сна: теперь он знает, чего мы ищем.

– Прости. Я положила цветки в карман, но когда проснулась, их уже не было.

Зефир качает головой. У его губ сильнее очерчиваются морщинки.

– Ты не виновата. Мне следовало быть со Сном поосторожнее. Я его недооценил.

И что теперь? Без маков Зефиру не приготовить снотворное. Нам не продвинуться дальше. Не вернуться в пещеру. Возможно, он сумеет раздобыть маки другим способом, но здесь нельзя рассчитывать на успех.

– Миледи? – В поле зрения возникают одетые в чулки ноги Тиамин.

Я поднимаю взгляд. Раскрыв ладонь, служанка показывает смятые красные лепестки. Сверкает широкой, жизнерадостной улыбкой.

Облегчение столь всеобъемлюще, что если бы я не рухнула чуть раньше, сейчас бы у меня точно подкосились колени. Все было не напрасно.

– Но как?..

– Я увидела, как Сон достал их из вашего кармана. И нарвала в саду еще, прежде чем отправиться на ваши поиски.

Откровенно теряю дар речи.

– Умница, Тиамин. Спасибо тебе.

Больше никогда не буду считать ее неумехой.

– Да, спасибо. – Зефир забирает из ладони служанки лепестки, прячет в карман плаща. – На приготовление настоя уйдет несколько недель. Тогда я найду тебя, и вместе мы положим конец зиме.

Глава 22

Девятьсот сорок восемь дверей.

В южном крыле девятьсот сорок восемь дверей, и я исследовала каждую.

Три недели я провела в поисках, составлении карт, расспросах, надеждах. Я плавала в теплых лагунах с прозрачной водой. Бродила по великолепным поселениям, где меж домами с веревок свисали цветные флаги и ленты. Проводила вечера на вершинах гор в компании одних лишь звезд. Возвращалась на мощеные улицы города, чтобы сходить в театр, даже не единожды, а трижды. И все же никакая дверь так и не вывела меня из Мертвых земель. Свобода по-прежнему далека.

– Терпение, – бормочу я, ослабляю хватку на бумаге, которую держу в руках.

Четыре крыла цитадели сходятся в ее самом сердце, перпендикулярном перекрестке, где я сейчас и стою. Северное охраняют несколько стражников, но я, не обращая на них внимания, направляюсь в восточное, разворачиваю бумагу и расстилаю ее перед собой.

Изначально карта была единственным листом пергамента с простенькими угольными набросками дверей с высоты птичьего полета. Теперь она так велика, что приходится ее раскладывать на полу. Кроме рисунков она содержит примечания, описания того, куда ведут двери, и систему нумерации. Поскольку я перехожу в новый коридор, я прикрепляю к карте чистый лист и принимаюсь набрасывать еще неизведанные двери. По тридцать с каждой стороны, плюс одна в конце, итого шестьдесят одна.

Впереди очередной долгий день, и пока еще рано. Сворачиваю карту, прячу в карман плаща, подхожу к первой двери. С силой давлю на богато украшенную резьбой ручку, она поддается, и я вхожу.

Сердце вдруг отзывается трепетом. Дверь со щелчком закрывается, и меня окутывает полная тишина.

Это библиотека.

Место, где можно посидеть. Почитать, отдохнуть. Подумать, поучиться, заглянуть внутрь себя. Давным-давно, когда королевство еще звалось Зеленью, ходила молва о великих городах, в чьих библиотеках располагались обширные хранилища знаний, открытых любому посетителю.

В здешней библиотеке три яруса книжных полок вдоль изогнутых стен. Текучее архитектурное чудо, никаких углов, лишь изгибы. Добраться до верхних полок помогают лесенки на колесиках, справа на второй ярус ведет винтовая лестница.

Прохожу по центральному залу, любуясь пылающим в очаге огнем, мягкими креслами, зажженными масляными лампами, чей свет золотит корешки книг. Пол устлан коврами – деревянный, не каменный. Здесь тепло, уютно. Даже знакомо, хотя я еще ни разу не была в этой библиотеке.

Начинаю исследовать коллекцию с краю. Приличная подборка детективных романов, а еще приключенческих. История мужчины, застрявшего на необитаемом острове. История бедняжки богини, похищенной, унесенной в подземный мир.

Очередная книга – совсем крошечная, изящная – умещается в ладони. Рассказ о мальчике, потерявшемся в море, о возвращении домой. На внутренней стороне обложки плавным каллиграфическим почерком выведена надпись.

«Моему любимому Калаиду. Желаю тебе всегда находить свой путь».

И тут вдруг я замечаю хорошо знакомый мне корешок. «Полное руководство по охоте на лося». Выцветшая красная обложка с золотым тиснением. Не чувствую под ногами почвы, когда снимаю том с полки, открываю титульный лист и вперяюсь взглядом в маленькую карандашную пометку в правом верхнем углу.

Три буквы. Рен.

В голове пусто. Как такое возможно? Книга должна быть в Эджвуде, на книжной полке у камина, где я ее оставила. Если только король не вернулся в Серость и... не прихватил с собой сюда мои книги?

Мысль настолько невероятна, что я фыркаю. Король стужи снисходит до Серости лишь по одной причине – выбрать невесту. Моя книга здесь – просто-напросто странное, очень странное совпадение.

Магия цитадели работает непостижимым образом, поэтому я больше не подвергаю сомнениям невозможную находку и с книгой в руках устраиваюсь в мягком кресле у окна с видом на ярусный сад. Я так поглощена рассказом, что не слышу ни звука открывшейся двери, ни шагов.

– Жена.

Вздрагиваю так сильно, что заряжаю книгой себе в нос.

– Проклятье.

Поворачиваюсь к центру зала, где стоит Борей, сунув руки в карманы черных штанов. С плеч ниспадает ткань фиолетовой туники, слегка помятой. А еще сегодня он без перчаток.

– До разрыва сердца довести хочешь? И говорила же, я – Рен.

Король отходит в сторону, к полке.

– Что ты тут делаешь?

– Я здесь живу.

Ишь, умник.

– Вообще-то Орла говорила, что ты с утра себя неважно чувствовал.

Непроходящая странность, которой я не нахожу объяснения.

– С тех пор я оправился.

Ну да.

– Мне было интересно, когда ты обнаружишь это место, – произносит король, касаясь корешков книг. – Орла упоминала твою любовь к чтению.

А что еще, спрашивается, она упоминала королю?

– Я бы нашла библиотеку куда быстрее, если бы ты соблаговолил ее показать. – Ну вот, я снова швыряюсь ответами, как заточенными ножами. С некоторым усилием все же мне удается обуздать свою колючую натуру. – Ты знаешь, куда ведет каждая дверь?

– Надеюсь, – отзывается Борей, – учитывая, что я сам возвел цитадель и все в ней.

Подождите, он создал двери? А я все это время думала, что они предшествовали его правлению.

– Зачем так много?

Борей опускает взгляд, отворачиваясь от книг. Будто бы в смущении.

– Иногда мне хочется увидеть другие миры, места за пределами Мертвых земель.

– О, – выдаю я, ведь это последнее, что я вообще когда-либо думала услышать из его уст. Признание, что хотя бы отчасти он чувствует, как на него давят эти стены.

– Нравится? – В ответ на мой недоуменный взгляд Борей уточняет: – Библиотека.

Укладываю книгу себе на колени.

– Нравится. Мать научила нас с сестрой читать, но тогда в доме было мало книг. – Гроши, которыми располагали родители, не тратились на словесное творчество. – Орла сказала, что ты собираешь книги из других стран.

– Да, когда могу вырваться. – Борей достает перевязанный бечевкой свиток. – Древние королевства, мертвые языки, задворки общества. Мне нравится узнавать их истории. Я... – Он запинается, неуверенный. – ...хочу понять происхождение людей, почему они делают тот или иной выбор.

Борей возвращает свиток на полку и подходит, держа в руках огромный, размером с мою голову, том.

– Один из любимых. – Он кладет эту внушительную книгу на стол рядом с моим креслом.

Я вскидываю бровь. Название, каким бы оно ни было, написано на незнакомом языке.

– Что это?

– Полная история каперов.

– Пиратов? – Снова откидываюсь на спинку кресла, ухмыляясь. – Никогда бы не подумала, что тебе такое интересно.

У Борея подергиваются губы.

– Когда живешь вечно, иногда единственной тайной остаются знания, которые еще предстоит приобрести. Знала ли ты, что у пиратов на кораблях сложная система управления? Капитан избирался голосованием, и его могли сместить, если он командовал плохо.

– Не знала, но недавно прочитала книгу о пиратах. Ну, о женщине, которая влюбилась в пирата, – поправляюсь я, заливаясь краской.

Борей кивает, отходит к окну, за которым лежат приподнятые клумбы, аккуратно подстриженные лужайки. Не представляю, где именно находится эта библиотека, но уже решила, что это мое самое любимое место во всей цитадели, хотя бы из-за вида.

– Тебе кое-что известно о моих литературных вкусах, но, признаюсь, я ничего не знаю о твоих.

И тут мое глупое сердце чуть не выпрыгивает из груди. Мысленно пинаю его в полузабытый угол и приподнимаю книгу, которую держу.

– Одна из любимых. Послушаешь отрывок?

Борей поворачивается, сцепив руки за спиной, разглядывает накладную обложку с вышитым силуэтом лося.

– Руководство по охоте?

Повелся, конечно. Не собираюсь его разубеждать.

– Ага, – говорю я с невинной улыбкой. – И оно весьма возбуждает.

К моему удивлению, король усаживается в соседнее кресло, скрещивает лодыжки, устремляет на меня спокойный взгляд голубых глаз. Если сдвину ногу немного, наши ботинки соприкоснутся.

– Когда дверь спальни закрылась, – негромко начинаю я, – женщина повернулась к любовнику. Широкие плечи, крепкая грудь, суровые серые глаза. Она вдохнула, вбирая в легкие легкий мускус его кожи. Он шагнул ближе. Большие ладони обхватили ее зад, и она приоткрыла пухлые губки, чтобы впустить язык любовника.

Король стужи сидит, застыв. Затем подается ближе.

– Это не руководство по охоте.

Ой, кто бы мог подумать. И правда.

Я давным-давно спрятала под накладную обложку местного охотничьего справочника эротический любовный роман в твердом переплете, чтобы Элоре не захотелось вдруг взять его в руки. Это король еще двадцатую главу не слышал. Вот где от непристойности вообще закачаешься.

– Со временем поцелуй стал глубже. Язык мужчины заигрывал с ее языком, исследуя мягкие уголки рта. Ее лоно трепещет в предвкушении соития. Она почти ощущала, как ее распирает изнутри его...

– Прекрати, – жестко обрывает меня приказ.

Я медленно поднимаю на короля взгляд. Его глаза горят живым, пронзительным чувством, лазурь настолько ярка, что они сияют, будто новорожденные звезды.

Переворачиваю страницу и продолжаю, едва сдерживая усмешку.

– Когда она прижалась крепче, ее ладонь скользнула за пояс его штанов, и пальцы обхватили восставший член...

Книгу вырывают у меня из рук.

Король стужи возвышается надо мной с книгой в руке, бледную кожу щек заливает краска. Грудь судорожно вздымается на вдохе, когда мой взгляд перемещается вниз, необъяснимым образом притягиваясь к штанам Борея.

Там твердо.

Мысли вихрем уносятся прочь из головы. У него совершенно точно стоит. Его возбуждение натягивает мягкую ткань внушительным бугорком, и в ответ у меня вдруг сводит низ живота.

Вскидываю голову. Наши взгляды встречаются. Теперь Борей гораздо ближе, меня волнами обдает жаром от его мощных, мускулистых бедер.

С некоторым усилием отвожу взгляд от свидетельства его желания.

– А...

– Посмотри на меня.

Не могу. Потому что тогда я вспомню, как проснулась в его объятиях, в тепле и безопасности. Вспомню паутину переплетенных шрамов, уродующих прекрасную кожу его широкой спины. Вспомню...

Два огрубевших кончика пальцев поддевают мой подбородок, поворачивают лицо к королю. Он перелистывает страницу. А потом начинает читать.

– Мужчина запрокинул голову любовницы, обнажая шею, – рычит Борей низким, хриплым голосом. – Он мимолетно подумал о том, куда все это приведет: в его постель. Влажный жар его рта исследовал изящный изгиб шеи, спустился к холмикам грудей.

Борей мельком бросает на меня взгляд, словно желая удостовериться, слушаю ли я его.

– И ниже.

К своему ужасу, я чувствую, как возбуждение опаляет кожу, растекается по щекам, в груди. То, как Борей произносит слова, почему-то потрясает меня до глубины души.

– Он бросил ее на матрас и раздвинул ей ноги. – Следует пауза, во время которой король облизывает губы, прежде чем продолжить: – Лоно, розовое и набухшее, блестело под его взглядом, полное необъяснимого возбуждения.

Шелест пергамента – Борей снова переворачивает страницу.

– Желание мужчины усилилось в нем. Сладкий аромат духов его любовницы дразнил чувства, и мужчина расставил ноги шире, чтобы устоять перед стремлением опуститься перед ней на колени, приникнуть к плоти ртом...

От сочетания слов «плоти» и «ртом», произнесенных ровным, глубоким голосом Северного ветра, у меня твердеют соски.

– ...и поиграть с ее влажными складочками.

Дышу все чаще. Клянусь богами, я на полпути к безумию, не иначе. Свожу бедра плотнее, и меня пронзает новой вспышкой удовольствия. А передо мной стоит Король стужи, невозмутимый и безмятежный, как замерзший пруд. Все это время, пока я расставляла фигуры на игровой доске, он передвигал их местами, едва я отворачивалась.

Мерными, неторопливыми шагами он обходит мое кресло, останавливается сзади.

– Он бы начал медленно. Мягкими мазками языка, который бы так плавно скользил по ее сокам. По мере того как нарастал бы жар, он надавливал бы кончиком сильнее, но все так же кружил, не касался изнывающего комочка нервов.

Подбородок Северного ветра касается моего уха, теплый выдох щекочет кожу.

– А когда она начнет извиваться, требуя большего, он бы вжал ее бедра руками в постель и принялся посасывать набухший...

Мое естество болезненно сжимается. Кожу опаляет невыносимым огнем. Сочетание рокочущего голоса и теплого, пахнущего хвоей дыхания становится моей погибелью.

Вдруг по обнаженной шее проходится влажный жар, и с губ срывается стон. Глаза изумленно распахиваются. Язык короля. Он лижет мою кожу и...

Я вскакиваю с кресла, проношусь по библиотеке, бросаюсь в открытую дверь и мчу по коридору, не оглядываясь – не смея оглянуться. Вверх по лестнице на третий этаж, направо, еще раз направо. Рывком дергаю дверь в свои комнаты, захлопываю ее за собой, ввалившись внутрь. Ухитряюсь запереться за мгновение до того, как колени подгибаются, и я падаю на пол.

Остаток дня и носа не показываю из покоев. Не хочу случайно столкнуться с Бореем после... кхм. Я все еще перевариваю случившееся.

Пропускаю ужин, однако Орла, добрая душа, приносит мне кое-что с кухни. Я как раз читаю у камина, когда она входит с подносом и ставит его на стол рядом со мной.

– Расскажешь, почему тебя обрекли на Невмовор? – спрашиваю я, пока служанка не успела уйти.

Женщина-призрак замирает, потянувшись к дверной ручке. Мне интересно, но не настолько, чтобы давить. Если она еще не готова мне открыться, то может быть свободна.

И все-таки Орла разворачивается. Выражение лица ее становится напряженным, обвислые щеки подрагивают.

– Выбор, который я сделала... я им не горжусь. Но если бы пришлось выбирать вновь, я не поступила бы иначе.

Я жду.

– Я убила мужа. Вонзила ему в грудь мясницкий нож.

Последнее, что я ожидала услышать, но сохраняю спокойствие, ничем не выдаю муки, с которыми гадаю, что же подтолкнуло милую Орлу на такую жестокость.

– Почему?

– Разве это важно?

– Конечно, важно. И всегда будет важно. – И тут я понимаю. – Он никогда тебя не спрашивал о причинах, да? Ну, король?

Потому что Северному ветру плевать на мотивы людей. В его голове выбор есть выбор. А стоящие за ним причины не имеют значения.

Орла тяжело вздыхает. Стискивает кулаки, затем разжимает.

– Муж надо мной издевался, миледи. Оставлял синяки так, чтобы никто их не увидел. Дважды насиловал.

Отвращение встает в горле комом. Но ярость... ярость много хуже. Моя служанка – нежнейшее создание. Лишь настоящее чудовище осмелилось бы причинить ей вред.

– Мне так жаль, Орла.

Не то чтобы слова хоть что-то значили, просто иначе я чувствую себя совсем беспомощной. Что сделано, то сделано. Судьба Орлы знакома многим женщинам. Некоторых я знала. Некоторые когда-то были моими подругами.

Служанка печально пожимает плечами:

– Когда с тобой так долго обращаются подобным ужасным образом, начинаешь верить, что все эти поступки по отношению к тебе оправданы.

– Нет, – рычу я. – Издевательства нельзя оправдать. Никогда. И ты была не виновата.

Короткий, робкий кивок.

– Теперь я это знаю, несмотря на мое наказание. Никто в нашей деревне даже не подозревал, что я его убила. Все думали, что он перешел дорогу не тому человеку. Ему еще не было тридцати. А мне стукнуло всего восемнадцать.

Орла разворачивает у подноса салфетку, снимает с блюда серебряную крышку. Обычно я проделывала все это сама, но, полагаю, служанке нужно занять руки, избавиться от ощущения бездействия.

– Я так и не вышла замуж второй раз, но прожила долгую жизнь. Дольше, чем могла бы, если бы супруг выжил.

– Ты знаешь, куда отправили его после смерти? – спрашиваю я, отложив книгу.

– Нет, миледи. Подумывала спросить милорда, но так и не набралась смелости.

Представляю, как Король стужи бы дал ответ, который ее разочарует, и как это наверняка будет ее мучить. Такому подонку место лишь в самых черных глубинах Бездны.

Орла прочищает горло.

– Служить милорду не так уж плохо. Я свободна так, как никогда не была при жизни. Здешние люди – мои друзья. – Она умолкает. – Если это все, то мне нужно вернуться в обеденный зал.

Развернувшись, Орла уходит к двери.

– Спасибо, – шепчу я в спину служанке, – что рассказала. Доверила свою историю.

– Спасибо, что вы спросили, – отвечает она, и я слышу в ее голосе робкую улыбку.

Когда небо становится темным, как вино, я откладываю книгу и забираюсь в постель. С намерением, разумеется, поспать. День был долгим. И все же кожа пылает, кажется особенно чувствительной среди простыней. Шею покалывает, напоминая о губах Борея.

Отбросив одеяла, откапываю в комоде спрятанную фляжку, отхлебываю побольше, затем еще раз. Роняю голову, руки трясутся. Все, последний глоточек. Нет... парочку. Два глотка, и я запихиваю фляжку обратно в вещи, возвращаюсь в постель. Надеялась, что вино поможет унять нервы, но ничего не вышло. Всю ночь ворочаюсь с боку на бок, а потом наступает утро, над гранью мира показывается розовоперстый рассвет.

Руки и ноги дрожат от нерастраченной энергии. Мне нужно чем-то заняться. Будь я в Эджвуде, прогулялась бы куда-нибудь, или поупражнялась бы в стрельбе по мишеням, или поискала бы об кого согреться. Выходить за стену мне запрещено. Интерес к исследованию дверей я на сегодня исчерпала. В Мертвых землях одни мертвые, не погреешься. А вот двор для тренировок все-таки есть.

Пока цитадель еще спит, я выскальзываю за дверь, одетая в облегающие штаны, тунику с длинными рукавами, теплый зимний плащ, способный уберечь от самого сильного холода. С луком в руке и колчаном за спиной пересекаю двор и направляюсь к отделенной стеной площадке, где ждут мишени. Наложить стрелу, оттянуть тетиву, отпустить – я вхожу в ритм охотника.

Я уже вся покрыта потом, как вдруг слышу со стороны входа на тренировочный двор шаги. И действительно, посреди дорожки застыл, заметив мое присутствие, Король стужи с копьем в руке.

Опустив руки, я чуть наклоняю голову в знак приветствия.

– Доброе утро, – бесстрастно, хотя нутро сводит от тревоги, а взгляд мельком падает на губы короля.

Он проходит во двор.

– Доброе утро. – Столь же бесстрастный, замечает украшенные стрелами мишени. – Не знал, что ты пользуешься этой площадкой.

– Я и не пользуюсь. Вернее, не пользовалась до сегодня.

Беглый оценивающий взгляд – вот все, чем я его удостаиваю. И тут же прихожу в замешательство.

– Что случилось?

Под глазами короля, потускневшими, темнеют синяки. Вокруг расширенных зрачков лишь тонкое колечко голубой радужки.

Борей потирает подбородок – редкий жест разочарования.

– В Теми еще один разрыв.

Так просто взял и раскрыл причину недосыпа? Удивительно.

– Опять? – Я упираю лук в землю.

– Пока мы его сдерживаем, но если положение ухудшится, мне, вероятно, понадобится твоя помощь. С каждым днем появляется все больше темняков. Они множатся с пугающей скоростью.

– А больше ты ничего не умеешь? Кроме как лить кровь? – бью ниже пояса.

И остаюсь недовольна тем, как Борей вздрагивает.

– Я бог, – повторяет он в сотый раз. – Война для нас язык родной.

Видно, король со временем так очерствел, что позабыл простую истину: насилие – это выбор.

– А вдруг, помогай ты людям, – говорю я, – они не пытались бы проникнуть в Мертвые земли. Если б ты разжал кулак своей власти над Серостью, позволил земле согреться...

– Мы это обсуждали.

– Нет, не обсуждали. Я высказываю тебе свои тревоги. А ты их либо мимо ушей пропускаешь, либо отмахиваешься. Какое ж тут обсуждение...

Молчание говорит куда громче слов.

– Я никогда не изменюсь.

Я знаю, кто он такой. И не жду, что он изменится. Только прошу, чтобы он меня увидел, услышал. Бывает, мне кажется, что он все же слышит – в редкие моменты, когда перестает отгораживаться.

– Я не прошу тебя становиться кем-то другим. Я прошу попробовать немного выйти за привычные границы. Вот и все.

– В каком смысле? – произносит Борей мрачно, будто сам вопрос ему неприятен.

– Насмехаешься?

– Нет. – Он хмурится. Сжимает древко двумя руками. – Однажды ты сказала, что вопросы помогают лучше понять собеседника. Поэтому я хотел бы узнать.

Не сразу перевариваю услышанное. А когда смысл слов наконец доходит, я чувствую себя так, будто мне врезали под дых.

– И ты хочешь лучше понять меня?

Это у него на щеках румянец или просто мое воображение разыгралось?

– Не совсем.

– Ха! – тычу пальцем ему в грудь. – Так и знала, что насмехаешься.

– Я не насмехаюсь, – отрывистый ответ пропитан необычайной долей раздражения.

Хм-м, может, и правда. И не то чтобы я совсем не рада его желанию меня понять.

Отступаю назад, нуждаясь в пространстве. Но по большей части – в воздухе без привкуса и запаха хвои.

– Здесь хватит места для двоих, – говорю я. – Если не возражаешь против компании, поупражняемся каждый в своем.

– Благодарю. – Борей наблюдает, как я отхожу, затем направляется к скамейке.

Пока он там занят своей тренировкой, я сосредотачиваюсь на мишенях. На каждые десять попаданий в яблочко – один промах. Не самый лучший результат. И близко не лучший, когда этот одиннадцатый выстрел может привести к моей гибели. Выдергивая стрелы из деревянных мишеней, я разворачиваюсь и мельком вижу Борея на другом конце площадки.

Высокий, мускулистый, широкоплечий. Бледная кожа торса блестит, как роса на солнце, он кружит туда-сюда, нанося жесткие удары копьем и уклоняясь от воображаемого противника. По худому лицу струится пот. Раздетый до штанов, с собранными в пучок волосами, он движется как воздух, или как вода, или как их слияние. Смертоносный вихрь отточенных ударов и уколов.

И это мой муж.

Я в жизни не видела фигуры совершеннее. По плоскому рельефному животу спускаются завитки темных волос. Спина бугрится силой. Руки... я сглатываю. Боги, какие у него потрясающие руки, подтянутые, перевитые жилами так, что залюбуешься, бесподобные. Мышцы перекатываются в пленительной демонстрации мастерства.

Завершив упражнение, Король стужи опускает копье и оглядывается, будто все это время знал, что я пялюсь. Лазурный взгляд сталкивается с моим – и тут же подталкивает вперед. Противнику и беде всегда надо смотреть в лицо.

– Хочу попросить твоего разрешения навестить сестру.

Останавливаюсь в нескольких шагах от короля, сдерживаюсь, чтобы не опустить взгляд ниже его подбородка. По его виску скатывается капля пота, Борей утирает ее предплечьем.

– Ответ – нет.

Король стужи властвует над Темью. Без его разрешения мне не перейти в Серость. А мне это нужно даже больше, чем воздух.

– Почему?

Борей крепче сжимает копье. Высеченный из грубого камня наконечник выглядит таким острым, что войдет в спину как в масло.

– Лес наводнен темняками. Там небезопасно.

– Вот не оправдывайся темняками. Ты отказываешь мне потому, что, когда я отсюда выберусь, под твоей властью окажется на одного человека меньше.

Король стужи мрачнеет.

– Я здесь уже два месяца и понятия не имею, что с Элорой, больна она или здорова.

Мысль навестить ее мне подкинул Канун средизимья, и теперь я решилась потребовать от короля внять моей просьбе.

– Ответ остается прежним.

Не то чтобы я вообще удивлена, но... ладно. Время зайти с другой стороны.

– А почему бы нам не заключить пари?

Прищуренные глаза сверкают. Может, он догадался о моей стратегии. А может, и не догадался.

– Если только... – добавляю я, поддразнивая, – ты не боишься проиграть?

Не будь я так уверена, что королю не нравится мое общество, почти бы решила, что происходящее его забавляет.

– И каковы же условия? – интересуется он тем же низким, ровным тоном.

– Если я выиграю, ты позволишь мне навестить сестру – в одиночку.

Король внимательно меня рассматривает, словно выискивая обман. Широкая грудь вздымается. Движение снова привлекает мой взгляд к блестящему от пота торсу. То, как Борей красив, попросту несправедливо. Я, когда упражняюсь, похожу на раздувшуюся утопленницу.

– А если выиграю я?

– А ты не выиграешь.

Уж об этом я позабочусь. Ничто не помешает мне вернуться к Элоре. Ничто.

Борей фыркает, и копье растворяется в воздухе.

– Если я выиграю, я тоже хочу кое-что получить.

– Ты уже получил мою кровь. Чего еще тебе желать?

– Ужин. Я сам выберу время и место.

Смотрю на короля в замешательстве.

– Но мы и так ужинаем вместе каждый вечер.

Причем обстоятельства, по сравнению с тем, что было, значительно улучшились: молчание перестало быть неловким, и время от времени мы даже перебрасываемся парой фраз.

– Таково мое желание.

Пожимаю плечами:

– Ладно.

Если проиграю, выполнить его будет легко. Но я не проиграю.

Король стужи подходит к висящему на стене оружию, выбирает огромный лук из светлого кедра, несколько стрел с гусиным оперением. Я никогда не видела Борея с луком. Копье он держит так, будто оно продолжение его самого. А вот с луком он не так уверен.

Мы встаем напротив мишени.

– Ты первый, – говорю я. – У каждого три попытки. Победит тот, чья стрела попадет ближе всего к самому яблочку.

Борей оттягивает тетиву. Мышцы руки напрягаются, покоряя тугой лук. Король стужи кажется высеченным из камня, непоколебимым столпом. Холод его, должно быть, совсем не беспокоит. Даже кожа не покрывается мурашками.

Стрела попадает в самый край алой отметины. Прилично, но недостаточно хорошо.

Я уже готова. На выдохе отпускаю тетиву. Моя стрела попадает ближе к середине, уже в пределах круга. Лучше, чем у Короля стужи.

– Неплохо.

Резко встречаюсь с ним взглядом, прищуриваю глаза. Уголки его рта расслаблены. Не совсем улыбка, но что-то около.

Вторая его стрела попадает еще ближе к цели, немного обойдя мою. Вот теперь пошла забава: Борей хмыкает с глубоким удовлетворением. Поднимаю лук, оттягиваю тетиву, отпускаю. Стрела вонзается в волоске от самого яблочка.

– Почти, – бормочет Король стужи, кажется, с одобрением.

Но все еще недостаточно.

Борей готовит последний выстрел. Но вместо мишени он смотрит на меня. Застывший в напряжении, изучает мое лицо. Я облизываю губы, привлекая к ним внимание. И как только они приковывают взгляд Борея, меня накрывает откровенным желанием податься ближе. Шею обжигает воспоминанием о его языке.

– Уже жалеешь? – шепчу я.

И Борей выдыхает:

– Никогда.

Стрела вонзается прямо в центр, трепещет от силы удара. Король попал в самое яблочко.

– Достойная попытка, – произносит он, – но, боюсь, на этом наше состязание закончено.

Король стужи бросает на меня сочувственный взгляд, прислоняет лук к ближайшей скамейке. Думает, что победил.

О, ничего еще не закончено.

Остается одна стрела. Вытаскиваю ее из колчана, провожу кончиками пальцев по оперению. Кто я? Рен из Эджвуда. Добытчица, сестра, боец. Мой мир сужается до стрелы, торчащей из центра мишени, и меня охватывает ощущение правильности. Дыхание замедляется. Давай, думаю я, и разжимаю пальцы.

Звенит тетива. Стрела с воем описывает дугу падающей звездой, пробивает древко третьей стрелы короля, и наконечник так глубоко уходит в мишень, что исчезает из виду.

Глава 23

– Возьмешь Фаэтона.

Мы стоим в одной из конюшен, Король стужи и я. Огни погашены, на дворе ясный безоблачный день, двери распахнуты солнцу. Добрый знак.

Фаэтон, злодеище, выгибает длинную, сотканную из теней шею и обнюхивает мои штаны в поисках угощения. Оказывается, темняк не бесполый, а вполне себе мальчик. Отпихиваю башку скотины, не желая признавать его личностью.

– Я пойду пешком.

Все еще не уверена, что любимец короля не служит ему глазами.

Борей крепче сжимает поводья до скрипа кожи в обтянутой перчаткой руке. Глаза его так потемнели, что кажутся черными, радужки совсем не видать. Он смотрит на меня почти так же, как в тот день, в библиотеке, откровенно возбужденный. Я не знала, что с ним делать тогда. Не знаю и сейчас.

– Ты поедешь на Фаэтоне или не поедешь вообще. Выбор за тобой.

Выбор? Вот умора.

– Ладно, – упрямо вскидываю подбородок.

Без разрешения Короля стужи мне не перейти Темь. А мне это нужно. Как воздух.

Борей открывает денник и выводит Фаэтона. Не замечала раньше, но шерсть зверя точно такого же угольно-черного цвета, что и волосы короля.

– Вернешься к закату, – отрывисто.

– Я останусь там на ночь.

Борей собирается возразить, но я вскидываю руку.

– Я останусь там на ночь, – повторяю, и никаких тут больше торгов. – Я не видела сестру несколько месяцев. Вернусь завтра утром.

И пошло в Бездну его стремление все контролировать.

Видок у Борея такой, будто последние пару часов он лимон жевал. Однако...

– Завтра утром, – уступает Северный ветер.

Он подсаживает меня в седло, хотя я более чем способна забраться верхом самостоятельно. Король предупредил о наказании, которое последует, если я засижусь в Эджвуде: на корм Теми пойдет кровь его жителей. Угрозу я воспринимаю всерьез. Пока ледяное сердце Борея не перестанет биться, я буду паинькой.

Он ведет Фаэтона к воротам, странные, призрачные копыта цокают по камням. Затем передает мне поводья, но не отпускает, когда наши руки соприкасаются.

– Завтра утром, – повторяет он, сверля меня взглядом.

Киваю.

– Даю слово.

Механизмы врат приходят в движение – огромные шестерни, тяжелые, лязгающие зубья. Стонут петли. Как только створки раскрываются достаточно широко, я вонзаю пятки в бока темняка.

Мы вырываемся наружу, навстречу ветру и холоду. Глаза слезятся и горят, и когда я понукаю зверя сильнее, он охотно отзывается. Вскидывая голову, он петляет по лесу, перескакивает через поваленные деревья и замерзшие, сверкающие ручьи.

Километр за километром мы несемся в глубь неподвижного пейзажа. Когда впереди возникает река, я перевожу зверя на шаг, затем спешиваюсь на берегу. Это, должно быть, Мнемос, который впадает в Лез. Мои воспоминания, мое «я» в безопасности, пока я не прикасаюсь к воде.

Лодка все там же, где ее оставили, когда я впервые сюда прибыла. Вмерзшая в гладкую, как стекло, поверхность. Хотя, присмотревшись повнимательнее, я замечаю, что река не такая уж гладкая. Полотно льда усеивают тоненькие, как волоски, трещины, а кое-где темнеют пятна – в коварных, начавших подтаивать местах.

– Можешь не ждать, – говорю я Фаэтону.

Пустые глазницы смотрят мне в глаза. Затем он вскидывает голову и исчезает за деревьями.

Как только я забираюсь в лодку и устраиваюсь на скамейке, лед расходится и течение уносит меня прочь.

Путешествие по реке занимает целый день. У торчащих камней бурлит белая пена, вода бьет в изогнутый корпус. Цепляюсь за борта, потому что не умею плавать. Зачем учиться, когда река круглый год подо льдом. Впереди вздымается Темь. Растет, расползается, скользит прохладой по коже, когда я прохожу сквозь завесу. Открываю глаза уже не в Мертвых землях. Я наконец вернулась в Серость.

Лодка доставляет меня к излучине реки, которая тут же замерзает, как только я ступаю на берег. Я рыскала по этой глухомани большую часть жизни, так что сразу понимаю, в какой стороне Эджвуд. Скоро стемнеет, и я спешу на юг, пробираясь сквозь плотный свежевыпавший снег.

Ночь наползает с востока, запад светится алым, последние лучи солнца утекают из виду. Я возвращаюсь домой, пусть и ненадолго. Домой, где живет мое сердце. Такое чувство, будто все мое тело стремится вперед, к тому, что ждет за деревьями, и вскоре я уже бегу, продираясь через сухие кустарники, проскакиваю соляной круг Эджвуда, несусь через пустынную площадь.

В поле зрения возникает домик на вершине маленького холма.

– Элора! – Я так переполнена счастьем, что не сразу замечаю тревожные знаки. – Элора, я дома!

У входной двери снег становится глубже. Остроконечная крыша вся белая. Держась за ручку, я переваливаюсь через порог в ожидании, что меня встретит жаркий огонь, милое личико сестры, которая вяжет очередную излюбленную шерстяную шапочку.

А вместо этого меня встречает пустота, холодный очаг и перевернутый стул.

Прохожу, не потрудившись закрыть дверь. В воздухе витает пыль, словно дом стоял запертым долгие месяцы. Все указывает на то, что он заброшен.

– Элора?

Еще неуверенный шаг. Под ногами скрипят половицы. Волоски на теле встают дыбом от нарастающей тревоги, когда я подхожу к кровати. Голый матрас, ни простыней, ни одеял. Выдвигаю ящики комода – пусто. Кухонная кладовка – пусто. Остальные наши запасы – пусто. Везде пусто.

Мне не привыкать к смерти. Она нависала над Эджвудом большую часть моей жизни. Дом пустует лишь тогда, когда его некому занять.

Ноги слабеют, подкашиваются, колени бьются об пол. Внутри меня что-то ломается. Раскалывается, тихо и чисто. Элора – мое сердце, моя радость. Она не может умереть.

Как давно? Кто – или что – отнял у меня сестру? Мяса лося, которое я оставила, должно было хватить на несколько месяцев. Значит, не голод. А вдруг ее кто-то обокрал? Такое случается нечасто, но с годами отчаяние лишь растет. Без пищи и возможности охотиться Элора бы медленно угасла.

От этой мысли разум начинает трещать по швам.

– Рен?

Вздрагиваю. Голос знаком, как всякий клочок этого поселения, но я достаточно времени прожила замкнуто, чтобы не сразу вспомнить, кому он принадлежит.

Ошеломленная, поворачиваюсь. В дверях стоит мисс Милли, ее меховой капюшон покрыт коркой льда. Изможденное лицо, выступающие скулы под светлыми, водянистыми глазами. Они широко распахнуты, во взгляде потрясение. Как будто меня не было несколько лет, а не месяцев. Мисс Милли отощала. Как призрак.

– Сколько? – шепчу я прерывисто. Содрогаюсь сильнее. – Сколько ее уже с нами нет?

– Нет? – Мисс Милли смотрит на меня в недоумении. – Элора есть. Она теперь замужем. Перебралась с супругом на другой конец города.

– Замужем? – То есть... – Она жива?

– Жива, конечно. – Мисс Милли осторожно ковыляет ко мне. Хромота – что-то новенькое. Ее ладонь зависает над моей рукой, но не касается, будто женщина боится, что во мне какая-то скверна. – Мы не ожидали, что ты вернешься. Рада тебя видеть, Рен.

Мисс Милли улыбается, но морщинок вокруг глаз не видать. Так улыбаются из вежливости, из чувства долга, не более. Она мне не доверяет. Меня забрали в жертву Северному ветру, и все же я здесь, вполне живехонькая.

– Где Король стужи? – спрашивает мисс Милли в тишине.

Ее подозрительность почему-то пробуждает во мне раздражение.

– Можно не беспокоиться. Его здесь нет. Мне разрешено навестить город.

– Он тебя отпустил? – потрясение.

– Ненадолго, да. Где Элора?

Нерешительность.

– Мисс Милли, – повторяю я, в голосе сталь. – Где Элора?

Женщина сдается.

– Пойдем. – Она указывает на дверь. – Отведу тебя к ней.

Мы подходим к крепкому домику, который стоит ближе всего к подступающему лесу. Снега навалило чуть ли не по верхушку окон. Наверное, недавно была метель.

Из покосившейся трубы поднимается дым, запах горящего дерева возвращает меня в детство, когда я прижималась к Элоре у камина, живот сводило от голода, усталость застилала все вокруг. Мисс Милли стучит в дверь. Мое сердце вдруг начинает бешено колотиться от чувства, похожего на страх.

Дверь открывается, и вот она. Элора – милая, мягкая, послушная. Даже спустя месяцы разлуки она все еще затмевает солнце.

Личико кривится в потрясении. Нежный ротик раскрывается, как у выброшенной из воды рыбы. Руки безвольно повисают, но сестра делает неловкий шаг вперед и поднимает ладонь, будто хочет коснуться, понять, не привидение ли я.

– Рен?

Сиплое звучание моего имени – лучшее, что я слышала за последние месяцы. В горле встает ком. Не могу сглотнуть.

– Элора.

Смотрю на нее – худенькое, угасающее отражение меня, в сером поношенном платье, что висит на ней мешком. Так не должно быть.

Я заключаю ее в объятия. Она такая хрупкая... слишком хрупкая. Звенит всхлип, и я не знаю, кто ломается первой. Да и не важно. Мы вместе, пусть и на кратчайший срок. Говорю себе, что этого достаточно.

– Я думала... – Элора отстраняется, пряди свисают вокруг лица, словно мокрые шерстяные нити. Влажные дорожки на щеках поблескивают в свете луны. – Я думала, что ты...

– Знаю, – заправляю прядь волос ей за ухо. – Я тоже думала.

Элора не поворачивается лицом, всматриваясь странным взглядом в ледяной пейзаж. Мисс Милли куда-то подевалась. Не уверена, хотела бы я, чтобы она осталась, поскольку в воздухе что-то меняется, закрывает от меня Элору. Будто броня.

– Как? – шепчет она.

Как ты здесь оказалась?

Как ты все еще жива?

Не могу ответить, ведь следующий вопрос много, много страшнее.

– Почему?

Одно слово, брошенное как проклятие. Элора смотрит мне прямо в лицо, но я ее не узнаю. Элора, милая Элора, никогда не позволяет жестким порывам ее тяготить. Однако с тех пор, как мы расстались, она изменилась. Или, может, изменилась я. Ее глаза сверкают, как лезвие, и я, сама того не осознавая, отступаю на шаг, чтоб не напороться на острие.

– Почему я здесь? – Прежней радости как не бывало. И след простыл. – Я хотела тебя навестить...

– Ты меня бросила, – шипит Элора, и я вздрагиваю. Ее маленькая ручка впивается в дверной косяк, покрытые коркой грязи ногти обкусаны до мяса. – Ты... ты меня опоила и ушла, и когда я проснулась, тебя уже не было. Я думала, ты погибла. Я думала...

– Элора.

– Нет! – Она ударяет ладонью по дереву.

Я замолкаю с негнущейся спиной. Элора никогда не повышает голоса. Никогда.

И вдруг я оказываюсь в положении, в котором ни разу не бывала.

Выставленная злодейкой, причиной боли, ярости, негодования сестры... этого я никак не ожидала.

А чего я вообще ожидала-то? Что Элора с распростертыми объятиями впустит меня в прежнюю жизнь. Что она останется родной, неизменной. Мое отсутствие, которое она считает предательством, ее ожесточило. Я могу понять гнев. Но то, как она смотрит сейчас, словно я для нее незнакомка, а ведь я проделала такой путь...

Я думала о ней. Каждый день. Не оставляла попыток вернуться.

Из носа вырывается долгий выдох. Я расправляю плечи. Если сестра недовольна, мы поговорим. Теперь у нас есть время, которого не было в день, когда в Эджвуд явился Король стужи.

– Я хочу все объяснить. Мне тебя так не хватало.

– Поздновато, Рен. Надо было рассказать мне, что ты задумала. Знаешь, каково это, проснуться в пустом доме и понять, что твоя единственная сестра ушла с Королем стужи, чтобы стать его жертвой?

– Страшно, – шепчу я. Одиноко. И ужасно злит, судя по всему. – На прощания не было времени. Я поступила, как посчитала лучшим.

– Для кого?

Она серьезно это спрашивает?

– Для тебя. Думаешь, я позволила бы ему тебя забрать? – выдавливаю я, сцепив зубы так яростно, что сводит челюсть.

– Ты не оставила мне выбора.

– Хочешь сказать, что лучше бы я ничего не сделала? Хочешь сказать, что лучше б тебя принесли в жертву, подвергли пыткам?

– Ты-то вполне живая.

От направления нашего разговора у меня внутри разверзается дыра. Покидая Эджвуд, я не подозревала, что Король стужи сохранит мне жизнь. Я была полностью готова погибнуть, лишь бы спасти Элору.

– Помоги-ка мне понять кое-что. То есть, чтобы обман не вышел напрасным, лучше бы я умерла?

– Нет, конечно, – сестра скрещивает тонкие руки, изящные губки поджаты.

– Тогда о чем речь?

– О том речь, – рычит она, – что тебе вечно надо строить из себя героиню. Всегда и везде.

Во мне ответной волной поднимается гнев.

– Я пыталась тебя защитить.

– Это эгоистично!

Слово рубит, словно топор палача. Легкие сжимаются, дыра внутри набухает, беспокойство наконец переплавляется в тошнотворную панику. Я окидываю взглядом снежный пейзаж. Уже совсем темно. Воздух тяжелый, будто масляный, он предупреждает меня о темняках, что рыщут за соляным кругом, вдали от огней поселения. И теперь я задаюсь вопросом, рады ли мне здесь вообще. Мне. Плоти и крови Элоры. Разум оцепенел, застрявший где-то между отрицанием и неверием. И, гадаю я, кто же изменился?

– Элора?

За плечами сестры появляется мужчина, кладет ей руку на бедро, поддерживая и защищая. Шоу. Я помню Шоу мальчишкой, у которого было слишком много веснушек и слишком мало здравомыслия, но он вырос мощным, широкоплечим, как бык, отрастил аккуратно подстриженную бородку. Насколько я слышала, он плотник и неплохо зарабатывает. А теперь он муж Элоры.

– Рен? – оторопело моргает он. – Ты вернулась.

– С кратким визитом, – успокаиваю его я с натянутой улыбкой.

Как же странно все это видеть. Элору в доме, который нам не принадлежит, с мужчиной, которого я почти не знаю, пока у меня за спиной снег и холод, ведь меня так и не пригласили войти. Они наверняка устроили свадьбу, пригласили на празднество весь город. Элора наверняка была самой красивой невестой. Она мечтала о золотых лентах в волосах.

Совершила ли я ошибку, явившись сюда? Неужели Элора не понимает, что я делала все ради нее, ради того, чтобы она сохранила жизнь, чтобы она жила дальше, до самой старости?

Эгоистично. Горло горит от подступающих слез. Подавляю их лишь усилием воли. А еще что было эгоистичным? Проводить дни, а то и недели вдали от дома, охотясь, чтобы ее кормить.

Еще что?

Тратить лишние деньги на ткань, чтобы сшить ей очередное платье, потому что в старом слишком много дыр, когда у меня самой только две рубашки, двое штанов и одно платье.

Еще что?

Пропускать бесчисленные праздники, чтобы нарубить дров, починить крышу, пока Элора все плясала, и плясала, и плясала.

Я не хотела с ней разлучаться. Я приняла трудное решение. Я, не она. Я всегда принимала трудные решения, всегда ставила ее благополучие выше своих тягот, ее счастье выше своей боли. И по пути я убедила себя, что мои потребности не имеют значения. Что я таких вещей недостойна.

А интересно, поступила бы она так же, поменяйся мы ролями? Пожертвовала бы собой, чтобы спасти меня от Короля стужи? Поставила бы мои нужды, мечты, будущее превыше собственных?

У правды такие острые грани. В глубине души я знаю ответ.

Элора бы этого не сделала.

Будь я сейчас в цитадели, сидела бы за ужином с Бореем. Тихо и мирно, с нарастающим где-то в глубине напряжением, пока я бы прикидывала, как лучше его разозлить. Как ни странно, я по нему даже соскучилась. Лучше уродливая искренность, чем красивая ложь.

Шоу переводит взгляд с меня на жену, нахмурив брови. Может, удивляется, почему она до сих пор не предложила мне войти.

Отступаю на шаг, по сердцу пробегает трещина. Если это выбор Элоры, я его уважу. Но будь я проклята, если позволю ей увидеть, как мне больно.

– Уже собиралась уходить.

Развернувшись, начинаю спускаться с крыльца.

– Подожди, – зовет Элора.

Застываю на нижней ступеньке.

– Заходи, – продолжает сестра. Затем следует долгая, сочащаяся неуверенностью пауза. – Поужинай с нами.

Я не вижу выражения ее лица и вынуждена опираться на интонацию. Ярость, печаль, нежелание. Я никогда не стремилась причинить ей боль. Но когда Элора заявила, что мои поступки эгоистичны... не знаю, смогу ли так легко подобное простить.

Бросив последний взгляд на снежную ночь, я поднимаюсь обратно и вхожу в новый дом сестры.

А я-то с полной уверенностью думала, что ничего не может быть невыносимее ужина с Королем стужи.

Но сейчас все много хуже.

Есть такая штука, как оглушительная тишина. Никто не произносит ни слова. Приборы стучат о потрескавшуюся глиняную посуду. Мы сидим за красивым дубовым столом, который Шоу смастерил сам, как и четыре стула, его окружающие. Мы делим трапезу, но мы не вместе. Элора и Шоу расположились по одну сторону стола, я – по другую. Сестра сосредоточенно разрезает зайчатину. Мясо жилистое, жира на зверьке почти не было. А я уже привыкла к сытным блюдам, которые подают в цитадели, и я наверняка ужасный человек, раз ворочу нос от предложенного угощения. А ведь сама когда-то на таком выживала. Шоу жует картошку. Я делаю глоток из деревянной чашки.

– Все очень вкусно, – начинаю я.

Элора, кашлянув, кивает в знак признательности.

Хвала небесам, Шоу пытается поддержать разговор. Рассказывает об их свадьбе, какой это был счастливый день. Я спрашиваю, как они полюбили друг друга. Шоу как будто начал помогать Элоре по дому, чинить шкафчики, колоть дрова, и со временем зародились чувства. Подумать только, не покинь я Элору, она бы не нашла того, с кем разделить жизнь. Наверное, даже хорошо, что я уехала.

– Я за вас рада, – говорю я, пытаясь улыбнуться. Ведь если не улыбнусь, то расплачусь, а этого никак нельзя допустить. – Правда.

Элора наблюдает поверх чашки, как я жадно глотаю вино. Затем опускает ее на стол и переглядывается с Шоу.

– У нас есть новости, Рен.

– М-м?

В висках пульсирует. Сколько еще нужно просидеть из приличия, прежде чем откланяться?

– Мы ждем ребенка.

Кусочек мяса во рту вдруг кажется комком пепла. Давлюсь, заставляю себя его проглотить. Воцаряется тишина, остается лишь скорбный вой ветра, от которого дрожат стены, и мое тихое, почти неслышное, прерывистое дыхание.

Моя сестра станет матерью.

– Это же...

Стискиваю дрожащими пальцами вилку. Внутри борются слишком много чувств. Элора всегда хотела семью, но это случилось гораздо раньше, чем я думала. Сперва она вышла замуж. Теперь беременна. А я... я, как в клетке, в браке без любви с мужчиной, который не выносит моего общества и не подозревает, что я намерена его убить. Горло сдавливает осознанием, что меня заменили. Теперь Элора заботится о Шоу, не обо мне. Наш дом и наша жизнь давно заброшены.

Требуется поистине героическое усилие, чтобы смягчить выражение лица. Этот день принадлежит Элоре. У меня никогда не будет того, что есть у нее, но она ведь не виновата. Я сделала выбор, и мне с ним жить.

– Это же чудесно, Элора. Представляю, как ты счастлива.

Она теребит салфетку на коленях, опустив взгляд.

– Да.

Я стану тетей, но меня не будет рядом, чтобы поддержать сестру. У нее есть Шоу, у нее есть город. О ней позаботятся. Именно этого я для нее и хотела.

– Уже выбрали имя?

– Мика, если родится мальчик, – отвечает Шоу, сжав лежащую на столешнице руку Элоры. – Илиана, если девочка.

Илианой звали нашу мать.

– Чудесные имена.

Подношу чашку к губам – и понимаю, что там пусто. Элора пристально смотрит, как я доливаю вина, но молчит. Слов тут не надо. Один только разочарованный взгляд говорит предостаточно.

Я уже смирилась, что ужин завершается тишиной, как вдруг Элора подает голос:

– Рен, как вышло, что ты до сих пор жива? Я думала, Король стужи приносит тех, кого забирает, в жертву.

А я было утратила всякую надежду, что Элора поинтересуется моей жизнью. Лучше поздно, чем никогда.

– Он действительно приносил своих пленниц в жертву, но много десятилетий назад перестал.

– Так ты его пленница?

– Вообще-то... – Ну, понеслось. – Я вышла за него замуж.

– Что?! – Элора в ужасе подскакивает. – Не может быть.

Застарелый стыд, поднявшись волной, опаляет лицо.

– Рен! – слова бьют, словно плетью. – Как ты могла выйти за него замуж? Он же причина всех наших несчастий!

– Думаешь, сама не знаю? У меня не было выбора.

Элора склоняет голову, порядком смущенная.

– Все не так плохо, – говорю я более мягким тоном. – Большую часть времени я предоставлена сама себе. Могу свободно бродить по землям. – В границах стен. – И он не так жесток, как я считала вначале.

Странное дело, я ловлю себя на желании заступиться за Борея перед сестрой, хотя он, бессмертный, унес меня из родного дома.

– Он позволил тебе навестить Эджвуд?

– Да.

– И не боится, что ты сбежишь?

Не знаю, зачем лгу. Чтоб казаться не такой неудачницей? Чтоб чем-то ответить жалости на их лицах?

– Он мне доверяет.

Элора изумленно распахивает глаза.

– Ого. Ну... хорошо.

– Какой он? – спрашивает Шоу.

Как большинство жителей Эджвуда, он тянется к новым знаниям о Северном ветре – и ужасно его страшится.

– Он... холодный.

Или, может, «холодный» – неправильное слово. «Отстраненный» – вот более подходящее описание его характера. Я уже поняла, что его жесткая педантичность истекает из желания держаться особняком. Ему очень сложно наладить связь с окружающими. Он не представляет, как строить отношения. И я не в первый раз гадаю, почему же.

– Ну, – говорит Элора, – он же все-таки Король стужи. Если только у него нет другого имени.

– Борей.

Мне странно думать о нем так. Как о мужчине из плоти и крови, а не существе из мифов. Имя приятно перекатывается на языке.

– Борей, – повторяет Элора.

Жду, что она спросит о чем-нибудь еще. Как я провожу дни, завела ли я друзей. Что там вообще, в Мертвых землях. Но Элора возвращается к еде, давая понять, что разговор окончен.

Вот и все.

Глава 24

Возвращаюсь к замерзшей Лез глубоко за полночь. Как только солнце скрылось за горизонтом, резко стало холоднее. Плащ неплохо греет, но я этого почти не замечаю, как почти не замечаю и черные тени, что перетекают где-то на самом краю. Скольжу по земле, будто дым, зыбкий, стелющийся. Мысли без конца кружат.

Как только я сажусь в лодку, лед тает, и течение уносит меня обратно за Темь, где ждет Фаэтон. Зверь встречает меня на берегу, и я спешно забираюсь в седло, сжимаю поводья онемевшими пальцами так, что белеют костяшки. Фаэтон не взбрыкивает. Лишь разворачивается и мчит по Мертвым землям, а я, съежившись, гадаю, почему все пошло не так.

Наше с Элорой прощание было прохладным. Взмах руки, страдальческая улыбка – и я ушла. Я совершенно очевидно злоупотребила гостеприимством... если меня вообще были хоть сколько-то рады принять.

В груди болит. В животе плещется вино, разум затуманен, осоловел. Вокруг холод, но укоры сестры оказались куда холодней, и я никак не могла от них защититься. Земля под копытами Фаэтона то вздымается, то опускается, и боль во мне крепнет. Она не знает жалости.

Наконец мы добираемся до ворот цитадели. Железные шипы устремлены в темноту – предупреждение держаться подальше.

– Имя и цель визита! – кричит из башенки у ворот стражник.

Удерживая поводья одной рукой, опускаю капюшон.

Становится так тихо, что я слышу, как стражник спешно подрывается на ноги.

– М-миледи! – заикается он. – Милорд говорил не ждать вас до завтра.

– Откройте ворота, пожалуйста.

– Конечно, миледи. Я сообщу милорду о вашем возвращении.

– Не нужно! – резко бросаю я.

Ночка выдалась долгая и тяжелая, и мое сердце словно набито камнями. Король – последний, с кем бы мне сейчас хотелось иметь дело. Я сейчас слишком беззащитна.

– Я сама ему сообщу, – ложь, но страже не обязательно это знать.

– Конечно, миледи.

Ворота открываются. Фаэтон тяжелой поступью несет меня во двор, низко опустив голову. Сотканные из теней копыта гулко цокают по камню. Добравшись до конюшни, я спешиваюсь и завожу Фаэтона, не спеша снимаю с него седло и уздечку в неверном свете фонаря, что свисает с жерди. На своем веку я расседлывала немало коней, так что думать в процессе мне не нужно. Я не хочу думать.

Темняк ласково тычется мордой мне в плечо. Я не верила, что оскверненный дух способен на нежность, и явно ошибалась. Потираю мягкий нос, зачарованно наблюдая, как тени перетекают туда-сюда, накатывают на мою ладонь, будто прибой.

– А ты не такой уж страшный зверь, – шепчу я, и черные провалы глаз смотрят на меня удивительно умным взглядом.

На двери денника висит ведро со щетками для ухода за лошадьми. Как любопытно. Нужен ли темняку подобный уход? Достаю скребницу, принимаюсь водить ею круговыми движениями по шкуре из теней. Обычно так удаляют грязь и отмершие частички кожи, одновременно распределяя кожный жир, но я сомневаюсь, что все это имеет смысл для существа, у которого и шерсти-то нет. Однако Фаэтону забота, похоже, нравится, судя по умиротворенно опущенной голове, поэтому я чешу его дальше, постепенно перехожу к боку, и смятение внутри меня утихает.

Я уже почти закончила, как вдруг доносится запах кедра. Делаю вид, что не замечаю Короля стужи, по крайней мере, первое время. Продолжаю орудовать скребницей как ни в чем не бывало. Мне любопытно, что сделает король, почему он в конюшне. Мгновения, правда, утекают, а он так и молчит.

– Собираешься простоять там всю ночь? – вопрошаю я.

В тишине раздается стук сапог.

Прячу лицо у щеки темняка, не отрываясь от дела. Удивительно, но я замечаю, как меняются тени зверя. Они теперь сияют ярче.

– Как ты поняла, что это я?

Медленно расслабляю плечи. После провального визита в Эджвуд общество Короля стужи не кажется мне таким уж нежеланным. По крайней мере, я знаю, чего от него ожидать. Под ногами твердая почва, как ни странно.

– По запаху.

– По запаху? – Король уже так близко, что заинтересованный голос звучит почти у моей спины.

– Тебе никто никогда не говорил, что ты пахнешь зимой?

Повисает пауза. Почти чувствую, как Борей мысленно изучает мои слова, поворачивает их так и сяк, тщательно исследуя.

– Чем для тебя пахнет зима?

Чем-то остро заточенным. Чем-то, на что тело реагирует физически. Я безошибочно отличу запах бури, которая вскоре разразится. Когда воздух буквально потрескивает, а холод пронизывает настолько, что ты уже не сомневаешься: он вот-вот тебя убьет. И у зимы такой же сложный, многослойный аромат. На грани тоски – или, может, ностальгии. Того, что ты хочешь вспомнить, но никак не удается. Вот каким мне чудится запах Короля стужи.

– Кедром, – отвечаю я. Фаэтон фыркает, уткнувшись мне в шею. – В Эджвуде растет кедр, который цветет всякий раз, как тебе приходит пора выбирать невесту. Как считается, он символизирует силу и стойкость.

– Я об этом слышал, – говорит король и проходит в залитую светом часть денника.

На могучих плечах лежит плащ, между расстегнутыми полами видны свободные штаны и длинная ночная рубаха. Ни намека на обычный полностью закрытый наряд. Не отрывая от меня взгляда, Борей берется за щетку, чтобы смахнуть со шкуры Фаэтона грязь, которую я подняла скребницей, – хотя откуда бы взяться грязи, конечно.

– Думал, ты собиралась остаться там на ночь.

Мы по очереди принимаемся водить щетками по животу духа. Сквозь распахнутые двери конюшни доносятся звуки ночи, гулкий вой ветра, скрип ветвей. Борей ждет объяснения, но я не готова говорить о случившемся.

– Зачем ты чистишь Фаэтона, если он дух? – спрашиваю я. – У него же нет шерсти.

– Он был конем однажды, но превратился в тень, когда я был изгнан в этот мир.

– И он останется темняком навсегда?

Я чувствую его осторожность, хотя внешне это никак не проявляется.

– Не знаю. Первые десятилетия он оставался конем, но с течением времени его душу поразила скверна. Полагаю, он перестанет быть темняком, лишь когда вернется в Город богов. – Борей пристально смотрит, замечает мой остекленевший взгляд, позабытую щетку в руке. – Ты ему нравишься.

– Разве может быть иначе?

Король вскидывает брови, мол, действительно. Он бросает щетку обратно в ведро и говорит:

– Хочу тебе кое-что показать.

Вообще я намеревалась вернуться в свои покои, но сон как не шел несколько часов назад, так не идет и сейчас. Что бы там ни возжелал мне показать Борей, я отвлекусь от мыслей об Элоре.

– Ладно, – я тоже возвращаю скребницу в ведро.

Как оказалось, в своих исследованиях цитадели я упустила несколько мест, поскольку Король стужи останавливается у двери, которую я раньше не замечала.

– Готова поклясться, этой двери тут не было.

– Верно, – отзывается Борей, открывая ее. – Она видна лишь немногим избранным.

Перед глазами темнота – зияющая пасть, что заглатывает короля, едва он переступает порог. Поколебавшись мгновение, следую за Бореем по влажным каменным ступеням, которые спиралью уходят в глубь подземного лабиринта. Внизу коридор ведет нас к очередной лестнице, и по ней мы поднимаемся выше и выше, огибая широкую каменную колонну. Наверху нас встречает деревянная дверь. Король стужи распахивает ее, и мой вздох нарушает царящую вокруг тишину.

Все зеленое.

Цвет яркий до боли – настолько, что я отшатываюсь. Здесь пахнет землей, что-то вроде влажного суглинка и гнили, и здесь блаженно тепло. Холодок на коже начинает оттаивать.

Это оранжерея.

Стеклянный зал с двускатным сводчатым потолком, подобным прозрачным горным вершинам, занимает в два раза больше места, чем городская площадь Эджвуда. Сквозь стекла правильной формы струится лунный свет, окрашивая все оттенками белого и серебристого. Здесь растут деревья – прекрасные, раскидистые, высокие деревья, стоящие кучками, будто школьники, – и толстые лозы, и цветущие растения в горшках, устилающие разномастные столы и полки, растекающиеся по земле. Все здесь стремится отвоевать себе пространство, и среди буйной зелени ухитряется втиснуться лишь узенькая тропиночка.

В изумлении подхожу к розовому кусту. Бутоны, огромные, размером с мою ладонь, источают приторный аромат. Красные, розовые, желтые, белые. Я вглядываюсь в краски и оттенки, которых никогда прежде не видела.

Ноги несут меня по тропинке, и вскоре дверь исчезает за густым переплетением листвы.

– Лилии, – произношу я, ошарашенная.

Красивые белые цветы, похожие на воронки. Справа журчит вода. Мне игриво подмигивает мелкий ручей с каменистым руслом. На берегах собираются папоротники, подставляя длинные зазубренные языки лунному свету, что сочится свечным воском.

– Это же?..

– Ежевика, – отвечает король у меня за спиной.

Ежевика. Подумать только. Легонько провожу пальцем по бугристой ягодке на ветке куста. Все это не взаправду. Просто не может быть взаправду. Когда бесплодная земля снаружи усеяна лишь хрупкими, замерзшими деревьями, тут скрывается сердце в стеклянной коробке, теплое, бьющееся, зеленое.

– Как такое возможно? – спрашиваю я с придыханием.

Протянув руку над моим плечом, Борей срывает ягодку и предлагает ее мне. Сок окрашивает кончики его пальцев в фиолетовый цвет.

Я поднимаю на короля взгляд. В его глазах читается еще незнакомая мне напряженность. Ежевика – дар. Но приму ли я его?

Это ничего не значит, говорю я себе, а сама забираю ягоду и закидываю в рот. На языке разливается сладость. В горле встает ком. Вкус вмещает все то хорошее, чего у меня никогда не было и шанса испытать.

Король стужи подхватывает маленькую металлическую лейку и принимается поливать растения.

– Моя сила работает в две стороны. Я могу призывать зиму и ветра – и также могу их изгонять. Я очертил границу, им сюда не просочиться.

Спустя два удара сердца ягода во рту превращается в безвкусную пасту. Какие бы я ни начала испытывать к королю добрые чувства, они исчезают, и я поворачиваюсь к нему спиной. Я знаю, что он способен изгнать вечную зиму. Я знаю маску, которую носит Король стужи. Я знаю его сердце – или дыру на его месте. Я знаю, что ему ни до кого нет дела. Власть – его утешение. Власть – его щит. Власть – его одержимость.

Оранжерея неплохо справилась с задачей, внушила мне чувство ложной безопасности, но теперь я вижу, что же такое стеклянные стены на самом деле: тюрьма.

– Ты злишься, – произносит Борей озадаченно.

– А ты постоянно говоришь очевидные вещи.

Шагаю по тропинке прочь, пока он не исчезает из виду. Одиночество, правда, длится недолго. Король таскается за мной следом, пока я брожу по оранжерее под предлогом ее изучения, хотя на самом деле просто стараюсь от него оторваться. Я прохожу мимо множества цветов, фруктов, которые даже не узнаю, гонюсь за новыми запахами, и стелющаяся по земле зелень щекочет мне лодыжки. Луна светит прямиком в стекло, ее лучи почти звенят. Прелестный уголок спокойствия, и никто не может в него попасть. Король стужи прячет его, словно постыдную тайну, коей он и является.

Тропинка сворачивает, и король вдруг преграждает мне путь, скрестив руки на груди.

– Почему ты на меня злишься?

– Никогда не задумывался, каким был бы мир, если бы ты избавился от зимы навсегда?

Тишина меняется. Она обретает новую форму, теряет остроту, смягчается изнутри.

– Мое мнение останется неизменным, – произносит Борей, – но я хотел бы узнать твою точку зрения по этому поводу.

Его глаза далеко не так бесстрастны, как я ожидала. И то, что он желает меня выслушать, говорит куда красноречивей любых поступков в прошлом.

– Ты бог. И, будучи им, ты всегда наделен силой. Даже здесь, в изгнании, ты над всем властвуешь. Намеренно ты учинил вечную зиму или нет, ты все равно решаешь, кому жить, а кому умереть.

Борей опускает руки и шагает ко мне, влекомый любопытством или, может, необъяснимой тягой, которую испытываю и я.

– Ты считаешь меня холодным и узколобым.

Похоже на правду.

– Да.

– Я считаю тебя нахальной и безрассудной.

Пожимаю плечами, сбрасывая с себя жалящие слова.

– Каждый имеет право на свое мнение.

– Я не просил быть богом. Я родился бессмертным, получив в дар силу и могущество. Иное мне неведомо.

– Нет, – поправляю его я, – иное ты не позволяешь себе изведать.

Борей открывает рот, чтобы возразить, но я уже прохожу мимо. Наконец набредаю на развилку. Иду направо, пересекаю небольшой мостик над журчащим ручьем.

– Если я должен страдать, – произносит Король стужи мне в спину, – та же участь должна постигнуть и остальных.

Бог вещает о страдании. Ну надо же.

Мне так противно отсутствие у него сознательности, что я даже подумаю придушить его ближайшей лозой. Не помрет, так хоть я выплесну бушующие чувства, смятение, что упрямо не желает утихать в его присутствии, лишь переплавляется в нечто пугающее и неведомое. Черное, разъедающее.

Рывком развернувшись, я ощериваю зубы и выплевываю:

– Ты, Борей, самый эгоистичный, узколобый и бессердечный бог, которого я имела несчастье повстречать, не говоря уже о том, чтобы выйти замуж! Ты говоришь о страданиях, но у тебя на столе горы еды, одежда пошита из густейших мехов, ты живешь в крепости, где поместились бы тысячи человек, и тебя никогда не погубит болезнь.

Делаю к нему шаг. Он отступает, задевая свисающее растение.

– Твоя жизнь никакое не бремя.

Король раздувает ноздри во вспышке нетерпения. Победа за мной. Чем больше трещин в его броне, тем более человечным он кажется. Я жажду увидеть то, что скрывается за бесчувственной маской. Я жажду узнать правду. Может, тогда мы с ним перестанем быть такими разными.

– Думай обо мне, что пожелаешь...

– Я и думаю.

– ...но знай, что страдания смертного прерывает его кончина. Страдания бога вечны.

Я вспоминаю рубцы, увивающие его спину. Их он имеет в виду? Есть ли у него и другие шрамы, глубоко внутри, как у меня? Я мельком видела в нем боль, пусть мимолетную.

– Расскажи мне, – требую я. – Расскажи, как ты страдал.

И тогда я, может, перестану изо дня в день испытывать отвращение при виде собственного мужа.

– Я страдал, – отвечает Борей, – больше, чем ты в состоянии вообразить. Но тебя печалят не мои беды. Не они омрачают твое сердце. – Он сглатывает, на горле дергается кадык. – Ты поведаешь мне, что произошло в твоем поселении?

Не знаю, что потрясает меня больше: то, что король осознает мою боль, или что он стремится ее унять.

– Почему тебя это вообще волнует? – шепчу я.

Мое благополучие не имеет для него никакого значения. Пока я жива, я даю ему кровь, чтобы укреплять Темь. Орудие под рукой.

– Ты моя жена, – отвечает Борей, будто иного объяснения и не нужно. Он срывает с ближайшего куста розу, вкладывает бутон мне в руку. – Расскажи.

Я хочу ему рассказать. Я не хочу ему рассказывать. Я хочу побыть одна. Я хочу побыть с кем-то, с кем угодно, пусть даже с ним. Король отдает приказ, но звучит он как просьба. И лишь потому я открываю ему то темное, гнилое семя, что пустило внутри меня корни.

– Моя сестра теперь замужем. Наш дом пустует.

Я не присутствовала на свадьбе, но уверена, что Элора была прекрасной невестой. Наверняка она надела мамино свадебное платье, с расшитыми бисером рукавами и вырезом сердечком. Изящное платье для изящной девушки.

– Она пригласила меня поужинать с ней и ее мужем, Шоу.

Носа достигает сладкий, приторный аромат, и я вдруг понимаю, что сдавила бутон в пальцах. Смятые лепестки опадают на землю.

Борей хмуро смотрит на выброшенный цветок. Кажется, хочет что-то сказать, но дарит мне молчание, чтобы я могла продолжить.

– Шоу – хороший человек. Надежный. Преданный и страстно любящий. Я сидела у них за столом и не узнавала женщину напротив. Думала, Элора будет рада меня видеть, но увы.

Нет ничего, что я бы ни сделала ради сестры. Я всегда стремилась дать ей почувствовать себя в безопасности, в любви. Я выстроила стены нашей жизни, крышу, дверь. Неужели Элора не понимает, что на все жертвы я шла только ради нее?

– Почему она была не рада тебя видеть?

Глубокий вздох, чтобы собраться с мужеством.

– Той ночью, когда ты явился в Эджвуд, я пообещала сестре, что не оставлю ее одну. Но нарушила слово, когда дала ей снотворное и заняла ее место без ее ведома. Она зла на меня. Она сказала...

Нет. Я не могу, я не могу это произнести. Не при нем.

– Что она сказала? – мягко.

Чувствую, как рушится моя воля. И гадаю, так ли будет ужасно, если оставить попытки латать дыры. Позволить осколкам просто рассыпаться. Достаточно ли я для этого храбра.

– Она была жестока. – Выставила шипы, и они ранили. – Она сказала, что я поступила эгоистично.

– И это причинило тебе боль, – произносит король, словно понимает, но что он там вообще может понять, когда совсем меня не знает?

Неосознанно тянусь за другим цветком, с лепестками цвета тусклого солнца.

– Я заботилась об Элоре всю жизнь. Следила, чтобы на столе была еда. Шила ей платья и плащи. Поддерживала в нашем доме тепло, всегда запасала дрова. Иногда, только для того, чтобы подстрелить животное, мне приходилось преодолевать сотни километров.

А вести себя так, будто мои поступки ничего не значат? Похоже на рабство.

Ручей неподалеку журчит, бурлит и поет. Когда Король стужи заговаривает, его голос мягок:

– Я не думаю, что ты поступала эгоистично. Напротив, я верю, что твои поступки самоотверженны.

Удивленно вскидываю на него взгляд. На лице Борея нет той отстраненности, которую я привыкла ожидать, но его выражение определенно настороженное. Ну, по крайней мере, не мне одной неловко вести эту беседу.

– Спасибо, – отзываюсь я натянуто. Но искренне. Правда.

Борей смотрит на меня, затем отводит взгляд.

– Люди не всегда говорят то, о чем на самом деле думают. Возможно, сестре все же не хватает твоего присутствия.

С тем же успехом дерево, возможно, произведет на свет свинью. Отношение Элоры ко мне было предельно ясным.

– Я уверена, что нет. Она еще много что говорила. Слова про эгоизм даже не самое худшее.

– Не нужно продолжать. Если от этого тебе больно.

Цветок все так же в ловушке моих пальцев, под подушечками приятная бархатистость лепестков. Борей спокойно за мной наблюдает. Слова прозвучали искренне. Именно поэтому, разумеется, я ему и не верю.

– Пусть мы друг другу не нравимся, – едко цежу я, – но все-таки можно же без вот этой жестокости.

Предпочту черствую натуру Короля стужи подобному фальшивому состраданию.

Его брови медленно приподнимаются.

– Ты думаешь, я лгу?

Думала. Теперь не уверена.

– Зачем же мне стремиться причинить тебе боль?

Потому что именно этим он занимался – непреднамеренно или нет – всю мою жизнь? Что он хочет выведать? Слабости, чтобы извлечь выгоду? Недоверие – моя единственная броня. Если я закрою на это глаза, если я поверю, что король спрашивает, потому как желает знать мои самые глубинные, самые потаенные мысли... не знаю, что это значит. Если я не смогу считывать его намерения, я утрачу позиции. Если я колеблюсь, мое положение шатко.

Король приближается на шаг. Листья отбрасывают на его лицо тени. Линии скул перетекают в угловатую челюсть и полные губы. У меня за спиной приходят в движение лозы, и я, ахнув, чувствую, как одна дразнящим прикосновением спускается вдоль моего позвоночника и легонько обвивается вокруг запястья, как браслет. Я опускаю взгляд на руку. Лоза усыпана крошечными белыми цветочками с бледно-желтой сердцевинкой.

– Как ты это делаешь? Я думала, над растениями властен один Зефир.

– Верно. Я всего лишь подчиняю воздух вокруг лозы. – Борей смыкает веки, пряча голубые глаза. – Ты не ответила на мой вопрос.

Мы ведем беседу, мой муж и я, и между нами даже почти нет неприязни. Наверное, все не так уж плохо.

– Жизнь Элоры полна, – шепчу я с болью. – Она во мне больше не нуждается.

И я не знаю, кто я есть, если мне не о ком заботиться. Если я больше не нужна, значит ли это, что я себя изжила? Если я больше не нужна, зачем сестре или вообще кому-либо, если уж на то пошло, меня любить?

Король стужи обдумывает мои слова, склонив голову набок. Какое облегчение – видеть, что в его взгляде нет осуждения.

– Откуда ты знаешь, что не нужна ей?

Борей тянется, и я цепенею – вдруг он сделает нечто опрометчивое, например, коснется моего лица? Однако его ладонь проходит над моим плечом, и когда возвращается, в его длинных пальцах буквально утопает голубой цветок.

Еще шаг.

– Откуда ты знаешь, что не нужна ей? – настаивает Борей, и его голос становится ниже.

От его близости по коже пробегают мурашки. Это все холод, который он несет с собой, твержу я. И ничего больше.

– Потому что она не сказала обратного.

– Только потому, что это не сказано вслух, – произносит король, – еще не значит, что в тебе не нуждаются.

Он говорит о моей сестре? Или о ком-то еще?

– Да не важно, – коротким движением языка облизываю губы. Борей стоит слишком близко, и мне неуютно, но не хватает смелости его оттолкнуть. – Элора живет, как мечтала, а я... одна.

Вот и все. Неужели наконец-то я заговорила о своем страхе, но легче не стало. Я лишь обнажила очередную слабость.

– У тебя есть Орла, – замечает Борей. – И Зефир, – добавляет он, пусть и неохотно. – Повар Сайлас.

Чувства застревают в горле комом.

– Дело не этом.

Если б только все было так просто.

Что-то во взгляде короля заостряется, будто он пришел к некому осознанию.

– Тогда в чем же?

Может, я хочу освободиться от этого стыда. Может, я хочу ощутить капельку связи с тем, кто стал моим мужем, невзирая на мои к нему чувства. Какой бы ни была причина, я не сдерживаюсь.

– Я одна здесь, – говорю я, прижимая ладонь к сердцу.

Морщинки вокруг глаз Борея разглаживаются, его лицо неожиданно серьезно. Я вздрагиваю. Поверить не могу, что вывалила на него груз своих чувств. Ему наплевать. А я дура.

Вот только король не уходит. Напротив, он опускает голову, и моя рука ложится ему на сердце. Чтобы оттолкнуть, твержу я себе, даже когда пальцы впиваются в ткань ночной рубахи, теплой от тела. Его ладонь – широкая, мозолистая – очерчивает изгиб моего бедра, скользит к спине, и кровь в венах бежит все быстрее и быстрее.

– Пожалуйста, – шепчет Борей.

Меня окутывает его запах, свежий и чистый. Язык отказывается повиноваться. Сердце галопом несется в неизвестном направлении. Расстояние между нами сокращается почти до ничтожного. Бедра короля касаются моих, рука на пояснице обжигает, как клеймо.

– Пожалуйста... что?

– Пожалуйста, не воткни в меня за это нож.

И больше я не вижу его глаз, потому что Король стужи наклоняется и прижимается губами к моим.

Они сухие, но теплые. Он с легчайшим нажимом приоткрывает мне губы, но дальше дело не заходит. Его дыхание – сам холод, и оно затапливает мой рот ледяным бризом.

Поцелуй длится не дольше пары ударов сердца. Когда Борей отстраняется, у меня кружится голова.

Он уже у двери оранжереи, когда до меня только доходит, что он вообще сдвинулся с места.

– Подожди.

Он замедляет шаг, застывает. У меня слабеют колени. Цепляюсь за спинку стула, чтобы не упасть.

– Почему ты меня поцеловал?

Борей поворачивает голову, и я вижу его лицо в профиль.

– Я тоже знаю, каково это – быть одному. – Он поднимает взгляд, голубые глаза столь чистые и открытые, что мне кажется, будто я вижу его впервые. – Может, у нас получится разделить одиночество на двоих.

Глава 25

Может, у нас получится разделить одиночество на двоих.

Вот все, о чем я в состоянии думать последние три дня. Воспоминание не уходит, окутывает меня горячим облаком. Сидит внутри меня, гуляет по телу, пока наконец не растекается по языку – его вкусом, сильным, сладким, неземным.

Я после полудня только и делала, что исследовала цитадель. Тридцать две двери в восточном крыле, новые открытия, нанесенные на растущую карту. Разведка привела меня сюда, в просторный зев каменного собора, с похожими на ребра колоннами, сводчатым потолком, от которого захватывает дух. Его освещенное лампами нутро оживляют длинные прямоугольные витражи, пространство заполняют ряды потертых скамей, разделенных пополам длинным проходом. В конце стоит алтарь, каменный, задрапированный тканью, а позади него расположено круглое окно, и его мерцающие, будто драгоценные, краски затмевают солнце.

Присев на скамью, я закрываю глаза и позволяю далекому эху гимнов пронестись в голове, пока я переосмысливаю каждый жест, каждый взгляд, которым мы обменялись с той ночи. Время от времени я легонько провожу пальцами по нижней губе. В оранжерее что-то произошло. Что-то, пугающе похожее на искренность. Я перецеловала множество мужчин. То, что мы с Бореем разделили, и поцелуем-то не назвать толком, но я осталась потрясена до самых пяток.

Я не думала, что Король стужи способен на сострадание. Утешить меня, смертную, свою жену, которая, как он снова и снова показывал, ему безразлична. Что-то в нем меняется. Смягчается.

Я не уверена, что делать дальше. Было бы много проще его ненавидеть, пронзи он меня своим проклятым ледяным копьем. Теперь, когда Зефир заполучил цветки мака, он скоро создаст для меня снотворный настой, способный положить конец моим страданиям. Я лишь гадаю, по-прежнему ли этот путь без возврата и мой собственный – одно целое, или же они начинают расходиться.

Поднявшись на ноги, я возвращаюсь в коридор, закрываю за собой дверь. Я обыскиваю цитадель, пока не нахожу Орлу, которая сражается с паутиной в одном из больших и пустующих бальных залов. Множество столов и составленных друг на друга стульев накрыты простынями. Окна задернуты длинными, складчатыми шторами, отчего зал напоминает склеп. Жаль, правда. Если бы сюда проникал свет солнца, это было бы великолепнейшее место для празднеств.

Жду, пока служанка не спустится по лесенке.

– Орла?

На ее переносице темнеет пятно пыли. Орла шумно выдыхает от усталости. Остальные слуги протирают каминные полки, потолочные балки. Бессмысленное занятие, поскольку зал все равно никто не использует.

– Да, госпожа?

– Я тут подумала... – Слова застревают в глотке. Их нужно немного подтолкнуть. – Что Борей вообще любит делать? Как предпочитает проводить время?

Орла вытирает руки об юбки, окидывая меня странным взглядом.

– Интересуетесь по какой-то конкретной причине, госпожа?

Я не собираюсь раскрывать подробности злополучного визита в Эджвуд и потому придерживаюсь той правды, что больше лежит на поверхности.

– Он же помог мне тогда, и я хотела бы как-то его отблагодарить.

Борей не осудил. Не отмахнулся от моих страхов. Он меня не бросил. Он решил остаться, и я боюсь того, что это означает.

На лице Орлы отражается задумчивость.

– Господин неравнодушен к чтению.

Чтение. Да, знаю. И тут вдруг вспоминаю одну случайную встречу – после того, как я целый вечер бродила по мощеным улицам. Вот, спрошу Борея, не хочет ли он сходить со мной в театр.

Мысль укрепляется в голове. Торопливо бросив «спасибо», я отправляюсь на поиски Борея. Поднявшись на третий этаж, замираю. По левую руку – вход в южное крыло. По правую – вход в северное, и от него веет заброшенностью.

Стражников нет.

Бо́льшую часть сил Борей отправил к Теми в попытке остановить проникновение в Мертвые земли людей. И сегодня некому задержать меня на пути в запретное крыло. Одна дверь приоткрыта. Я не в себе. Я думаю о том поцелуе – и гадаю. Кто же такой Северный ветер? Какие же он носит шрамы, мне невидимые?

Вопреки здравому смыслу, я переступаю порог северного крыла. Касаюсь кончиками пальцев двери, толкаю. Петли не издают ни звука.

Меня встречают бледно-желтые стены, которые, наверное, когда-то были яркими, как солнце, но теперь, в полумраке, кажутся блеклыми. Здесь куда меньше места, чем я ожидала. Кругом висят рисунки углем – деревья, человечки из палочек, горы. В углу сидит большой плюшевый медведь, черные глаза-пуговки безучастно смотрят вдаль. Шторы задернуты. На полу лежит потертый синий ковер.

Это детская, и в ней стоит маленькая кровать со скрученными на матрасе простынями и одеялами, будто кто-то только что с нее встал, но воздух здесь застоявшийся, затхлый. Того, кто жил в этой комнате, давным-давно нет.

Всю длину одной стены занимает книжная полка. Разумеется, к ней меня тянет первым же делом. Заглядываю во взятую наугад книжку. На ее страницах – здоровенные буквы, к каждой идет картинка с животным. Пролистываю еще одну, с изображениями причудливых облаков, затем возвращаю на полку и окидываю комнату новым взглядом. Все здесь покрыто толстым слоем пыли.

Мне и в голову не приходило, что Борей мог быть отцом. Для меня понятие «родитель» связано с любовью, привязанностью, бескорыстием. Он никогда не проявлял подобного. Но вдруг когда-то он все-таки мог? И стоя тут, в окружении чужих воспоминаний, я задаюсь вопросом: где же сейчас это дитя? Где его мать?

Ноги несут меня в другой конец комнаты. В изножье кровати стоит деревянный сундук. Внутри лежит множество разномастных, кажется, вещей, но я принимаюсь их перебирать, и тайна заброшенной комнаты все больше мне открывается. В маленькой коробке хранится еще больше рисунков с подписями. «Для папы». «Мама, папа и я». «Я и папа». «Мама и снег». Сердце тревожно колотится, ведь на некоторых мужчина, обозначенный как «папа», держит копье. А еще у него черные волосы, голубые глаза. Судя по датам, рисункам более трех сотен лет.

Сложив их обратно в коробку, я закрываю сундук и отворачиваюсь, горло неприятно сжимается.

На прикроватной тумбочке лежит стопка пыльных книг – и деревянная птичка. Наверное, игрушка. Дерево холодит кожу, прекрасно помещаясь в ладонь.

– Что ты здесь делаешь?

Слова хлещут по спине безжалостным ливнем, и я, рывком обернувшись, вижу застывшего в дверном проеме Борея, его силуэт подсвечен факелом из коридора. Неприкрытая ярость в голубых глазах заставляет меня отшатнуться.

– Борей? – Я натыкаюсь бедром на столбик кровати.

В три шага король оказывается рядом, вырывает из моих рук фигурку и бережно возвращает на тумбочку. То, как большие пальцы обхватили маленькую игрушку, вызывает во мне волну непонятной грусти.

– Кто сказал, что тебе можно сюда входить? – шипит Борей.

Вскидываю взгляд к его лицу. Он грозно подступает еще на шаг, и я снова будто возвращаюсь в Эджвуд: от страха сосет под ложечкой, по коже мороз. Король превосходит меня силой, мощью. Легко может разорвать пополам.

– Стражники... – во рту так сухо, что прохрипеть удается не сразу. – Сказали, что можно...

Из-под ног Борея с пронзительным скрежетом расползается лед, покрывает пол и стены. Опущенные руки в перчатках подрагивают.

– Здесь нет никаких стражников, – рычит король. – Ты лжешь. Ты вечно лжешь.

Семеню бочком, медленно огибая кровать и не смея отвести взгляд от бога, чьи глаза темнеют, наливаясь чудовищной силой. И это не мое воображение разыгралось. Радужка исчезла без следа, остались только черные зрачки, что пытаются потеснить даже белки.

– Все так, – спешу я согласиться. – Не было никаких стражников, но я увидела, что дверь открыта...

– И ты взяла на себя смелость вторгнуться в пространство, в которое не имела права входить.

– Нет, – выстукиваю я зубами. – То есть да, но я не то чтобы хотела намеренно тебя расстроить.

Ранить. Ведь гнев – бутон, а корни его – боль и предательство? Это не ярость в глазах Борея на самом деле. В них опустошающее горе. Губительное, изломанное.

– Я не знала, – ахаю я.

Борей приближается еще на шаг, и у меня из груди рвется хрип. Я так спешу убраться подальше, что врезаюсь ногами в стол. Сам воздух скользит вокруг змеей, колеблется, встревоженный. Поднимается ветер, взметая пряди моих волос, потрескивая от мощной энергии, ярости, подобия которой я еще не встречала.

И он крепнет.

– Борей. – Вздрагиваю, когда разбивается ваза. – Борей, успокойся!

Порыв ветра проносится по комнате, расшвыривая вещи, обломки мебели направо и налево. Пригибаюсь, чтобы не попасть под небольшой снаряд. Книги летят с полки, везде обрывки пергамента и потертой ткани.

От удара о стену раскалывается стол. Одеяла сдирает с кровати, как старую ороговевшую кожу. Комната рушится, и в самом сердце шквала стоит Северный ветер.

– Ты обманывала с тех самых пор, как я забрал тебя из Эджвуда! – гремит он. Голос – воздух, и воздух – гром. – Делала все, что в твоих силах, лишь бы поколебать мою решимость, подорвать мою власть, и я проявлял к тебе куда больше снисхождения, чем ты заслуживала. Но теперь этому конец.

На слове «конец» я холодею. Лицо Борея будто меняется. С каждым вздохом в голове бьется мысль, что я должна бежать, но ужас приковал ноги к месту.

Рушится первая колонна, расколовшись ровно посередине. Зловещий стон заставляет вскинуть взгляд к потолку. По нему расходится паутина трещин, что быстро становятся щелями. Вдруг часть потолка валится вниз дождем из камней и пыли, и я бросаюсь в сторону, чтобы не остаться под грудой, которая падает ровно туда, где я была мгновение назад.

Глаза слезятся, с трудом различают Короля стужи за сгущающимся облаком из обломков.

– Прости, – шепчу. – Я не думала...

– Ты никогда не думаешь. – Плащ Борея развевается вокруг его тела. Чернота наконец одолевает и белки его глаз. – Лишь о том, что ты можешь заполучить, без оглядки на других.

Неправда. Я же думаю обо всех, кроме себя, верно?

Вот только... Борей прав. Я хотела узнать, что скрывается за дверью, а ведь король упорно запрещал мне входить в северное крыло. Я никогда не учитывала его желание, ни единого разочка, поскольку не считала его достойным такого уважения, и осознание пришло слишком поздно.

– Думаешь, я не знаю, насколько глубоко твое ко мне отвращение? – гортанно рычит Борей. – Думаешь, не подозреваю о ножах, что ты носишь, о твоем желании вонзать их мне в кожу, пока не останутся лишь лоскуты, в почерневшее сердце?

С его губ слетает ехидный смешок, сверкают острые, влажные клыки.

– Дело не в этом, – хриплю. – Я ошиблась. Я не нарочно...

У меня вырывается слабый вскрик. Руки Борея... Его пальцы вытягиваются, загибаются внутрь, перчатки лопаются по швам, ткань вспарывают длинные изогнутые когти, жуткие, сочащиеся тенями. Мой взгляд сразу устремляется к его шее. От бледности кожи не осталось и следа, она уступила место извивающимся черным завиткам, что расползаются по его лицу.

Борей – темняк.

Пячусь так быстро, что запинаюсь о собственные ноги и растягиваюсь на полу. Высоченная фигура горбится, позвоночник и конечности перестраиваются. Это все не взаправду, не взаправду, не взаправду...

Он оглушительно ревет, и один только звук несется вперед сокрушительной волной.

Меня впечатывает в стену. Голова ударяется о камень. Валюсь на пол кулем, тело настолько переполнено эмоциями, что изнывает без движения.

– Прочь!

Борей расплывается, теряясь за вихрем обломков, в стены хлещет самый холодный, самый резкий, самый враждебный ветер.

Откашливая пыль, забившую легкие, я бросаюсь к двери. Ветер врубается в спину, вдавливает меня в колонну, но мне удается вырваться из его хватки. Он стегает вдогонку, когда я выбегаю в коридор, несусь по ступенькам, перепрыгивая через одну. На первом этаже я хватаюсь за перила и по инерции влетаю в холл, по которому тут же разносится эхо моего топота.

– Госпожа!

Сквозь окутавший мой разум туман ужаса пробивается пронзительный голос Орлы. Не могу остановиться. Эмоции воспламеняют мою кровь, и я несусь наружу, ботинки шлепают по мощеному двору.

Ворота открываются, и я их миную, удирая прямиком в заснеженный лес, что окружает цитадель. Я мчу так, как никогда раньше не мчала, и молюсь всем богам, кто бы там ни оставался, чтобы не лишиться жизни.

Глава 26

Я скоро умру.

Слишком долго я избегала смотреть правде в глаза. Она слишком пугает. Но есть в принятии нечто, о чем стоит сказать. Вода поднимается по грудь, шею, подбородок. Заливается в рот, в глотку, в легкие. Сдаться – это слабость, но я устаю от борьбы. И потому наконец делаю вдох. Боль притупляется, и наступает покой.

Вот только собственное тело против меня взбунтовалось. После душераздирающего побега из цитадели солнце всходило и заходило уже пять раз. Небо быстро меняло краски с темного на светлый и обратно.

Первые два дня прошли как в тумане. Я все глубже и глубже погружалась во всеми забытые дебри Мертвых земель, не имея ни малейшего представления, куда направляюсь. Король приказал уйти, и я ушла, подстегиваемая страхом расправы, чернеющих глаз и отрастающих когтей. Тогда я не придавала значения тому, какую свободу он мне дал. Свободу от крепости, но не от Мертвых земель.

К концу второго дня меня настигла немочь.

Все началось с боли, которая будто раздирала слизистую желудка. Я спотыкалась, горбилась, хныча, когда агония затапливала каждую клеточку тела. Голова кружилась, и я перестала понимать, откуда я пришла. Только подрагивающий перед глазами, покрытый снегом пейзаж и холод, ужасный холод. Я чудом наткнулась на заброшенную нору. Там и рухнула без сил, спрятавшись под раскидистыми корнями упавшего дерева, там я и остаюсь несколько дней спустя.

На третий день разразилась буря. Она обрушила на землю снега, вынудила меня выкопать отверстие для воздуха. С приближением ночи стремительно холодало. Время утекало, а я не могла больше пошевелиться, я не могла даже примерно отличить реальность от тумана.

Сейчас пятый день. Вечность, ей-богу. В горле пересохло и печет. Оно жаждет выпить, но у меня ничего нет. Я вся покрыта потом, с головы до ног, он остужает пылающую кожу. Желудок время от времени сводит, и меня выворачивает, наружу выплескивается лишь водянистая желчь из-за маленьких, буквально крошечных горсточек снега, которые я съедаю. Снег уменьшает жар, но становится на вкус как вино, если проглотить достаточно. Ну, почти.

Мысли вяло кружатся. Потрескавшиеся губы и пересохший рот, шершавый язык так разбух, что каждое его движение отдается в голове. Агония вгрызается так глубоко, что плавит кости, выдирает нервы, будто под кожей прорезаются наросты. Сердце бьется так натужно, словно едва выдерживает.

У меня нет ни плаща, ни перчаток, ни капюшона. Я сбежала из цитадели в одном лишь платье и чулках, от самых безжалостных стихий меня защищает тонкий слой шерсти, вот и все. Я убеждена, что протянуть так долго мне помогла лишь бушующая в моем теле лихорадка.

Мне так холодно, что я начинаю согреваться.

Так что да, я скоро умру. Сперва меня одолеет сон. Смерть будет медленной, но хотя бы безболезненной. Не этого ли я хочу? Чтобы кошмар закончился?

Глаза щиплет от слез, которые тут же схватываются кристалликами, колют веки. Передо мной покачивается темная фигура. Она видоизменяется, разевая черную пасть, вытягивается так, что я гляжу в две щербатые дыры в лице. Моргаю – и видение рассеивается.

Снова резь в животе. Сжимаюсь в комочек, слабо вскрикнув.

– Элора... – шепчу я.

Но Элоры здесь нет. Она далеко, дома, в безопасности, с мужем. Я не смогу даже попрощаться.

Именно эта мысль, ясная, когда все прочие тонут в тумане, пробуждает что-то внутри. Гордости во мне немерено, но настолько ли я горда, чтобы не вернуться к Королю стужи и умолять сохранить мне жизнь?

Вот моя ложь.

Элора во мне нуждается.

Король стужи – мой враг.

Ничто меня не сломит.

А вот моя правда.

Элора предпочла мне Шоу.

Король стужи – мой муж.

Я уже сломлена.

И, думаю, сломлена я уже давно. Я так долго живу с дырой в груди, что привыкла. Приспособилась, потому что не было выбора. После смерти родителей забота об Элоре дала мне цель в жизни. Любой намек на грусть, страх, несчастье я заталкивала куда подальше, в самую темноту. Твердила себе, что эти чувства – мои чувства – не важны. Пока сама в это не поверила.

А потом в Эджвуд явился Северный ветер, и я решила, что и жизнь моя не имеет значения. Тогда я решилась: жертва так жертва. Опрометчиво и глупо – может, но если бы мне пришлось пережить тот миг заново, я поступила бы точно так же.

Тогда я поклялась убить Короля стужи, положить конец своим страданиям и вернуться домой к жизни, что меня там ждала. Однако за прошедшие месяцы кое-что изменилось. Я узнала, что Борей не такой уж черствый или жесткий. Мы проводили вместе время, и он открывал мне частички себя, а я принимала их с единственным намерением обратить в лезвия, вонзить во все уязвимые его места. Но он даровал мне эти частички. И положение изменилось. Все изменилось.

Вот я дура, дала себя убаюкать. Начала забывать, кто он и что. Но он напомнил. Ох как он напомнил.

Чувствую себя полной идиоткой, что не распознала знаки. Борей – темняк. Вероятно, тот самый, которого я почуяла за дверью спальни в первый месяц. Король стужи, слишком опасный, чтобы оставлять его в живых, отправил меня на верную смерть. А я взяла и пошла, потому что забыла, как сражаться.

Какой стыд. Я всегда боролась. Никогда не сдавалась. Только пробивалась сквозь тьму и холод к огню, которого даже не видела. Почему я остановилась? Почему постоянно себя унижаю, ни во что не ставлю? Все умирают. Но не у всех есть выбор, как именно уйти.

Если мне и суждено умереть, то лишь на моих условиях. На ногах, не на коленях. И я предпочту покинуть этот мир, зная, что забираю с собой Короля стужи.

– Вставай, Рен.

Голос принадлежит мне. Холодный воздух тут же просачивается в рот, обжигает зубы.

– Вставай!

Или смерть, а я к ней пока не готова.

Суставы ноют, обветренную кожу дергает и щиплет, будто она покрыта воспаленной сыпью, но мне удается выползти из норы и подняться на ноги, опираясь на упавшее дерево. После нескольких дней в позе калачиком мне больно стоять.

И все же во мне горит огонь. Он заставляет меня сперва едва переставлять ноги, затем идти, и я все иду и иду, карабкаясь через поваленные стволы, отмечая изменения высоты рельефа. Бежала я все время на запад, так что вернуться на восток нетрудно. Всего лишь нужно следовать за восходящим солнцем.

От холода я так обезумела, что не сразу распознаю знаки. Глубокие рытвины в нетронутом снегу. Расщепленные деревья. И перемены в воздухе, острый запах пепла. Рябь на ткани мира, что-то за его пределами.

Слабый, жуткий вой заставляет меня испуганно вздрогнуть. Я застываю, озираюсь – и замечаю, насколько сильной стала вонь гари. Настолько, что я думаю, не поздно ли уже шевелиться.

Заставляя изможденное тело двигаться, я продолжаю идти на восток. Вой донесся с юга. Еще несколько нетвердых шагов, и я снова останавливаюсь, прислушиваюсь. Тварь близко. Она подступает.

Нет времени. Пробираюсь по снегу к дыре в дереве, обнаруживаю внутри мертвое животное. Разложение бьет в нос, душит. Несмотря на снег и холод, иногда случаются дни, когда воздух неожиданно прогревается. Задерживаю дыхание и вползаю внутрь. Глаза слезятся.

Наконец передо мной вздымается несуразное тело темняка. Он просто исполинский. Самая огромная, уродливая, кошмарная тварь, которую я когда-либо видела. Гигантский ужас на тонких паучьих ногах, с тупым рылом, искривленными плечами. За темня-ком тянутся клочья теней, словно рваные ленты ткани. Сглатываю вставший в горле комом страх.

У меня есть кинжал – жалкий ножик для масла перед лицом смерти. Рискнуть ли порезать кожу, обагрить лезвие кровью? Она привлечет всех темняков в округе, но соль – моя единственная защита. Без нее металл попросту проскользнет сквозь темную материю.

Затаив дыхание, я слежу, как тварь шумно обнюхивает основание дерева. Почуяло разлагающуюся дохлятину. Массивная туша кренится с каждым громоподобным шагом. Отвратительное рыло, усеянное обломками клыков, разрывает снег. Я глубже вжимаюсь в дупло. Я давным-давно не верю в богов, но сейчас молюсь. Если не о жизни, так о быстрой смерти.

И, может, боги все-таки меня слышат. Может, мои молитвы не остаются без ответа, потому что темняк, попыхтев еще немного, устремляется прочь. Я выбираюсь на свободу лишь после того, как рассеивается вонь. И теперь я бегу. Без остановки.

Когда впереди возникает цитадель, уже темно. На фоне горы взвиваются башни, черное на черном. Чем я ближе, тем выше вздымается стена. Холодное, безжалостное, неуютное место. Никогда, ни единого раза оно не показалось мне домом.

Держась теней, я отыскиваю дыру рядом с тренировочным двором, пролезаю в нее на четвереньках. Оттуда я пробираюсь в северный двор. Спальня Короля стужи – третье окно справа на третьем этаже северного крыла. Определить, где она, было одной из первых задач, которую я перед собой поставила, и несколько недель назад мне удалось заметить его в окне. И, по счастливому совпадению, к стене цитадели припадает сухое дерево, достаточно высокое, чтобы туда забраться.

Трухлявая трещина в основании ствола служит неплохой точкой опоры. Дотянувшись до нижней ветки, я неуклонно карабкаюсь выше. Сгустившийся у стены мрак скрывает меня от стражников, что расположены сверху и что заканчивают обход земель внизу. На коже выступает пот, легкие натужно качают воздух, но, по крайней мере, я жива.

Подыскивая, за что еще ухватиться, я все поднимаюсь. Конечности дрожат от усталости. Выше, выше, выше, пока не остаюсь балансировать на самой высокой ветке, лицом в считаных сантиметрах от окна. На стекло падает лунный свет, являя мне мое отражение.

Не узнаю эту женщину. Под налитыми кровью глазами залегли темные полумесяцы синяков. Волосы свисают влажными лохмами, непричесанные, немытые. Шрам, однако, тот же самый: жестокая отметина на ее лице, напоминание, что прошлое никогда по-настоящему не уйдет.

Я всегда избегала своего отражения. Стыдилась внешности. Чувствовала себя неполноценной. А у этой женщины – дыры в сердце, которые прожгла ненависть, превратившая его в изорванный клочок ткани. Она больше не может так жить. Я больше не могу так жить.

Легкий толчок, и створка бесшумно распахивается. Борей, хоть и самоуверенный козел, ни за что бы не заподозрил, что его жена пролезет в окно с намерением убить.

Королевские покои в три раза больше моих, здесь множество дверей, ведущих в комнаты, которых я не вижу. Камин пустует, холодный. Окна задернуты плотными шторами, сквозь них пробивается лишь крохотный лучик лунного света. Стены отнюдь не каменные, как я ожидала, а обшиты панелями темного дерева. Всю южную стену занимает огромный книжный шкаф.

Король – темная фигура на постели. Он спит на боку, черные волосы разметались по белым подушкам, одеяло сползло к талии. Широкая спина – кожа бледная, и шрамы еще бледнее – буквально светится. Во сне Борей кажется довольно безобидным. Само его дыхание похоже на присвист ветра.

Собравшись с духом, я приближаюсь к кровати. В обманчивом полумраке я почти могу убедить себя, что он просто мужчина, смертный, не будь его лицо воплощением совершенства. Сколько раз я воображала эту сцену? Наконец-то власть у меня в руках, и я пришла освободить себя и свой народ.

Копья нигде нет, но этого я ожидала. Кинжал, однако, лежит на прикроватной тумбочке. Рукоять ложится в горячую, потную ладонь холодом. Твердая, даже если я чувствую неуверенность.

Плавным движением вынимаю клинок из ножен, острие касается основания шеи Борея.

Он резко распахивает глаза.

Лазурь, лазурь, лазурь...

За полмгновения сон в его взгляде сменяется блеском ясности. На пугающе прекрасном лице застывает удивление – и не уходит.

– Жена, – тихо произносит Борей.

Моя рука вздрагивает.

– Не называй меня так.

Он чуть приподнимает голову, разглядывая мое лицо.

– Но ведь ты она и есть. Моя жена.

Несмотря на отсутствие света, его кожа сияет, будто раскаленная добела. Он, как обычно, тщательно скрывает чувства, но морщинка меж бровей все же выдает озадаченность.

– Я же тебя отослал.

Подаюсь ближе, упираясь коленом в матрас.

– Тут надо постараться: какому-то мелкому ветерку не сбить меня с цели.

– А именно?

Спокойный. Пугающе спокойный. Даже еще не моргнул с тех пор, как открыл глаза.

– Думаю, ты знаешь.

Легкий кивок, будто уступка.

– Убить меня.

Желудок сводит, и я скалюсь. Молюсь, чтобы меня не вывернуло.

– Почему ты не удивлен?

– Что ты решила меня убить? – Борей медленно, глубоко вздыхает. – Я знал, что попытаешься. Ты питаешь ко мне столько злости. В конце концов, она взяла бы верх.

– Если знал, – продолжаю я допрос, – то почему не остановил?

Темная бахрома ресниц, опустившись, прячет от меня взгляд короля.

– Ты здесь против воли. Я отнял выбор, но не хотел лишить тебя свободы мысли.

Сердце бьется глухо, но часто. Я не должна верить королю, но я верю. Он мало что теряет, говоря правду.

– Я первая из жен, кто пытается тебя убить?

– Нет. Но я верю, что ты – единственная, кому это, может, и удастся.

Наклоняюсь еще ближе. Борей втягивает воздух ртом, будто хочет напитать легкие моим выдохом.

– Ты меня прогнал. Бросил умирать на холоде. Убить тебя было бы милосердием.

– Я уже говорил. Я бог...

– Никакой ты не бог, – шиплю я. – Ты темняк.

Он цепенеет. Мое колено придвигается к его бедру. Не помню, чтобы меняла позу, но теперь нависаю над королем полностью.

– Будешь отрицать?

Он отводит взгляд.

– Нет.

У меня вырывается полный неверия лающий смешок.

– Все твердил не выходить за ворота, а темняк-то живет прямо в стенах. И это сам король. – Ирония бывает жестока. – Кто-нибудь знает?

– Нет. – Пауза, прежде чем продолжить: – Метаморфоза происходит постепенно. Я еще не достиг точки невозврата.

Да плевать. Он лгал. Он подвергал опасности меня, своих слуг, таких, как Орла. Ему не жить.

– Я принял меры для защиты. – Попытка оправдаться. – Если я начну утрачивать над собой контроль...

– Думаешь, здесь речь о тебе? А вот и нет – и никогда не была. Речь обо мне. – И я шиплю сквозь сдавленные дыхательные пути: – Ты отнял у меня все. Мать, отца, сестру. Ты понятия не имеешь, как я страдала от твоих рук. Но этому конец. Моим страданиям и страданиям моего народа придет конец. Мне все равно, даже если придется убивать тебя хоть тысячу раз, чтобы зима наконец отступила.

Вонзаю кинжал чуть глубже. Мужчин я убивала. Богов – никогда.

Пусть его гибель станет символом. Смерть моего горя. Смерть моих мучений. Смерть власти. Смерть темной воды, что сомкнулась у меня над головой.

И все же я не двигаюсь.

– Ты зашла так далеко, – произносит король странно напряженным голосом, когда острие кинжала рассекает уязвимую кожу его шеи. Капля крови, скользнув вниз, собирается во впадинке меж ключиц. – Почему сейчас остановилась?

И правда.

Он подается вперед, кинжал погружается глубже.

– Убей.

Пальцы на рукояти дрожат, и я сглатываю. Все должно быть просто. Легко и полностью непринужденно. Нутро сжимается в ожидании того, как лезвие рассечет плоть. Это не убийство. Это возмездие. Исцеление. У Северного ветра нет никакого сердца, в нем живет лишь любовь к власти. Так почему же мне кажется, что я совершаю ошибку?

Глаза щиплет, голова раскалывается давлением. Я ожесточила себя до малейшей частички, но что, если на Борея это не действует? Он видел, что творится у меня на сердце, то, что я никому больше не открывала. Он не отвернулся. Я этого не забыла.

– Убей, – требует Борей. – И дело с концом.

– Не могу, – выдавливаю я сквозь дрожь. О, как я ненавижу эти два слова.

Он настороженно изучает меня взглядом.

– Почему?

– Если бы я знала, – говорю я срывающимся голосом, – то оказалась бы в таком положении, как думаешь?

Если бы я знала, что скрывается за той дверью в северном крыле, я никогда бы ее не открыла. Потому что в той комнате живет боль, омрачая пустую кровать, пыльные детские книжки. Я разбередила рану, заставила Борея страдать и должна быть этому рада, но я не рада – и не имею ни малейшего представления почему.

Откуда-то из черных глубин внутри меня вырывается рыдание. Содрогаюсь так, что вместе со мной дрожит кровать.

– Ненавижу тебя, – выплевываю невнятно и жалко, задыхаясь от стыда. – Ненавижу тебя так сильно. И сожалею. – Ярость угасает. – Сожалею о той комнате. Я не знала...

Беспомощно свешиваю голову. С носа стекают слезы и пот, забрызгивая обнаженную грудь Короля стужи. Окажись я здесь несколько месяцев назад, клинок бы уже пронзил его сердце. Безо всяких угрызений совести. Но я выжидала. Сперва – подходящего момента. Потом – потому что Борей проявлял ко мне доброту. И теперь, когда нужно действовать, я колеблюсь.

Я поставила цель и потерпела неудачу. Делает ли это меня слабой? Всегда ли у меня в сердце таилась трусость? Даже если я убью Короля стужи, мое положение не изменится. Я все равно останусь в ловушке, неспособная покинуть Мертвые земли. Я все равно останусь невыносимо одинока.

– Мне некуда идти, – слова признания звучат хрипло, натужно. – Я не могу вернуться в Эджвуд.

Что меня там ждет, кроме обрывков былой жизни?

Если мне не место в Мертвых землях, если мне не место в Эджвуде, где же оно? Где мой дом?

– Я знаю, ты прогнал меня прочь, – шепчу.

Король так неподвижен, что я вижу, как бьется о грудину его сердце. Он – тень на черном фоне комнаты.

– В чем ты нуждаешься? – тихо спрашивает Борей.

У меня дрожит подбородок, ведь я даже не осознавала, как сильно хотела услышать эти слова.

– Я нуждаюсь...

В Короле стужи? Нет, не в нем. Не хочу. Я нуждаюсь в утешении. Я нуждаюсь в сострадании. Я нуждаюсь в терпении и понимании. Мне нужно знать, что кто-то в этом мире нуждается во мне. И это не Борей, я знаю. Нелепо даже думать. Но он меня поцеловал. Сказал, что тоже одинок. Так уж ли это плохо – открыться ему?

– Я н-нуждаюсь...

Ладонь Борея обхватывает мою, его кожа грубая, но теплая – впервые за долгие месяцы ко мне прикоснулись с искренним состраданием. Еще сильнее заливаюсь слезами, давлюсь каждым всхлипом, потому что даже не осознавала, насколько изголодалась. И из всех людей ко мне проявил доброту не кто иной, как мой муж, тот, кого я понимаю, что не могу убить.

Хватка на кинжале ослабевает. Не сводя с меня глаз, Борей вынимает оружие из моих дрожащих пальцев, бросает в сторону, на пол.

– Рен, – произносит король. – Ты в безопасности.

Я слишком безутешна, чтобы пошевелиться. Все пошло наперекосяк, но когда вокруг меня смыкаются руки Борея, когда он прижимает меня к теплой, крепкой груди, я утихаю. Посреди яростной бури я обретаю частичку спокойствия.

Теперь мир соткан из ощущений: горячая кожа под щекой, медленное дыхание Борея, его мозолистые ладони.

А потом – что-то мягкое под спиной. Я приоткрываю глаза. Борей стоит надо мной, укутывает мое замерзшее, окоченевшее тело одеялом. Я в своих покоях, лежу среди сонмища подушек. Огонь в камине превратился в тлеющие угли, освещая обнаженный торс Борея слабым сиянием.

Наклонившись, король заправляет прядь волос мне за ухо, слегка хмурится. Вот последнее, что я помню об этой ночи.

Глава 27

Утро приветствует меня холодной затрещиной.

В окна льется яркий солнечный свет, прогоняя всякую темень. Голова ноет от боли так, будто кто-то колотит в нее кулаком, как в дверь, чтобы его впустили.

Переворачиваюсь на бок. Ужасное решение, как выясняется. Пустой желудок сводит судорогой, в уголках глаз что-то запеклось. Но воспоминания прошлой ночи не заставляют себя ждать. И когда они всплывают, я начинаю мечтать лишь о темном забытье сна.

Что же я помню?

Гладкую деревянную птичку в ладони. Треск первой осыпавшейся колонны. «Ты лжешь. Ты вечно лжешь». Черноту глаз Борея, без радужки, без белка. Пронизывающий холод, измождение, стыд, смятение после того, как я осознала, что оступилась. Помню, как я бежала. Пряталась. Умирала. Жаждала вина столь неистово, что превратилась в безмозглое животное с пересохшим горлом и пустым желудком. А потом вернулась в цитадель, приставила сияющий кинжал к горлу Борея. Помню каплю крови, что стекла по его шее.

И тогда...

«Рен, – голос, глубокий, манящий, проникающий в самое сердце. – Ты в безопасности».

Глубокой ночью я проскользнула в спальню Короля стужи, чтобы его убить, а он меня утешил.

Ночь прошла совсем не так, как я представляла. Неужели я слишком слаба, чтобы убить того, кто причинил мне столько зла? Слишком мягкотела? Слишком... неумела? Как бы там ни было, в момент истины я не сумела вонзить клинок в сердце мужа.

Минута слабости, вот и все. Меня терзала вина, я истощила все силы. Разумеется, не будучи всецело уверенной, я не смогла бы достичь цели, что и произошло. Посеяв семена сомнений, я пошатнула свою уверенность.

Даже если бы мне удалось его убить, это бы ничего не изменило. Я еще не нашла дверь, что выведет меня из Мертвых земель. И даже если бы я обнаружила путь к свободе... воспользовалась бы я им? Если мне больше не рады в Эджвуде, куда бы я подалась? Нравится мне или нет, мое единственное убежище здесь.

С трудом отталкиваюсь от кровати дрожащими руками и сажусь, одеяла падают мне на бедра. Что за?.. Ночная рубашка липнет к телу, насквозь сырая. Я что, заснула в ней прямо в ванне?

– Госпожа? – Орла тихо стучит, затем открывает дверь. Бросает на меня единственный взгляд и сразу ахает: – Вы проснулись!

Сияя от уха до уха, служанка спешит к кровати, обхватывает мою липкую руку ладонями.

– Как чудесно видеть вас в добром здравии!

Знакомое пухлое лицо Орлы никогда не перестает изгонять тревоги. А вот слова сбивают меня с толку.

– Прошла же всего-то ночь.

Орла вскидывает брови:

– Прошло гораздо больше. Вы проспали неделю, госпожа.

– Неделю?!

Невозможно.

Орла серьезнеет.

– Когда вы вернулись, вы были очень больны. Господин велел Альбе дать вам настой для глубокого сна, чтобы тело исцелилось. Вы были сама не своя.

Первая дрожь паники отдается в коже зудом. Одергиваю пропитанную потом сорочку, будто она даст ответ на охватившее меня беспокойство.

– Конечно, я была сама не своя. Он вышвырнул меня из цитадели. Я чуть не умерла на морозе. Бредила от переохлаждения.

Служанка складывает руки, теребит передник. Хмурится озабоченно.

– Вы разговаривали во сне, госпожа. Просили вина, всегда только вина. Господин приказал не давать вам ни капли.

Кровь стынет в жилах. Свесив ноги с кровати, я шаркаю к шкафу на другом конце комнаты, рывком распахиваю дверцы, роюсь в груде одежды на дне. Пару месяцев назад я спрятала в ней два меха с вином, но никак не могу их нащупать. Хватаю вещи, швыряю их на пол. Вино исчезло.

Нарастающая тревога заставляет броситься к комоду, к нижнему ящику. Фляжка, которую я там храню, тоже пропала.

Как ни пытаюсь выровнять дыхание, оно рвется из груди судорожными всхлипами. Да быть того не может. Вскинувшись, быстро направляюсь к книжным полкам в своей гостиной. Четвертая снизу, третий ряд справа. Стаскиваю все книги, сваливаю беспорядочной кучей у ног, открывая нишу. Вина нет. Лишь пыль.

Ошеломленная, дрожащими руками возвращаю книги на место. Неужели мне не утолить эту жажду?

– Орла. – Впиваюсь взглядом в корешки с тиснеными буквами. – Ты же не рылась в моих вещах, пока я болела, правда?

– Нет, госпожа.

Всем телом чувствую, как почва уходит из-под ног. Усилием стальной воли заставляю себя собраться. Если мой запас отобрали, я сделаю новый – и найду тайники получше. Выбирать можно, в конце концов, из тысячи дверей.

Пересекаю комнату с твердым намерением тут же заняться этим делом, как вдруг замечаю свое отражение в большом зеркале на стене. Видок так кошмарен, что я буквально отшатываюсь.

Опухшие глаза, потрескавшиеся губы, осунувшееся лицо. Чудненько. Обхватываю ладонями обветренные щеки. Сорочка длиной по колено липнет к сгорбленному телу.

Рядом появляется Орла.

– Давайте-ка снимем с вас мокрое.

Ночнушка сырая от пота. Спазмы желудка – последствия того, что из организма вышло все до последней капли. Головокружение, слабость, боли во всем теле. Жажда впивается крючьями под кожу.

Я достаточно трезва, чтобы понимать, почему меня напоили настоем – оградили благословенной завесой сна от худших последствий отказа от выпивки. Нужда смочить горло, однако, никуда не делась.

Как будто мне пять лет, служанка стягивает с меня влажную ткань, надевает мне через голову сухую и чистую тунику, свободные штаны до талии. К моему ужасу, глаза начинает щипать от слез.

Орла, которая затягивает мне пояс, застывает.

– Госпожа?

– Орла, я же просила называть меня просто Рен.

– Да, госпожа.

Ненавижу плакать. Мало мне было водоразлива прошлой ночью. Или, точнее, на прошлой неделе. Последних семи дней для меня не существует.

– Что, если... – слова застревают в горле. – Орла, что, если правда, в которую ты веришь, оказывается неправдой, а то, что было неправдой, на самом деле правда, если не полностью, то отчасти точно?

А не чушь ли я несу?

– И что, если ты допустила ошибку, действительно серьезную ошибку, но не знаешь, как ее исправить, или можно ли такое исправить вообще?

Служанка пристально за мной наблюдает, и нас обеих будто окутывает теплом ее доброты. Орла понимает. Ну конечно она понимает.

– Что случилось между господином и вами?

– Я зашла в комнату, куда мне было нельзя, – говорю я необычайно спокойно. – На третьем этаже, в северном крыле. В детскую.

Орла не может скрыть удивления. Но я должна узнать.

– В чью комнату я зашла?

Служанка теребит передник, у нее на лбу залегает глубокая морщина.

– Пожалуйста, – обхватываю ее ладони своими. – Это важно, и мне очень бы не хотелось выкинуть тебя из окна.

Несколько недель назад она бы отказалась, отстранилась, сбежала бы под предлогом необходимости перестелить белье. Теперь же Орла просто подходит к кровати, туго обтягивает матрас простыней. Из груди служанки вырывается тяжелейший вздох.

– Давным-давно господин был женат.

Понятное дело. Я-то у него не первая.

– И... у них был сын.

Как я и предполагала. Но когда слышу собственными ушами, что у короля действительно был ребенок, маленький мальчик, судя по вещам в комнате, меня охватывает дурное предчувствие. Рассказ, каким бы он ни был, не закончится счастливо.

– Что случилось?

Орла стискивает одеяло. Затем с удвоенной яростью набрасывается на постельное.

– Их забрал ужасный, ужасный злодей, – хрипло шепчет она. – Украл жену и дитя господина.

Я медленно обхожу кровать, чтобы видеть лицо Орлы. На нем застыла скорбная маска, и у меня сжимается сердце.

– Их увели, – продолжает Орла, – за горы на западе, в места, где часто промышляют бандиты. На них напали, и жена, и дитя господина были убиты.

– Когда это произошло?

– Я бы сказала, наверное, три столетия назад.

Во времена до Серости, когда все было зеленым. Но затем все окутала зима – и осталась навек. А Король стужи остался один, запертый в цитадели, оплакивая тех, кого любил и потерял.

– Орла, – шепчу я. – Как звали сына Борея?

Молчание.

– Калаид, госпожа. Его звали Калаид.

Когда наступает полдень, муки голода заставляют меня спуститься в обеденный зал. Стол, как всегда, накрыт для излишне изобильной трапезы, но в самом зале пусто, темно и холодно. Бросаю взгляд на камин и подумываю, не развести ли огонь, но решаю, что это не лучшая мысль. Лучше не гневить Короля стужи больше, чем я уже.

Поэтому я просто сажусь. Накладываю еду на серебряную тарелку – колбаски, рис, хлеб, фрукты. Проглатываю пару кусочков, и желудок сразу же сводит спазмом, но я заставляю себя съесть хотя бы половину обеда. Борей, как правило, приходит когда пожелает, и я привыкла его не ждать. Однако сегодня я все наблюдаю за дверным проемом, высматриваю величественную фигуру. Сердце гулко стучит в непонятной смеси предвкушения и тревоги, в голове крутится разговор с Орлой. Калаид. Всего лишь маленький мальчик. Которого больше нет.

– Прошу прощения, – обращаюсь к служанке. – Я заметила, что на столе нет вина. Могу я узнать причину?

– К сожалению, его не осталось ни капли, миледи.

Так. Барабаню пальцами по столу.

– А известно, собирается ли король со мной сегодня отобедать?

– Он не сказал, миледи. – Женщина бросает на меня виноватый взгляд и принимается убирать со стола.

Быстро хватаю тарелку Борея, пока ее не унесли. Затем накладываю на нее остатки еды – осторожно, чтобы разные блюда не соприкасались – и ухожу на поиски Короля стужи. Он же не обедал, значит, наверняка голодный.

В покоях его нет. В библиотеке тоже. Ни в конюшнях, ни на тренировочной площадке. Я так долго брожу по цитадели, что еда остывает. И тогда вспоминаю оранжерею.

Спускаюсь по ступенькам в подземелье, затем поднимаюсь по второму пролету. Дверь наверху приоткрыта. Толкаю ее и шагаю в яркий день, в мерцающий на стекле свет. На столе по левую руку стоит множество горшочков с фиалками – и мята, которая кажется среди них лишней. К стеклянной стене прислонена лестница, перекладины увиты лозами, которые расползаются к резкому наклону потолка. Вдыхаю, и горло обволакивает густым, влажным воздухом – сырой суглинок, толченая хвоя, душистый сахар, цитрус.

Пересекаю узенький мост над одним журчащим ручьем и замечаю Борея. Он наполовину скрыт розовым кустом и, похоже, занят пересадкой цветов.

Он и не подозревает о моем присутствии.

Борей погружает руки в почву. Темные комки пачкают запястья и предплечья, прилипают к черным волоскам, к кожаным перчаткам. Из его пальцев земля сыплется в большой округлый горшок. На короле тонкая белая туника, рукава наспех закатаны, волосы собраны в низкий хвост, и в прядях запутались кусочки листьев.

Здесь Борей кроток. Здесь он един с землей. Здесь он в кои-то веки умиротворен. То, с какой заботой, даже преданностью он отдается делу, вызывает во мне новую, необъяснимую тягу к нему. Даже сейчас, не видя его лица, я ощущаю в нем рвение, всецелую поглощенность делом, желание отдавать всего себя. Он возделывает землю как простой человек, не бог.

Мне почти жаль его прерывать, но я таскаю несчастную тарелку уже больше часа. Справа от Борея стоит стол, заваленный садовыми инструментами. Мысленно приготовившись к тому, что сейчас выпадет на мою долю, я делаю шаг вперед и опускаю тарелку на столешницу.

Король стужи замирает. Медленно отходит от горшка, смахивает землю с рук тряпкой.

– Что ты здесь делаешь? – не поворачиваясь, произносит Борей ледяным тоном, от которого у меня тут же бегут мурашки и частит сердце.

Сглатываю пересохшим горлом, затем выпрямляюсь во весь рост.

– Принесла в знак примирения, – отвечаю я, отказываясь поддаваться и отступать.

Беглый взгляд на тарелку.

– Отравленное?

Я открываю рот, потом захлопываю.

– Было бы отравленное, – рычу я, – не стала бы тебе сообщать, знаешь ли.

Плечи Борея, обтянутые влажной тканью, что липнет к широкой спине, слегка вздрагивают, будто от глубокого вздоха.

Когда король не отвечает, я перевожу дыхание. Я пришла сюда загладить вину, но если ему неинтересно, то пусть.

– Что ты сделал с моим вином?

Борей наклоняет голову к плечу.

– Твоим?

– Тем, что было у меня в комнате.

– Так это, полагаю, мое вино.

– Неужто я не твоя жена? – огрызаюсь. – Неужто мы не равны в нашем притворстве под названием брак?

На этих словах Борей переминается с ноги на ногу. Но все так же не поворачивается.

– Вино в той же степени мое, что и твое, но невзирая на то, кому оно в итоге принадлежит, ты не имел права рыться в моих вещах. Ты вторгся в личное.

– Хочешь поговорить о вторжении в личное? – В голосе Борея звучит холодное веселье.

При напоминании о том, что произошло на прошлой неделе, гнев частично утихает.

– Смотри... – начинаю я впечатляюще ровным тоном.

– Нет. – Борей наконец поворачивается. Окидывает меня взглядом с головы до ног. На бледной щеке грязный росчерк, еще один – под подбородком. В руке зажата перепачканная землей тряпка. – Слушай внимательно, Рен, потому что повторять я не собираюсь. Впредь никакой больше выпивки. Я избавился от всего вина в цитадели. Не найдешь ни капли.

Паника, которую я пыталась подавить с момента пробуждения, вырывается на волю, захлестывает меня полностью.

– Я тебе не верю. Под землей целый подгреб. Сотни бутылок. Ты их веками собирал. Такое не выбрасывают.

– Их больше нет. Вылил все до последней капли, – Борей и бровью не ведет.

Тогда этому есть лишь одно объяснение. Он пытается меня наказать. Я этого не потерплю.

– А не рассматривал ли ты вероятность, что я пью, потому что меня похитили из родного дома и заставили выйти замуж против воли?

– Ты пила и до того, как вообще сюда попала, что это о тебе говорит?

Сжимаю губы в тончайшую, белейшую ниточку. Борей прав. Я начала пить задолго до того, как ступила на Мертвые земли. Моя величайшая тяга, величайший позор. И вместе с тем жажда не унимается.

– Все не так уж плохо, – возражаю я, хотя тревога отчасти поутихла. – Я умею себя ограничивать. Не то чтобы я заливалась до забвения каждый день.

– Лишь по вечерам, когда вынуждена со мной ужинать, не так ли?

Первые несколько раз – да. Теперь я просто... пью. Рука тянется к бокалу прежде, чем разум это осознает. Жест совершенно непроизволен.

– Ты не понимаешь.

Элора тоже не понимала.

– Ты больна, – рокочет Борей, но без злости. – Разве не видишь, как выпивка разрушительна для тела? Ты веришь, что она придает силы, ясности ума, но она тебя ослабляет, капля за каплей. Вино – лжец. Вино – вор.

Обхватываю себя руками, стискиваю ткань туники, впиваюсь в нее пальцами.

– Я не...

Едва Борей кладет ладони мне на плечи, упирается кончиками пальцев в лопатки, я прикусываю щеку, чтобы остановить наплыв чувств. Король прикасается ко мне, и я против воли слабею.

– Всего глоточек, – шепчу я. – Всего один. В последний раз. Честное слово.

– Рен, – мягко. – Я не могу тебе этого позволить. Веришь ты мне или нет, но я пытаюсь помочь.

Резко загоняю воздух глубже в легкие, и все же мне кажется, будто я задыхаюсь.

– Худшие симптомы отказа от выпивки уже в прошлом. Я поговорил с Альбой, она согласилась помогать тебе ближайшие месяцы. Есть способы справиться с пагубной тягой.

– И выбора у меня нет? – колкие слова.

– Именно, – отвечает Борей без намека на раскаяние.

Меня лишают единственного, без чего я не могу жить? Я отказываюсь смириться. Я должна смириться. Борей убежден, что это поможет. А вот я не так уверена.

– Я иногда пила, – шепчу, – чтобы справиться. После смерти родителей. Нечасто, раз в несколько недель, когда горе становилось невыносимым. Потом пила, чтобы скоротать время. Чтобы снова почувствовать себя живой. Боялась, что если не выпью, то уплыву.

Вино давало мне ясность ума. Исцеляло, унимало боль и все дела. Исцеляло все, что я в себе ненавидела.

Ирония в том, что чем больше я пила, тем больше испытывала стыда и вины за разрушительное поведение, несдержанность, что выливалось на Элору. Ужаснейший замкнутый круг, из которого я не могла вырваться.

Борей прочищает горло.

– Я никогда не прикладывался к бутылке, но искушение временами возникало. Полагаю, отрешенность от всех – тоже не самый здоровый способ справиться с горем. – Он не упоминает причину своей отрешенности, но я и так знаю. – Путь будет трудным. Но ты сильная.

С этими словами Борей убирает руки и отступает в сторону.

Боль в горле и сжатой челюсти не утихает. Не особенно-то я с ним и согласна, но... полагаю, ближайшие недели покажут, насколько я сильна.

Выдвинув из-за стола шаткий стул, я сажусь, потом собираюсь с духом. В конце концов, за этим я вообще-то и пришла.

– Прости. За все. За то, что... причинила тебе боль.

Борей сглатывает, но молчит. Слушает.

– Я не знала о твоем сыне, – шепчу я, и слова угасают. Приходится собрать в кулак всю силу до последней капли, чтобы не отвести взгляд. Борей заслуживает хотя бы этого. – Я влезла не в свое дело. Я должна была уважить твою просьбу. Я поступила эгоистично, грубо, совершенно неприемлемо. Обещаю, такого не повторится.

Король неторопливо вытирает с рук остатки грязи. Затем, глядя на стеклянную стену, с медленным выдохом бросает тряпку в ведро.

– Орла рассказала.

– Не вини ее, пожалуйста. Я пригрозила вышвырнуть ее в окно.

Борей качает головой. Мол, вышвырнуть в окно? Ну да, чего я еще ждал.

– Ты необычайно убедительна, когда пожелаешь.

Не нотку ли восхищения слышу я в его тоне?

– Благодарю за извинения.

Борей не смотрит на меня, а хотелось бы. Такое чувство, будто я что-то испортила – и даже не понимаю, что пострадало.

Тишина разрастается, окутывает. Тянется так долго, что мне становится неуютно, и я решаюсь ее нарушить.

– Знаю, что уже сказала, но мне действительно жаль. Искренне. Я сама в полном ужасе от своего поведения и...

Я лепечу. А я никогда не лепечу. Явно совсем утратила над собой контроль, и единственным моим оправданием служит то, что развернувшиеся события полностью изменили мой взгляд на... ну, многое.

– Рен.

Взгляд Борея возвращается к моему лицу, и поток моих чувств иссякает. Борей выглядит усталым. Тоже моя вина, думаю.

– Все в порядке.

От его неожиданной доброты на сердце становится тяжело, ведь я ожидала гораздо худшего. Возможно, я вдвойне ошибалась, когда судила Борея, не зная о нем и половины, пусть и уверенная в обратном.

Тут он вновь обращает внимание на тарелку, которую я поставила на стол.

Заливаюсь краской.

– Подумала, что ты голоден. Тебя не было на обеде.

– Любезно с твоей стороны.

Борей с подозрением изучает еду. Сомневается, видать.

– Сказала же, не отравлено. Придется поверить на слово, чего бы оно, по твоему мнению, ни стоило.

Если бы я хотела его смерти, довела бы дело до конца, когда возможность была буквально в руках. Рано или поздно придется подумать о дальнейшем пути и том, что это для меня значит, но не сейчас. Терпения не хватит разобраться во взбудораженных мыслях.

Решившись, Борей занимает свободный стул, берет вилку и отправляет в рот кусочек колбаски. Губы обхватывают зубцы, стягивая мясо. Когда взгляд Борея встречается с моим, я отворачиваюсь. Мне почему-то трудно дышать.

В этой части оранжереи полным-полно буйно разросшихся в своем углу кустов черники. Ветки усыпаны ягодками, еще крошечными и кислыми. Через несколько недель они набухнут, округлятся, и настанет самое время их сорвать.

– Я тоже приношу извинения, – произносит Борей после некоторого молчания, – за мои действия в тот день. Я... иногда я теряю самообладание.

Если потеря самообладания означает превращение в темняка, неудивительно, что он всегда кажется таким бесчувственным. А я, должно быть, совсем плоха, если трезво перевариваю метаморфозу Борея в темняка и не трогаюсь умом. Или, может, уже просто поздно, и я тронулась.

– Все в порядке.

– Нет, – просто произносит Борей.

И я благодарна, потому что все ничуть не в порядке.

Я ждала от Короля стужи гнева. Никак не извинений или понимания. Поэтому, наверное, и упоминаю семью.

– Я знаю, каково это, терять любимых, – бормочу я, внимательно наблюдая за Бореем. Сейчас все будто бы иначе. Открытое пространство, каждый вздох дается легко, и я странным образом не чувствую страха, когда делюсь чем-то столь личным. – Я потеряла родителей, когда мне было всего пятнадцать.

Борей накалывает на вилку еще кусок мяса, поднимает взгляд.

– Из-за меня.

Видимо, я как-то выдала себя голосом.

– Да, – говорю я, поколебавшись.

Борей смотрит в тарелку. Откладывает вилку.

– Прости.

И вновь извинения неожиданны. Рассказывала я, правда, не для этого. Но не могу отрицать, что искреннее раскаяние в голосе Борея помогает исцелить мою рану.

Я так долго жила прошлым, что забыла, как жить настоящим. Я здесь не для того, чтобы наказать Борея. Не в этом смысл нашей встречи сейчас. Я просто здесь. Чтобы его утешить, наверное. И утешить саму себя тоже.

– Я чувствую твое любопытство, – вдруг заявляет Борей. – Ты вполне можешь спрашивать.

И я думаю: «Темняк».

– Это же не мое воображение разыгралось, когда у тебя когти отросли?

Все возможно, учитывая, в каком бреду я пребывала.

– Нет, – от короткого слова разит горечью.

Взгляд падает на руки Борея. Они в перчатках. Ни намека на тени. Изменения происходят лишь в момент сильного потрясения?

– Поэтому ты носишь перчатки? Чтобы прятать когти?

Борей поджимает губы. Кивает.

– Можешь снять? Мне хотелось бы увидеть.

Он стягивает перчатки, бросает их на стол. Теперь, когда руки моего мужа обнажены, я могу их рассмотреть – что прежде удавалось редко. Ногти заострены, но будто бы подпилены. Под кожей проступают и рассеиваются тени, словно вспышки света. Далеко не такие чудовищные, как той ночью.

– Значит, когда Орла говорила, что тебе нездоровится...

– Я был не в состоянии сдержать изменения. – Борей вздыхает, легонько постукивая заостренными ногтями по столешнице. – Как правило, я предчувствую метаморфозу, но случаются особо трудные недели.

– Почему? Что ее провоцирует?

Судя по тому, как долго Борей молчит, он отвергает множество вариантов, прежде чем наконец ответить:

– Разочарование. Истощение как тела, так и разума. – И тише: – Замешательство.

И я тут же гадаю: произрастает ли его замешательство из тех же корней, что и мое? Мне не хватает смелости спросить. Я впитываю услышанное как губка и откладываю на потом.

– Как долго ты такой?

Борей на мгновение закрывает глаза. Его пальцы замирают.

– Перемены начались после смерти жены и сына. За последние десятилетия стало хуже.

Взгляд возвращается к теням под его кожей. Пятно время от времени проступает где-то на шее, затем исчезает. Наверняка со мной что-то не так, раз меня не пугает, что дух моего мужа наливается скверной. Я смотрю на Борея, перепачканного после работы с землей, потного и взъерошенного, и мне кажется, будто он на своем месте. Затянутый в самую строгую одежду, он Король стужи, но сегодня он просто Борей.

– Ты меня боишься?

Ловлю его взгляд, удерживаю. И наконец вижу. Приоткрытое окошко, а за ним – мягкое, уязвимое нутро.

И я говорю с полной искренностью:

– Не больше, чем раньше.

Через некоторое время Борей кивает, откидываясь на спинку стула. На верхней губе выступили капельки пота.

– Это ты все здесь посадил?

– Да.

– Тебе здесь спокойно. Сажаешь, и сразу легче.

Борей опускает взгляд на свои сложенные руки, позабыв про тарелку с едой.

– Я всегда завидовал силе Зефира. Вдыхать жизнь, не нести смерть. Это... – Он касается гладкого листка ближайшего растения. – ...дается мне нелегко.

– Если тебе нравится, – обвожу жестом оранжерею, – почему ты так упорно насылаешь зиму? Зелень была бы везде, не только тут.

– Почему ты так упорно стремишься домой, когда ясно, что твоя сестра никогда не ценила ничего, что ты для нее делала?

Слова больно жалят. Должно быть, в них есть доля правды.

– Но, муж мой, – рычу я, оскалившись в маниакальной улыбке, – мы говорим о тебе.

– Говорили, – поправляет Борей.

– Дело не в том, что я считаю ее неблагодарной.

– Она когда-нибудь тебя благодарила? – спрашивает он, и его губы алеют. – Она когда-нибудь предлагала облегчить твою ношу?

Как бы далеко я ни углублялась в воспоминания, не могу отыскать в них такое. Но мы просто вжились в роли. И когда моя зависимость с годами усугубилась, я начала использовать свои чувства – вину, стыд – против самой себя. Причины, по которым сестра и не должна стараться, поскольку я и так в полном раздрае.

– Это не ее обязанность.

Борей хлопает ладонью по столу, заставляя меня испуганно вздрогнуть. Вилка звенит о тарелку.

– Нет. Ее обязанность – быть хорошей сестрой. Заботиться о тебе так, как ты заботишься о ней. Я могу понять ее готовность переложить на тебя бремя, когда вы были детьми, но сейчас это не оправдание. Твоя сестра – взрослая женщина. Она сделала осознанный выбор, позволив тебе жертвовать своим временем и счастьем.

Глаза щиплет. Слезы, да в такую рань? Ужасная привычка вырисовывается.

– Я постепенно начинаю это понимать, но она – единственная, кто у меня остался из семьи.

Король отодвигает тарелку, кладет на ее место локти.

– Все еще желаешь вернуться в Эджвуд? – осторожно спрашивает он.

– Не знаю.

И это тоже правда. Элора обошлась со мной так скверно. Непростительно скверно. Иногда по ночам я лежу без сна и думаю, каково было бы ее ударить или того хуже. Причинить ей ту же боль, что она причинила мне. Если наши отношения безвозвратно утеряны, какой смысл возвращаться?

– Мы крепко держимся за то, что нам привычно, – говорит Борей. – Страх часто мешает переступить эту границу.

Касаюсь тарелки кончиками пальцев. Подхватываю ягоду голубики, прежде чем смелость успевает меня покинуть.

– Чего бояться богу?

– Много чего, как оказывается.

– Смерти?

– Нет. – Борей вскидывает черную бровь. – Вынужден разочаровать.

– Ну, тогда хорошо, что я тебя не прикончила, – говорю я в попытке разрядить обстановку.

Губы короля чуть оттаивают.

– Но ты хотела.

Он берет с тарелки виноградину, задумчиво ее жует. Я забрасываю в рот голубику.

– Почему не убила? Ты имела все шансы.

И не воспользовалась.

Когда настал час, я не смогла довести дело до конца. Что-то меня удержало.

– Понятия не имею. Но... я думаю, ты не такой уж злодей, каким тебя рисуют люди.

Чем больше я узнаю о Северном ветре, тем больше вижу, сколько он несет в себе боли, уязвимых мест, которые он заковал в жесткую броню. Не такие уж мы разные, он и я.

Теперь он берет кусочек сыра. Но не подносит ко рту, а протягивает мне, и я с удивлением принимаю. Борей придвигает тарелку, чтобы мы разделили трапезу.

– И думаю, со временем мы могли бы стать друзьями, – продолжаю я.

– Друзьями, – пристальный взгляд застает меня врасплох. – Этого ты желаешь?

Желаемого мне никогда не получить – или его уже вовсе нет на свете. Мой город, сестра, живые родители. И да, отчасти я жажду дружбы в любом ее проявлении, даже с бессмертным, даже с моим похитителем. Изо дня в день мне так не хватает общения. Желание совершенно своекорыстно.

– Да, этого.

– У меня никогда не было друга, – признается Борей.

Ничего не могу с собой поделать. Я смеюсь.

– Что? – вскидывает он брови, весь оскорбленный.

Навыков общения Король стужи лишен напрочь.

– Ничего. – Мой смех утихает. Борей, ворча под нос, берет еще ломтик сыра. – Просто это меня ничуть не удивляет, вот и все.

Лицо короля всецело и полностью стало хмурым. Фыркнув, забрасываю в рот горсть ягод. На пару мы приканчиваем всю еду с тарелки.

Король стужи постукивает пальцем по столу. Повернув голову, устремляет взгляд на бесплодную землю внизу.

– Так чем же занимаются друзья?

Он так похож на нервное дитя. Выглядит даже мило.

– Разговаривают. Слушают друг друга. Проводят время вместе.

– Хочешь сказать, что стала бы по своей воле меня слушать?

Морщинки вокруг его глаз прорезались чуть глубже, и я вдруг понимаю, что он по-своему надо мной смеется.

Скрещиваю руки на груди.

– Могу попробовать.

Борею, похоже, не по себе от этой идеи, но...

– Тогда, полагаю, могу попробовать и я.

И вот я его покидаю.

Мы не друзья.

Но, наверное, уже не враги.

Глава 28

Сегодня новолуние: небо черным-черно, не видно ни звездочки.

День Великого суда.

Борей уже заперся в том самом зале. От восхода до заката Северный ветер изучает былые жизни тех, кто собрался внутри, готовых шагнуть в вечность. Он предельно ясно дал понять, что беспокоить его нельзя.

Заношу кулак и колочу им в дверь. Стук эхом разносится по окутанному полумраком, затянутому паутиной каменному коридору и угасает, оставляя звенящую тишину.

– Кто смеет меня прерывать? – шипит низкий, леденящий душу голос.

Изнутри скрежещет замок, и дверь распахивается. Ленивой походочкой огибаю колонну и, уперев кулак в бедро, одариваю Короля стужи ухмылкой.

– Твоя женушка!

Он безмолвствует, а я прохожу по огромному, уставленному колоннами залу и приветствую недавно умерших и ожидающих вердикта. От двери тянется длинная потертая ковровая дорожка – до самого трона из темного камня, на котором восседает король, облаченный в черный плащ, сапоги, перчатки, штаны. Бледные, будто высеченные ножом скулы заостряются еще больше, когда Борей кривит губы в гримасе крайней досады. Я усмехаюсь шире. Ну, по крайней мере, он предсказуем.

К моему большому удивлению, многие призраки мне кланяются. Лишь когда я усаживаюсь на второй каменный трон по левую руку Борея, тот тихо вопрошает:

– Что ты здесь делаешь?

– Ты же умный человек, – бормочу я в ответ, разглядывая зал.

Суда ждут, наверное, призраков двадцать. Со сводчатого потолка на тяжелой цепи свисает массивный канделябр со свечами, единственный источник света в этом склепе. И тем не менее зал – поразительное произведение искусства. Белая лепнина изгибается силуэтами змей, сов, кипарисов.

– Сам догадайся.

– Бог, – поправляет меня Борей.

Теперь это уже рефлекс.

Подлокотник, полный острых углов, впивается мне бок. Пытаюсь принять более удобную позу, но лишь понимаю, что таковой попросту не существует. Даже сиденье этой уменьшенной версии трона Борея будто сделано из ножей.

– Да как ты вообще сидишь на этой штуковине?

– Если неудобно – уходи, не стесняйся.

– Дай сюда плащ.

Борей бросает взгляд на призраков, те быстро делают вид, что совсем не глазеют.

– Зачем?

– Просто дай и все, – я требовательно шевелю пальцами.

Не то чтобы короля вообще пронимал холод. Единственное время, когда мне здесь по-настоящему тепло, – это в моей спальне, когда в камине ревет огонь.

Буркнув парочку ругательств, Борей выскальзывает из рукавов. Оставшись в синевато-серой тунике с белой каймой, протягивает мне скомканный плащ. Вышло даже проще, чем я думала.

Засовываю плотную ткань себе за спину, чтобы защититься от острого края подлокотника. Вот так-то лучше.

Заметив, что Борей по-прежнему сверлит меня сердитым взглядом, я киваю на его подданных.

– Продолжай, пожалуйста.

Он, словно решив, что я больше не буду перебивать, возвращается к делу. После приятной беседы несколько дней назад мы заключили временное перемирие. Борей даже потихоньку перестает игнорировать мое присутствие в цитадели – и к угрозам прибегать не пришлось.

По правде говоря, мне любопытно увидеть изнутри, как он властвует над Мертвыми землями. Для собравшихся здесь душ он король. И я хочу знать, как этот король правит.

– Назови свое имя.

Всклокоченный мужчина, стоящий на коленях впереди вереницы, поднимает взгляд.

– Адамо из Рокторна, милорд.

– Адамо из Рокторна, – взгляд короля устремляется в бесконечность, и я вздрагиваю, когда воздух между ним и призраком вдруг идет волной. Такова власть короля – выбирать, кто достоин, а кто нет.

Рябь рассеивается, в глазах Борея проясняется. Некоторое время он изучает подданного. Под ледяным взглядом мужчина съеживается. Я рассматриваю профиль короля, каждый изгиб и угол, полностью неподвижный. Души в конце вереницы сбиваются в кучку, словно боясь привлечь внимание Северного ветра.

– Адамо из Рокторна, – повторяет Борей нараспев. – Муж, брат, отец. Ты оставил жену и трех детей. Мать. Сестру. Ты зарабатывал на жизнь торговлей шерстью. Когда тебе было пять, ты столкнул сестру в замерзший пруд и чуть не утопил. Когда тебе было девять, ты избил бродячую собаку, что смела выпрашивать объедки, до смерти.

Ахаю почти неслышно, но король мельком бросает на меня взгляд.

– Пожалуйста, милорд. – Адамо склоняется ниже некуда, утыкаясь кончиком носа в потертый ковер. – Я понимаю, что оступался, но я был всего лишь ребенком...

– Когда тебе было шестнадцать, – продолжает Борей, подавляя робкого мужчину своей внушительностью, – ты заманил местную девушку в амбар и изнасиловал. И еще раз, в возрасте семнадцати лет, уже другую жертву. Каждую ты угрожал лишить жизни, если она обмолвится о твоем преступном деянии хоть словом.

Призрак становится почти прозрачным. Он заметно дрожит.

– Есть ли у тебя что сказать в защиту?

– Время было трудное, – сбивчивой скороговоркой выпаливает Адамо, – м-милорд. Отец тогда скончался. Я был зол, сбит с толку. Мне нужно было ощутить уверенность в себе.

– Значит, ты отнял у этих женщин право выбирать? Это хочешь сказать? – Повисает пауза. – Посмотри на меня.

Мужчина поднимает голову. На бледных щеках блестят слезы. Я вспоминаю рассказ Орлы о ее прошлом, и отвращение подкатывает к горлу таким плотным комом, что перекрывает дыхательные пути. Этот человек не заслуживает моей жалости. Какое бы наказание он ни понес, оно будет справедливым.

– Знает ли жена, насколько порочны твои помыслы? Как ты, даже дав брачный обет, заманил не одну, но двух женщин в лес и изнасиловал?

В ямочке между моих ключиц собирается холодный пот. Я бы никогда не прознала всю глубину омерзительных поступков этого мужчины. Откуда бы? Я вижу лишь коленопреклоненного человека, страдающего, напуганного. Вдруг осознаю, что недооценивала Борея во многих отношениях. Полагала, что он не утруждал себя справедливым судом, не вникал в детали прошлого, какими бы крошечными они ни были.

– Нет, милорд, – выдыхает Адамо, содрогаясь так сильно, что заваливается набок. – Она ослеплена любовью ко мне.

– Ты грешил, – произносит Северный ветер. – Грехи твои скверны и многочисленны.

– Прошу, милорд. Мои дети... я люблю своих детей.

– Любви ребенка недостаточно. Понимаешь ли ты, что поступки влекут за собой последствия? Ты нанес женщинам раны, которые не заживут и после твоей смерти, разрушая их уверенность в себе и мире. – Холод в голосе Борея становится острыми кристаллами, и, клянусь, я чувствую, как они царапают мне кожу. – За свою жизнь ты изнасиловал пять женщин, включая собственную жену, и я оглашаю приговор: Бездна. Отныне каждое новолуние ты будешь оскоплен, и придаток твой будет отрастать к новому циклу. Да будут твои страдания вечны.

Стенающий мужчина исчезает, место, где он только что стоял на коленях, теперь пусто. Чем дольше длится тишина, тем сильнее нарастает напряжение. Боковым зрением наблюдаю, как Борей вдыхает, затем медленно выдыхает. Ему тяжело. Ответственность на него давит.

– Следующий, прошу вперед.

Женщина у ступеней отходит в сторону, пропуская мальчика лет, наверное, восьми. Подталкивает его немного, и он, сделав робкий шажочек, опускается на колени. Бедняжка. Волосы, которые при жизни, кажется, были черными, спутались на макушке, слиплись от грязи.

– Назови свое имя.

– Нолан из Эшвинга, – хрипло шепчет мальчишка. – Милорд.

Король стужи погружается в его прошлое, и воздух снова мерцает. Несколько ударов сердца спустя король отпускает связь.

– Нолан из Эшвинга. Ты оставил старшую сестру и родителей. Верно?

Медленный, угрюмый кивок.

– Я заболел, милорд. Мама сказала, что я поправлюсь, но у нее не было денег на лекарства.

Мальчишка такой маленький, такой испуганный. И, разговаривая с ребенком, Борей смягчается. Проблеск того, кем он мог быть с покойной женой и сыном.

– Вижу, что в прошлом году ты толкнул сестру. Она украла твою игрушку, не так ли?

– Я не хотел причинить ей боль. Мама сказала извиниться, и я извинился. И разрешил сестре играть с моими игрушками. – Мальчик шмыгает носом, и у меня сжимается сердце. – Вы отправите меня в плохое место?

Король стужи откидывается на спинку трона, погруженный в раздумья. На его губах появляется невольная улыбка.

– Нет, Нолан, я не отправлю тебя в плохое место. Я отправлю тебя к другим детям, где ты сможешь играть весь день напролет. У тебя всегда будет вдосталь еды, и ты больше никогда не заболеешь. Там есть женщина, которая о тебе позаботится. Как тебе это?

Мальчик поднимает заплаканные глаза.

– А мама там будет?

– К сожалению, придется подождать. Но когда мама наконец придет, тебе будет что ей рассказать.

Убедившись, что его не наказывают, мальчик успокаивается. На пухлом личике отражается такое умиротворение, которого я еще никогда не видела. Беспрекословная вера в слово Северного ветра.

Тот поднимает руку. Вспышка – и мальчик исчезает.

Борей не сразу вызывает следующего, будто ему нужно время, чтобы унять сложные чувства, мелькающие в его глазах.

– Это было мило с твоей стороны, утешить мальчишку, – бормочу, повернувшись к Борею. Когда он не отвечает, я продолжаю: – Каково это – заглядывать в чужое прошлое?

Борей смотрит прямо перед собой не мигая. Мимолетные чувства сплетаются в более сложную картину.

– Как будто на меня обрушивается волна. Накатывают сцены и мгновения, вспыхивают образы и звуки, важнейшие мгновения жизни, и моя задача – разделить нити, просмотреть отмеренный человеку срок от начала и до конца. С детьми проще. Они несут меньший груз. Их мотивы просты, движимы чувствами, не разумом. В Невмовор я, кажется, отправил всего горстку детей, но они были постарше.

– А как насчет Бездны?

– В Бездну не отправилось еще ни одно дитя.

Открываю рот, чтобы задать больше вопросов, как вдруг кто-то стучит в двери зала.

Борей замирает, руки в черных перчатках стискивают подлокотники трона.

Тишина звенит – будто погребальный звон.

– Войдите! – подаю я голос.

Дверь скрипит, медленно-медленно открываясь. Призраки оборачиваются, желая увидеть, кому же хватило глупости прервать суд Короля стужи.

– Тиамин, сюда! – машу я служанке, чьи глаза кажутся совсем огромными за стеклами очков.

Она спешит ко мне, держа в руках небольшую накрытую тарелку. Боковым зрением замечаю, как дергается верхняя губа у Борея, как плотно сдвинуты над переносицей его брови, словно превратившись в сплошную линию. Надо, впрочем, отдать ему должное: когда Тиамин приближается, он не рычит.

Служанка приседает в реверансе, низко склонив голову.

– Леди Рен.

Бросает встревоженный взгляд на ощетинившегося короля. И, передав мне тарелку, поспешно удаляется. Борей продолжает сверлить во мне прищуром дырку.

Киваю на очередь подданных.

– Продолжай, пожалуйста.

– Нас прервали в последний раз или мне ожидать еще одной нелепой выходки?

– Тут, думаю, как посмотреть. Какую нелепую выходку ты имеешь в виду?

Борей весь морщится, но в итоге удостаивает меня не ответом, а еще одним вопросом:

– Что она тебе принесла?

– А тебе не надо сосредоточиться на очередном Суде?

Он бросает взгляд на вереницу любопытных призраков.

– Подождет.

Меня охватывает приятное удивление: несмотря на то что я ворвалась незваной, Борей, пусть ненадолго, но отложил обязанности.

– Ванильный торт с малиной, – объявляю я, снимая округлую серебряную крышку и открывая взору само совершенство под ней. Край куска обрамляют зубчатые пики блестящей белой глазури.

Слюнки текут. Хватаю лежащую рядом с тортом вилку, и зубчики плавно погружаются во влажное произведение искусства. Подношу кусочек ко рту, с губ срывается невольный тихий стон. Сайлас не перестает меня радовать. Каждый его торт просто бесподобен. Борей ерзает на троне, раздувая ноздри.

Набив щеки, протягиваю ему вилку.

– Торт? – Звучит, правда, больше как «товт».

Пара крошек падают мне на колени. Опускаю на них взгляд, потом снова смотрю на Борея, который наблюдает за мной, вскинув бровь, и его холодные-прехолодные глаза чуть оттаивают редким весельем. Все еще не верю, что он не любит торты. Нет никого, кто не любит торты.

– Ну давай. Малюсенький кусь? – Вилка вторгается в личное пространство короля, и он с подозрением отстраняется. – Пожалуйста?

Надуваю губы.

– Друзья едят вместе десерты, знаешь ли.

Борей так долго смотрит на мой рот, что у меня опаляет жаром щеки. Но я никогда не была из тех, кто отступает, так что держусь, даже когда возникает желание облизнуть губы, становится любопытно, как бы тогда потемнел, сгустился его взгляд.

– Если я попробую, – спрашивает Борей, – ты замолчишь до конца Суда?

– Да.

Может быть.

Он переводит взгляд на торт. Один-единственный кусочек, ожидающий, когда же его съедят. На горле, привлекая мое внимание, дергается кадык, затем короткий кивок наконец позволяет поднести вилку ко рту короля.

Его губы приоткрываются и смыкаются вокруг зубчиков. Я забираю вилку, и сладость соскальзывает, оставаясь в плену рта, чье дыхание прохладно, но губы, по крайней мере сейчас, мягкие и теплые.

– Вкусно?

Борей пожимает плечами, жует. Его выдает приподнявшийся уголок губ.

– Тебе нравится, – я тычу в его сторону вилкой. – Признайся.

– Не нравится мне ничего подобного, – но он указывает на тарелку, и я передаю ему вилку, чтобы он уже сам отправил в рот еще кусочек.

Прочистив горло, я откидываюсь на спинку трона лицом к залу. Призраки наблюдают, как их бог, чье слово – закон, чей Суд – их вечность, уписывает половину десерта за несколько укусов. Я абсолютно не в силах сдержать улыбку.

Северный ветер любит торты.

Так и знала!

– Следующий, прошу вперед, – голос Борея, глубокий и звенящий, заполняет огромное, полное эха пространство.

Робкая женщина послушно семенит ближе, сгорбленная фигурка скрыта плотной шалью.

– Назови...

Король цепенеет. Взвивается на ноги так стремительно, что мой смертный взор не успевает уследить, когда двери в конце зала распахиваются с такой силой, что их срывает с петель.

Створки врезаются в окна. Стекла разлетаются вдребезги сверкающей тьмой и сворачиваются тугой спиралью, что постепенно ширится, заставляя призраков отпрянуть.

В руке Борея возникает копье, потрескивая мощью. Из острия вырывается лед, устремляясь к вихрю цвета глубочайшей ночи. Осколки раскалываются, их мелкие фрагменты вспарывают сущность, что проникает все дальше в зал.

Один за другим призраки падают.

Я стискиваю подлокотники трона, застыв. Женщина валится на пол, раскинув руки-ноги. Затем мужчина с длинной косой, что хлещет его по лицу, когда он растягивается плашмя. Холод впивается в мои обнаженные руки, шею, у изогнутых потолочных балок собираются облака. Из них шквалами валит снег, защищая нас от врага. Чернота слегка отступает.

– Что происходит?! – Мой голос теряется в шуме ветра, глаза неудержимо слезятся. – Темняки?!

Борей стискивает зубы.

– Нет, – выплевывает он. – Всего лишь еще один дальний родич.

Король стужи загораживает меня собой, и по моей коже скользит прохлада. Выглянув из-за его плеча, я не в силах оторвать взгляд от неподвижных, будто трупы, призраков, у которых не вздымается грудь, а невидящие глаза, возможно, уже никогда не моргнут. Мертвые не умирают повторно. Так под какую же власть они попали?

Чернота рассеивается так же быстро, как и сгустилась.

– Кто смеет рвать цветы в Саду забытья?

И мое сердце перестает биться.

Медленно, так медленно, что я даже не уверена, шевелюсь ли вообще, я поворачиваю голову вправо. На фоне окон стоит исполинский силуэт. В нем, наверное, под три метра, его плечи так широки, что напоминают мне горы.

Я вновь смотрю на неподвижных призраков. Спящих. Ведь человек – бог, – стоящий передо мной, перед Королем стужи, есть не кто иной, как Сон.

В ту первую встречу он был всего лишь голосом в пустоте, трепетом чувств, сознанием на воле. Теперь же он существо, обретшее форму. Сосредоточить взгляд я могу, правда, лишь на его глазах. Когда пытаюсь разглядеть лицо, облачение, образ ускользает.

– Борей, – произносит Сон.

Спустя мгновение Северный ветер опускает оружие и чуть склоняет голову.

– Давно не виделись, кузен.

– Пару-тройку столетий.

Борей окидывает взглядом призраков без сознания, недовольно поджимая губы.

– Ты прервал важнейшее для этих душ событие. Я не приветствую нежданные визиты.

Темная размытая фигура движется вперед.

– Уж я-то кое-что знаю о нежданных визитах. – Бездонный взгляд Сна останавливается на мне, наполовину скрытой за спиной Борея. – Осмелюсь сказать, что и жена твоя тоже.

Все вокруг потрескивает, заполнившись удушающим холодом. Волоски у меня на загривке встают дыбом.

– Вы знакомы, – произносит Борей.

Это не вопрос.

– В некоторой степени.

– Он говорит правду? – спрашивает меня король, не сводя взгляда с гостя. – Ты знакома со Сном?

На раздумья считаные мгновения. Поколеблюсь – вырою себе же могилу. Мне нельзя утратить доверие Борея, только не сейчас, когда между нами только тронулся лед, зародилось взаимопонимание, временами даже уважение. Возможность большего.

– Рен, – одновременно и вопрос, и требование, пропитанные отрицанием. Борей не верит родичу, но и доказательств обратного он пока не получил.

Значит, прибегнем к выборочной правде.

– Я встречала Сна.

Борей напрягается. И вместе с ним – сам воздух вокруг нас. Накатывает необъяснимое желание взглянуть в лицо короля, всегда такое отстраненное, замкнутое, но ведь теперь скованные льдом глубинные чувства начали оттаивать. Боюсь того, что могу увидеть. Разочарование? Что-либо меньшее, чем принятие, причинит мне боль.

Борей отступает на шаг и встает у меня за спиной, не давая и шанса.

– Объяснись.

Между правдой и ложью существует очень, очень тонкая грань. Это я украла маки, но для Зефира, чтобы он сделал снотворный настой. А раскрывать все детали я не обязана. Лишь те, что представят все в нужном мне свете.

– Я ходила с Зефиром в пещеру Сна.

Борей так неподвижен, что я бы даже не удивилась, превратись он в камень. Тогда я не считала свои действия предательством по отношению к мужу. С тех пор много изменилось.

– Твоему брату понадобилось растение для особого настоя. Пока Зефир отвлекал Сна, я взяла нужные травы.

Пальцы Северного ветра обхватывают мою шею сзади. Перчатка холодит разгоряченную кожу.

– Я говорил тебе держаться от него подальше, – рычит король сквозь зубы.

Дрожь накатывает волной, руки заметно трясутся. Сцепляю их в замок, пытаясь усмирить затрепетавшее от близости Борея тело.

– А когда это я тебя слушала? – Ком в горле разбухает. Чудом ухитряюсь его сглотнуть. – Я хотела помочь другу.

Борей презрительно фыркает:

– Мой брат тебе не друг.

Резко становится холоднее настолько, что у меня болит в груди, и от каждого выдоха на носу появляется иней. Нет ничего страшнее гнева Северного ветра, черных теней, тянущихся из его кожи.

– Держи себя в руках, – шиплю я. – Прости, что я пошла против твоего слова, но даже не жди, что я буду сидеть здесь взаперти до конца своих дней.

Борей снова выступает вперед:

– Поговорим позже, жена.

Жена. Чуть не влепляю ему пощечину.

– Опять мы к этому вернулись?

Осознание, что я сама, Бездна меня побери, вляпалась в историю, горчит куда хуже сожаления.

Пропустив мои слова мимо ушей, Борей поворачивается к родичу:

– Чего ты желаешь, кузен?

– Я желаю лишь вернуть то, что у меня украдено, – и взвешенный, выжидающий взгляд.

Даже если бы я очень захотела вернуть Сну цветы, я не могу. Они у Зефира.

– У меня их нет. Отдала Зефиру. И не знаю, куда он отправился.

Все чистая правда.

Верхняя часть силуэта Сна перекатывается, будто он пожимает плечами.

– Тогда я требую плату.

Борей застывает совершенно неподвижно.

– Сколько? – сиплю я.

У меня нет денег. Сроду не водилось. Но, пожалуй, у короля найдется?

От короткого смешка, хриплого и густого, по моему телу проходит странный разряд.

– Меня не интересуют деньги. Меня интересуют грезы.

Я тупо моргаю, уставившись на бога. Грезы?

– Ты переходишь черту, – вмешивается Борей.

– Разве? Знаешь, сколько времени уходит, дабы вырастить единственный цветок мака? – Сон фыркает, не получив ответа. Наверняка знал, что королю нечего сказать. – Семь лет. Она сорвала три цветка, а значит, утрачен уже двадцать один год. Я считаю грезу, нечто, чего она больше не вспомнит, справедливой ценой.

– Какой тебе толк в грезах? Мир грез не в твоей власти. Ими ведает Прядущий грезы.

Когда Сон отвечает, в голосе его звучит улыбка:

– Я чтил границы, что мы давным-давно очертили. Я не переступал твою высокую каменную стену. Я не брал ничего, тебе принадлежащего. А что твоя жена не слыхала о границах, так то по твоему недосмотру, не моему. Она преступила черту, и за утраченное я жду воздаяния.

Повисает пауза. Если судить по бледности вокруг сжатых губ, Северный ветер вот-вот сразит родича наповал.

– А что до моего брата и его наказания?

– Я займусь Западным ветром в свое время.

– Да пусть забирает, – говорю я Борею. – Мне все равно.

– Нет.

– Ну заберет он одну грезу, какая разница?

– Такая, – отрывисто произносит король, не звуки, а сплошные иглы, – что есть разница между грезой витающей и грезой дарованной. Прядущему дозволено проникать в первые, однако власти над ними он не имеет. Ему не проникнуть в недра твоего разума. А вот греза дарованная – другое дело.

Борей с отвращением смотрит на родича и продолжает:

– Через такую грезу Прядущий способен войти в разум и воздействовать на ее ход. Греза перестанет тебе принадлежать.

И что? Это же всего лишь сон.

– Если дарованная греза служит дверью, – поясняет король, – есть шанс, что влияние Прядущего просочится и в мысли, а оттуда, возможно, и в поступки. А если и они перестанут тебе принадлежать, кто ты будешь?

Вдруг понимаю, насколько я благодарна Борею, что он вступился прежде, чем мной воспользовались.

– Даже если и так, – добавляет Сон, – мне по-прежнему нужно нечто равноценное взамен утраченных растений.

Король вперяет в него холодный, расчетливый взгляд.

– Ты в долгу перед Прядущим, не так ли? Возьми мою грезу и передай сыну. И да будет этот вопрос решен.

Темнота сгущается, силуэт Сна обретает четкость. Волевой, угловатый подбородок, нос картошкой.

– В самом деле?

– Ты не обязан! – Хватаю Борея за руку и жду, пока он не устремит на меня взгляд сверху вниз. – Это мое наказание. Позволь мне его и принять.

– А мой долг – тебя защищать, так что позволь мне оградить тебя от этого.

Я открываю рот, но из сжавшегося горла не вырывается ни звука. Спустя мгновение все же вымучиваю:

– Даже если я виновата?

Борей легонько проводит по моему подбородку большим пальцем:

– Даже тогда.

Он спускается по ступенькам так стремительно, что я даже не успеваю заметить. Стук сапог полосует тишину на тонкие ленты томительного напряжения. Король встречается со Сном посреди зала. Я же остаюсь на возвышении, охваченная тревогой – и виной, зверем, что следует за мной по пятам, что всегда ухитряется меня отыскать.

Если бы я не пошла с Зефиром в пещеру Сна, король не оказался бы в этой передряге. Но прошлого мне не изменить. Я должна верить: Борей знает, что делает, на какую жертву идет. Жертву ради меня. Никто еще никогда не заходил так далеко, чтобы меня защитить.

Два размытых силуэта – руки? – поднимаются и ложатся королю на виски. Надвигаясь, темнота скрывает обоих из виду.

Проходит не больше пары мгновений, и Сон отступает. Пелена рассеивается.

– А теперь убирайся, – чеканит Борей.

С уходом бога призраки просыпаются, садятся, в замешательстве оглядывают зал. Борей возвращается на трон, в нижней челюсти пульсирует жилка. Я тревожно присаживаюсь на краешек второго.

– Теперь Прядущий подчинит твои сны?

Борей отвечает не сразу, и я не могу его винить – после всех неприятностей, которые я причинила. Он мог дать мне расплатиться собственной грезой, но принял удар на себя. Защитил меня от нависшей угрозы. Он не должен узнать, что украденные маки пошли на настой, который поможет его убить.

Я ужасный человек.

– Прядущему, – наконец бормочет король, – недоступны сны божеств. И потому его сила не влияет на нас в той же степени, что на смертных. Мой сон – лакомая добыча для него, но нет, проникнуть в мои грезы или мысли он не сумеет. Лишь получит единственный сон, чью силу может извлечь и куда-нибудь пустить. Мне все равно.

Не думаю, что так уж верю насчет «все равно».

– Прости, – шепчу я. – Хочешь, я уйду?

– Разве я говорил, что хочу этого?

Призраки выстраиваются в некое подобие вереницы. День еще не кончился, королю еще предстоит судить души.

– Нет, но многие часто говорят противоположное тому, что чувствуют.

Борей бросает на меня долгий испытующий взгляд:

– Не я.

Мне вдруг становится тесно в собственной коже, к щекам приливает тепло. Кажется, я и так это знаю. И вообще это не мое дело, но я спрашиваю:

– С каким сном ты расстался?

Борей откидывается на спинку трона, уголки губ приподнимаются в легкой улыбке. И говорит лишь:

– Передай торт.

Глава 29

По сложившейся привычке я просыпаюсь до восхода солнца. Небо за окном фиолетово-синее, как кровоподтек, полуночные краски постепенно вымываются серым. Сегодня зимний пейзаж не вызывает у меня безропотное принятие. Мир холоден, но он также прекрасен, чудесен, чист.

Ко мне приходит идея.

Вскочив с кровати, я опорожняю мочевой пузырь, взбиваю пену лавандового мыла, умываюсь, чищу зубы, натягиваю штаны и тунику, которые Орла приготовила с вечера. Когда я наконец одета и готова встретить новый день, солнце уже поднялось и окрасило верхушки деревьев сияющим золотом.

Прошедшая неделя была странной, полной неловкости: мы с Бореем продолжали преодолевать сложности на тернистом пути развития наших взаимоотношений. Трапезы стали приятным времяпровождением, и я, как никто, удивлена, что король оказывается отличным собеседником, когда накатывает настроение. Мы обсуждали все, начиная с детства и заканчивая мечтами, чем-то обыденным, вроде любимого чая или времени суток – я предпочитаю утро, а Борей обожает ночь. Однажды мне почти удалось его рассмешить.

Собираюсь выйти из комнаты, как вдруг мое внимание привлекает что-то на столе. Хмурясь, беру в руки запечатанный конверт, на нем изящным почерком выведено мое имя. Ломаю восковую печать, разворачиваю пергамент и читаю.

«Рен, настой готов. Пожалуйста, назначь день и время встречи и оставь ответ в дыре во внешней стене».

Снотворный настой. Я не стала бы усложнять себе жизнь и красть цветы из Сада забытья, если бы не хотела опоить короля, но с тех пор прошло много недель, моя уверенность в этом пути пошатнулась. Галоп сердца в груди подсказывает, что лучше вернуться к письму позже, когда хоть немного приведу мысли в порядок.

– Орла! – зову я, натягивая теплый плащ, и прячу записку во внутренний карман.

Служанка врывается в комнату.

– Да, госпожа?

– Мне сегодня понадобится много рук. Хочу вычистить южный бальный зал сверху донизу. А еще мне нужно переговорить с Сайласом.

Орла приоткрывает рот, затем в замешательстве его захлопывает.

– Могу я спросить зачем?

Сверкаю улыбкой, направляясь к двери.

– Я устраиваю праздник!

Мои шаги отдаются эхом в огромном бальном зале – длинном и прямоугольном, погруженном в темноту и заброшенном. В воздухе столько пыли, что я чувствую, как ее частички забивают мне горло. В северной и южной стенах расположены огромные каменные камины. Всю западную закрывают шторы. Оживить это место будет непросто. Но я с нетерпением жду испытания.

Сначала, правда, нужно избавиться от штор.

– Орла.

Она появляется рядом с еще парочкой служанок и парнем, который волочит за собой лестницу.

– Мне нужны инструменты – молоток, гвозди. И не могли бы вы, пожалуйста, разжечь камины?

Давно пора ими воспользоваться.

Слуги убегают выполнять приказы. Через несколько минут в каминах уже пылает огонь, пожирая груды сухих дров. Парень прислоняет лестницу к окну. Я взбираюсь наверх, снимаю карниз и наклоняю его так, чтобы ткань соскользнула. Ее стук о половицы доставляет мне странное удовольствие, а вот облако пыли вызывает приступ кашля.

– Госпожа! – суетится внизу Орла, ее взгляд бегает от штор к теперь свободному окну. Хлынувший в зал солнечный свет настолько ярок, что у меня слезятся глаза. – Вы уверены, что господин не против?

– Однозначно.

Спускаюсь по лестнице и спрыгиваю, когда остается несколько перекладин. Схватив край портьеры, я тяну ее прямиком к камину. Языки огня, потрескивая, лижут его каменное нутро. Я с улыбкой роняю огромный ком ткани в пламенеющий зев и наблюдаю, как он горит.

– Госпожа! – вскрикивает Орла и тут же издает полный страдания стон. У меня за спиной раздаются торопливые шаги. – Вам... вам нельзя жечь шторы!

Поздно.

– Они меня оскорбляли. И должны исчезнуть.

Еще прерывистый всхлип. Я нежно люблю Орлу, даже ее тревожность. Особенно ее тревожность. Ободрив бедняжку еще парой слов, я отправляю ее помогать на кухне.

Уходит два часа, чтобы снять – и уничтожить – все шторы. Еще час, чтобы счистить паутину с потолочных балок. И еще один, чтобы убрать трехсотлетнюю пыль, покрывающую пол. Немного мыла, много мытья, чуточка воска – и половицы начинают блестеть.

Все утро я проверяю, как там дела у Сайласа. В Невмоворе обитает почти пять сотен душ, но на кухне достаточно места, и он ждет не дождется возможности накормить такую толпу. Ничего слишком вычурного. Меня интересуют более традиционные блюда. Лосятина, если удастся раздобыть. Пожалуй, сытное рагу.

Спустя час после полудня, когда я развешиваю полосы полупрозрачной ткани над каминной полкой, двери в конце зала с грохотом распахиваются. Стонущий, воющий ветер вспарывает теплый воздух и гасит огонь, оставляя дым и воспоминание о свете.

Раздраженно поджимаю губы.

Сапоги Короля стужи с резким стуком проходятся по натертому полу, каждый шаг отчетливый, чеканный. Визита стоило ожидать. Я готовилась к нему все утро: что я скажу, что он сделает. В конце концов, я имею право тут находиться. Имею право привнести в свою жизнь капельку счастья.

– Что все это значит? – вопрошает король.

Я продолжаю прилаживать светло-голубую ткань, пока не остаюсь довольна результатом. Изящно и причудливо, как я и представляла. И только тогда я поворачиваюсь к Борею. Облегающие штаны, сапоги до колена, припорошенный снегом соболиный плащ. Кругляши золотистых пуговиц блестят все до единого, воротник расстегнут, открывая затененные впадинки ключиц.

– Ты бы уточнил, что именно, муж мой.

Он обводит широким жестом западную стену, многочисленные окна которой теперь избавлены от невыносимого гнета тяжеленной ткани.

– Что случилось со шторами?

Отступаю, чтобы полюбоваться своими трудами. Стекло отмыто настолько безупречно, что даже разум обманывает меня, будто там и вовсе нет никакого стекла, лишь открытые арки, откуда виден западный внутренний двор. Значительное улучшение по сравнению с былым унынием, как по мне.

Пожав плечами, я отворачиваюсь.

– Я их сожгла.

Вытаращив глаза, король сводит темные брови над колючим лазурным взглядом.

– Сожгла?

– Ага. – Прохожу мимо Борея, и запах кедра щекочет мне нос. – Это же не затруднение для нас, правда?

Он следует за мной по пятам и топает так возмутительно громко, что я вдвойне рада чистым полам: иначе пришлось бы продираться сквозь поднятые тучи пыли.

– Затруднение, – рычит король. – Ты уничтожила мою собственность!

– Да, ну... – снова пожимаю плечами. – Все равно уже поздно. И прекрати на меня лаять. Ты пугаешь слуг.

Упомянутые слуги, столпившись у избавленного от ткани стола, по локоть во всяческих ленточках, в тихом беспокойстве переводят взгляд с меня на короля и обратно. Тот удостаивает их мимолетным вниманием, затем опять устремляет на меня разъяренный взор.

– Я не....

– Ты да! – рявкаю я, выдергивая еще один рулон газа из стопки в углу. – Пугаешь. А еще мешаешь мне пройти.

Борей раздувает ноздри, но отступает в сторону. Я уверенно иду ко второму камину на противоположном конце зала. Абсолютно никто не удивляется, когда Борей топает следом, все еще полыхая от злости.

– Ты не будешь ничего устраивать без моего разрешения, – шипит король шепотом. Он так близко, что я спиной чувствую медленный жар его ярости. – Я тебе запрещаю.

У меня вырывается короткий, потрясенный смешок. Ох, ну и забавный же.

– Как я сказала, все равно уже поздно, – я оглядываюсь на Борея через плечо и сверкаю лучезарной улыбкой. – А теперь подержи.

Он пялится на ткань в своих руках так, будто вообще не понял, как она там вдруг очутилась.

– Уже поздно? – На виске Борея бьется жилка. – Объяснись!

Вот пристал.

– Все довольно просто, – невозмутимо заявляю я, вешая один край голубого газа над каминной полкой, как над первой. – Через три дня состоится праздник. Я пригласила Невмовор в надежде, что они станут нашими союзниками.

Придирчиво изучаю украшение. Левый край ткани нужно приподнять повыше, но мне туда не дотянуться.

– Союзниками? – недоверчиво переспрашивает король. – Невмовор?

– Борей, а ты можешь выровнять ткань?

Он хмурится, но просьбу выполняет. Когда он поднимает руки, плащ на его спине натягивается, вот-вот треснет. На ярком свету цвет волос короля кажется не совсем черным, а скорее темно-синим с фиолетовым отблеском.

– Они нам не союзники и не ровня.

– Это ты так думаешь.

– Я бог. Я знаю. Служить мне – их приговор. Таково их наказание. Они были глупыми смертными...

– Как я! – огрызаюсь, его негодование начинает меня раздражать. – Тебе пора перестать жить прошлым, Борей. Ты не будешь сидеть взаперти тут, в цитадели, до конца вечной жизни, потому что я отказываюсь так жить.

Он цепенеет, отворачиваясь, и у меня внутри вдруг разверзается пустота. Борей уже направляется к дверям, но я ловлю его за руку, останавливаю.

– Подожди, – впиваюсь пальцами в одеревеневшие в напряжении мышцы и вздыхаю: – Извини. Я поступила бестактно.

Я возложила на Борея вину за то, чего не понимаю, но все потому, что до сих пор не имею перед глазами четкой картины. Я ведь не требовала ответов, отчасти надеясь, что он даст мне их сам.

– Извинения от тебя? – произносит Борей спустя два удара сердца. – Настает конец света?

Вжимаю ногти в его запястье.

– Мерзавец, – бормочу я, а он фыркает, медленно расслабляясь.

Какое облегчение, что я не испортила момент окончательно.

Борей поворачивается. Я все еще держу его руку. Спустя мгновение разжимаю пальцы, смутно вспоминая, что где-то на фоне слуги продолжают заниматься украшением зала.

– Почему ты ненавидишь смертных так сильно? – тихо спрашиваю я.

– Бандиты, – точно так же тихо отвечает Борей.

Ну конечно.

– Я соболезную твоей потере. Не могу даже представить, как тебе тяжело. – Колеблюсь, затем решаю дожать. Все равно так или иначе мысль должна быть высказана вслух. – Знаю, наверняка не это ты хочешь услышать, но не все люди такие. Люди способны тебя удивить.

– Как ты?

Приподнимаю уголок губ в кривой усмешке. В последнее время я часто задаюсь вопросом, насколько бы другой была бы моя жизнь, если бы я смирилась с обстоятельствами. Если бы перестала бороться. Я борюсь, потому что иначе не умею, но я устала. Устала и вся изранена, но все-таки, кажется, потихоньку исцеляюсь. Потому что без бутылки в голове наконец прояснилось.

Я не сдаюсь. Просто... ставлю свою цель, необходимость вернуться в Эджвуд на паузу. Делаю иной выбор. Для себя.

Подаюсь ближе к Борею, поскольку следующие слова предназначены лишь для его ушей:

– Может, пришло время уйти из тьмы. И шагнуть к свету.

Король боится его, света. Знаю, что боится. А как иначе? Свет – мощная штука.

Когда мы стояли так близко в прошлый раз, нас окружали стеклянные стены оранжереи. Я открыла Борею свои слабости, и он меня не осудил. И он верит, что я отвечу взаимностью.

– Все не так плохо, – произношу я тихонько, – если ходить по свету не одному.

Голубые радужки становятся тоньше, черные сердцевины зрачков будто сочатся наружу, словно темная вода. Лицо жестокого короля, но теперь в нем не сплошные острые углы. В нем есть вкрапления нежности.

На кухне что-то грохает. Прочистив горло, я окидываю взглядом работу Борея.

– Все еще висит криво.

Я разворачиваюсь и ухожу к длинному столу, придвинутому к восточной стене. Это ведь не бегство, если шагать не спеша.

– Рен!

Орла и Тиамин, занятые плетением венков из сухих веток, испуганно подпрыгивают.

Северный ветер, чья жизнь насчитывает многие тысячелетия, закатывает мне сцену.

Вздыхаю, поворачиваюсь обратно. Степень моего внешнего спокойствия поражает воображение.

– Да?

– Я не позволю жителям Невмовора проникнуть в мой дом...

– Они не проникают. Их пригласили.

Все еще спокойна.

– Как бы то ни было, им здесь не рады. Тебе придется отослать их обратно...

Отчаяние короля проявляется в резких жестах, которые он сам даже не замечает. Зрелище довольно забавное. Но также и тревожное. Ведь когда Борей не держит себя в руках, его силы опасным образом рвутся на волю.

Стопка готовых венков уже ждет, когда их повесят. Схватив верхний, я карабкаюсь по приставленной к стене лестнице к гвоздю, который вбила заранее. Прилаживаю на него украшение, а Борей тем временем придерживает лестницу. Он совершенно не осознает, что несмотря на попытки помешать моим планам, сам же в них и помогает.

– Ты моя жена, – продолжает он, – и мое слово – закон.

Прикусываю щеку, чтобы не расхохотаться. Да он же безобиден, право слово. Как котеночек.

– Что ж, – отзываюсь я, как только беру себя в руки, – сегодня это ты мой муж, а я главная. – Стоя на вершине лестницы, я в кои-то веки смотрю на него сверху вниз. Чувство пьянит. – Я все равно продолжу. Можешь мешать, но сделаешь себе же хуже, потому что я обещаю, я заставлю тебя пожалеть. А теперь подай молоток. Или пеняй на себя.

Сердитый взгляд короля схлестывается с моим. Думает, я отведу глаза первой. Он что, меня совсем не знает?

В конце концов Борей протягивает мне молоток. И остаток дня больше не жалуется.

Три дня. И близко недостаточно, чтобы изгнать мрачные тени из этой заброшенной развалины-цитадели, но я еще никогда не избегала вызова. Как только бальный зал преображается, каждый метр блестит и сияет, а все пространство искусно обставлено столами и стульями и задрапировано тканью, я устремляю усилия на обеденный зал, холл, восточную и западную гостиные. Король стужи наблюдает за метаморфозой своего дома, колеблясь на грани враждебности и впадая поочередно то в ужас, то в ярость. Как только подворачивается возможность, я заманиваю Борея в одно, два, три дела, поскольку обнаруживаю, что это неплохо отвлекает его от перемен. Огромная винтовая лестница очищена от пыли, дубовые перила обернуты полупрозрачной тканью. Еще парочка последних штрихов – и все будет безупречно.

В настоящее время Борей вешает гобелен, который я притащила из кладовки в холле. Молоток ударяется о что-то мягкое – полагаю, о руку. Раздается полное брани шипение. Король спускается по лестнице, продолжая тихо рычать проклятия.

– Дай-ка посмотрю, – говорю я.

Борей с настороженным видом прижимает кисть к груди.

Я раздраженно вздыхаю:

– Хочу убедиться, что ничего не сломано.

– Кто сказал, что ты не доломаешь мне пальцы, лишь бы что-то доказать?

– Ну, придется довериться.

Едва слова слетают с губ, я хочу забрать их обратно. Сказать подобное – ошибка. Глаза Борея темнеют.

Довериться.

Меня подпихивает в спину легкий ветерок. Теплый, как ни странно. Он толкает меня вперед, прямиком в высоченного короля, и что-то тяжелое ложится на изгиб позвоночника – его ладонь на моей пояснице.

– Сам знаешь, что можешь, – шепчу я. – Довериться мне.

Слова непохожи на ложь. За минувшие дни Эджвуд отдалился. Элора тоже. С тех пор, как мы виделись с Зефиром, утекли недели. Как бы то ни было, я больше не уверена, что мне нужен снотворный настой.

У короля дергается кадык.

– Жена...

– Рен, – поправляю я, хоть и мягко.

Его большой палец скользит по нижним позвонкам, вдавливается в мягкую кожу.

– Рен. Взаимодействие с другими дается мне очень нелегко, – чуть громче шепота.

Я не могу отвести взгляд от его губ.

– Со мной ты общаешься прекрасно, – выдыхаю я.

Борей касается моего подбородка, надавливает, чтобы я приоткрыла рот, обнажая зубы. Жест странный и завораживающий, размеренное движение ладони вверх по моей спине – тоже.

– Ты другая.

– Это как?

Ладонь вновь скользит вниз, останавливается почти у самых ягодиц. По коже пробегают мурашки, по телу прокатывается жар, собираясь меж бедер. Будь я умнее, уже бы отстранилась. Но я уже усвоила, что когда дело касается моего муженька, я по большей части дура.

– Ты своевольная, – сердито, будто самая мысль об этом ему неприятна.

Он сжимает мою талию, притягивая меня ближе.

Я фыркаю:

– А ты умеешь вскружить женщине голову, знаешь ли.

– Это был комплимент.

– Как скажешь.

– Своевольная, – повторяет Борей, – бесстрашная и храбрая. Никогда еще не встречал такую, как ты.

Его глаза горят с таким пылом, что это меня пугает – даже когда некая сломанная часть меня, которая считает себя недостойной подобных слов, тушуется.

– Я никогда не встречал того, кто бросил бы мне вызов и тем самым заставил бы узреть то, что лежит за гранью моего видения. Никогда не встречал того, кто так просто проникал бы мне под кожу.

Борей вдыхает так глубоко, будто наполняет легкие моим запахом.

Своевольная. А может, и в самом деле комплимент. Пожалуй, приму.

– Ты слышала о Макариосе? – спрашивает король, прочистив горло.

Качаю головой. Он отстраняется, и я говорю себе, что это хорошо. Гобелен позабыт напрочь.

– Мертвые земли – сложное царство. Невмовор – лишь одна его грань. Еще есть Луга, куда отправляются души, не совершившие ни преступлений, ни достойных деяний. Там их ждет мирная жизнь, пусть и малость скучная. Затем есть Бездна, куда отправляются лишь по-настоящему полные скверны души, включая моих предков.

– Звучит очаровательно, – примерно как опухоль. – Что это? Ты упоминал ее раньше, но я не совсем понимаю, как она выглядит.

– Пустота. Пропасть. Расселина в земле. – Борей проводит большим и указательным пальцами по уголкам рта. – По сути она расположена под Мертвыми землями. Это место, где боги и люди несут вечное наказание, ежели обрекли себя на подобную участь своими поступками.

– А ты тогда почему не там? Разве ты не помог свергнуть собственных родителей?

Когда воцаряется тишина, я отпускаю желание надавить, чтобы Борей быстрее ответил. Даю ему время подумать, ведь если бы мы поменялись местами и я готовилась сделать нечто пугающее, например, снести одну из стен, которые вокруг себя возвела, мне хотелось бы знать, что я в безопасности.

– Меня и братьев пощадили, – наконец произносит король, – потому что мы помогли перевороту увенчаться успехом. Однако новые боги не верили, что мы останемся им преданы. Потому нас одолели и изгнали.

– И тебя отправили сюда?

– Мы тянули жребий. Мне не повезло унаследовать Мертвые земли, – его усмешка привлекает мое внимание к изгибам верхней губы.

– А Макариос? Что там? – спрашиваю я, жаждая узнать больше.

– Макариос – место, которого здесь не должно быть, и все же оно процветает. Словами не объяснить. Нужно прочувствовать. – И теперь Борей колеблется, затаив дыхание. – Я хотел бы тебе показать, что Мертвые земли пусть и мрачны, но таят величайшую способность дарить свет. И ничто не сияет ярче, чем Макариос.

Глава 30

Макариос лежит в трех днях езды верхом от цитадели, однако путешествие по реке занимает всего несколько часов. Стоя на замерзшем берегу Мнемоса, Борей одним прикосновением растапливает лед, и о землю ударяется вытянутым носом подплывшая лодочка.

Кутаясь в тяжелый плащ, я с удивлением понимаю, что под плотной одеждой вся обливаюсь потом.

– Кажется, стало теплее. – Мельком глянув, замечаю меж бровей Борея маленькую морщинку. – Чувствуешь?

– Нет.

Ну, тогда я окончательно и бесповоротно схожу с ума. Или заболела. Однако, вспоминая последние недели, я укрепляюсь в мысли, что погода и правда начала теплеть. Снег превращался в слякоть. Очередные издержки того, что власть Северного ветра угасает?

Как только мы садимся в крохотное суденышко, оно несет нас вверх по течению, через каменистые низменности и строгие равнины. Наконец мы достигаем развилки, и Борей касается воды. Лодка сворачивает вправо. Снег и камни сменяются серыми песком, и теперь я точно уверена, что воздух прогревается. Настолько, что можно снять плащ и не бояться обморожения.

Пусть внимание мое приковано к пейзажу, я по-прежнему ощущаю взгляд короля, который устремлен мне на лицо, на шею. Быть может, ему любопытно, как я все это воспринимаю. Серый песок становится коричневой почвой, затем травой, а потом и вовсе деревьями, бесчисленными, раскидистыми, полными запаха влажной земли после ливня.

Мы приближаемся к месту, которое выглядит так, как выглядела Серость столетия назад, еще называясь Зеленью, и мое сердце перестает биться ровно.

Лодочка ударяется носом о берег, и Борей помогает мне из нее выбраться. Под сапогами чавкает мокрый ил. А впереди простирается безупречный нетронутый край.

– Макариос, – тихо объявляет король.

Он и Невмовор – небо и земля. По правде говоря, это самое прекрасное место, которая я только видела, где все утопает в зелени – я даже на мгновение забываю, что стою посреди Мертвых земель.

Зима почему-то не коснулась этого их уголка. Травяные луга, обрамленные восточным и западным горизонтами, плавно колышутся, повсюду разбросаны яркие мазки полевых цветов. Я как будто попала в грезу – или вижу о ней сон. Над головой изгибается голубое небо, испещренное маленькими облачками, что уплывают вдаль. Запахи слаще, краски ярче, воздух буквально поет.

Взяв за руку, Борей увлекает меня вверх по холму, затем вниз в широкую долину. Под ногами все расстилается мягкая трава.

– Здесь обретают покой души божественного происхождения, а также добродетельные люди. Те, кто достоин мирной жизни.

Спустя мгновение он высвобождает свою ладонь из моей. Мне почти жаль ее отпускать.

– Как часто такое случается?

– Редко. Эта вечность – высшая из почестей.

Сердца смертных таят плодородную почву для зла. И потому такая милость дана лишь немногим. Вряд ли мои родители ее заслужили. Их, скорее всего, ждали Луга. Ни преступлений, ни достойных деяний. Они были простыми людьми.

Бесшумно шагая, следую за Бореем. Он идет медленно. Прямо-таки бредет, будто прогуливается без определенной цели, желая просто поблуждать.

Вдоль поля растут кипарисы вперемешку с тополями, чьи белые с вкраплениями темного изящные стволы увенчаны серебристой листвой. Поросшие травой холмы становятся пологими, в ложбинах поблескивают ручьи. Здесь так спокойно, что я боюсь говорить. Такая тишина остается нерушимой во веки веков.

Чуть дальше в поле зрения возникает река. Несколько призраков, склонившись, наполняют ведра водой.

– Души Макариоса проводят дни, как сами того пожелают, – произносит король. – Здесь не бывает ни снега, ни бури, ни дождя. Здесь никого не коснется печаль. Здесь у них есть все, дабы построить жизнь, но лишь им решать, как ее прожить.

Мужчина в простой одежде зачерпывает воду ладонями и подносит их к губам. Я в тревоге вырываюсь вперед.

– Он пьет воду. Разве он не потеряет память?

– Это не Мнемос.

Ой. И тут я вспоминаю развилку на нашем пути.

– По какой же реке мы плыли?

Ее воды глубоки, бесконечная синева, подобная драгоценному камню. Она течет вдаль, неторопливая, умиротворенная.

– У нее нет имени. Она берет начало в Макариосе, недалеко от гор, – Борей указывает на запад, где клочок неба прорезает каменистая гряда. – Достигнув края Мертвых земель, она обрывается, распадаясь туманом.

– У жителей Макариоса остаются воспоминания?

– Нет, – отвечает король. – С годами я обнаружил, что воспоминания часто приводят к расколу в обществе. Благодатная почва для ревности, зависти, жадности. Лучше начинать новую жизнь с чистого листа.

– А как же семьи? Люди, родные по крови?

– Семьи – исключение. Если в Макариос прибывают два или более человека из одной семьи, они сохраняют связь. Большинство таких людей умирают в старости, но бывает иначе. Иногда кто-то из родителей погибает молодым или дитя доживает до преклонных лет. Память о прежней жизни, однако, они утрачивают.

Как бы мне ни была ненавистна мысль о потере воспоминаний, думаю, я согласна с Бореем. Жизнь должна закончиться, как когда-то зародилась. И когда я окажусь по эту сторону Теми, пусть ничто не помешает мне принять то, какой я могла бы здесь стать. Начать заново.

Мы продолжаем идти по холмистой местности, пока не оказываемся под прохладной сенью деревьев. А за ними, на большой поляне, внутри круга палаток, что примыкают к огороженным полям, вспаханным для засева, собираются души. Они танцуют. Женщины в струящихся платьях, мужчины в свободных штанах, полупрозрачные тела мерцают, попадая в лучи солнца.

– На вид они счастливы, – удивленно замечаю я.

– Они и счастливы.

Я поднимаю взгляд на Борея. Он все наблюдает, как призраки, и среди них много детей, меняют партнеров по танцу. На лице короля – спокойствие. Даже нега.

– Пойдем, – он снова тянет меня за руку. – Хочу со всеми тебя познакомить.

И под «всеми» он имеет в виду буквально всех. Дядьев, дочерей, кузенов, домашних любимцев, соседей. К нам, шаркая, приближается женщина, лицо ее испещрено глубокими морщинами. Она тянется, обхватывает ладони Борея своими.

– Тихоня, – скорее выдох, чем слово, ласкает слух.

То, что король позволил кому-то подойти так близко, уже само по себе потрясает, но чтобы коснуться? Да еще и без страха?

– Это моя жена, Рен, – Борей кладет мне на плечо руку. Она меня успокаивает. – Рен впервые в Макариосе.

Улыбающиеся глаза старушки теряются среди морщин, и она берет меня за руки. От ее ладоней исходит слабое тепло. Солнечные лучи широкими полосами падают сквозь пухлое тело в простом и чистом платье. Сколько она здесь пробыла? Десятки лет? Сотни? Каково это, просыпаться каждый день и не знать ни печали, ни горести?

– Хорошая девочка, – заключает старушка и похлопывает меня по руке. – Хорошая пара. Верная и сильная.

И откуда ей это знать?

Борея втягивают в короткую беседу об урожае, а я тем временем рассеянно наблюдаю за празднествами. Когда старушка наконец ковыляет прочь, я с удивлением поворачиваюсь к Борею:

– Они тебя знают.

Он смотрит на меня сверху вниз.

– Разумеется, они меня знают.

– Нет, в смысле прямо знают.

Такой близости не достигнуть, встретившись единожды, отрабатывая вечный приговор в обширных залах цитадели. Она зарождается со временем. С частыми визитами, если мои предположения верны.

– Как часто ты бываешь в Макариосе?

Король принимает цветочную гирлянду из рук девчушки, которая тут же вприпрыжку убегает играть с компанией детей, но от моего взгляда он отворачивается. Думает, осуждаю такое? У меня сложилось впечатление, что его интерес к душам иссякал, как только он завершал Суд. И в этом я тоже, оказывается, была неправа.

– Как Северный ветер, я должен посещать уголки Мертвых земель, следить, чтобы все в них шло своим чередом. – Борей вешает гирлянду, цветущие ирисы и розы, мне на шею. – Но я стараюсь навещать Макариос почаще. Люди здесь добры, они заслуживают этой жизни.

Здешние души не считают Борея чудовищем. Он даровал им дом, где они могут спать без забот, просыпаться со знанием, что грядущий день таит в себе лишь самое прекрасное.

– Ты прав. – Отродясь бы не подумала, что у меня с губ сорвутся такие слова, но все изменилось. Я изменилась. – Здесь... так замечательно.

Не в смысле красоты места, хотя великолепия Макариосу, безусловно, не занимать, но в смысле того, что Борей здесь создал. Убежище, куда не просочится вездесущий холод.

Борей мог показать мне Макариос в любой момент. Но тогда это бы ничего не изменило. Мой разум не стал бы мыслить иначе. Я нашла бы способ запятнать это светлое место. Я не была готова принять правду, и Борей все понимал. Лишь теперь он впускает, дает увидеть.

И вот мы стоим на лугу, где царит мир, где призраки пляшут рука об руку, и я задаю супругу вопрос, который уже давно меня мучает.

– Что стало с мужем Орлы?

Кончики обнаженных пальцев короля касаются дерева, загнутые черные когти царапают грубую кору. Хочется расценивать его колебания как шаг навстречу, пусть и крошечный. Свидетельство доверия между нами, что Борей больше не чувствует необходимости отмерять каждое слово столь же тщательно, как он ограждает свое сердце.

Уголок его рта приподнимается.

– Признаюсь, я привел тебя сюда с намерением показать, что у Мертвых земель есть и другая сторона.

«Я привел тебя сюда с намерением показать, что у Мертвых земель есть и другая сторона – и у меня тоже».

Если бы он произнес эти последние четыре слова, я была бы склонна согласиться. Северный ветер – не ледяная глыба, плоская и унылая, беспритязательная. Он подобен снежинкам, что сам же навлекает, каждая из которых многогранна, соткана неповторимой.

– Но я боюсь, – продолжает Борей, – что если поведаю, какие ужасы выносит муж Орлы прямо сейчас, ты вернешься к прежнему взгляду на Мертвые земли и меня.

– И каков же этот взгляд?

– Что Мертвые земли и все в них омерзительны.

Ну, в какой-то момент я и правда назвала Борея эгоистичным, узколобым и бессердечным богом. Хотя тогда я думала, что это еще и преуменьшение.

Сама того не осознавая, придвигаюсь ближе так, что легонько задеваю его руку своей, и ткань наших туник шуршит.

– Ты сказал, что стремишься справедливо рассудить каждый выбор души. Поэтому я верю, что каково бы ни было наказание мужа Орлы, он его заслужил.

Борей отнимает ладонь от дерева, роняет ее без движения. Костяшки, запястья увиты мазками теней, густых, как краска.

– Орла была среди первых душ, которых я обрек на Невмовор. Я вынес ей приговор из-за убийства мужа, но не стал заглядывать глубже. Не потрудился, и в том была моя вина. – Король глубоко вздыхает, будто собираясь с силами. – О том, что подвигло Орлу, собственно говоря, я узнал от своей первой жены.

– Той, что грозилась тебя оскопить?

– Да.

Выражение лица Борея становится мягче, и мое сердце сжимается от внезапной, нежданной боли. Я сопереживаю, но ведь это же не все, так? Мысль, что Борей до сих пор питает чувства к покойной жене, щетинится внутри меня острыми иглами. Жалкая и мелочная... ну да, это я.

– Она узнала, что этот человек сотворил с Орлой. – И тут лицо короля вновь суровеет, в зрачках вспыхивает столь пламенный гнев, что я чуть не отшатываюсь. – Я понял, что оказался несправедлив к Орле. Не проявил должной старательности, дабы узнать истинные причины ее поступков.

Борей подается ближе, и теперь мое плечо легонько задевает его грудь.

– А что до ее мужа – я отправил его в Бездну. За избиение, пренебрежение, изнасилование собственной жены наказание таково: его день за днем раздирают в клочья дикие псы. Ногти, что отрастают заново, каждый раз вырывают ржавыми гвоздями. Его морят голодом, удерживая на самой грани. Боль держит его в сознании, не позволяя ни на мгновение уснуть.

Боги правые, звучит кошмарно. Но... заслужено. Всецело и полностью заслужено.

Я внимательно рассматриваю Борея. Отрадно, конечно, слышать, что он попытался исправить ошибку, но одновременно я испытываю и беспокойство. Чем больше ответственность, тем тяжелее ноша.

– Тебе все это никогда не казалось бременем? Ты в ответе за вечность стольких душ.

Медленный, печальный кивок.

– Постоянно. Однако не всегда возможно судить человеческую жизнь нелицеприятно. – Король подталкивает меня плечом в беззаботном жесте, так на него непохожем. – Ты меня этому научила.

– Хочешь сказать, что принял во внимание мое мнение? – картинно смахиваю воображаемую слезинку.

Борей издает вздох, который иначе как многострадальным не назвать.

– Беру слова назад.

– Нет уж, поздно.

Ох, я пытаюсь сдержать улыбку, искренне пытаюсь. Но все равно сверкаю зубами.

Король качает головой и устремляет взгляд на мирное поле, где покачиваются длинные стебли травы. Тут бы разговор и закончить, но это кажется мне неправильным – с тем, как далеко мы зашли, что вот так стоим в молчаливом единении, не желая ранить друг друга.

– Спасибо, – мой голос, хриплый шепот, распадается, будто нитки застиранной вещи.

Борей смотрит на меня сверху вниз:

– За что?

– За то, что ты сделал для Орлы. И, – продолжаю я, пока мужество меня не покинуло, – за то, что ты, подозреваю, сделал бы и для меня.

Мы покидаем Макариос в середине дня, когда воздух прогрелся настолько, что хочется сменить шерстяной наряд на хлопковый. У меня на голове красуется корона из цветов – подарок жителей, – с крошечными белыми бутончиками, и я приглаживаю волосы. Мы с Бореем безмятежно плывем в лодке вниз по реке, бок о бок на скамейке. Такого еще не бывало. Сидеть, ни о чем не думать, не планировать следующий шаг, каждым своим поступком расставляя ловушки.

Того и гляди полюблю это дело. Просто... сидеть. Дышать. Вот так, с ним.

– Есть еще одно место, которое я хотел бы тебе показать.

Низкий голос отзывается во мне дрожью, и я чуть поворачиваю голову, краем глаза ловлю лицо Борея, этот его строгий нос, который он вечно передо мной задирает. Не могу сказать, что не грешила тем же, конечно.

– Король, изгнанный бог и... великодушный проводник? – игриво усмехаюсь.

– Заинтересована? Думаю, тебе понравится. – Борей улыбается так, что вокруг его глаз появляются морщинки. В кои-то веки он полностью расслаблен. Запишу в личные достижения. – Там подают торт.

Да что ж ты сразу не сказал!

– Вперед.

В цитадели Борей ведет меня в северное крыло. Стражники расступаются, давая нам пройти. Я еще ни разу не была в этой части, если не считать злополучную вылазку в комнату его сына.

В конце коридора мы сворачиваем направо. Здесь царит еще большее запустение – полуразрушенная пещера, окутанная забвением. Ее нельзя больше назвать домом, но может, когда-то она им была? А может, когда-то вновь им станет?

На стенах лохмотьями висят гобелены и портьеры, каменный пол – месиво из осколков, серые плиты слепо щерятся, обвитые старыми сухими корнями. Двери вдоль стен представляют собой не что иное, как пласты дерева или металла, прикрывающие дыры в стене, ведущие в никуда.

Когда мы сворачиваем снова, мне открывается самый большой гобелен из всех, что я здесь видела, тонкие нити сплетаются изображением четырех мужчин, стоящих на вершине скалы, мир позади них залит золотым светом.

Анемои.

Узнаю Борея, копье в его руке, длинный черный плащ. Вот Зефир с луком и копной кудрей. Третий держит изящный изогнутый клинок. Грудь и руки бугрятся мышцами, хоть он и самый низкорослый из братьев, темно-коричневая кожа поблескивает под жгучим солнцем. Нот, Южный ветер, судя по всему.

Остается последний: Эвр, Восточный ветер. Но под плащом ясно лишь то, что он широкоплеч. Лицо скрыто тенью капюшона.

– Фамильного сходства кот наплакал, – замечаю я.

Борей бледнокожий. Зефир золотистый, поцелованный самим солнцем. У Нота черные глаза и волосы. И мне ужасно любопытно, как же выглядит под капюшоном Эвр.

Северный ветер молчит. Что он видит, когда смотрит на лица братьев? Наверное, я никогда не узнаю.

Он разворачивается и уходит по коридору дальше. Спешу его догнать, перепрыгивая обломки мебели, разбитые каменные колонны. В стенах зияют дыры, будто их рвали двумя руками в приступе необузданной ярости.

– Некоторые месяцы даются труднее. – Борей меня избегает. – Со временем держать в узде метаморфозу становится все тяжелее.

Оно и ясно.

– Как ты думаешь, почему твоя душа поддается скверне?

– Как ты думаешь, если бы я знал, то оказался бы в таком положении?

Сдерживаю хлесткую фразу, готовую сорваться с языка. Нельзя отвечать на огонь огнем. Лишь вода, ласковая, исцеляющая, способна унять ярость, что набирает и набирает силу.

– Может, моя душа не наливается скверной, но я знаю тьму. Знаю, что пока ты винишь себя за прошлые ошибки, ты никогда не продвинешься вперед.

Борей ускоряет шаг. Выдавливает сквозь зубы:

– Ума не приложу, что ты имеешь в виду.

Разве?

– Ты винишь себя в смерти жены и сына, – заявляю я, следуя за ним по пятам. Мимо мелькают разбитые двери. – Давай, скажи, что я неправа.

Его молчание уже само по себе говорит о многом. Я не солгала. Я понимаю немало. Достаточно, чтобы видеть, как Борей и я – отражения друг друга во многих отношениях. Как же я раньше этого не замечала?

Король резко рассекает воздух ладонью, в каждой черточке лица запечатлена боль.

– Я страдал и скорбел, но не забывал. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь забыть.

– Может, дело не в том, чтобы забыть, – говорю я и, схватив Борея за руку, заставляю его остановиться. – Может, дело в том, что ты не простил себя за то, что было совершенно не в твоей власти.

Мы стоим грудь к груди, и я запрокидываю голову, чтобы видеть его лицо.

– Это был мой долг, – выдавливает Борей, – защищать собственных жену и ребенка, и я их подвел.

– Твоим долгом было их защищать или любить?

На щеке короля дергается желвак.

– И то, и другое.

Киваю. Ограждать, обеспечивать, оберегать. И это я тоже понимаю.

– Значит, таковой обязана быть твоя жизнь? В вечной ловушке вины, не зная избавления от ее бремени? – И добавляю тише: – Разве бог, даже изгнанный, может заслужить прощения?

Не скажу, сколько мы сверлим друг друга взглядом. Но я чувствую, будто падаю. Или падала, и единственное мое желание – продолжить, но сердце парит. Ему подарили крылья.

– Достоин ли я подобного? – спрашивает Северный ветер.

– Не знаю, – парирую я. – Достоин ли?

– Нет. – Борей говорит с уверенностью того, кто задавал себе этот вопрос. – Не достоин.

Мое сердце разрывается от боли за него. Это неправильно. Как он может быть о себе такого дурного мнения? Как я могу быть о себе такого дурного мнения?

– А если я считаю, что ты достоин? – бросаю я ему вызов. – Что тогда?

Король берет прядь моих волос, заправляет ее мне за ухо, кончики пальцев задевают чувствительную раковину. Прикосновение спускается к линии челюсти, и Борей колеблется. Но затем продолжает скользить по щеке, вдоль шрама, и я с трудом сдерживаю желание склонить голову, подставиться под ласку. По коже пробегают мурашки.

– Ты, – произносит Борей, – не такая, как я ожидал.

И вот мы ступаем на нехоженую тропу. Дорогу, усеянную ухабами, и я смотрю, как она простирается вдаль, и гадаю, а стоит ли того сломанная лодыжка.

– Ты хотел мне что-то показать? – напоминаю я.

Борей кивает, отступает на шаг. Нутро немного сжимается... но так надо.

Он ведет меня к златокованой двери в конце коридора, сквозь ее стеклянные вставки льется солнечный свет. Борей поворачивает ручку.

– Добро пожаловать, – объявляет он, – в Город богов.

Глава 31

Золото, свет и мраморные колонны. Плоские крыши, просторные дворики, филигранная лепнина. Фонтаны и мускусный аромат оливкового масла. Вьющиеся глицинии, лето на ветру. Иными словами – совершенство.

Мы с Бореем стоим на пороге, глядя на круглую площадь с невероятно замысловатым фонтаном. В открытых окнах многоэтажных зданий трепещут прозрачные занавески. Пространство между балконами, с которых свисают ткани, белые как снег или синие как самое глубокое море, занимают заполненные растениями ниши. Брызги воды летят во все стороны, и яркий свет, отражаясь от них, мерцает над мостовой из чистого чеканного золота. Воздух кажется странным. Здесь что-то есть, чего я никак не могу уловить.

– Так вот где ты вырос, – говорю я, ощутив на себе взгляд Борея.

Он некоторое время изучает открытый нам вид.

– По-хорошему, я вырос за пределами города, – король указывает на большой дом с колоннами из лунно-белого камня, похожий на храм или что-то вроде, далеко-далеко, среди гор, которые окружают город. – Но наша семья по случаю здесь бывала.

Маленький Борей... Представляю, как он плещется в фонтанах или играет в шарики на улицах. Чудна́я мысль, если вспомнить, что Северному ветру, во-первых, много тысячелетий, а во-вторых, он не из тех, кто ностальгирует по детству.

– Скучаешь?

Фонтан радостно журчит. Король наблюдает за дугой падающей воды, затем вновь бросает взгляд на горный храм.

– Я не был здесь уже много-много лет.

Он закрывает дверь, расстегивает плащ. И действительно, здесь гораздо теплее. Я быстро следую примеру и оставляю свой плащ рядом с его, черным, на пустой скамейке.

– Однако трудно скучать по месту, где тебе больше не рады.

Как с языка снял.

Нога в ногу мы идем по улице, ведущей прочь от площади, по дороге из неровных белых камней. Мимо проходят несколько человек. Вернее, богов и богинь. Нас они не замечают.

– Нас кто-нибудь видит?

– Нет. – Краткое слово пропитано горечью, ужасное, едкое. – После изгнания мое имя, равно как имена моих братьев, было вычеркнуто из книг. Для богов нас больше не существует. Они могут ощутить кое-что мимолетное, но ты настолько их ниже, что тебя они и вовсе не почувствуют.

Эта мысль странным образом успокаивает – в тщеславном, претенциозном смысле.

Борей кивает мне на аллею, вдоль которой выстроились рыночные лотки и тележки. Я с нетерпением в нее ныряю. Так приятно пробираться сквозь кипящую жизнью толпу в новом месте. Божества здесь – и торговцы, и покупатели, что переходят от прилавков к тележкам, изучают товары: деревянные ведра со сладчайшими, самыми спелыми абрикосами, бушели свежесрезанных цветов, мраморные скульптуры обнаженных мужчин и женщин («Боги, как известно, до одури самовлюбленны», – бормочет Борей), птицы в клетках, различные ткани, кожаные сандалии, книги и свитки. Для города, которым правят боги, рынок на удивление... скромный.

Мы бредем сквозь толпу, и Борей поясняет, какую важную роль для его общества играет земледелие, какие подношения боги предпочитают видеть на своем алтаре, как люди могут поклоняться. Я давным-давно не молилась, не оставляла подношений никакому богу – зачем, если я считаю, что они покинули мой народ.

Взгляд цепляется за торговца ближе к концу аллеи. Он расположил прилавок под парой колонн, а по его правую руку поднимаются к храму широкие каменные ступени. Торговец продает вино в бутылках. И сейчас он увлечен беседой с богиней, одетой в длинное струящееся платье. На ее плече сидит сова.

Никто не замечает наше присутствие, однако сова вдруг поворачивает голову и, не мигая, смотрит на меня поверх сложенных на спине крыльев. Ниспадающие на обнаженные плечи торговца золотистые кудри блестят на солнце. Он самозабвенно хохочет и наливает богине кубок вина.

– А это, стало быть, Винодел, – мрачно бормочет Борей. – Когда не участвует в разнузданной пирушке, обязательно сунет член в любое согласное тело. Пьяный дурак.

Отворачиваюсь – его слова непреднамеренно задели за живое. Король не имел в виду меня, но мог бы, с тем же успехом. Я оказывалась ровно в том же положении столько раз, что и не сосчитать. Мне должно быть наплевать, что думает обо мне Борей...

Он останавливает меня ладонью. Мягко сжимает мою руку и тянет, чтобы я снова оказалась к нему лицом. Каждая черточка в безупречном облике складывается в суровую маску, которой я не видела уже много дней.

– Прости, – произносит король. – Я говорил не о тебе.

– Но и ко мне это относится, – у меня горят щеки.

Он подходит ближе. Его запах, жар, дыхание обволакивают меня слишком легко и стремительно.

– В будущем придется мне быть поосторожней со словами, – понижает он голос. – Я привык говорить, не думая о других.

Гладкий лоб прорезает небольшая морщинка.

– Как бы то ни было, я не считаю тебя ни пьяницей, ни дурой.

– Спасибо, – буркаю я, принимая объяснения.

Хотя одного «прости» было уже достаточно.

– Как ты держишься?

Пожимаю плечами. Борей так и не отодвинулся. Будь я более романтичной натурой, сочла бы это попыткой меня так оберечь.

– Когда лучше, когда хуже.

Прошлая ночь выдалась особенно трудной. Я позвала Орлу, умоляла дать мне бутылку, глоток, хоть капельку. Орла сидела со мной, пока я ворочалась на пропитанных потом простынях, и с рассветом сменила их на чистые.

Отвернувшись, отправляюсь дальше по аллее сквозь толпу. Борей догоняет, легко и грациозно лавируя.

– Возможно, выпивка – не самый здоровый способ справиться с горем, – произносит он тихо, слова почти теряются в шуме и гаме, – но он куда лучше, чем я справлялся со своим.

Запинаюсь, но продолжаю шагать. Как только мы выходим с рынка, король ведет меня в сад – полный цветущих растений и безмятежности – по дорожке, спрятанной среди широкой листвы.

– О чем ты?

Борей на ходу задевает зелень кончиками пальцев. Я почти уверена, что он даже этого не замечает, ведь его глаза подернулись дымкой.

– Когда у меня отняли жену и сына, – говорит Борей, – грань между жизнью и смертью так размылась, что я перестал жить.

Мы прогуливаемся бок о бок, проходя мимо очередного фонтана.

– Думал, что раз уж я не сумел сберечь жизнь тех, кого любил, то и сам жизни, видно, не достоин.

Что-то в словах вызывает во мне всплеск тревоги. Нет, вряд ли он имеет в виду... хотя как тут еще трактовать-то?

– Я вернулся сюда, в город, и пошел в Храм, где держали совет новые боги. Они, как высшая сила, сохранили обо мне память. – Борей умолкает. – Я попросил их оборвать мою жизнь.

От потрясения застываю как вкопанная посреди дорожки. Борей останавливается в нескольких шагах впереди, спиной ко мне, но все-таки поворачивается, и глаза его темнеют от невыразимого горя, выставленного напоказ.

Эта тема – тонкий, тончайший лед. Не знаю, как быть дальше. Я никогда не думала покончить с собой даже в самые тяжелые мгновения. Разумеется, мне было нужно заботиться об Элоре, но даже без нее я бы все равно не рассматривала такой выход.

– Что... в смысле, ты же тут, само собой, так как...

– Они мне отказали. – Борей идет дальше, раздвигая длинные, тонкие нити листвы, что свисают сверху. – Моим приговором стало горе, и я вернулся в цитадель, к пустым залам и воспоминаниям.

Где он и сидит с тех самых пор.

Мы сворачиваем с тропы и бредем на запад к небольшой площади, где полосы света золотят здания из светлого камня. Мимо проходят боги всех цветов и размеров, в самых разнообразных нарядах, совершенно не замечая, что сюда вернулся один из них. Сквозь толпу скользит женщина с оленем, через ее спину перекинут лук. Несколькими кварталами дальше по улице с апломбом движется бог на сверкающей колеснице, густо запачканной по бокам запекшейся кровью.

Я знала, что Северный ветер пережил потерю, но даже не догадывалась, насколько глубоко она его потрясла. Достаточно, чтобы умереть. Достаточно, чтобы перестать существовать даже в памяти. В моей жизни всегда были светлые моменты, даже если с годами они все больше меркли.

– Наверное, таково бремя смертной жизни, – говорю я.

Дорога изгибается, слева тянется многоуровневый сад, справа плещет водой еще один фонтан.

– Однажды она закончится, и мы уйдем в мир иной, но кто-то всегда останется жить.

Блуждания приводят нас в уголок с видом на парк. Пока я устраиваюсь в тени под балконом второго этажа, Борей исчезает и возвращается с парой хрустальных бокалов, ставит их на стол и занимает стул напротив.

– Вино?

Не ожидала, что Борей поставит меня в щекотливое положение – особенно то, где я рискую стремительно скатиться обратно к той печальной и жалкой мне, которая находила мир и утешение лишь на дне бутылки.

– Нектар.

Король передает мне бокал. Яркая, мерцающая жидкость, похожая на расплавленное золото, густо плещется о стенки, когда я ее болтаю. Пахнет лимоном и сахаром. Делаю глоток, перекатываю на языке и вздрагиваю, когда вкус вдруг становится отчетливым.

– Как шоколадный торт с вишневой начинкой и помадкой. – Таращусь в изумлении на напиток. – Что это за колдовство?

Борей чуть приподнимает уголки губ.

– Нектар приобретает вкус твоего самого любимого блюда, – бокал в его большой руке смотрится комично крошечным.

Отпиваю еще, ведь я так давно не ела мамин торт. Пыталась повторить, но у меня он никогда не выходит таким же.

– А у тебя он какой?

– Золотое яблоко. – И, заметив мою заинтересованность, Борей поясняет: – Этих плодов не найти в вашем царстве. Они растут в саду, никто не знает, где он расположен, и его охраняет большой змей.

Что наводит меня на мысль о другом заповедном саду, что прячется под тяжелыми сводами пещеры.

– И они сделаны из золота?

– Да, но на вкус они как... – Борей на мгновение задумывается. – Как лучшее, что тебе еще только предстоит попробовать.

– Хм-м.

Откинувшись на спинку, я наблюдаю за богами, что прогуливаются по парку. Никто особенно не торопится. За городом, с его чистыми ровными улицами, балконами, увитыми плющом, рифлеными колоннами из мрамора, вздымаются, заслоняя небо, хребты гор.

– Здесь спокойно. Мне нравится.

– И как тебе город, по сравнению с тем, каким ты его воображала?

Честно говоря, не особо я и задумывалась о доме Борея. Он слишком далеко внизу списка более неотложных дел.

– Здесь тише, чем я думала, но в красоте не сомневалась, – слегка колеблюсь, выпиваю еще нектара. – Всегда мечтала путешествовать. Хотела увидеть мир, даже зная, что вряд ли смогу.

Пусть я желала, чтобы наступил день, когда земля оттает, я понимала, что Элора не захочет покинуть Эджвуд. А я не сумела бы покинуть Элору. Правда, потом взяла и покинула.

Посмотрев на меня, король обводит взглядом парк.

– Но ты же путешествовала, не так ли? – И уточняет, заметив мое озадаченное лицо. – В книгах.

А-а.

– В книгах – да. Но я жажду сменить обстановку и физически. Хочу увидеть разные места собственными глазами. Впитать их запах, вкус, цвет. – То есть хочу присутствовать там во плоти, но говорить об этом вслух я не собираюсь. – Но книги – достойная замена.

Борей сглатывает. Не могу не пялиться на мышцы его шеи.

– Что бы ты еще хотела увидеть? Здесь есть театры, оркестры, галереи, библиотеки, книжные лавки, балет...

– Книжная лавка, – я допиваю нектар и ставлю бокал на стол. – А потом балет. О, а на обратном пути, может, остановимся купить пирожные, которые я заметила в пекарне...

Много часов спустя я стою перед зеркалом в спальне и гадаю, не перебор ли мой наряд, не слишком ли... открытый. Разглядывать себя в зеркале уже становится привычкой. А надо бы разбить эту дрянь вдребезги, но теперь я не шарахаюсь от своего отражения, как когда-то, и это само по себе победа. Шрам больше не делает меня нежеланной. Он лишь воспоминание, воплощенное старым грубым рубцом.

Борей никогда не высказывал отвращения, но что он видит, когда на меня смотрит? Вообще-то мне должно быть без разницы и вообще плевать. Но разница есть. И мне совсем не плевать.

Беда.

– Как всегда очаровательны, госпожа.

В отражении за левым плечом появляется Орла. Мы долго бродили с Бореем по Городу богов, до позднего вечера, пока лавки не закрылись, и хотя сейчас уже середина ночи, я не устала, вот ни чуточки. Нервно одергиваю ткань. Платье, кремовое с отделкой цвета лесной зелени, довольно свободного кроя, позволяет мне легко двигаться. Темные волосы распущены, ниспадают на плечи мягкими волнами. Глаза – темные, понимающие, признающие перемену, что произошла со мной в последнее время. Должна сказать, что я не испытываю отвращения к той, кого вижу в зеркале.

– Пожелай мне удачи, – говорю я.

– Я бы с удовольствием, – отвечает Орла, пряча улыбку, – но вам она не нужна.

Ох, еще как нужна.

Дышим.

Какие могут быть нервы. Мы с королем делили трапезу сотни раз. Но когда я спускаюсь в обеденный зал, у меня мокнут от пота ладони. День, как по мне, пролетел слишком быстро. Книги, балет, пекарня, парк, снова пекарня. А еще, по моей просьбе, мы заглянули в университетскую библиотеку, мраморное здание с колоннами, поглазеть на обширную коллекцию.

К моему удивлению, Борей уже на месте, сидит во главе стола. Плащ переброшен через спинку стула, туника расстегнута у шеи, черные волосы распущены и вьются, обрамляя лицо. Когда я появляюсь, король встает. А я, шагая к своему месту, замечаю, что там пусто. Ни тарелки, ни бокала, ни приборов, ни салфетки. В замешательстве поворачиваюсь к Борею, и по спине, вместе с одинокой капелькой пота, прокатывается легкая паника.

Король молча указывает на стул справа от себя. Моя тарелка передвинулась.

Колеблюсь всего миг – повод для гордости, – затем занимаю свое новое место. Мы с Бореем еще никогда не сидели так близко за трапезой, но трудностей быть не должно. Я сегодня провела столько времени в его компании, что уже привыкла.

– Итак, – говорю я, сделав глоток воды, – что подают сегодня?

Борей поднимает руку, и слуги ставят на стол шесть блюд, накрытых крышками. По их серебряным изгибам растекаются отблески огоньков свечей.

– В Городе богов, – начинает Борей, – трапеза – дело общественное. Ничто не приносит богам больше удовольствия, чем наедаться досыта, ублажать свою ненасытную натуру, какую бы форму это ни приобретало.

Он открывает самое маленькое блюдо, которое стоит с левого края. Посреди серебряной тарелки лежит круглый красный фрукт, разрезанный пополам. Под ним скопился оранжево-алый сок.

– Принятие пищи завязано на осязании, – продолжает король. – Цель трапезы – пробуждать чувства. Таким образом, мы кормим того, кто сидит по правую руку.

Тупо моргаю, уверенная, что ослышалась.

– Кормим? Как...

Борей ждет, и его глаза кажутся совсем черными. Голубая радужка такая тонкая, будто ее и вовсе нет.

Легкие расширяются и расширяются, пока укол под ребрами не заставляет меня наконец выдохнуть. К тому времени я вновь обретаю почву под ногами.

Это танец, полагаю. Борей протягивает мне руку, и я должна решить, принять его или отвергнуть. Я не трусиха. Может, чувствую себя не в своей тарелке, но я не единственная, кто сейчас рискует. Мысль странно, даже извращенно утешает.

– Покажи, – требую я.

Король движется без спешки. Словно скульптор – с такой тщательностью и любовью он разделяет фрукт на дольки, высвобождает из кожуры. У меня внутри туго скручивается узел. Я никогда не отличалась терпением, и потому слушать, как Борей медленно расчленяет фрукт, – отдельный сорт мучения.

Закончив, он перегибается через подлокотник своего стула, лицо в считаных сантиметрах от моего лица. У меня трепещут ноздри. Запах короля этой ночью гуще, тяжелее, насыщеннее.

– А сейчас нужно открыть рот, – негромко подсказывает Борей.

Точно. Это было бы кстати.

Губы сами собой приоткрываются, будто что-то подсказывает мне сделать это, и кусочек фрукта проскальзывает между ними, слегка сладкий, слегка мускусный. Борей отстраняется, хотя по-прежнему остается слишком близко, и наблюдает, как я жую. Из уголка моего рта стекает капля сока. Борей прослеживает ее извилистую дорожку пристальным взглядом, стиснув зубы. Смахиваю ее тыльной стороной ладони.

Борей сглатывает.

– Теперь ты, – низкий, хриплый рокот.

Невольно стискиваю бедра пальцами, взгляд падает на губы Борея. Мне они всегда казались самой мягкой его частью. Таких не должно быть у мужчин, однако они неведомым образом лишь добавляют ему привлекательности.

– Испугалась? – тянет король вкрадчиво, сверкая острыми клыками.

Вскидываю взгляд, щурюсь.

– Мерзавец.

Борей насмешливо хмыкает. А я, должно быть, сплю и вижу сон, ведь так редко слышу этот звук, что с трудом его узнаю.

Я пришла в Мертвые земли, чтобы убить короля. А теперь мы друг друга кормим.

Я смогу. Я это сделаю.

Собравшись с духом, я выбираю дольку фрукта и подаюсь к Борею. Он обхватывает мое запястье, удерживает. Крепко, не вырваться. Наши взгляды сталкиваются, и у меня между ног разливается жар, когда Борей медленно втягивает в рот мякоть.

Все мысли вышибает из головы. Горячие, влажные губы обхватывают и мои пальцы, и он проглатывает слюну, смешанную с фруктовым соком. Как дышать, как дышать, как дышать...

Борей собирает остатки сока, затем наконец проглатывает и мякоть. Жар все сильнее растекается под кожей, опаляя с головы до ног. Жду, что Борей наконец меня отпустит, но этого не происходит. В его груди рождается низкий рокот, отдаваясь резкими волнами вверх по моей руке. И в ответ сжимается мое естество, ведь этот звук сродни тому, что мог бы издать зверь, охваченный безумием и желанием, самым низменным из страстей.

Кончик языка, поиграв с подушечками пальцев, скользит в промежуток между указательным и средним. Вылизывает кожу, не оставляя без внимания ни одного местечка, и моя грудь наливается тяжестью. Борей ни на мгновение не отводит глаз. Ни разу не моргает. Он выдерживает мой взгляд с подчеркнутой дерзостью, даже откровенным вызовом. А я застываю на самом краешке стула, в мучительном нетерпении ожидая следующего шага.

Но Борей отстраняется, и я снова обращаю внимание на его губы, блестящие от влаги. Вдруг понимаю, что мы успели наклониться друг к другу совсем близко, ведь я вижу голубые прожилки его радужек, словно трещинки света. Его дыхание щекочет мои приоткрытые губы.

Язык на пальцах – лишь начало. Представляю его на других частях моего тела. На груди, между ног, как горячий рот смыкается там, где я так изнываю.

А Борей, будто бы не он только что вышиб у меня почву из-под ног, откидывается на спинку стула и снимает крышку со второй тарелки, чуть большего размера. На ней оказывается маленькая чаша с чем-то похожим на бульон. От жидкости поднимается пар.

– Это бульон из кости пятнистой элимны, что-то сродни куропатке. У богов она считается деликатесом.

Весь из себя вежливый, культурный, исполненный достоинства. Я почти оскорблена. Его что, вообще никак не затронуло?

– Птицу отлавливают по осени, когда жара начинает спадать.

Усилие приходится сделать немалое, но мне удается унять бешеный галоп сердца. Если король так упорно держит лицо, то и я буду.

– Ты глоток, потом я глоток?

Завитки пара неожиданно завораживают.

Цокнув короткими когтями по чаше, Борей подносит ее к губам, но не пьет.

– Я делаю глоток, – спокойно произносит он, – а потом передаю его тебе.

И поясняет в ответ на мой непонимающий взгляд:

– В рот.

– В рот?

– Так делается в Городе богов, – хладнокровный, невозмутимый.

Да ладно? То есть он говорит, что в этой пронизанной пикантностью традиции участвуют все боги, даже близкие родственники?

– Если вдруг ты не заметил, – сиплю я, – мы уже не в городе. Мы в Мертвых землях.

И от мысли о том, как его губы накроют мои... о, я об этом думала. Я же не хладный труп. Я неприлично много думала о том поцелуе в оранжерее, пусть он и был подарен в утешение. А тут никаким утешением и не пахнет. Это нечто темное, необузданное, вскрытое, как рана, причиняющее боль.

Это голод.

– А, – Борей опускает чашу на стол. – Так ты боишься.

Теперь король точно знает, как ткнуть в слабые места, в самую мякотку. Но если он хочет бросить мне вызов, то я его с радостью приму.

– Давай.

Я с ума сошла, безумна, совершенно очумела...

Борей набирает в рот немного бульона, наклоняется ко мне, обнимает мою голову ладонями.

Сердце трепещет, я облизываю губы в предвкушении поцелуя. Обхватываю запястья Борея пальцами. Чтобы удержаться. Чтобы удержать его рядом.

Тишину прорезает звук рога.

Борей замирает.

Клич достигает пика и, дрогнув, затихает. Мы так и не шелохнулись.

– Что это? – шепчу я.

Борей сглатывает, откидывается назад. Не могу понять выражение его лица.

– В Теми еще один прорыв. Мои люди зовут на помощь. – Он отнимает от меня руки, забирая вместе с ними тепло прикосновения. – Я должен идти.

Он встает.

Слово бьется у меня в голове воем, болезненным, опустошенным. Идти. Паника вскидывается свечкой, скалит полную клыков пасть. Мыслей нет, лишь действие, желание быть рядом дольше, чем отпущенный нам день. Я тоже вскакиваю на ноги.

– Я иду с тобой.

Глава 32

Мы с Бореем встречаемся в конюшне, пропахшей сеном и скрипучей кожей. Фаэтон гулко топает в деннике, словно чует, что за стенами собираются воины, вооруженные до зубов, закованные в доспехи. Сотни мужчин, закаленных в битвах.

Рассвет еще не наступил. Заря тронет сухие деревья нежными розовыми пальчиками лишь через пару часов. Пока Борей затягивает на Фаэтоне подпругу, я сижу на тюке сена, потирая руки, чтобы их согреть. Пребывая в полной уверенности, что, как всегда, отправлюсь в одном седле с Бореем, вдруг с удивлением слышу:

– Я хотел тебе кое-что показать.

Голос звучит неуверенно. А король никогда не бывает неуверенным.

– Хорошо, – отзываюсь с опаской.

Борей наклоном головы приглашает меня пройти в глубь конюшни. Призрачные лошади заинтересованно высовывают головы из денников, когда он проходит мимо. В конце прохода король поворачивает налево. Денники там пустуют – все, кроме одного. Свисающий с опорной балки фонарь проливает свет на существо, что наблюдает за мной большим ясным глазом.

Это кобыла, просто потрясающая, с длинными ногами, изящной головой, горделиво изогнутой шеей. Полупрозрачная шерсть кажется мне пшеничной, цвет колеблется между молочным оттенком полной луны и выжженной землей. Хвост и грива – светлые, кремовые на фоне более темной шерсти. Во лбу сияет белая звездочка.

Я протягиваю кобыле руку. Ладони касается теплое дыхание, затем любопытные мягкие губы. Глажу бархатный нос, и жесткие усы на подбородке царапают мне кожу.

– Она прекрасна, – говорю я совершенно искренне. Возможно, самая прекрасная из всех лошадей, которых я когда-либо видела, пусть она и призрак. – Кого из стражи ты подкупил, чтоб он ее мне одолжил?

И под «подкупил» я имею в виду «заставил угрозами».

Король стужи не отвечает. Я вдруг понимаю, насколько стало тихо – должно быть, люди успели выступить, – и поворачиваюсь к нему. Он стоит, неловко опустив руки, и с опаской за мной наблюдает. Между нами что-то меняется. Что-то созревает, и у меня будто впервые открываются глаза.

– Это же лошадь кого-то из солдат, – продолжаю я, пристально всматриваясь в короля, не выдаст ли он себя ненароком какой-нибудь мелочью, – так ведь?

Если не следить, то я упущу.

– Она твоя.

Пальцы путаются в гриве, что кажется переплетением тумана и света. Я уверена, что не ослышалась.

– Ты купил мне лошадь?

Борей избегает моего взгляда.

– Купил у объездчика в Невмоворе, чтобы тебе не приходилось ездить верхом со мной. Он назвал хорошую цену. Пустяк.

Это что угодно, но не пустяк.

Возможность кататься по землям короля, когда мне вздумается. Знак его веры в меня. Готовности поверить, что я не попытаюсь сбежать. Борей сделал мне подарок – нечто, что впервые в жизни принадлежит всецело и полностью мне одной.

Чувства сбиваются в горле плотным комом. Ощущаю в себе перемену. Как нечто мягкое обволакивает все жесткие углы, которые вытесала из меня жизнь.

– Спасибо, – шепчу я, поднимая на Борея взгляд. – Я буду ею дорожить до конца своих дней.

Он долго на меня смотрит, возможно, в нерешительности. Затем, преодолев расстояние между нами, втискивается в денник. Кобыла нюхает волосы короля, и он усмехается.

– Как назовешь? – интересуется Борей, прижимая большую ладонь к мускулистой шее лошади.

Кончик его мизинца застывает в волоске от моего. Не знаю почему, но я вся на этом зацикливаюсь.

– Илиана, – отвечаю я. – Так звали мою мать.

– Илиана, – Борей наблюдает, как моя ладонь оглаживает щеку лошади. – Ей подходит. Можешь выбрать любой денник, какой тебе по душе. И все это твое, – он указывает на снаряжение: седло, попону, уздечку, недоуздок. – Конюх о ней позаботится, если пожелаешь.

– Нет, не надо. Я сама буду за ней ухаживать.

Не то чтобы я не доверяла конюху – он отлично обращается с подопечными, – но в первое время наезднику важно укрепить связь с лошадью.

Раз Илиана уже оседлана, мне остается лишь вывести ее из конюшни. Фаэтон вскидывает голову, красуясь в присутствии дамы, и его призрачное дыхание вырывается из ноздрей завитками, что тут же рассеиваются. Солдаты собираются за воротами. Они мужественны и сосредоточенны, сдержанны и беспрекословно верны. Сам воздух вокруг нас будто замирает. И тут до меня доходит, что ждет нас в конце этого путешествия.

– Насколько все плохо? – спрашиваю я, когда Борей, вскочив в седло, направляет Фаэтона в мою сторону.

Король поднимает ладонь, дает капитану сигнал к отправлению. Паллад мельком встречается со мной взглядом. Я не позабыла нашу первую встречу на тренировочной площадке несколько месяцев назад, и он, вероятно, тоже. Пока он держится на расстоянии, у меня не будет причин вонзить ему в грудь еще одну стрелу. В любом случае урок он явно усвоил.

– По словам моих людей, новый разрыв за ночь расширился.

– Тогда мы его закроем, – говорю я.

Залатаем все эти дыры, не дадим людям просачиваться в Мертвые земли.

– Ни в коем случае. – Борей смотрит на меня, сидя верхом. – Слишком велик риск для твоей жизни.

На кратчайший миг я ощущаю, как от Борея исходит скрытый страх. За меня. А может, даже больше, если загляну глубже. Если не откажусь от этой мысли.

– Тебя это никогда не останавливало.

– Это было раньше.

Потянув поводья Илианы вправо, я направляюсь к воротам.

– Тогда какой мне смысл ехать?

– Ты мне скажи, – нотки веселья. – Сама вызвалась.

М-да, он прав.

– Это война, не так ли? А на войне всегда нужно что-то делать.

Полагаю, в лагере найдется масса занятий. Король согласно склоняет голову.

– И правда.

Борей и я бок о бок едем во главе войска – двух четких колонн, которые растягиваются почти на километр. Путь занимает весь день. По большей части я довольствуюсь тишиной, слушаю, как хохочут солдаты, подшучивая друг над другом – многие знакомы сотни лет, хотя даже не верится, – но иногда мы с Бореем о чем-нибудь болтаем, и мне даже не хочется выдрать на себе все волосы в это время.

Мы прибываем в лагерь к закату. Заснеженную поляну усеивают аккуратные ряды палаток, белое полотно туго натянуто, вбитое колышками в землю. Воздух звенит заточенной сталью, тяжелым топотом копыт. Солдаты тянут тележки с припасами по разбитой тропе, собирают хворост в лесу, копают отхожие места. Замечаю и слуг, как мужчин, так женщин. Смеха не слышно. Даже разговоров почти нет. Полузамерзшая земля напитывается напряжением, неуверенностью.

Многие солдаты и слуги пялятся на меня, несмотря на капюшон, закрывающий лицо. Я коротко киваю им в знак приветствия. Что бы они обо мне ни думали, я здесь, чтобы помочь.

У нас забирают лошадей, и Борей ведет меня к просторной палатке в северной части лагеря. Вход охраняют двое мужчин. Король стужи их отпускает и сдвигает полог, чтобы я вошла. Оказавшись внутри, застываю на месте.

Я смотрю на кровать.

Он смотрит на кровать.

Ну, разумеется, кровать здесь одна. Опять.

Разумеется.

Король стужи срывает оцепенение, целеустремленно шагая вперед. Хватает подушку с матраса, бросает ее в мою сторону.

– Ляжешь на полу.

И весь такой принимается откидывать одеяла, повернувшись ко мне спиной.

Я роняю челюсть, сжимая подушку, и в памяти всплывает эпизод. Именно эти слова я и сказала Борею, когда мы были вынуждены разделить одну кровать в Канун средизимья.

– Ах ты ублюдок! – запускаю подушкой ему в затылок. Она попадает в цель и, не причинив никакого вреда, падает. – Не буду я спать на полу.

Король замирает. Издает тихий звук. Сперва думаю, что он презрительно фыркнул, но следом раздается второй, более глубокий выдох. Плечи Борея дрожат, спина трясется, а голова склоняется так, что волосы закрывают лицо. А когда он поворачивается, я теряю дар речи.

Северный ветер смеется.

И зрелище это совершенно умопомрачительно.

Зубы у него совершенно ровные, сверкающие. Уголки губ растягиваются до самых ушей, вокруг глаз появляются веселые морщинки. Лицо полностью преображается. Он будто сбросил старую кожу. Смех, что рвется наружи из его груди, течет ручьем, а я все глазею. Да как тут оторваться? Сейчас король вовсе не колючий, отчужденный бессмертный, которого я знаю. Он – мужчина из плоти и крови. Мой муж.

Кровь ускоряет бег, разогретая удовольствием. Вопреки здравому смыслу, сама расплываюсь в улыбке. Хмыкаю от абсурдности – избить бога подушкой в момент раздражения.

Когда смех стихает, в палатку вторгаются звуки лагеря. Обиженно фыркаю.

– Мы будем спать в одной постели, как в прошлый раз.

Борей улыбается – без стеснения.

– Как пожелаешь... Рен.

Когда свет на востоке меркнет, по лагерю разносится звон колокола. Борей поднимается из-за стола, за которым изучал документы, и натягивает сапоги.

– Ужин, – объявляет он.

Пока король затягивает шнуровку, я откидываюсь на спинку стула и откладываю карандаш.

– Разве тебе прислуга не принесет?

Поэтому-то, как я думала, нас и сопровождают Орла с горсткой служанок.

– Все едят в палатке для трапез. – Борей с любопытством окидывает взглядом то, что я набрасывала последний час. Приподнимает брови. – Торт?

– А что? – Прижимаю рисунок замысловато украшенного десерта к груди. Тут же явно торта не подадут. – И ты не против разделить трапезу с простыми смертными?

– Солдаты тяжело трудятся во имя защиты моего королевства, – говорит Борей так, будто это все объясняет. Ну, для него самого, видимо, да. Он сдвигает полог палатки. – Идешь?

Каждый раз, когда я думаю, что раскусила Борея, он доказывает, что я ошибаюсь. Он не любит людей, но если ради него они берутся за оружие, он их уважает. А как он может их уважать, если это их клетка? Жизнь в рабстве у короля, какую бы форму она ни принимала.

У меня нет сил спорить, поэтому просто опускаю тему. Я голодна, измучена долгим путешествием, оно не оставило места воинственным расспросам.

Король стужи ведет меня к длинной прямоугольной палатке на другой стороне лагеря. Внутри нее солдаты собираются за потертыми столами, сколоченными из неровных досок. Морщу нос. Тысячи немытых тел, втиснутых в малое пространство?.. Смердит ужасно. Уверена, что после дня верхом на лошади и сама благоухаю немногим лучше.

Мы с Бореем занимаем место в очереди за едой, и шумные разговоры стихают. Раздается скрип дерева, мужчины сдвигаются, чтобы лучше видеть.

– Люди пялятся, – бормочу я.

– Да, – отвечает Борей. – На тебя.

Он прав. Солдаты смотрят на меня, не на короля. Пусть я одета в тунику и штаны, я все еще женщина в мире мужчин, и мои сапоги утопают в земле, которая вскоре обагрится кровью. Когда начинаются шепотки, я вся ощетиниваюсь, ищу на ком бы сорваться. Внимание тут же приковывает к себе мужик, чей взгляд уже можно назвать сальным.

– Чего?! – рычу я. – Никогда титек не видел?

Борей вздыхает. Солдат отводит глаза. Умный.

После этого очередь движется быстрее. Мы оказываемся в ее начале, и мне с тихим «прошу, миледи» вручают миску горячего рагу и ломоть хлеба с хрустящей корочкой.

Принимаю все это с благодарностью, затем следую за Королем стужи к пустому столу. В конце концов солдаты перестают пялиться так, будто я незваная гостья, и возвращаются к еде. Она проста, но я жадно втягиваю ее аромат. Вкус напоминает о доме. А что до призраков... они питаются, но ничего не чувствуют.

– Борей! – произносит молодой мужчина, темнобородый, с длинными ресницами, который усаживается на скамью напротив. – Рад, что ты смог вырваться.

Борей?

А в цитадели никто к королю так фамильярно не обращается.

Мужчина с любопытством окидывает меня взглядом. Не задерживается на шраме, что особенно ценно. Уверена, у него самого их изрядно.

Пинаю под столом Борея. Тот с шипением выдыхает, сердито на меня глядя.

– Не собираешься нас представить? – задорно интересуюсь я.

Король бормочет в мою сторону пару ласковых, но я пропускаю их мимо ушей.

– Гидеон, это моя жена, Рен. И прежде чем ты что-либо скажешь, я бы посоветовал попридержать язык.

– Слишком нежная? – поддразнивает Гидеон.

– На самом деле, – сухо отвечает Борей, – это о тебе я беспокоюсь.

При виде изумления на лице Гидеона у меня дрожат в невольной улыбке губы, и я вдруг чувствую прилив нежности к мужу.

– Рен, – Борей касается моей поясницы. – Это Гидеон, командующий подразделением.

Судя по уважению в его тоне, Борей высокого мнения об этом человеке. Ну надо же, такое бывает. Я протягиваю руку:

– Приятно познакомиться.

Гидеон склоняет голову:

– Миледи.

– Прошу, просто Рен. – Я возвращаюсь к рагу. – А как давно вы знакомы с Бореем?

Прежде чем Гидеон успевает ответить, к нашему столу присоединяются еще двое. Первый – Паллад. Капитан не обращает на меня никакого внимания, и я не уверена, вызывает ли у меня это облегчение или раздражение. А второй – уродливая скотина с носом, который торчит из лица как нарост. И плотоядной улыбочкой, полной сломанных зубов. Фу.

Я поворачиваюсь к Палладу:

– Не собираешься поздороваться?

– Вы встречались?

– Разок. – Смотрю на капитана с презрением. – Он знает, как я отношусь к... всякому.

– Если ваша жена здесь, милорд, – рычит скотина, – кто же будет греть постель, пока вас нет?

Не дрогнув, отправляю в рот еще ложку рагу. Никакого согревания постели – ни ему, ни мне. Но солдаты посмеиваются над старой как мир шуткой, и меня насквозь пронизывает вспыхнувший гнев.

– А кто сказал, что это я постель грею?

Король стужи напрягается. Стискиваю его бедро под столом в безмолвной просьбе держать язык за зубами. Не придаю значения прикосновению, для меня это лишь способ донести мысль, не высказывая ее вслух. Но когда мышцы под моими пальцами вдруг сокращаются, я тотчас чувствую, насколько горяча кожа под тканью штанов, и быстро убираю руку.

Уродливый жаб вздергивает губу. Смотрит на короля, потом на меня.

– Постель всегда греет женщина. Ну вот, к примеру. Дома меня ждут аж трое девок.

Ну обалдеть не встать.

Пережевываю и глотаю кусок мяса. Как давно я не ставила мужчину на место. Да что там, даже соскучиться успела.

Упираюсь локтями в стол, подаюсь вперед, вперяя в мужчину пристальный взгляд. Знаю я таких, видала. Женщинам, мол, место на кухне, а если не на кухне, то на спине в спальне. Урод.

– Ты ж знаешь, что говорят про мужиков с длинным языком?

Он щурится, как гадюка.

– И что?

Подношу миску к губам, отхлебываю – и хлюпаю при этом так отвратительно, как только возможно. Жую. Глотаю, потому что выдавать оскорбления с набитым ртом – невежливо.

А потом говорю коротко и емко:

– Мелкий хер.

Солдаты в пределах слышимости принимаются улюлюкать и вопить, хлопая по столешницам ладонями. Паллад качает головой, но губы у него все-таки подергиваются. Смеется даже Борей. Не смеется только моя жертва.

К счастью, он решает, что хватит с него разговоров, и злобно топает прочь, избавляя нас от своего мерзкого общества.

Покончив с ужином, мы собираем свою посуду и оставляем ее в ведре у выхода. Солдаты расходятся по палаткам, и мы с Бореем тоже возвращаемся в свою.

Пока нас не было, кто-то развел огонь. Орла, скорее всего. Протягиваю руки, грею их, а Борей тем временем стягивает сапоги. В задней части палатки располагается небольшая походная ванная, наши вещи переложены в маленький комод.

Когда до меня доносится шелест одежды, я застываю.

Где я это уже слышала.

Рывком развернувшись, окидываю взглядом открывшуюся мне картину.

– Что ты делаешь?

Король стужи, занятый туникой, останавливается на полпути. Плащ он уже сбросил.

– Полагаю, это должно быть очевидно, – очередная пуговица выскальзывает из петельки, оголяя больше кожи. Свет огня подчеркивает синий отблеск волос, их концы вьются в разные стороны. – Никогда раньше не видела обнаженного мужчину?

Это что, насмешка?

– Видела и много, – отвечаю я беззаботно. – Видела один член – видела их всех.

Борей поджимает губы, и тишина затягивается.

– Ясно.

Плавным движением он стягивает тунику через голову и отбрасывает в сторону.

Я втягиваю воздух так стремительно, что чуть собственный язык не проглатываю. Рельефный живот рассекает отчетливой линией бороздка, черные волоски дорожкой спускаются под пояс штанов. Широкие, мощные плечи, узкая талия. Мой взгляд жадно скользит по каждому сантиметру кожи, от маленьких темных сосков до выступающих ключиц, впадинки у основания шеи, где собираются тени. Мне все это уже знакомо. Тогда почему глазею так, будто вижу впервые?

– Ты пялишься.

Каким-то образом мне удается оторваться от впечатляющего зрелища.

– И? – скрещиваю руки. – Мне что, нельзя смотреть на собственного мужа?

Особенно когда у него самая лакомая грудь, на которую я когда-либо имела честь пускать слюни.

– Можно, – глаза Борея темнеют. – Но только если мне позволено делать то же самое.

Кажется, будто сама кожа натягивается, сжимает меня так плотно, что ноют кости. Что между нами происходит? Не хочу думать, на каком шатком краю я стою. Слишком уж просто сделать шаг и радостно нырнуть навстречу этой пропасти.

– Пойду помоюсь, – заявляю я, хватая свою сумку, и просачиваюсь за перегородку, к ванне. – Тебя не приглашаю.

Борей все еще рядом, и потому я не задерживаюсь. Отскребаю себя дочиста и влезаю в сорочку за меньшее время, чем требуется, чтобы оседлать лошадь.

Когда я выхожу обратно, Борей уже в свободных домашних штанах. Все еще по пояс обнаженный. И босой. Вид пальцев на его ногах выбивает меня из колеи так же сильно, как в первый раз. Мы смотрим друг на друга с разных концов палатки, и я вся покрываюсь мурашками, кровь бурлит предвкушением. Во рту так сухо, что я невольно сглатываю.

С усилием заставляю себя шагнуть к своей половине кровати, забираюсь под одеяла. Борей задувает свечи, затем следует моему примеру. Между нами остается приличное расстояние. Должно быть достаточно.

Вот только едва я закутываюсь, становится ясно, что против холода подступающей ночи одеяла бесполезны. Ну и зачем я на все это согласилась? Дурочка. Повернувшись на бок, я зажмуриваюсь и пытаюсь поглубже зарыться в комковатый матрас.

– Мы не замерзнем, если разделим тепло наших тел, – доносится голос короля из темноты, испещренной оранжевыми всполохами.

– Огня хватит.

– Огонь погаснет.

– И что? Я успею заснуть раньше.

Надеюсь.

Однако я сильно недооценила притяжение теплого, сильного тела рядом. Как и то, насколько холодней ночью, когда вместо стен вокруг лишь парусина.

Огонь умирает быстрее некуда, менее чем за час от поленьев остаются угли. В палатку просачивается холод, вползает под одеяла, обжигая мне кожу. Я, дрожа, еще плотнее сворачиваюсь в клубок.

Что-то задевает ногу, и я резко выпрямляюсь, тяжело дыша.

– Никаких прикосновений.

Зубы начинают выстукивать дробь.

– Не я был первым, кто в прошлый раз решил прикоснуться.

И хватает же ему наглости.

– Все было не так. Я проснулась, а ты мне руку на талию забросил, и вообще своим...

Король стужи вскидывает бровь так высоко, что вот-вот с линией волос сольется. С трудом, но могу это разглядеть в слабом свете красных углей.

– Своим чем?

У меня вспыхивают щеки. Да как будто он сам не догадался.

– Своим членом вжался мне в зад.

Борей чуть приподнимает уголок губ. Он определенно думает то же самое.

Грязный язык.

– Это ты ко мне подобралась посреди ночи.

Опять он про это.

– Я тогда была не в своем уме, так что на этот раз держи руки при себе.

Даже если они просто потрясающие.

Борей вздыхает:

– Ладно. Лежи на месте, если так уж решительно настроена замерзнуть.

И поворачивается ко мне спиной.

Время ползет с ужасающей жестокостью. Даже когда я сворачиваюсь в комок плотнее некуда, холод все равно умудряется пробирать меня до костей. Мышцы рывками сокращаются. Глаза щиплет от усталости, разум то и дело гоняет по кругу мрачные мысли, заставляет меня резко дергаться всякий раз, как я только начинаю дремать. По окутанному тишиной лагерю иногда разносится солдатский храп. Устав лежать на боку, я устраиваюсь на спине. Проходит несколько минут, и я снова сворачиваюсь.

– Рен.

Вскидываю в темноту сердитый взгляд.

– Чего?

– Я не могу спать, когда ты всю ночь мечешься туда-сюда.

Борей перекатывается обратно ко мне лицом. Точеное лицо – этюд в тенях, и губы – единственная мягкость среди острых граней.

– Греть друг друга не обязательно в сексуальном плане. Мои люди постоянно делятся теплом на войне, чтобы не замерзать. Это инструмент выживания, не более.

Ну, если обставить все так, то в словах Борея есть смысл. Мы с Элорой спали на одной кровати большую часть жизни. Да и почти все в Эджвуде так поступают, поскольку в домишках нет места для лишних спален.

Должно быть, Борей чувствует, как я колеблюсь, поскольку в его голосе появляются вкрадчивые нотки, которых я прежде не слышала.

– Моя едкая, упертая женушка. Прошу тебя. Только на эту ночь.

– Только на эту, – неохотно соглашаюсь я.

С шуршанием одеял переворачиваюсь на другой бок и подставляю королю спину. Он придвигается ближе, приминая матрас, притягивает меня к своему телу. И вдруг от плеч до задницы меня окутывает жаром. Вздрагиваю, закусываю губу, чтобы заглушить рвущийся наружу постыдный стон. Там, где мы соприкасаемся кожей, я чуть ли не горю огнем.

Одной рукой Борей проскальзывает мне под голову. Вторая ложится на талию, пальцы прижимаются к животу. Тень, слившаяся с тенью.

– Лучше? – Губы задевают краешек моего уха, и я сдерживаю очередную волну дрожи.

– Да, – шепчу. – Спасибо.

Не знаю, куда приткнуть собственные руки, поэтому подкладываю их под щеку. А вот бедные мои ступни все еще немеют от холода. Двигаю их назад, пока они не прижимаются к горячей коже.

Борей с шипением выдыхает.

– Что? – едва выговариваю я от усталости.

И блаженное тепло утягивает меня все глубже в дрему.

– У тебя ноги ледяные.

– Мне так жаль.

Ни капли не жаль. Ненавижу, когда ноги мерзнут.

Второй раз за некоторое количество недель я просыпаюсь в объятиях Короля стужи.

Земля холодна, а он горяч. Он – крепкий жар у меня за спиной, бьющееся в груди сердце. Давным-давно, когда мы с Элорой были маленькими, я часто просыпалась с тем же ощущением: в уюте и зная, что не одна.

Может, он прав. Может, я сама потянулась к нему в Канун средизимья и сейчас. В глубине души я хотела связи с кем-нибудь, пусть даже простого прикосновения кожи к коже.

Разве это так ужасно – остаться в объятиях короля, помня все, что я делаю, помня, что я должна оборвать его жизнь, и сомневаться, туда ли по-прежнему ведет меня путь? Если я буду лежать здесь, если позволю себе чувствовать, а не думать, что-то изменится?

А хочу ли я этого?

Борей шевелится. Одна его нога обхватывает мою, удерживая меня на месте.

– Ты проснулась, – дыхание щекочет мне ухо.

Зажмуриваюсь.

– Да.

Легче говорить, ни на что не глядя. Легче притвориться, что я отвечаю кому-то другому.

Борей снова сдвигается, и мне в зад упирается что-то твердое... свидетельство его возбуждения, которое ни с чем не спутать.

Ахаю, распахнув глаза, быстро переворачиваюсь к королю лицом. Одеяло сползло ему на пояс, подушка оставила на щеке след.

– Ты это нарочно!

Борей смотрит на меня сонным взглядом, слегка озадаченный.

– Что я это?

Он точно понимает. Обязан просто. Если, конечно, после брака с богом у людей не развивается такая неприятная штука, как безумие. Не стала бы исключать.

– Не важно, – буркаю я.

Может, и правда случайность.

И в первый раз тоже случайность...

Подбородок и щеки короля покрывает щетина. Он проводит по ней рукой, разглядывая меня с разочаровывающим отсутствием чувств.

– Милорд?

Король стужи свешивает ноги с кровати. Ну, по крайней мере, он спал в штанах.

– Войди.

– Чего?! – вскрикиваю. – Я в неподобающем виде!

– Ты одета с головы до ног и завернута в одеяла. Не назвал бы это неподобающим.

Паллад входит – и на мгновение распахивает глаза чуть шире. Я сохраняю невозмутимое выражение лица. Капитан не ожидал меня здесь увидеть. В постели уж точно.

– Паллад! – рявкает король.

Тот отводит взгляд, прочищает горло.

– Милорд, скоро светает. Какие будут приказания?

– Приготовить лошадей. Выступаем немедленно.

Паллад выныривает из палатки, Борей натягивает тунику, берется за доспех. Я сажусь в постели, прижимая одеяло к груди, хотя прекрасно понимаю всю бессмысленность этого, ведь я полностью одета.

Король быстро и методично готовится к отъезду. Доспех застегнут, ремни затянуты, сапоги надеты, копье в руке. Северный ветер – неумолимая сила, и облаченный в сверкающий металл, он кажется как никогда безжалостным.

– Оставайся в лагере, – говорит он, поправляя наручи. – Для тебя здесь безопаснее всего.

А потом добавляет, будто спохватившись:

– Не наделай глупостей.

Усмехаюсь:

– Да когда такое было?

Борей лишь вперяет в меня взгляд.

Он все сказал.

– Борей, – зову я, когда он сдвигает полог, чтобы выйти.

Король останавливается, но не оборачивается.

– Будь осторожен.

А потом я остаюсь одна. Промятое место на матрасе, где лежал мой муж, по-прежнему хранит его тепло.

Глава 33

Борей не вернулся.

Может, кто-то вонзил ему в грудь клинок. Так ему, королю, и надо, конечно, за все страдания и горе, которые он причинил. И все же ночь сгущается, а мое сердце никак не уймет бешеный галоп. Ноги носят меня из одного края палатки в другой, снова и снова, пока свечи не прогорают, и вокруг уже больше теней, чем света.

Мне должно быть все равно.

Мне не все равно.

Твою ж налево.

Бессмертный он или нет, его все равно могут серьезно ранить. Стрела в живот, пока ее не извлекут и рану не перевяжут, грозит мучительной, неумолимо нарастающей болью. А это далеко не худшее, на что способны эти люди, эти темняки.

В считаные минуты переодеваюсь в штаны, тунику с длинным рукавом, сапоги до колен и тяжелый теплый плащ, перекидываю через плечо лук и колчан.

Снаружи палатки меня сразу встречают звуки подготовки к битве. Звон кованого металла, лязг доспехов. Хлопанье парусины. Ржание лошадей. Вокруг небольшого костра собираются мужчины, переговариваясь вполголоса. Никто не замечает, как я крадусь за палатку, где щиплет бурую, померзлую траву Илиана.

Кобыла приветствует меня, ласково утыкаясь носом в плечо. Белая звезда на ее лбу горит этой ночью особенно ярко.

– Миледи.

Вздыхаю. Ну конечно, все же не могло быть так просто.

Если вскочить в седло, окажусь выше, так что это я и делаю.

– Да? – отзываюсь я, глядя на Паллада сверху вниз.

В полумраке его рыжие волосы напоминают огонь. Капитан обращает внимание на мой наряд, то, как я застыла верхом на Илиане, и хмурится.

– Вам приказано оставаться здесь до возвращения короля.

– Планы изменились, – одариваю его самой дружелюбной улыбкой. – Борей попросил меня прибыть к нему. Убедиться, что он не вляпался в неприятности. – Сидя с прямой спиной, надменно вздергиваю подбородок. – Я же примерная женушка.

Паллад с лязгом доспехов хватает поводья, не давая мне двинуться вперед.

– Не могу вам этого позволить. Я получил четкие приказы.

Кобыла дергает головой, беспокойно переступает, жаждая сорваться в бег. Улыбки как не бывало.

– Я забираю Илиану, и ты меня не остановишь. А теперь убери руку, или я тебе помогу. Забыл нашу прошлую встречу? – похлопываю по луку, если вдруг Палладу нужно напомнить.

Кожу вокруг его губ прорезают две морщины, но я высылаю кобылу вперед. Паллад отпрыгивает, чтобы не попасть под копыта. Он может не беспокоиться. Я быстренько метнусь туда-сюда, просто убедиться, что Борей не истекает где-нибудь кровью. Вернусь так, что муженек ничего и не узнает.

Перевожу Илиану на рысь. И как только мы достигаем границы лагеря, кобыла срывается на галоп. Разбитая тропа, которую оставили солдаты Борея, ведет меня глубже в лес. Спустя некоторое время мы снова замедляемся до рыси, а затем и до шага, пока наконец не достигаем опушки.

Я стою перед залитым кровью полем. И на нем царит хаос.

Под набухшей луной кишат сотни, тысячи людей. От разметавшейся вдоль и поперек бойни валит пар. Высятся груды тел. Холмы и вершины почерневшей, разорванной тенями плоти. К изрытой, изуродованной земле, скрывая ее, опускается красноватый туман. Вдалеке трепещет и стенает Темь, люди валят из Серости в Мертвые земли, размахивая ржавыми мечами, топорами, вилами, и в считаные минуты глаза их наливаются чернотой, а зубы лезут наружу кривыми клыками. Давлюсь, чуть не вывернувшись наизнанку, прижимаю к носу и рту тыльную сторону ладони.

Металл звенит, надрывно, яростно. Все в движении, его столько, что я не знаю, куда смотреть. Армия короля изо всех сил сдерживает поток рвущихся через Темь. Вскрываются новые дыры – и так же быстро срастаются, сила Северного ветра укрепляет великую завесу. Но самого короля нигде не видно.

Поток не остановить, он льется во все трещины. Темняки поднимаются, солдаты падают. Призраки уже мертвы, но кажется, будто они могут умереть вновь. Их доспехи покрыты кровью, в ранах зияют кости и сухожилия.

Илиана взвивается свечкой, но я ее удерживаю, возвращаю назад, за сухое дерево. Сколько призраков сражаются? Тысячи? Солдаты Борея полосуют светящимися клинками тела темняков, сносят головы и рубят конечности, во все стороны летит черная кровь. Оружие наверняка напитано некой силой, может, покрыто слоем соли, раз позволяет убивать тварей.

Я наблюдаю за безумием, что стремительно захлестывает все вокруг, словно наводнение. Стискиваю поводья. Борея нигде нет. Ни следа...

Вот.

Он – темное пятно, ледяной ветер, черный поток, вена, что прорезает страшную битву. Он – железный кулак, что сокрушает мир.

Северный ветер проделывает в противнике дыру копьем, чье острие сияет белым светом. Один взмах – и еще семь темняков растерзаны. Над острыми сухими кронами волочат набрякшие брюха серые, снеговые тучи. Фаэтона не видать, должно быть, Борей отослал скакуна, а сам пересекает поле на своих двоих. За спиной развевается черный плащ, влажные от пота волосы прилипли к шее и лицу, перепачканным кровью. Глаза – два уголька, синева горит, как сердце пламени.

Призраки, темняки, наполовину пораженные скверной смертные сталкиваются с яростью бури. Король стужи быстро расправляется с теми, кто осмеливается против него восстать. Легким взмахом руки он направляет взрывную силу, и сама его поступь подобна раскатам грома. Врага встречает жестокая древняя мощь зимы, что извергается из копья. Она разрывает тела пополам, выдирает из них конечности.

Правый фланг армии прогибается под новой волной проникших, и Борей спешит на помощь, отряды солдат раздвигаются, пропуская его, и вновь встают строем. Теряю короля из виду – на него налетает волна темня-ков, семеро сразу. Они падают, падают, падают, но на их место приходят новые. Борей не видит, как позади него враги смещаются, образуют собой черный зев, откуда выходит единственная фигура. Не видит, как человек, простой деревенский житель, пробивается сквозь закаленных битвами воинов, подбирается все ближе.

Борей взмахивает копьем, рубит конечности, сносит головы, продвигается вперед сквозь кишащих противников. Они накатывают, как волна, что обрушивается на берег, но король не отступает. Как и его люди.

И все же никто не совершенен. Солдаты сражаются изо всех сил, но вот один падает от удара кинжалом в шею, вот другой, затем еще трое. Крестьянин, с почерневшими от скверны глазами, мчится вперед.

Из моих легких вышибает воздух. Замирает сердце.

Лук в руке, прохладное дерево помогает зацепиться за момент.

Тетива, натянутая до упора, дрожит высоким, тонким звоном.

Стрела выцеливает мужчину.

Он вскидывает меч, разевая рот в крике, что тонет во всеобщем кошмаре. Шаг, другой – и обрушивает клинок смертельным ударом на незащищенную спину короля.

Я отпускаю тетиву.

Стрела взвизгивает, прорезая воздух, и вонзается прямиком в грудь мужчины.

Борей резко оборачивается – преследователь, все еще сжимая меч, распростерся мертвым в грязи. Жестким рывком король выдергивает стрелу. Наконечник блестит алой кровью. Борей долгое мгновение его разглядывает.

И сразу же вскакивает, всматривается в сторону леса, но я слишком глубоко в зарослях. Гикнув, я разворачиваю Илиану, и мы удираем обратно в лагерь.

Спустя несколько часов, когда я сижу и штопаю дырку на своих штанах, в палатку врывается Борей. И выглядит он так жутко, что я вздрагиваю и роняю шитье.

На его лице багровеют царапины. Грязная туника, рваные штаны, иссеченный нагрудник. От него быстро растекается запах смерти – разрубленной плоти, медной крови.

– Что это? – вопрошает король.

Перевожу взгляд на то, что он держит в затянутой в кожаную перчатку руке: стрелу с окровавленным наконечником. Видимо, ту самую, которую я выпустила в человека, что чуть не убил Борея.

– Стрела, судя по всему, – отвечаю я, спокойно возвращаясь к штанам.

– Которую выпустила ты.

Задумчиво поджимаю губы.

– Не уверена, как такое возможно, если я все это время была в лагере.

– Лжешь.

Надменно фыркнув, я вздергиваю подбородок.

– Докажи.

Улыбка Борея превращается в оскал. А у меня по всему телу бегут мурашки, и я даже не уверена, это от страха или чего-то более... плотского.

– Паллад сообщил мне о твоей ночной вылазке.

– Паллад – придурок.

– Гусиное оперение? На нем твой след. – Борей поднимает древко, прижимает к носу, вдыхает запах. Голос становится ниже: – Лаванда.

Аромат моего мыла для рук.

А он умен. В таком случае продолжать шараду нет смысла.

– Ну и что с того? Скажи спасибо, что я оказалась рядом, иначе он бы тебя убил.

– Я сказал тебе оставаться здесь для твоей же безопасности.

– Ты сказал мне оставаться здесь, ведь любишь, когда все по своим местам.

Борей сверкает глазами.

– Чтоб тебя, женщина, – рычит он. – Я знал, что ты безрассудна, но не думал, что ты дура.

Расправляю спину. Держу себя в руках, но мышцы аж покалывает от напряжения.

– И почему я не удивлена? – огрызаюсь, когда слова задевают меня куда глубже, чем я ожидала. И это меня беспокоит. Если королю удалось меня ранить, значит, с ним я стала куда уязвимей, чем намеревалась. И когда это вообще произошло? – Осмеливаешься меня оскорблять, когда я же тебя и спасла?

– Я – бог. Я не могу умереть.

Да, и у него есть неприятная привычка напоминать об этом так часто, что я уже явно никогда не позабуду сей факт.

– Я пыталась помочь.

– В следующий раз помогай выполнением приказов.

Злость вспыхивает в груди маленьким раскаленным угольком. Ни благодарности, ни слов признательности. Да надо было дать этому деревенщине его зарезать, просто назло.

Борей отворачивается, и я замечаю темное пятно, что расползается по его животу. Блеск свежей крови.

– Ты ранен, – хватаю короля за руку. – Дай посмотреть.

Он пытается высвободиться. Я сжимаю пальцы крепче.

– Я в порядке, – раздраженно рычит он.

– А вот и нет.

– Жена...

– А ну сел! – шиплю, толкая его на стул.

Борей смотрит на меня в замешательстве, а я расстегиваю нагрудник и отбрасываю окровавленную пластину в сторону, затем осторожно стягиваю тунику и обнажаю ужасную рану над правой бедренной косточкой. Резко втягиваю воздух. Выглядит глубокой.

– Пустяк, – отмахивается Борей. – Я почти ее не чувствую.

– Орла! – кричу я, не отрывая взгляда от раны.

Служанка, запыхавшись, влетает в палатку.

– Да, госпожа? – нервно смотрит Орла то на меня, то на короля.

– Мне нужна горячая вода, бинты и вино.

Лицо Борея на мгновение искажает что-то, похожее на страх.

– Много вина, – добавляю я.

– Нет! – гаркает он. – Никакого вина.

Я напрягаюсь, понимая, что же осталось невысказанным.

– Да не собираюсь я его пить. Нужно рану обеззаразить.

– Мне все равно...

– Я сказала, что не собираюсь пить, – перебиваю я. – Либо ты веришь мне на слово, либо нет. Так что?

От унижения у меня горят щеки – от того, что я само собой должна дать слабину, едва речь заходит о бутылке. Такое уже случалось. За последние восемь лет я дважды пыталась оставаться трезвой, но дольше полутора месяцев не выходило. Прошло девять дней с тех пор, как я очнулась после очередного испытания, ставшего почти смертельным. И каждый казался годом.

У Борея дергаются губы, но он коротко кивает.

Орла тут же испаряется. Король следит за мной так, будто я размахиваю острым предметом. Запекшаяся кровь и грязь превратили черные волосы в спутанные, слипшиеся пряди.

– Я осмотрю рану, – говорю я, глядя на него сверху вниз. – А ты будешь сидеть и терпеть. Начнешь ерзать, ткну побольнее.

Вместо ответа Борей откидывается на спинку стула и ворчит что-то о женщинах и их любви к мелочному насилию.

Я внимательно изучаю рану. Длиной, наверное, сантиметров десять.

– Должно уже было исцелиться.

А выглядит свежей, будто ее нанесли только что, а не сколько-то там часов назад. Красная, воспаленная, края опухли. Что бы ни вспороло кожу, оно оставило вовсе не ровный и гладкий порез.

Борей уклончиво бурчит.

Орла возвращается со всем необходимым. Я забираю ведро с горячей водой, бинты, вино и благодарю служанку, которая мигом ретируется, когда король на нее рычит – подошла слишком близко.

Я щиплю его за бедро.

Он вскидывает взгляд.

– Это еще было зачем?

– Ты пугаешь Орлу. Она пытается помочь, неблагодарный ты дикарь.

Борей ерзает, глядя то на меня, но на ведро, то на вино.

– Боишься капельки боли? – ласково интересуюсь я, хлопая ресницами.

О, кажется, я получу массу удовольствия.

Смачиваю тряпицу и уже тянусь к Борею, как вдруг он вскидывает руку, и вокруг моего запястья сжимаются сильные пальцы. Обнаженная грудь прерывисто поднимается и опускается.

– Ты обучена целительству?

Поджимаю губы.

– М-м... нет. Но знаю достаточно. – Проходит мгновение. – А вот руку придется отпустить.

– Это всего лишь царапина.

– И царапина должна была зажить, но нет.

Еще одно следствие того, что его власть слабеет?

Стряхнув с себя руку Борея, принимаюсь осторожно счищать с его кожи кровь и грязь. Затем берусь за вино. От воспоминаний, как терпкая жидкость льется в горло, сжимается нутро, но я дала слово. Я хочу стать лучше. Я заслуживаю большего, чем прежняя моя недо-жизнь. Мой разум еще никогда не мыслил так ясно.

– Будет больно.

У Борея дергается желвак.

– Давай уже.

В нос бьет запах давленого винограда, все тело сводит от желания, когда красная жидкость льется на открытую рану. Борей напрягается, сыплет проклятиями. Сжимает губы в тончайшую, белейшую ниточку, а потом вздергивает верхнюю, обнажая зубы, и те удлиняются. На коже расцветают пятна теней. Руки стискивают подлокотники стула. Я быстро возвращаюсь к делу, зная, что жжение сейчас и вовсе вспыхнет пламенем.

Схватив чистую ткань, я окунаю ее в горячую воду и принимаюсь протирать кожу вокруг раны. Мышцы живота сокращаются, и Борей шипит очередное пылкое ругательство.

– Жена.

– Ой, цыц.

По бледной коже пробегает дрожь, проступает еще больше теней. Глаза становятся черные, в голосе прорезается звериное рычание.

– Ты меня убиваешь.

При виде того, как он борется со скверной, у меня пересыхает во рту. Из пальцев Борея лезут короткие загнутые черные когти.

– Уже пыталась, – отзываюсь я без капли раскаяния. – Множество раз. Ничего не вышло. Сиди смирно.

– Множество раз? Как...

Выливаю в рану остаток вина, чтобы убить всякие остатки заразы, и Борей срывается на полный муки стон.

– В следующий раз, – замечаю я, – бери с собой Альбу. Не знаю, почему ты не настоял, что тебе нужен целитель.

– Ей лучше присматривать за здоровьем моей прислуги и ж... – король осекается.

После короткой заминки отвлекаюсь от раны.

– Ты хотел сказать «жены», не так ли?

Наверное, я точно схожу с ума, раз такая возможность кажется мне заманчивой.

– Что, если да? – Испытующий лазурный взгляд сталкивается с моим, и у меня перехватывает дыхание. – Твое здоровье важно для меня.

– М-м.

Попытка сдержать улыбку проваливается всецело и полностью. Боги, да я же больна.

Справляюсь с промыванием и перевязкой раны минут за десять. Рана глубокая, но не слишком, швы не нужны – и хорошо, поскольку я в них ничего не смыслю. Развалившись, Борей наблюдает из-под полуприкрытых век, а я делаю последний виток вокруг его живота и завязываю ткань у бедра. Бугрящиеся мышцами плечи покрыты легкими царапинами, а на груди проступает красный, похожий на сыпь, след – похоже, нагрудник натер.

Наконец я отступаю на шаг. Штаны липнут к коже, вымокшие от крови короля.

– Тебе надо отдохнуть.

– Мне надо вернуться к моим людям, – и все же он не двигается с места.

Что-то внутри меня смягчается, когда я вижу глубину его истощения.

– Что случается, если призрак умирает? Ну, так-то они уже мертвы, просто не совсем ушли в мир иной, так?

По крайней мере, это сказала мне Орла.

– Они возвращаются в Лез и ждут второго Великого суда. – И, словно в ответ на незаданный вопрос, Борей добавляет: – Они чувствуют боль и отчаяние, как живые. Но эти чувства куда чернее, от них труднее избавиться. Рана заживет, но физическая боль от нее может мучить их много дольше.

Про душевную он не упоминает, и я не спрашиваю.

– Отдыхай. Я дам знать, если кто-нибудь за тобой явится.

Король стужи с усталым вздохом закрывает глаза. Спустя считаные минуты он засыпает.

А я пока смываю кровь с его доспеха, стираю тунику, как делала бы примерная жена для мужа на войне. Это никак не умаляет моего достоинства. Вещи нужно почистить, а я все равно здесь. По крайней мере, скоротаю время.

Покончив с делом, я переодеваюсь в чистое сама. Разжигаю огонь поярче. Стягиваю с Борея сапоги, накрываю его одеялом. По палатке лениво растекается жар.

Присев на краешек матраса, я наблюдаю за тем, кто стал моим мужем.

С тех пор, как он прибыл, нас никто не беспокоил. Я могла бы найти себе полезное занятие где-нибудь в лагере, но не хочу оставлять Борея. Когда я ударила его ножом в Эджвуде, рана затянулась быстро, без следа, прямо у меня на глазах. А теперь сквозь белую ткань проступают красные пятна. Его кожа, и без того бледная, кажется совсем бесцветной.

Борей крепко спит, пухлые губы приоткрылись. Длинные ноги вытянуты, бедра почти свисают со стула, слишком узкого, чтобы разместить крупного мужчину. Со своего места я беспрепятственно разглядываю его скулу, округлый подбородок, разлет черных ресниц. День выдался долгий для нас обоих. И пусть я не согласна с решением короля похоронить Серость во льдах, я могу понять его желание защитить свое королевство от незваных гостей. Даже если он сам такой же.

Я уже размышляла об этом всем. Мертвые земли, как Борей, не состоят сплошь из темных провалов. Здесь есть Макариос, ярчайшая звезда. За последние несколько дней король показал мне, что он не такой уж отчужденный, что солдаты питают к нему величайшее уважение, что при правильном прикосновении он, пусть и скупой на чувства, все же смягчится.

Наступила глубокая ночь. Глаза печет от усталости. Прежде чем лечь спать, решаю в последний раз проверить рану Борея.

Приподняв одеяло, я смотрю на белую повязку, на мерно вздымающуюся грудь. Осторожно провожу кончиками пальцев у ткани, чтобы понять, горит ли кожа. На ощупь она не горячая, не воспаленная. Хороший знак. Зараза не попала.

И тут я замечаю, что король наблюдает за мной, сощурив глаза.

Сердце ухает в пятки, я медленно выпрямляюсь – потому что в расширенных зрачках Борея зарождается неожиданный жар. Тишина вызревает и плещет через край, воздух между нами звенит. Взгляд короля скользит по моему телу, плавно, лениво. И в ответ я вся покрываюсь мурашками.

– Я проверяла, не воспалилась ли рана, – сиплю я. – Все хорошо.

Борей обнимает подлокотник пальцами.

– Благодарю. – Он до сих пор ни разу не моргнул. – Сколько я проспал?

– Несколько часов. Никто не заходил. Никаких сообщений...

Борей встает одним плавным движением. Одеяло соскальзывает с его плеч. А я уже почти забыла, какой он высокий, какой он совершенно всеподавляющий.

Он шагает вперед.

А я – назад.

– Ты что делаешь?! – взвизгиваю, когда его наступление заставляет меня отойти снова.

Шаг, другой, третий. Спина врезается в столбик кровати. Борей не останавливается. Мощные ноги быстро преодолевают последнее расстояние, и в момент паники я упираюсь ладонями в его плечи. Деваться-то больше некуда.

Мои руки дрожат. Под ладонями – горячая, гладкая кожа. В голове пусто, и это пугает. Борей ко мне прикасается. Король ко мне прикасается...

Он подается ближе, мои руки не выдерживают его веса, и он прижимается ко мне всем телом от груди до паха. Моя кровь вспыхивает огнем.

– Убьешь меня за это?

Огонь нарастает с новой силой. И сердце начинает колотиться в бешеном ритме, как только я осознаю, что же Борей спросил.

– Надо бы, – выдавливаю я.

Он опускает голову, задевает кончиком носа мой нос в жесте удивительной нежности.

– Скажи – и я уйду.

Слова повисают между нами.

Я возвращаю ладони на его плечи. Но не отталкиваю, а впиваюсь пальцами в крепкие мышцы, прижимаю его к себе. Глядя ему в глаза, я понимаю: это не игра. Он открыл мне сердце. Он меня впускает, несмотря на проблески страха.

Я не могу сказать ему, чтобы он уходил. Потому что я не хочу, чтобы он уходил.

– Чего-то желаешь? – хрипло шепчу я. – Так возьми.

Не отрывая взгляда, Борей наматывает мои волосы на кулак и мягко оттягивает голову, обнажая горло. У меня вырывается долгий вздох. В такой позе мы сливаемся еще плотнее, и мне в бедро вжимается его длинный, толстый член.

За ухом быстро обжигает влажным жаром, и он скользит ниже, по линии челюсти, по изгибу шеи. Затем горячий язык возвращается туда, где бьется пульс, проходится по этому стаккато.

Тяжело дышу. Не будь я так сосредоточена на трепете между ног, уже врезала бы сама себе от стыда. Борей еще раз обводит это местечко на шее, затем прижимается к нему ртом и слегка посасывает. Впиваюсь в его плечи еще сильнее, с губ срывается тихий звук. Вторая рука короля ложится мне на поясницу, удерживая. Снова и снова Борей ласкает меня коварным языком, губами, а когда кожу задевают острые зубы, я, ахнув, распахиваю глаза.

Лишь тогда он двигается дальше. Лишь тогда он принимается покрывать короткими поцелуями подбородок, приближаясь к раскрасневшимся, изнывающим губам.

Кулак, сжимающий мои волосы, расслабляется. Загрубевшие кончики поддевают нижний край туники, проникают к коже. Такая мелочь, едва заметное прикосновение, а кажется, будто пальцы наконец отпустили тетиву, которую натягивали последние три месяца.

Выпрямляю голову, и наши губы оказываются совсем рядом. Чувствую на языке его дыхание, вкус всего запретного. Я закрываю глаза. Приглашаю, если королю хватит смелости.

Губы Борея скользят по моим, нежно их приоткрывают. Нет ни спешки, ни беспорядочного стремления довести все до финала. Язык дразнит уголок моего рта, полную нижнюю губу, проникает внутрь, как только я позволяю. Легонько сталкиваемся носами. Борей отстраняется.

И вновь мы льнем друг к другу, в нежности, подстегнутой голодом. Поцелуй все длится и длится, ленивое исследование, что посылает по всему телу волны мурашек.

Борей невольно стискивает мое бедро. Я касаюсь его груди, пальцы ложатся на теплые мышцы, гладкую кожу, столбик кровати сильнее впивается в спину. Наши языки сплетаются, и у меня из горла вырывается стон, беспомощный, умоляющий. Я прижимаюсь еще ближе, в погоне за нарастающим ощущением.

Еще.

Вспыхивает желание, и я снова думаю: еще. Мне мало. Губ, вкуса – мало. Я хочу, чтобы наши тела слились. Я хочу подвести короля к самому краю безумия и увидеть, как он сломается.

Я хочу, чтобы он утратил власть над собой.

Запутавшись пальцами в его волосах, я тяну, тороплю. И тогда в дело вступают зубы. И тогда тишину прерывает частое дыхание, влажные звуки, когда поцелуй преисполняется ненасытного голода. Мы сталкиваемся зубами, языки сражаются за господство, мои руки касаются каждого уголка кожи, до которого дотягиваются. С каждым уверенным движением его языка в теле будто все сильнее сжимается пружина. Я еще никогда не испытывала такого желания. Никогда. Будто внутри меня разверзается хаос. Будто кожа – самая непрочная из преград.

Король стужи собственнически прикусывает мою губу, и я отвечаю не меньшей похотью, содрогаясь от того, как восхитительно его щетина колется, как его язык проникает все глубже, как щеки и подбородок у нас обоих покрывает слюна. Такое чувство, что вены вот-вот лопнут. И тут, когда я ласкаю его небо, король стонет, низко, мучительно. Звук задевает что-то во мне. Пусть мы муж и жена, но связь эта кажется преступной, запретной.

Скольжу руками по его плечам, пальцы впиваются в напряженные мышцы. Горячие, как огонь, что пылает в жаровне, гладкие и упругие. Уделяю внимание изгибу шеи, спины, разлету лопаток. Привстав на цыпочки, как натянутая тетива, позволяю себе удовольствие впервые касаться своего мужа.

– Рен.

Мне нравится, как звучит мое имя, срываясь с его языка. Нравится, как звучит его голос – хрипло, с придыханием. Нравится знать, что это все с ним делаю я. Нравится знать, что это лишь начало.

Поцелуй становится все глубже. Король впивается в мой рот, наполняя меня сладостью своего дыхания, а его руки, большие умелые руки, скользят по моей спине, обхватывают ягодицы, стискивают податливую плоть. Крепкое бедро раздвигает мне ноги, вжимается между них. Проронив стон, я разрываю поцелуй и пытаюсь отдышаться.

Борей изучает меня из-под полуприкрытых век, легонько двигая бедром взад-вперед. Потирает... Зарываюсь в волосы короля пальцами, и они дрожат. Я хочу этого. Бессмысленно и беспощадно. Но сейчас мне уже плевать.

– Сильнее, – хриплю я.

В ответ на это Борей вовсе перестает надавливать, замедляя движение.

– Муженек, – предостерегаю я.

Он щурится, сдерживая веселье.

– Женушка.

– Смерти хочешь?

– Думал, тут мы уже все обсудили. – Наклонившись, он касается моего уха носом, заставляя меня прерывисто выдохнуть. – Я не могу умереть.

Нахожу пальцами его сосок – и с силой выкручиваю.

Борей отшатывается, выругавшись, но я-то никуда не отпускаю, только крепче держу.

– Не стоит недооценивать возбужденную женщину.

Его смех звучит самой прекрасной песней.

– Никогда.

Его глаза... как они сияют. Горят чувствами, ясными, как самый солнечный день, и оттого мое сердце тревожно екает.

– Скажи мне, чего ты хочешь, Рен. Больше никаких тайн. Больше никакой лжи.

И я это сделаю?

А я это сделаю.

– Хочу твои пальцы внутри, – говорю я, затаив дыхание, – так глубоко, как только можно. И я хочу, чтобы ты меня ими жестко трахнул.

На его лице отражается голод.

– Грязный ротик, – бормочет король и прикусывает мою нижнюю губу.

Впившись пальцами в мои ягодицы, он двигает моими бедрами по своему колену. Медленно, постепенно наращиваю темп – быстрее, жестче, грубее, давление на грани боли. Бездумно потираюсь о его ногу, ничем не лучше собаки в течку. Удовольствие расцветает яркими вспышками, и я гонюсь за ними как можно дольше.

– Хорошо? – спрашивает Борей.

– Да! – ахаю я. – Продолжай.

Пока я двигаюсь, он сжимает в кулаке пряди темных волос и наклоняет мою голову набок. Я – мотылек, распростертый в белом свете. Король стужи прикусывает мою шею. По коже пробегают мурашки. Он зализывает след быстрыми прикосновениями языка, делая ощущения еще острее, пока я не начинаю вырываться из хватки. Влага меж моих бедер просачивается сквозь штаны.

Снова грубо втянув кожу в рот, Борей вжимает колено. Из глаз сыплются искры, и я хнычу, пытаясь усилить трение. Болезненное желание там, внизу, нарастает. Я никогда не думала, что Борей испытывает особые сексуальные потребности, однако он совершенно точно знает, что делает. Знает, где я наиболее чувствительна. Знает, как прикасаться и поглаживать, пока жар не расцветет на коже румянцем.

– Держись за меня, – шепчет Борей.

Коснувшись губами шеи напоследок, он отстраняется и развязывает шнурок на горловине моей туники. Я хватаюсь за талию короля. Он сдвигает ткань в сторону, обнажая плечо. Впивается губами в кожу, влажно ласкает и посасывает ее так, что она розовеет. Горячие ладони тем временем скользят вверх по моим ребрам, дразнят округлые груди. Грубая ткань добавляет остроты восхитительным ощущениям.

Чего он добивается? Распалить во мне желание, пока меня не разорвет в клочья? Король оглаживает мою кожу, и выражение на его лице граничит с благоговением. Он обхватывает груди ладонями под полоской ткани, которая их удерживает, сжимает изнывающую плоть. Затем снимает с меня тунику, стягивает плотную повязку. Соски тут же твердеют от холода. Борей кружит рядом, но не касается их горошин, как бы я ни ерзала в его объятиях.

Кусаю его левую мышцу груди. Просто вонзаю зубы и не отпускаю.

– Проклятье! – гаркает Борей.

Смеюсь с полным ртом твердой плоти. А потом вдруг умолкаю. Вдыхаю запах короля. Такой сильный, что с трудом унимаю желание потереться о него лицом, как кошка. Снег и кедр, пот и мускус, грязь битвы. Слизываю с его шеи блестящие капельки. Соль и земля. Борей стонет и, дрожа, зарывается лицом в мои волосы.

Власть. Вот, где она скрывается, в способности поставить бога на колени накануне битвы, и я ее обрела. Но нельзя отрицать и ту власть, которую сам он возымел надо мной. Даже сейчас его коварный язык обводит нежный изгиб моего уха. Когда король втягивает мочку в рот, я беззвучно приоткрываю губы и подставляю ему шею, все глубже погружаясь в пучины желания, что вспыхивает между нами огнем. Хочу узнать, куда оно меня приведет, даже если это будет постель Короля стужи.

Он проходится вдоль моей челюсти сладкими поцелуями вперемешку с укусами. Засасывает кожу там, где сходятся шея и плечо, двигается ниже по груди, оставляя влажный след.

– Ты... – снова дрожь.

Борей втягивает сосок в рот, играет с чувствительной горошинкой, порхая по ней языком. Его стон отдается по моей коже мурашками.

– Меньше разговоров, – выдыхаю я, – больше...

Он крепче надавливает бедром на мое изнывающее лоно, и я жалобно хнычу.

– Вот этого. Вот этого больше.

Чувствую животом, как напряжен член короля. Всякий раз, вжимаясь в меня своим возбуждением, Борей глухо рычит, и звук пронизывает меня насквозь, когда он сминает мои губы своими, напористо, яростно, затрагивая каждое нервное окончание во мне.

Любопытство, разгораясь, заставляет провести пальцами по всей его длине, от корня до головки. Ткань, скрывающая его, влажная.

Король замирает. Стискивает меня крепче. А я снова легонько его касаюсь, и это не более, чем обещание продолжения. Борей отстраняется, глядя так, будто я послана стать его погибелью. Все так, а он даже не догадывается.

Вот моя правда: я хочу погрузиться в его жар с головой, хочу забраться ему под кожу, хочу, чтобы его дыхание стало моим – и вернуть каждый вдох, который он у меня украл. Сокрушить Борея так, как он сокрушил меня, медленно, переворачивая камешек за камешком. Довести до сладчайшего изнеможения.

Он вдруг перехватывает мою руку, отводит ее от возбужденного члена и возвращает на свою грудь, где тяжело колотится сердце.

– Терпение, – бормочет Борей, и его ладонь ныряет мне в штаны.

Исследует мягкую кожу внутренней стороны бедер, и моя кровь тут же отзывается, вскипая. Он сдвигает ладонь выше, скользит по мокрой плоти так приятно, что у меня закатываются глаза и дрожат ноги. Прикусываю губу. Я должна двигаться, тереться о его руку, пока боль не вспыхнет осколками наслаждения, но...

Терпение.

Я хочу ему угодить.

Грубые пальцы дотрагиваются до коротких завитков волос. Раздвигаю ноги, чтобы ему стало удобнее, и Борей кивает в безмолвном знаке одобрения.

Его прикосновение возвращается к бедру, собирает стекающую влагу. Лазурные глаза пылают. О, небеса. Боги правые, да, я его хочу. И если за это я попаду в Бездну, так тому и быть.

– Значит, ты меня трогать можешь, – выдыхаю я, когда Борей снова задерживается меж моих бедер, – а я тебя нет?

Мимолетная пауза – и он продолжает снисходительно меня изучать.

– Расстраивает, что я занят лишь твоим удовольствием?

– Нет. – Стискиваю зубы. Все мое естество яростно пульсирует. – Если только ты не решил свести меня с ума желанием.

На его губах мелькает призрак улыбки.

– Рен, – произносит король. – Именно это я и задумал.

И когда его пальцы скользят по влажным складочкам, я стону. Так громко, что наверняка слышит добрая половина лагеря, звук исходит из самой глубины, выточенный из истины.

Борей лениво со мной играет. Влага, измазавшая его пальцы, позволяет свободно ласкать чувствительную плоть, обводить вход. Толкаюсь навстречу руке, постанывая, припадаю ртом к шее короля. Всасываю кожу с силой. Хочу разукрасить ее кровоподтеком – и хочу знать, что это я оставила отметину.

Когда он вновь обводит место, где у меня так ноет, я прокладываю языком влажную дорожку вверх и снова вниз, к изгибу плеча и выступающим ключицам. Борей подталкивает меня поднять к нему лицо. Мы целуемся с нарастающим исступлением – и на мгновение, клянусь, соприкасаемся душами.

Борей так увлечен, что не замечает, как я скольжу пальцами по его упругой, разгоряченной коже. Ниже, ниже, по животу прямиком к горделиво выступающему бугорку. И когда они ныряют под пояс штанов, обхватывают его член, Борей издает такой звук, будто весь воздух разом покинул его легкие.

Ох, а он большой. Член его натягивает штаны, под грубой тканью видны очертания крупной головки. При виде этого у меня пересыхает во рту. Как же я давно в последний раз спала с мужчиной. Кое по чему я скучаю: по тяжелому, сильному телу, что вжимает меня в матрас, по ощущению заполненности, когда мы сливаемся воедино. Секс – как зверь, но его можно приручить с правильным партнером. Я своими глазами видела, как во время него самые несгибаемые мужчины опускались до бессвязной мольбы. И вот передо мной Король стужи, разгоряченный желанием. Бледную кожу заливает румянец.

– Думаю, – растягиваю я звуки, прижимая к головке большой палец так, чтобы Борей качнул бедрами навстречу, – размеры у тебя вполне приемлемые.

Он вскидывает взгляд затуманенных голубых глаз, щурит их в неверии.

– Ты недовольна? – слова звучат восхитительно хрипло, низко.

Пожимаю плечами. Моя непринужденность смотрелась бы куда убедительнее, если бы я перестала пялиться на его губы. По правде говоря, важен не размер члена, а умение им пользоваться. Хотя у Борея, наверное, самый крупный из всех, с кем я сталкивалась.

Тогда в нем что-то меняется. Он выглядит почти довольным.

– Рен, – шепчет он. – Зачем ты лжешь?

И медленно проникает в меня одним пальцем, растягивая скользкие стенки.

Ну наконец-то. Впиваюсь ногтями в плечи Борея, стону, приподнимаясь на цыпочки, чтобы он погрузился так глубоко в мою тесноту, насколько возможно.

Он выходит и погружается обратно – лишь наполовину. И близко недостаточно, и Борей это знает. А я думаю: посмотрим еще, чья возьмет.

Парой ловких рывков развязываю штаны, открываю его своему взору. Легонько сжимаю толстый, багровеющий ствол с выпуклыми венками. Он подрагивает.

– Ну давай, – поддразниваю я.

Бросать Королю стужи вызов в гонке к вершине наслаждения – совершенно нелепая затея, но я продолжаю его обрабатывать, мерно двигаю рукой по всей длине, задерживаясь на крупной головке, размазывая каплю предсемени, по которой пальцы скользят еще проворнее.

Рука летает все быстрее и быстрее. Борей трется бедрами о мою ногу, вжимая меня в столбик кровати, продолжая играть с моими складочками так, что по внутренней стороне бедер стекает теплая влага. Пальцы толкаются в мое естество в жестком, непрерывном темпе, от которого я вся сжимаюсь и, боги, кажется, вот-вот взорвусь. Снова сталкиваемся губами, жарко, мокро, беспорядочно, и Борей стонет в поцелуй. А когда дразняще обводит набухший бугорок над входом, меня пронзает удовольствием так, что под веками вспыхивают искры, а рука сбивается с ритма. Этот проклятый бог лениво растягивает губы в улыбке, прерывая поцелуй.

– Не провоцируй, – произносит Борей, – если не способна победить.

А я намерена победить.

– Значит, так, – хриплю я и глотаю очередной стон, когда король вставляет второй палец и, согнув их, нажимает на верхнюю стенку. – Кто продержится дольше, тот...

И без того быстрый темп нарастает. Влажные звуки становятся громче, пальцы настойчиво толкаются в тисках набухшей плоти.

– Получает исполнение любого желания, – заканчивает за меня король и издает низкий, гортанный стон, когда я мягко сжимаю его мошонку.

Осознание не сразу пробивается сквозь туман. Желание? Ох, я бы разгулялась.

– Хорошо.

Мы подталкиваем друг друга к краю, закручивая спираль удовольствия быстрее, сильнее, ярче. Дыхание Борея становится хриплым, рваным, наслаждение все нарастает, но еще не накрывает волной. Лишь накатывает на него, на меня непрерывным жаром, что опаляет изнутри. Крупные пальцы так божественно ходят внутри. Большой ласкает набухший бугорок, все кружит и кружит, пока я не вскидываюсь на цыпочки, пока низ живота не сводит судорогой от зарождающегося экстаза. Почти, уже почти... и все же недостаточно, и я должна продержаться. Я торжественно клянусь, что выиграю в этом состязании, доведу Борея до разрядки первым.

И он тоже на грани. Сбивчивые стоны говорят о том, что нижняя часть его члена особенно чувствительна. Легонько прохожусь по ней ногтями вниз, и Борей вскидывает бедра.

– Рен, – хрипло выдыхает он сквозь стиснутые зубы. – Ты...

По моему носу скатывается капелька пота.

– Потрясающа?

– Демоница.

Смеюсь, тяжело дыша, и запечатлеваю на губах Борея небрежный поцелуй. Жар льнет к моей коже, как невероятно теплый дождь. Король трахает меня рукой, и я приближаюсь к пику наслаждения, взмываю все выше и выше, все тело сжимается...

– Милорд? – раздается у входа в палатку голос.

Король стужи отрывается от моего рта, грудь тяжело вздымается. У меня перед глазами рассеивается туман, и я в обалделом удивлении касаюсь своих истерзанных, припухших губ. Мы приклеились друг к другу, я обвила бедро Борея одной ногой, его рука у меня в штанах.

– Да? – отзывается он, не отрывая от меня горящего взгляда.

– Люди возвращаются на поле боя. Появилась еще одна волна темняков. – Говорящий прочищает горло. Кажется, это Паллад. – П-прошу прощения, что прерываю.

Битва. Война. Я совсем позабыла о них в пьяном мареве похоти.

Борей отстраняется, но я резко хватаю его за руку и притягиваю обратно.

– Ты меня такой не оставишь.

Внутри все ноет от промедления, от ускользнувшего пика. Член короля вжимается мне в живот, неудовлетворенный. Не хочу останавливаться. Хочу довести это безумие до конца. Тяжело дыша, Борей отнимает руку от моего лона, кладет ее мне на бедро.

– Я должен.

Влага с его пальцев пятнает мою кожу и остывает на ней.

Нутро невольно сжимается от боли. В моих глазах Борей делает выбор. И выбирает не меня.

Между нами воцаряется холод. Может, это и к лучшему, что нас прервали прежде, чем я допустила ошибку.

– Как скажешь.

Я совершенно спокойно отступаю в сторону, поправляю штаны, повязку на груди, притворяюсь, что это не я едва не кончила на пальцах Короля стужи. На моем счету масса неправильных решений, но это – одно из худших.

– Рен.

Отворачиваюсь, иду подбросить в огонь дров, чтобы скрыть дрожь в руках. Какой же я всегда была дурой.

– Иди, – говорю я. – Тебя ждут.

Не слышу шагов. Мельком оглядываюсь – он рассматривает меня, уже оправив одежду, и между бровями его залегла хмурая морщинка.

– Осторожнее с раной. Не потеряй еще крови.

Он сглатывает. Опускает взгляд к моим губам, задерживает.

– Со мной все будет в порядке.

И уходит.

Глава 34

– Госпожа? Вы одеты?

Ножницы застывают у края ткани, которую я нарезаю на бинты. Из-за входа в палатку доносится голос мужчины. Полный... боли? Хм. Орла сидит рядом со мной, стирает одежду Борея в котле разогретой на огне горячей воды.

– Войдите.

В палатку вваливается капитан Паллас. Орла ахает. Я тут же вскакиваю, лежавшие у меня на коленях бинты соскальзывают на землю. Как только он заваливается, я ловлю его под руку. Кровь, кровь, столько крови. По плечу тянется длинный скверный порез. Туника запятнана черным из ужасной раны, что влажно хлюпает, когда Паллад тяжело оседает. Металлический нагрудник холодит мне кожу.

– Орла! – рявкаю я, охваченная тревогой. – Вина!

Служанка бросается выполнять приказ. Я перекидываю руку Паллада через плечо, помогаю ему дойти и сесть на стул. Капитан опускается со страдальческим стоном, роняет голову, словно держать ее невыносимо трудно.

Рана выглядит серьезной, а целительница Альба, разумеется, по-прежнему в цитадели, где от нее нет никакого толка.

– Не умирай, – вот и все, что мне удается сказать.

Паллад вымучивает улыбку.

– А я-то думал, именно этого вы и желаете после того, как я с вами обращался.

– Может, я и считаю тебя болваном, но это не значит, что я желаю тебе смерти.

На пути сюда Борей упоминал, какой Паллад опытный солдат. А чтобы отбиться от темняков, нужны все силы.

Паллад сильнее обмякает.

– Умирать в мои планы не входит, миледи. По крайней мере... – Он кряхтит. – Не сегодня.

Хорошо. Не хотелось бы рыть могилу. Но об этом я ему не говорю.

Он такой прозрачный, что даже страшно, не просочится ли он прямо сквозь стул. Лагерь снаружи вдруг оживает, бурлит звуками, от прежней тишины не остается ни следа.

– Меня отправили, – хрипит Паллад, содрогаясь всем телом, – передать сообщение.

Кровь у меня в жилах ускоряет бег, разгоряченная тревогой. Палатку пропитывает зловонием битвы – железо и гарь. От него кружится голова. Неизвестность пугает.

– Что случилось?

Думаю о Борее, который вышел отсюда несколько часов назад. Что с ним стало?

Паллад выхватывает мех с вином из рук Орлы, опрокидывает его содержимое себе в рот, не обращая внимания, что половина выплескивается на грудь. Вино вообще-то для ран предназначалось, но и так тоже сойдет. Я осторожно отлепляю пальцы Паллада от меха. Откладываю его в сторону, прежде чем поддамся искушению сделать глоток самой.

– Сообщение? – напоминаю я.

Паллад вздыхает, неглубоко, прерывисто. И тут я вдруг понимаю, насколько он молод. Он умер, будучи примерно моего возраста. Может, даже на пару лет младше, у той самой черты, где мальчик становится мужчиной, когда нескладные конечности еще не привыкли к тяжести нового мира.

Тем временем Паллад с тоской поглядывает на мех, но я остаюсь сильной, не трогаю вино и ему не даю – ради нас обоих.

– Милорд пытался закрыть одну из самых больших дыр в Теми, но с тыла ударила новая волна темняков. Будто их вели вперед, но мы не увидели среди них командира. – Паллад заходится кашлем, влажным и гулким. – Мы не были готовы.

Если их застали врасплох, сколько же погибло?

И до меня доходит кое-что еще. Паллад вернулся в лагерь один. Без войска.

– Где остальные солдаты?

Когда он встречается со мной взглядом, сердце ухает куда-то в окрестности таза.

– Милорд хочет, чтобы вы как можно скорее вернулись в цитадель, госпожа.

Он не ответил на вопрос. Почему он не ответил на вопрос?

– Паллад.

Он дрожит все сильнее. Бросает очередной полный мучений взгляд на вино. Парень выглядит настолько жалким, что я все-таки протягиваю ему мех. Выпивка возвращает его лицу немного красок, и мне больше не кажется, что он вот-вот растворится в воздухе.

– Двенадцать. Я привел с собой двенадцать солдат, самых тяжело раненных. Я не хотел сюда, – произносит Паллад безжизненно. – Не хотел оставлять братьев по оружию, но милорд заставил. Дабы предупредить вас, дать время уйти прежде, чем враг достигнет лагеря.

– А как же Борей?

– Когда я уходил, он призывал солдат отступать. Не могу сказать наверняка. Мне жаль.

Поворачиваюсь к Орле. На меня взирают большие, округлившиеся глаза, в которых плещется ужас. Пряди седых волос прилипли к вспотевшей шее. В груди становится тесно, и я киваю, хотя не уверена даже, с чем соглашаюсь.

– Уходите, миледи. Пока не поздно.

Почему Борей не попросил меня укрепить Темь? Я могу закрыть дыры. Пусть временно, однако могу остановить наплыв людей, что обращаются темняками. Говорю об этом Палладу, но тот яростно трясет головой.

– Милорд не хочет подпускать вас к сражению. Слишком опасно.

Спорить бессмысленно. Если Паллада отправили вперед, значит, темняки движутся быстро.

– Тогда нужно собрать все, что сможем. Орла, дай слугам знать, выступаем через час...

– Милорд просил доставить в безопасность лишь вас, госпожа.

Слова повисают в воздухе. Не будь я так уверена в преданности Паллада Борею, усомнилась бы в них, в собственном здравомыслии, в его наглости.

Борей способен постоять за себя. Его солдаты тоже. Но многие слуги совсем не обучены бою. Они даже меч-то с трудом поднимут.

– Но как же прислуга?

Лишенные привилегии передвигаться верхом. Они погибнут.

– Я лишь делаю, что мне велено, госпожа. – Паллад запрокидывает голову, его лицо искажено усталостью.

– Ты, может, и готов сразу бросить своих, – закипаю я, – но я не брошу тех, кто неспособен сражаться, на корм гнусным тварям.

Паллад кривит бескровное лицо, но не пытается оправдаться. Дело, должно быть, и правда обстоит кошмарно, если мой гнев иссякает столь же быстро, как вспыхнул. Паллад не виноват. И Борей тоже. Никто не виноват.

– Госпожа, – шепчет Орла, хватая меня за руку. – Если господин хочет вашей безопасности, это должно быть превыше всего.

– Нет. – Многие здесь стали моими друзьями. Я их не брошу. – Если я уйду, то лишь со всеми. За стенами цитадели нам не причинят вреда.

Паллад пытается выпрямиться, но служанка подталкивает его обратно.

– В лагере сотни людей. На сборы уйдет много часов.

– Возьмем только то, что унесем. Оружие и одежду на плечах. Все прочее оставим. Лишние тяжести нас замедлят. – И спрашиваю: – Ты в состоянии нас вести?

И вот так рушатся остатки решимости капитана. Он может выступить против меня, но его неизбежно ждет проигрыш, и он это знает. Моя воля крепче, моя цель выше возмездия.

– Да, миледи, – отзывается Паллад.

– Тогда нужно торопиться.

От вчерашнего спокойствия не осталось ни следа. А было ли оно вовсе? Надвигается буря, страшная буря. Вдали клубятся низкие тучи, аж кожу продирает зудом. Мы перекладываем раненых на носилки, тушим костры, собираем и раздаем оружие. Поскольку лошадей не хватает, кому-то придется идти пешком. Тридцать километров пути по снегу.

На сборы уходит целый день. Я помогаю, где успеваю, собираю провизию, привязываю ее к седлам. Паллад, как только его подлатали, принимается собирать отряд. Орла успокаивает других служанок, и за это я ей благодарна. Она прожила с этими людьми куда дольше меня. Для нее они – семья.

Когда мы наконец готовы отправиться, солнце уже давным-давно скрылось. На его место взбирается луна, мерцает среди рассеянных звезд, как набухший гнойник. Волочится по изголодавшимся ветвям, вздымает свою тушу все выше по черному, как воронье крыло, небосклону. От вида этого у меня сжимается нутро. Ведь ночь – время темняков, а с нами много раненых.

Илиана бьет копытом, навострив уши. Ветер нагоняет холод, приближая бурю. Кобыла все чувствует, и я тоже: что-то притаилось за рокочущей завесой, белизна окутывает мир тишиной, приглушает все звуки до шипящего выдоха.

– Госпожа, – шепчет Орла. Она сидит в седле позади меня. – А что же темняки?

Мой взгляд порхает от тени к тени. Я настолько взвинчена, что все вокруг кажется мне изломанными существами на тонких ногах, хотя еще даже не ощутила запаха гари, сожжения.

– Орла, все будет хорошо. – У меня на бедре висит кинжал. На коленях лежит лук, а колчан полон покрытых солью стрел. – Я тебя охраняю.

Служанка стискивает мою талию в коротком объятии.

– Спасибо, госпожа.

Я мягко похлопываю ее по руке, успокаивая.

Гидеон, с которым я познакомилась за ужином, направляет своего крупного гнедого мерина вперед. Доспех тускло поблескивает в лунном свете, как у десяти стражей по бокам от нас.

– Все чисто.

Тогда пора двигаться.

Ловлю взгляд Паллада, который возглавляет строй. Всего нас четыреста человек, включая раненых, однако боеспособных всего шестьдесят. Большинство – кузнецы, повара, конюхи, рабочие и целители, которые провели в лагере уже много недель.

По моему кивку Паллад поднимает руку, давая сигнал выступать. Мы покидаем стоянку, оставшийся от нее остов, наших спин уже касается кайма бури, и с неба падает мокрый снег.

Мы продвигаемся медленно. Бредем так медленно, выматывающе, как только возможно, но я стараюсь поменьше тревожиться ради Орлы. Проходит много часов в холоде и темноте, под моросью, а затем и вьюгой, что обрушивается с изнуряющей силой. Время от времени Паллад снова поднимает руку, и все застывают, прислушиваются. Вся одежда на мне полностью вымокла. Я щурюсь, вглядываясь в ночь сквозь непогоду, зубы стучат, губы заледенели.

Что-то с треском обрушивается справа, Илиана отскакивает в сторону. Вскидываю лук со стрелой, целю в размытый мрак, что будто трепещет первобытным холодом.

По своей сути лошади – животные-жертвы. Чутье можно подавить, как у тех, кого объезжают для войны, но оно никогда не исчезнет полностью. Там что-то таится. Что-то огромное.

Кто-то – что-то – кричит.

Рывком разворачиваю Илиану. Лошади гарцуют, не желая двигаться ни вперед, ни назад. Оцепеневшие от страха.

– Госпожа...

– Орла, цыц.

Она замолкает.

Втягиваю в легкие очередной жестокий порыв ветра. Ничего. Лишь холод и мокрый снег. Буря часто скрадывает запахи, но пепла я не чую. Ни намека.

Все неподвижно. Луну заволакивают тучи. Ветки деревьев похожи на изломанные конечности, что тянутся к нам кривыми пальцами. Люди силятся успокоить встревоженных лошадей, сверкают обнаженные клинки солдат, но страх растекается лужей крови. Хлещет по копытам, капает с неба, и когда вдалеке трещит ветка, мое сердце заходится частым стуком.

Орла вся трясется у меня за спиной. По правую руку стеной из спутанных зарослей высится густой лес. По левую вдоль дороги тянется замерзший ручей. Осматриваю местность, выискиваю малейшее движение, и все чувства обостряются. Нам нужно спешить дальше, но я боюсь отвести взгляд от темноты. Что-то касается локтя. Резко оборачиваюсь, острый наконечник устремляется прямиком Палладу меж глаз.

– Проклятье, – шиплю я, опуская лук. Сердце колотится так бешено, что я вообще не удивлюсь, если оно прямо сейчас откажет. – Да я тебя чуть не убила!

– Миледи. Впереди поваленные деревья. Нужно их объехать.

Сойти с дороги, имеет он в виду. Замечательно.

– Ты что, не слышал? – щурюсь в полумрак за его плечом.

– Слышал что?

– Крик. – Вытираю ледяную воду с глаз предплечьем. – Откуда-то сзади.

Рокочет гром.

Нет, не гром. Это копыта.

Все, кто поблизости, разворачиваются лицом к концу строя. Вскидываю лук прежде, чем вспоминаю, что у темняков нет копыт. Ну, у Фаэтона, конечно, есть. Но он исключение.

Из пустоты выныривает солдат, разворачивается в мою сторону. Он бледен, полупрозрачное лицо блестит. Мокрый снег начинает униматься.

– Гидеон, миледи! – Солдат коротко выдыхает. – Его больше нет.

По моей и без того замерзшей спине пробегает холодок. Твари наверняка уже близко, но я не чую ни гари, ни серы среди водянистого снега. Еще один вздох тут же заставляет меня обернуться.

Из мрака медленно вываливается темняк.

Стоит ему появиться, как люди бросаются врассыпную. Из толпы доносится еще один леденящий кровь крик.

– Нет! – гаркаю я в ярости. – Держать строй!

Трое слуг удирают в лес.

Потом еще двое.

Паллад направляет скакуна вперед, встает между мной и тварью. Меч выскальзывает из ножен с таким стоном, что волосы встают дыбом.

Длинная змеевидная шея существа извивается, как у аспида, и бьет. Паллад, пусть раненый, умудряется увернуться от изломанных зубов и слюнявой пасти. Орла, прямая, как деревянная доска, жалобно скулит у меня за спиной. Я целюсь в темняка стрелой, но боюсь случайно попасть в капитана.

Солдаты рявкают, отдавая приказы, проезжая вдоль строя, пытаясь сдержать перепуганных слуг.

– Бросьте их! – кричу я, не сводя глаз с твари.

Тех, кто сбежал, уже не спасти. Если пытаться вернуть их, немногих, слишком велик риск потерять бойцов. Каждый клинок на счету. Мне нужен порядок. Мне нужно добраться до ворот.

Паллад все рубится с тварью, и я вдруг понимаю: он пытается увести ее от нас подальше. Лесные тени начинают искажаться. Деревья дрожат, хотя ветер давным-давно утих. Отчетливо помню слова, как Борей вскользь бросил, что лес не любит его присутствия, но что насчет его людей?

Еще крик. Орла тихонько молится.

Солдат, сообщивший об исчезновении Гидеона, гаркает приказы товарищам.

Он говорит:

– Миледи.

Он говорит:

– Что нам делать, миледи?

Он говорит:

– Они подступают. Миледи, пожалуйста!

Криков слишком много. Мысли путаются, требования все громче, спокойствие все дальше.

Сосредоточься.

Паллад слишком занят сражением с тварью, чтобы командовать. Главное – благополучно добраться до цитадели.

– Выстроить всех, кто с луками, прикрывать отход. Ты... – я тычу в бородатого солдата в начале строя, чьи неясные очертания сливаются с темнотой. – Веди всех в обход поваленных деревьев к цитадели.

Мы явно где-то поблизости. Мы провели в пути большую часть ночи.

– Орла, держись!

– Не уверена, что смогу держаться еще крепче! – пищит служанка.

Отряд устремляется вперед, а я ставлю Илиану на обочину. Люди Паллада расположились на равном расстоянии друг от друга, их луки натянуты, как и мой. Немногие, кто при мече или кинжале, отправляются с остальными.

Буря пронеслась над головой, и теперь запах пепла ощущается в полную силу. Я жду. Солдаты ждут. Твари здесь. Они пришли.

– Покажись! – шиплю я.

Тварь выходит из леса.

Она больше, чем мой дом в Эджвуде. Ее плечи – кривобокие сгустки тени. В меня вперяются красные глаза-щелочки, из перекошенного рта, набитого зазубренными клыками, капает черное. Воздух заполняется шепотками, выманивая еще одного темняка и еще.

– Готовьсь! – кричит солдат справа.

Целый их поток, медленных, сочащихся, заполняет пространство между нами и деревьями.

– Цельсь!

Их пять, шесть, семь. Восемь. Двенадцать.

– Пли!

По долине проносятся, отдаваясь эхом, пронзительные вопли. Те твари, в которых падают стрелы с солью, взрываются во все стороны влажной гнилью.

Двое солдат, спиной друг к другу, отбиваются сразу от троих. Ближе к краю еще один, верхом на лошади подскакивает к крадущемуся темняку и рассекает его от шеи до паха. Сотканная из мрака плоть лопается, кровоточит, и тварь приканчивает стрела в грудину.

Наложить древко, натянуть тетиву, выстрелить.

В голову, глаз, грудь.

И твари валятся, и валятся, и валятся.

Но появляется еще больше. Их слишком много. Едва одна растворяется, на ее место все время приходит новая. Стреляю так быстро, что звенит тетива. Четыре, шесть, десять. Твари падают и больше не поднимаются. А у меня кончаются стрелы.

Удержать Илиану на месте – целое испытание. Солдаты бьются отчаянно и упорно, однако чем больше людей мы потеряем, тем труднее будет добраться до ворот целыми.

– Бесполезно! – кричу я Палладу. – Мы их не сдержим!

– Отступаем! – командует он, приложив полусогнутую ладонь к губам. – Отступаем к цитадели!

И воздух сотрясает истеричное ржание лошадей, их табун мчит галопом по дороге, из-под копыт разлетается замерзшая грязь. В просвете между деревьями виднеется строй ушедших вперед.

Бросаю взгляд через плечо. Темняки кидаются в погоню. Им не хватает остроты зрения, но они быстры, и они легко прячутся среди мрака. Они прорываются сквозь строй, вгрызаясь в тех, кто слишком медлителен. Вот человек опрокинут на спину и съеживается перед темняком, чья искореженная спина подрагивает при каждом жутком движении.

Вонзив пятки в бока Илианы, крепче стискиваю ее бедрами, и она мчит вперед. Стрелы кончились, но есть кинжал.

Полоснув им по предплечью, я покрываю холодный блестящий металл собственной кровью, заношу руку и отправляю его в полет.

Кинжал вонзается прямо в центр груди твари. Сквозь дым проступают алые вены, и она взрывается ошметками ночи.

Мужчина смотрит на меня, уронив челюсть. Наклонившись, вздергиваю его на ноги.

– Бегом!

Мы вырываемся на поляну, и впереди наконец лежит цитадель, зубцы черного камня на фоне заснеженной горы, обещание спасения.

– Открыть ворота! – кричу я.

Армия – поток людей и лошадей. Среди хаоса кто-то, отчаянно пытаясь бежать, вдруг спотыкается. Вопит, когда тяжелое копыто опускается ему на руку. Раздается отчетливый хруст костей, и я разворачиваю Илиану, встаю вместе с ней, как огромный валун посреди реки, который огибает бурное течение.

– Паллад! – зову я и тянусь помочь несчастному подняться на ноги. – Прикажи держать строй! Я не потерплю больше смертей этой ночью!

– Держать строй! – ревет Паллад.

Позади меня со скрежетом открываются ворота. Окружающие нас темняки заходятся сухим дребезжащим шипением.

– Пошла! – шлепаю я ближайшую лошадь по крупу, и та несется к спасительному двору.

Оставшиеся в живых бросаются вперед. Слуги, затем раненые. Наконец солдаты.

Когда последний пролетает мимо меня, я направляю Илиану туда же, в ворота. И они захлопываются с оглушительным грохотом.

Глава 35

В стенах собирается весь Невмовор.

И царит здесь, безусловно, хаос. Двор настолько забит теми, кто ищет убежища, что не видно серых камней под ногами. Каждый крошечный клочок пространства занят непослушным ребенком, измученным мужем, что пытается успокоить семью, лошадью или козой, или шаткой тележкой, доверху набитой дорогими сердцу вещицами. Царят шум и гам. Пропитанный страхом воздух становится вязким, тяжелым, он обволакивает кожу, как масло. И солдаты, покрытые шрамами, в залитых кровью доспехах, лишь усугубляют страшное ощущение.

– Кому нужна еда, пожалуйста, пройдите в конюшни! – кричу я, проталкиваясь сквозь толпу. – Кому нужна теплая одежда, пожалуйста, пройдите в восточный двор!

– Миледи! – меня останавливает, схватив за руку, молодая мать. – Есть ли известия о пропавших солдатах?

Она не первая, кто спрашивает. И я отвечаю ей ровно то же, что женщине до нее, и мужчине до этого.

– Мне жаль, но я ничего не узнаю до возвращения короля.

Прошло уже столько часов, а от Борея ни слуху ни духу. Я беспокоюсь за него – и это новое, неприятное чувство совсем мне непривычно.

Молодая мать, глаза на мокром месте, кивает. Но я ощущаю спиной ее взгляд, пока направляю пожилую пару к Орле, которая занята раздачей шерстяных носков.

С течением ночи внутри меня неуклонно нарастает хорошо знакомая, звенящая паника. Кожа свербит от холода. Горло сжимается, в нос бьет запах вина – призрачное воспоминание. А ведь один глоточек с легкостью бы избавил меня от этого.

Когда до Невмовора достигли слухи о возможном нападении, люди собрались и пришли сюда, в цитадель. Три тысячи призраков, с пустыми руками, многие даже толком не одеты, отчаявшиеся, напуганные. Я не сумела им отказать.

Борей будет в ярости, когда увидит, что я натворила.

Когда последний нуждающийся обретает одеяло, а свободные гостиные, бальные залы, прихожие и столовые оказываются заняты, я наконец удаляюсь в обширные каменные коридоры. Уже рассвело. У меня дрожат ноги. Двенадцать бессонных часов пролетели в мгновение ока. Теперь цитадель забита битком, и кто знает, хватит ли на всех пищи. Но я больше не намерена об этом беспокоиться. Так или иначе, я со всем разберусь.

Я так измотана, что хочется свернуться калачиком прямо на полу, но я упорно поднимаюсь по длинной-длинной лестнице к своим комнатам... и не останавливаюсь. Вместо того, чтобы свернуть направо на перекрестье, я иду налево, где четверо стражников преграждают мне путь в северное крыло.

– Я желаю посетить покои своего мужа, – заявляю я.

– Проход запрещен всем, кроме самого короля, миледи, – отвечает самый крупный стражник.

– А раз уж я его жена, – парирую, – решение никак нельзя пересмотреть?

– Дайте ей пройти, – в противоположном коридоре возникает Паллад, раздраженный и усталый. – Приказ господина.

Мужчины расступаются, открывая мне путь к крепким двойным дверям.

Не знаю почему, но чем ближе я к комнатам короля, тем тяжелее мои шаги. Раньше мне возбранялось ступать в сие святилище, но я доказала, что достойна.

Обхватываю пальцами прохладную деревянную ручку, нажимаю.

Темнота. Пустота. Она плещется о меня, как живая. И из этой темноты рождается иней, безраздельный холод, которым веет из зияющего мраком проема. В голове раздается тонкий, пронзительный звук, он предупреждает меня, что лучше сбежать. Это пещера, кратер, впадина, яма. Логово темняка. И почему-то я раздумываю, а не войти ли туда.

Сомневаюсь, что Борей установил там какую-нибудь ловушку. В конце концов, слуги-то приходят убраться. Ну, вернее, Орла. Она, правда, никогда не говорила, как часто и...

Скриплю зубами. Я не трусиха. И вообще не в первый раз сюда являюсь, хоть тогда и пробралась через окно, а не дверь. Вряд ли внутри что-то поменялось – с чего бы?

И я ступаю прямиком в его покои.

В своих я сразу же избавилась от штор, но Королю стужи так поступать, разумеется, незачем. Приходится немного повозиться, но мне удается разжечь камин и лампы. Так-то лучше.

Королевские покои, само собой, огромны, но в прошлый визит, если можно так выразиться, я не то чтобы особенно их рассмотрела. Внимание тут же привлекает самый большой предмет мебели – кровать. Множество одеял винного цвета, излишне большая кипа подушек, поблескивающее изголовье размером с лошадь. А еще здесь есть стол, заваленный пергаментом, и комод, перед камином стоят четыре кресла и кушетка.

Я осторожно закрываю и запираю за собой дверь.

А здесь все не так прагматично, как я думала. Тут и там даже мелькают маленькие уютные штрихи, вроде наброшенного на кресло пледа или забытого на приставном столике бокала. Главная комната переходит в круглое помещение, стены которого уставлены высокими книжными шкафами. За еще одной закрытой дверью – место для купания. Я рыскаю в надежде найти запас вина, но его нигде нет. Король не лгал, когда говорил, что избавился от всего до последней капли.

Развернувшись, снова натыкаюсь взглядом на кровать. Она куда больше моей. Наверное, и удобнее, хотя моя – самая удобная из всех, где мне доводилось спать. А эта, должно быть, вообще как облака.

Любопытство берет надо мной верх. Я бросаюсь на матрас и падаю среди мягчайших подушек и пуховых одеял. О, а приятно. Очень приятно. Выдыхаю, проваливаясь глубже, глубже, глубже...

Не помню, как заснула, но что-то заставляет меня вздрогнуть и вынырнуть. Звук, очень странный. Не могу понять, что это. В камине лишь пепел и дым, но несколько углей еще догорают.

Дверная ручка дергается. С той стороны двери слышно ругательство. Ах да. Я же заперлась.

Спрыгнув с постели, я отодвигаю засов и распахиваю дверь... и в меня всем весом влетает Борей. Мы валимся на пол, и меня придавливает всей тяжестью королевского тела.

Он стонет, уткнувшись лицом в мою шею.

– Борей, – пихаю его в плечи. Он не двигается с места. – Раздавишь.

– Рен?

У короля заплетается язык, и у меня тут же вспыхивает тревога. Где стражники?

– Поднимайся, – цежу я сквозь зубы и сильным толчком все же сбрасываю его с себя.

Король валится на спину и не шевелится.

– Борей?

Встав рядом на колени, я осматриваю его с головы до ног. Крови очень много. Так много, что будь он смертным, я бы уже беспокоилась. Он лежит столь неподвижно, что смахивает на труп. Ноги залиты чем-то черным и маслянистым.

Он не может умереть, напоминаю я себе. Тревогу это почти не унимает.

– Кровь не моя, – еле ворочает языком Борей с закрытыми глазами.

А вот это известие приносит удивительное облегчение. Однако...

– Борей, – тычу пальцем ему в щеку. – Вставай. Нужно смыть кровь.

– Не могу. Слишком устал.

Уперев руки в бедра, разглядываю его с утомленным вздохом. Что ж, он жив. А остальное меня не волнует. Если хочет спать на полу, то и пусть. Но сперва ему нужно принять ванну.

– Орла!

Она где-то рядом. Даже если я позову с другого конца цитадели, клянусь, она как-то да услышит.

Не проходит и минуты, как раздается эхо дробных шажков.

– Да, госпожа?

Орла переступает порог, раскрасневшаяся от натуги, и чуть не спотыкается о Борея. Коротко ахает.

– Господин?!

– Он в порядке. Просто устал. – Тут, конечно, больше подойдет слово «измотан», ведь иначе Борей никогда бы не выказал подобной уязвимости. – Не могла бы ты привести кого-то, чтобы королю наполнили ванну, пожалуйста?

Служанка отрывает взгляд от неподвижного Борея.

– Сей момент.

Для женщины своих лет Орла чрезвычайно проворна, если положение того требует. Кажется, проходит всего несколько мгновений, и в покои уже вбегают слуги с полными ведрами горячей воды, которую они выливают в деревянную ванну, пока та не наполняется. А потом уходят так же быстро, как появились.

– Спасибо! – кричу я им вдогонку и закрываю дверь.

А потом разворачиваюсь, скрещиваю на груди руки, окидываю взглядом Короля стужи. Может ли у него быть сотрясение мозга? Кровь якобы не его, но ведет он себя странно.

Пинаю его в ногу, хотя, на самом деле, скорее всего лишь подпихиваю. Заворчав, Борей кривится.

– Жена, – рычит он.

– Да? – отзываюсь терпеливо.

Он открывает глаза. Щурится на меня.

– Я должен был догадаться, что спокойно поспать ты мне не дашь.

– Ты же понимаешь, что рухнул на пол, да? – Когда Борей не отвечает, я добавляю: – Тебе нужно помыться. Смердишь, как покойник.

– Закономерно, если учесть, сколько я сегодня убил темняков, – слова текут медленно, от усталости он едва шевелит губами. По его телу пробегает дрожь, мышцы шеи натягиваются.

Чувствую первый укол тревоги.

– Ты уверен, что сам не ранен?

Может, он просто не заметил в пылу битвы?

– Уверен.

И все же он по-прежнему неподвижен.

– Ну?! – огрызаюсь я. – Вставай, пока я тебя не пнула.

– Я...

Борей оглядывает комнату. Пальцы его руки подергиваются и снова замирают.

– Что там? Выкладывай уже.

– Мне нужна помощь, чтобы подняться.

Он, должно быть, совсем изможден, если это признал. Рассматриваю его повнимательнее. Он всегда бледный, но сейчас его кожа приобрела уродливый землистый оттенок, и на ней блестит пленочка пота. Король стужи не может заболеть. Не может умереть. Утверждает, что не пострадал. Так почему же он выглядит так ужасно?

– Мои силы иссякли, – поясняет Борей, увидев мое замешательство. – Боль и усталость – издержки этого.

Не знала, что его сила может иссякнуть. А с другой стороны, что я вообще знаю о его силе, ее возможностях, гранях? Самую каплю.

Поднять взрослого мужчину на ноги – задача не из легких, но я справляюсь. Борей висит на мне почти мешком, обняв за поясницу, впившись в бедро пальцами, а второй рукой хватается за мою ладонь. Вместе мы кое-как бредем к купальной комнате. Борей плюхается на стул рядом с ванной, затем устремляет на меня мутный взгляд. Я вспоминаю отчаянный, цепкий поцелуй в полумраке палатки, тлеющую неподалеку жаровню, страстные, влажные звуки, с которыми сталкиваются нетерпеливые губы и языки.

Если бы нас не прервали, я бы кончила на его пальцах, и он, думаю, тоже бы кончил с моей рукой на его напряженном члене. То, как Борей прикасался... еще никто не прикасался ко мне с таким откровенным желанием.

Сердце трепещет, ускоряя бег, и я выбрасываю эти мысли из головы. Случившееся в лагере ничего не значит. Просто давно не хватало ощущений, ласки, разрядки. Рано или поздно я бы кого-то поцеловала. Борей просто оказался поблизости. И просто так вышло, что он поцеловал меня в ответ.

Спохватившись, осознаю, что Борей смотрит на меня так, будто вспоминает о том же.

– Я тебя раздевать не буду.

Он хмыкает. Даже звука почти нет, лишь колеблется воздух.

– Этого я от тебя и не ждал. Моя удача так далеко не простирается.

Удача? Теперь я уверена в его сотрясении.

– Ты прав, – фыркаю я. – Она простирается еще меньше, чем твои когти. Мойся, потом отведу тебя в постель.

Ведь мысль о том, как Борей будет пытаться сделать это сам, почему-то меня печалит.

Он оттирает с кожи грязь и кровь, а я подбрасываю в камин побольше дров, огонь не взметается с ревом. Жар пронизывает затекшие, ноющие суставы, и я вздыхаю от удовольствия. А потом усаживаюсь в кресло. Руки сцеплены, ноги трясутся. Волоски на теле встают дыбом.

По ту стороны стены раздается плеск, глухой удар и ругань.

Застываю.

– Ты в порядке? – вскочив, пересекаю комнату. – Борей?

Прикладываю ладонь к закрытой двери купальной.

Слышу его вздох. Иного ответа мне и не нужно.

Если задуматься, мне стоило собраться с духом, приготовиться к тому зрелищу, что ожидало меня за дверью, ведь воображать, как Борей моется, и наблюдать сей процесс воочию – совершенно другое дело. У него такие широкие плечи, что ванна кажется совсем крошечной, хотя вообще-то в нее спокойно влезет парочка человек. Борей опирается спиной на борт, влажная грудь блестит в свете лампы, черные мокрые пряди липнут к плечам. Молочно-белая, благоухающая розой вода скрывает все, что ниже талии. Бегло окинув его взглядом, я делаю вывод: цел, просто глубоко расстроен.

– Не могу дотянуться до спины, – бормочет он.

Ах. Действительно, беда.

Переступаю порог. Щеки осторожно касается прохладный ветерочек, и я, не отдавая себе в этом отчета, вдруг произношу:

– Если хочешь, помогу.

Борей, похоже, не в восторге от предложения. А я тем временем с переменным успехом пытаюсь не пялиться на его грудь. Рана, которую он получил ранее, зажила. Соски съежились на прохладе.

Не дождавшись ответа, я вздыхаю и топаю к двери.

– Ладно. Барахтайся тут, как рыба, мне-то что.

– Стой.

Поджав губы, я медленно поворачиваюсь к нему лицом. Как бы мне ни хотелось облегчить ему жизнь, тарабанить в упрямо запертые двери я не собираюсь.

Борей с явной неохотой протягивает мне кусок мыла. И выглядит при этом таким несчастным, что я едва сдерживаю улыбку. Помощи он не хочет, но все равно ее просит.

Подтянув поближе стул из угла, я усаживаюсь позади Борея и взбиваю мыльную пену. Сейчас, пока он опирается спиной на стенку ванны, мне видны лишь плечи и шея. Широкие, очень широкие плечи, испещренные следами сражений. Это просто тело. Кожа, кровь, мышцы, вены.

От первого же прикосновения король напрягается. С тугих, рельефных мускулов стекают пот и грязь, и вода мутнеет еще больше. Представляю, что купаю старую каргу. Кого угодно, кто не заставит сердце биться чаще. Но быстро осознаю, что воображение меня не спасет. Слишком уж чувственно ощущается упругость кожи под моими осторожными скользкими пальцами.

Намылив шею и плечи, я спускаюсь по рукам. Ладони обводят контуры мышцы. Движутся по коже, горячей, как в лихорадке. Или, может, мне только кажется.

Отстраняюсь под легкий плеск.

– Наклонись, пожалуйста.

Король неподвижен, словно каменная стена. Борюсь с отчетливым желанием выглянуть, увидеть его лицо – из страха перед тем, что там обнаружу. Неприязнь? Нет, вряд ли мои прикосновения ему отвратительны. Он целовал меня с таким голодом, будто без моих губ ему не жить.

Разжав пальцы, которыми стискивал края ванны, Борей наклоняется вперед. Сероватая вода плещется о стенки. И передо мной наконец предстает изгиб спины, каждый выступающий позвонок.

И каждый шрам, ее уродующий.

Я замираю. Я видела их раньше, но вблизи – никогда. Кожа даже не похожа на кожу. Больше на изрезанную, вздыбленную, вывернутую землю. Некоторые рубцы будто успевали зажить, а потом их вновь вспарывали.

Ужасное зрелище. Могу лишь представить всю степень страданий.

Нежнейшими прикосновениями я провожу мыльными руками по неровным шрамам. У Борея перехватывает дыхание, и он судорожно выпускает воздух из легких. Склоняет голову в знак доверия, от которого у меня в горле встает ком.

– Это я предложил встать на сторону тех, кто сверг старых богов, – едва ворочая языком, произносит Борей.

Я смываю полосы грязи там, где ремни нагрудника впивались в тунику.

– Я был убежден, что эта новая жизнь, при новых правителях, даст нам больше свободы, больше влияния. – Король сглатывает, потом продолжает: – Очевидно, я ошибался. Прежде чем нас изгнали, моих братьев и меня должны были выпороть. Новые боги желали наказать нас в назидание прочим, показать, что случается с теми, кто посмел бы против них сговориться. Я вызвался получить плети за братьев. Боги прежде всего тщеславны и властолюбивы. Они замедлили способность моего тела исцеляться, чтобы на коже остались шрамы. Чтобы я всегда помнил о своем поражении.

И он умолкает. А я перевариваю услышанное, заполняю пробелы в том, что я знаю о короле, и в том, в чем я, как мне казалось, была уверена.

– Они болят? – спрашиваю я, зачерпывая ладонями воду и смывая пену, что стекает по бороздкам на спине.

Борей совсем роняет голову на грудь.

– Рубцы иногда дергает, и если не размяться перед сильной нагрузкой, болит спина, – последнее слово почти неслышно.

Он засыпает прямо в ванне.

– Тебе нужно отдохнуть. На ногах еле держишься.

– Я не могу отдыхать. – Борей выпрямляется, поворачивает голову в попытке на меня посмотреть. – Слишком многое нужно сделать, слишком много раненых, погибших. Мне удалось залатать Темь, но не знаю, надолго ли этого хватит. Такое чувство, будто смертным внушают желание прорваться в Мертвые земли. Бессмыслица какая-то.

И добавляет:

– Нужно укрепить защиты вокруг цитадели, но придется дождаться, пока не восстановится моя сила. И мне нужно составить список убитых.

Борей пытается встать, но настолько истощен, что ему удается лишь расплескать воду через край.

Если Король стужи меня не послушает, придется действовать хитростью. Тело слишком взвинчено, а мысли без остановки кружат, и кружат, и кружат... прекрасно понимаю, что ему нужно.

– Ты слишком напряжен, – шепчу я, пробегая кончиками пальцев по его плечам.

Борей внимательно наблюдает, как я передвигаюсь вместе со стулом так, чтобы видеть его спереди.

– Могу я кое-что предложить?

Словно ощутив перемену в воздухе, Борей всматривается в мое лицо, задерживает взгляд на губах. Его веки снова опускаются, прикрывая лазурь глаз, пылающих, несмотря на усталость.

– Слушаю.

– После разрядки тело, как правило, расслабляется.

Борей удивленно приоткрывает губы.

– Секс?

Низкий хриплый голос задевает звенящую струну внутри меня, меж бедер. Уронив взгляд на мутную воду, к раздвинутым ногам короля, я замечаю слабые очертания его возбуждения, что покоится на животе.

– Не секс. – Звучит сипло. Боги, мне бы воды. В смысле, вина. – Я займусь лишь твоим удовольствием.

Если уж мне суждено гореть в аду, каким бы он ни был, я хочу, чтобы Борей горел вместе со мной.

Молчание затягивается. Мы пристально смотрим друг на друга, и мне становится интересно: а понимает ли Борей, что мое предложение породили мои же собственные эгоистичные желания? Я хочу прикасаться к нему, ощутить, как оживает его тело, видеть, как он расщепляется, и плевать на последствия.

– Как это будет? – осторожно интересуется Борей.

Ну, он не говорит «нет».

Уже что-то.

– Тебе не придется ничего делать. Просто лежи, а я тебя потрогаю.

Король всматривается в мое лицо, будто ищет, где же ловушка. А если она и есть, то я сама же в нее попалась.

В конце концов Борей откидывается назад – сдается, но по-прежнему насторожен. Напряжение на миг нарастает, но тут же гаснет.

Пробегаю пальцами по самой поверхности воды, давая ему устроиться поудобнее. Он полулежит, согнув колени, раздвинув ноги, воплощение царственности в каждой закаленной в битве черточке, каждом нежданном изгибе.

Кончики пальцев касаются живота под водой, и Борей вздрагивает. По коже вслед за ними разбегаются мурашки. У меня до боли пересыхает во рту, я все прокладываю дорожку вверх по рельефному животу, по великолепной груди, а потом снова вниз – и заканчиваю тем, что обхватываю ладонью его твердый, налитый кровью ствол.

Борей стонет, беспомощно выгибаясь под моей рукой.

Мысли куда-то утекают, как сквозь сито. Ощущения – ровно как те, что остались в памяти. Пульсирующий, упругий жар, облеченный в плоть. Медленно, на пробу, провожу от корня до головки и обратно. У короля подрагивают бедра, он набухает в моих пальцах еще больше, и по воздуху плывет мускус его возбуждения, лишая меня остатков разума.

Наблюдаю, как двигается в мыльной воде моя рука. А Борей, в свою очередь, неотрывно смотрит мне в лицо, и с его губ срывается шипение всякий раз, как я уделяю особое внимание головке. Дрогнув в моей ладони, он становится еще тверже.

– Хорошо? – интересуюсь я, поймав взгляд короля.

Нет. Медленнее.

Тени соткались на его пальцах в когти. И когда поглаживаний становится недостаточно, Борей начинает покачивать бедрами, легко и размеренно, толкаясь членом в руку. Плещется вода, но звук доносится будто издали. Мое тело пылает огнем. Прикасаться к нему без стеснения, без границ... и он потрясающий.

Обжигающий жар поднимается до самого горла. Когда рука скользит к самому основанию, Борей прерывается, тяжело дыша. И я понимаю: он пытается мне что-то показать.

– Вот так? – Я повторяю движение.

Оторвав руку от края ванны, Борей обхватывает мое запястье. Черные тени щекочут мою смуглую кожу. Он направляет мою руку, раздвигает ноги шире, запрокидывает голову, вскидывает бедра. Медленным, текучим движением. И еще раз. На третий его пальцы судорожно сжимаются на моих, и Борей толкается быстрее. Разжав хватку, он роняет стиснутый кулак на погруженное в воду бедро.

– Да, – выдыхает король, закрывая глаза.

Его щеки заливаются краской, розовеют губы. По челюсти стекает капелька воды или, может, пота. Подаюсь вперед, чтобы ее слизнуть. Борей ворчит, но не открывает глаз.

Есть нечто в высшей степени эротическое в том, чтобы подвести его к самому кончику острия. Видеть, как неумолимое желание – секс – затмевает разум. Мои прикосновения – и мечта, и реальность.

Еще одно скользящее движение кистью, и Борей ахает. У меня во рту совсем пересохло, язык прилипает к небу. Борей – неукротимая сила, повелитель стольких жизней, молот, что кует расплавленный металл, но сейчас я, возможно, увижу, как он сломается.

Быстро двигаю рукой так, что плещет вода. Сжимаю пальцы крепче, когда скольжу вверх, расслабляю вокруг широкой головки. Обвожу щелочку, легонько проталкиваю кончик пальца, и король красиво выгибается всем телом, сжатые зубы выдают, как стремительно тает его самообладание. Он пленителен. Точеное тело, волосы чернее черного, что прилипли к лицу и шее, лазурные глаза, горящие огнем. Он снова накрывает мою руку ладонью, и мне хотелось бы думать, что он делает это ради простого удовольствия касаться меня, кожа к коже, ведь он не пытается меня направить.

Чем ближе он к финалу, тем труднее мне сдержать собственные желания. Залезть в ванну и оседлать его бедра. Тереться о его член, пока тело не содрогнется, разбиваясь на сотни осколков. А ведь я бы могла. И он, скорее всего, даже не стал бы меня останавливать. Даже предложил бы пойти дальше и вовсе на него насадиться. Но я говорила искренне. Сейчас все только для его удовольствия, и в конце ждет сон, зыбкий сон.

Осмелев, я возвращаюсь к основанию и мягко перекатываю в пальцах мошонку. Борей дергается, грязно выругавшись.

– Рен.

Рот приоткрыт, губы такие алые, алые, алые.

Рука движется все быстрее. Толчки все сильнее, член выныривает из воды, обнажая багровую, налитую кровью головку, которую мне очень, очень хочется взять в рот. Борей запрокидывает голову с протяжным стоном, хриплым, гортанным. Сглатывает, на шее вместе с крепкими жилами дергается кадык. Одна рука до побелевших костяшек стискивает край ванны, вторая ложится мне на плечо.

– Еще, – шепчет Борей.

Сдавленная мольба с придыханием. От напряжения его руки деревенеют, перевитые мышцами, словно резные. Мои губы сами собой приоткрываются, откликаясь на его похоть, голод, что горит в черноте зрачков, сворачивается внизу моего живота тугим узлом бесконечной ноющей боли. Как только бедра короля начинают сбиваться с ритма, я слегка сжимаю его член, и Борей с хриплым вскриком изливается, семя брызжет в воду. И по нему рука бездумно скользит дальше, догоняя последние искорки наслаждения, выдаивая до последней капельки.

Замедляю движения, и король сползает в воду. Наглухо вымотанный. Его хватка на моей руке слабеет, он нежно поглаживает меня краткий миг, затем отпускает.

Обмываю ладонь, с удовлетворением наблюдая, как у Борея слипаются глаза. Этой ночью он хорошо поспит. А вот у меня ноет и пульсирует в самых потаенных местах, но я заставляю себя встать и протянуть руку.

– Подъем.

Король стужи с трудом держится в сознании, я хватаю полотенце и обворачиваю вокруг его талии. А потом помогаю добраться до кровати. По пути он прижимается ко мне всем телом, запах мыла, исходящий от кожи, щекочет и дразнит нос. Под моей рукой плавно двигаются мышцы.

– Спасибо, – произносит Борей.

– За что?

Он указывает на огонь.

– Ах. – И почему это так важно, что он заметил камин? Здесь было холодно. Любой на моем месте поступил бы так же. – Всегда пожалуйста.

Он переводит взгляд вправо, и в глазах вдруг проявляется острая осмысленность. И мне почему-то страшно, будто подсознательно я понимаю, что же так привлекло его внимание.

Поворачиваю голову. Борей смотрит на кровать. А точнее – на примятый посередине матрас, неоспоримое доказательство, что там кто-то полежал.

Заливаюсь краской. Борей сверлит кровать таким взглядом, будто это проросший сквозь снег цветок.

– Ты спала в моей постели? – очень осторожно спрашивает король.

– Нет.

– Нет, – звучит почти как вопрос, и Борей задерживает на мне испытующий взгляд.

– Я... опоры проверяла.

– Ясно. – Он снова рассматривает вмятину. – А вон то?

Мало мне стыда, теперь Борей указывает на огромное пятно засохшей слюны на подушке.

– А это, – отвечаю я с остатками достоинства, если они вообще во мне остались, – ошибка.

– М-м.

– Ложись, Борей.

Подталкиваю его к постели. Он опускается на край и с усталым стоном заваливается на спину. Полотенце ухитряется остаться на его талии явно чудом.

– Тебе не обязательно оставаться, – вымучивает король. – Знаю, ты бы предпочла быть в другом месте.

Он делает обо мне выводы, в которых я сама больше не уверена. Но пусть думает что хочет. Так легче держаться на расстоянии. Легче не вспоминать, как он легко меня пошатнул и получил то, что я даже не подозревала, что хотела ему дать.

Накрываю его одеялом. В считаные мгновения он засыпает. И поскольку причин задерживаться у меня нет, я возвращаюсь в свои комнаты.

Борей прав. Мне не нужно оставаться.

Но я бы осталась, если бы он попросил.

Следующим утром Борей не появляется на завтраке. Или он меня избегает после прошлых утех, или что-то случилось, и это наводит на мысль, а не соврал ли он вчера, будто не пострадал. Когда я уходила, он дышал, и открытых ран я на нем не заметила, однако я понятия не имею, чем грозит истощение божественной силы.

В любом случае он должен быть голоден. Так что я набираю на тарелку еды и несу ее в королевские покои, пока слуги заняты раздачей пищи нашим многочисленным гостям. На этот раз меня пропускают в северное крыло без происшествий. Едва я заношу руку, чтобы постучать, как дверь распахивается. Борей, одетый в тунику цвета моря зимой и свободные штаны, удивленно застывает.

– Привет. – Поднимаю тарелку, привлекая его внимание, чтобы он смотрел туда, а не на заливающий мои щеки румянец. – Тебя не было на завтраке, и я вот принесла. Если вдруг ты проголодался.

Ну да, а что же он еще может сделать с едой? Глупая. Какая же я глупая. В любом случае сегодня ему явно значительно лучше.

Борей смотрит на тарелку, на меня, снова на тарелку.

– В моей цитадели есть люди.

Я приподнимаю бровь.

– Есть.

– Весь город Невмовор, если я не ошибаюсь.

– Не ошибаешься.

Мрачный взгляд требует объяснений.

Протиснувшись мимо Борея, ставлю тарелку на край стола.

– У меня не было выбора. Они просили убежища, и я не могла им отказать. Не знала, насколько велика угроза.

На это король кивает, будто на моем месте принял бы то же решение, и берет с тарелки ломтик поджаренного хлеба.

– Пока что темные ходоки рассеялись по лесу. Не знаю, как скоро они нанесут ответный удар.

– Об этом, кстати, я и хотела поговорить.

– О?

– Я намерена все-таки устроить празднество.

Борей замирает, не донеся хлеб до рта. Моргает.

– Ты осознаешь, что мы готовимся к битве, да? Нам нельзя отвлекаться.

– Как быстро, по-твоему, темняки соберутся обратно?

Он задумчиво жует.

– Трудно сказать. Кто-то или что-то ими управляет, но я еще ничего не выяснил. Нельзя ослаблять бдительность ни на мгновение. Мы должны готовиться к нападению.

Скрестив руки, я разглядываю Борея с уверенностью человека, который знает, что делает. Иногда срабатывает. Иногда нет.

– А почему бы не провернуть и то, и другое?

Борей протягивает мне ломтик дыни. Я уже поела, но принимаю угощение, ведь этим утром чувствую себя особенно дружелюбно. Борей смотрит, как я жую, и взгляд его при этом настолько пристальный, что мне приходится отвернуться.

И, разумеется, я тут же вижу кровать. Скомканное одеяло, сброшенные на пол подушки намекают, что Орла сюда еще не заходила. Затем я украдкой смотрю на дверь, за которой скрывается ванна. Отвожу взгляд, но Борей тянет носом, будто чует во мне всплеск возбуждения, пусть это и невозможно.

Так, сосредоточься.

– Призадумалась о чем-то? – негромко, понимающе интересуется Борей.

– Нет.

Он подходит ближе.

– У тебя щеки красные.

Мой взгляд падает на его грудь, а потом ниже, к явственно очерченному под тканью возбужденному члену. Я могла бы протянуть руку и прикоснуться. Ужасная идея.

Наверное.

Кашлянув, я поднимаю взгляд к лицу Борея, и он заправляет прядь волос мне за ухо в ласковом и, осмелюсь сказать, проникновенном жесте.

– Думаешь о прошлой ночи? – тихо спрашивает король.

– Я, – твердо заявляю, вздернув подбородок, – нежный цветок.

Теплый смех помогает прогнать витающий в комнате холод.

– Никогда еще не слышал ничего столь неправдоподобного.

У глаз Борея собираются морщинки. Не думаю, что когда-нибудь привыкну их видеть.

– Слушай, я знаю, что ты скажешь о празднике. – Стискиваю кулаки. – Мол, не хочешь видеть тут у себя людей, но солдаты выбились из сил. А горожане напуганы. Я думаю, праздник поднимет всем настроение. Устроим его завтра. Украшения все на месте, еды предостаточно. – Этот момент я прояснила у Сайласа еще до завтрака. – Ну не могут темняки так быстро собраться после стольких потерь...

Борей вздыхает:

– Рен.

– ...но я действительно думаю, что мы сильно поднимем всем дух, ну и давай уже смотреть правде в глаза, жить среди вечной зимы тяжело и без паршивого убранства...

– Рен.

– ...и хотя ты злишься, ведь я решила закатить праздник и не сказала, что пригласила целый город...

– Рен.

– Чего?! – огрызаюсь я.

– Мой ответ – да.

– Твой... ох. – Беспомощно роняю руки. – Честно?

Борей кивает:

– С одним условием.

Ну разумеется, все не может быть так просто.

– И каким же?

– Ты должна пригласить сестру.

Глава 36

– Нет.

Такой мой ответ. И точка.

Нет.

Борей наблюдает, как я расхаживаю туда-сюда по его комнате.

– Не хочешь объяснить?

Из всех условий, которые мог выставить Северный ветер, этого я ждала меньше всего.

– Ты сам знаешь.

После пережитого в первый визит унижения как-то я не горю желанием его повторять. Я приползла в Мертвые земли, поджав хвост, зализывала раны, безмолвно страдала. Собственная сестра обошлась со мной так плохо... и во мне что-то сломалось.

Ко мне приближаются почти бесшумные шаги. Жар и крепкое тело короля окутывают меня со спины, будто я могу взять и прислониться к нему, зачерпнуть силы, если того захочу.

Борей вздыхает:

– Рен.

– Элора не хочет моего присутствия в жизни, – огрызаюсь я, и на последнем слове голос все же срывается. – Она ясно дала это понять.

Да и в конце концов, я же была нужна лишь для удовлетворения ее эгоистичных потребностей, верно? Еда на столе. Крыша над головой. Хворост для очага. Сладости, когда удавалось раздобыть достаточно денежек, что обычно включало в себя лечь в постель к жестокому племяннику ткачихи. А безупречные ручки сестры вообще ничего не пятнало.

И в итоге Элора выбрала не меня. Она никогда меня не выбирала. И в этом вся разница между нами, ведь я выбирала ее каждый день, несмотря на страх, что я делаю недостаточно, никогда не будет достаточно, потому что сестра не стремилась убедить меня в обратном.

Вышагиваю от кровати к окну, обратно к кровати, потом к камину.

– Не важно. Она мне не нужна. Никто мне не нужен. У нее этот ее возлюбленный Шоу. Ребенок под сердцем. – Хватаюсь за деревянную каминную полку. – Ты наверняка думаешь, что я ужасная сестра.

– Я такого не говорил.

– Но думаешь! – выпаливаю я, резко оборачиваясь. Из горла, изо рта, из глаз хлещет ярость, поглощая меня с головокружительной скоростью. – Я должна быть за нее рада. Но правда вот в чем: я хочу, чтобы Элора чувствовала то же, что и я. Боль, гнев, предательство. Хочу, чтобы всякая ноша, которую я волокла ради нашей семьи, легла Элоре на плечи и чтобы хребет ее под ними переломился.

Слова сыплются с губ, злые, несдержанные. Я больше не понимаю, что несу.

– Иногда...

Умолкаю. Борей следит за мной спокойным взглядом, без осуждения. И только поэтому я продолжаю.

– Иногда я подумываю вернуться в Эджвуд и сжечь ее дурацкий дом, или запасы еды попортить, или понаделать дыр в шляпах и плащах. Но по большей части, – говорю я с полубезумным смехом, – я задаюсь вопросом, нет ли моей вины, ведь я столько времени так мало думала о себе, что растратила всякое самоуважение.

И когда подступают слезы, когда лицо морщится, я поднимаю руки, чтобы скрыть от Борея боль, которую я силюсь заглушить. Плач сейчас же прекратится. Сейчас... же.

Нет, все еще плачу.

– Знаешь, это ты виноват, – выдавливаю я дрожащим голосом. – Притворяешься, что тебе небезразличны мои чувства. Почему просто не бросишь в темницу, как в старые добрые?

Презирать его так, как раньше, уже не получится. Невозможно, на самом деле.

Крупные ладони обхватывают мои плечи. Тянут – и я без сопротивления утыкаюсь лбом Борею в грудь. Глубоким вдохом втягиваю его зимний аромат, задерживаю его как можно больше, будто чтобы впитать до конца.

– Нет никакого притворства, Рен. Мне не безразлично.

Жизнь была много проще, когда мы друг друга ненавидели. Проще, чем то, что прорастает между нами сейчас.

И поскольку Северный ветер не лжет... наверное, он говорит правду.

– Тебе нужно все отпустить. И встреча поможет, – продолжает он глубоким рокотом.

В глубине души я знала, что дело дойдет до чего-то подобного. Но не уверена, готова ли я.

– Ты отправишься со мной?

Борей кладет ладонь мне на затылок, чуть сжимает.

– Нужно лишь попросить.

Позже тем же вечером мы с Бореем стоим у въезда в Эджвуд, у самого края соляной преграды, опоясывающей город. Выглядит он куда меньше, чем я помнила. Я повидала мир, и теперь мыслю свободнее, мой кругозор значительно расширился. И все же... здесь я родилась. Этот город олицетворяет все, чем я была. И воспоминания о прежней жизни останутся со мной навсегда.

– Мне плохо, – бормочу я, не сводя глаз с площади вдалеке.

Перед путешествием по реке я слопала кусочек торта. Для храбрости.

Большинство жителей уже легли спать, но кое-где в окнах горят свечи. Какими же измученными выглядят дома. Дерево корежится, гнется. Горстка выжившего скота ютится по загонам, старая кожа да хрупкие кости, такие и пары месяцев не протянут. Это меня печалит. Я хочу для Эджвуда лучшего, но сие не в моей власти.

– Если будет тошниться, – хмыкает Борей, оглядывая город, – то, пожалуйста, не мне на сапоги.

– Ничего не обещаю.

Он поворачивается ко мне.

– Не обязательно говорить с ней прямо сейчас. Вернемся позже, когда будешь готова. Выбор за тобой.

Однако праздник уже завтра, и как бы мне ни хотелось избежать встречи, я не могу. Я должна сделать это для самой себя.

Ступаю в соляной круг, шагаю по пустынной улице, мимо площади, откуда узкая тропинка из утоптанного снега ведет к дому Элоры и Шоу. А наш старый дом пустует, из трубы не поднимается дым, крыльцо совсем замело сугробом. И во мне вдруг созревают сомнения. Ну вот, заявляюсь я посреди ночи с Королем стужи об ручку. Взгляд в его сторону подтверждает мысль: выглядит он ровно таким же опасным, как в прошлый раз, закутанный в длинный плащ, жестокие черты лица высечены точной рукой.

– Как думаешь, ты можешь сделать видок чуточку более открытый и менее... такой? – обвожу рукой его хмурую мину.

– У меня лицо такое, – выдает он ровным тоном.

– Ага. Именно, – пытаюсь улыбнуться, но ничего не выходит.

Фыркнув, Борей ласково кладет ладонь мне на загривок. И мягко подталкивает вперед, к дому Элоры.

Сердце колотится так быстро, что аж тошнит.

– Ну хмурься, – наставляю я. – Не двигайся слишком быстро... а то их напугаешь.

Что еще?..

– Копьем своим не свети. И смотри, жуй с закрытым ртом.

– Я всегда жую с закрытым ртом, – отбривает Борей. – А тебе стоит прислушаться к собственному совету.

Пропускаю его слова мимо ушей.

– Не снимай перчатки. О, а еще не...

– Рен. – Борей останавливает меня у самого крыльца уверенной и в то же время нежной хваткой. Сочетание, которое я научилась в нем ценить. – Ни тебе, ни мне ничего не надо менять. Либо Элора принимает обстоятельства, либо нет. Над этим ты не властна.

– Если она велит мне уйти...

Не могу закончить мысль. Слишком больно.

В лице Борея что-то смягчается.

– Тогда мы с тобой уйдем. – Он прижимает мою руку к своей груди. Под ладонью бьется сердце, и его мерный ритм помогает мне обрести почву под ногами. – Но ты, по крайней мере, сможешь все отпустить. Ты боролась за нее, когда она не боролась за тебя.

«А ты, – чуть не срывается у меня. – Ты за меня боролся».

Никогда не пойму, как нам удалось достичь этой точки. Но кое-что все-таки знаю.

– Я рада, что ты здесь.

Борей сжимает мою руку, затем отпускает.

– Я тоже.

Прилив смелости помогает расправить спину. Поднимаюсь по шатким ступенькам на такое же шаткое крыльцо. Заношу кулак, дважды стучу, жду.

Элора, одетая в простое бежевое платье, с собранными в пучок темно-каштановыми волосами, вздрагивает, открыв дверь.

– Рен?

А потом сестра замечает Борея. И бледнеет столь стремительно, что покачивается, и я тянусь ее поддержать.

Она отшатывается от моей руки, резко пятится. Врезается бедром в маленький столик, и стоящая на нем ваза разбивается, упав на пол.

– Элора?

Из глубины дома доносится топот. Появляется муж Элоры, Шоу. К его чести, он не отскакивает прочь при виде Северного ветра на пороге дома. Однако мгновенно настораживается.

– Что тебе нужно? – цедит Шоу, прикрывая собой жену.

Сложно его винить. Мы почти не знаем друг друга. А вот Элора даже не пытается его остановить, и это больно ранит.

– Хочу поговорить с сестрой, – вскидываю я голову.

– Посреди ночи? Самое неподходящее время, – еще пронзительный взгляд на Борея, застывшего у меня за спиной. – И довольно сомнительное.

– Ну, письмо через Темь не отправишь, – отвечаю я с притворной любезностью. А сама уже прикидываю, не отменить ли правило «никакого копья». Щепоточка страха – отличный стимул, никогда не подведет. – Не переживайте. Борей здесь не за очередной невестой. Он со мной повязан по самое горлышко.

И делиться я в любом случае не намерена.

В макушку мне прилетает легкий выдох. Подозрительно похожий на смешок.

Элора выглядывает из-за плеча мужа. Ее нежные, тонкие ручки сжимают его тунику с такой силой, что белеют костяшки. Маленькая, робкая, слабовольная. По спине растекается липкое, масляное ощущение, потому что когда-то я была такой же. Когда-то я смотрела на Короля стужи, как сейчас Элора, и на лице моем отражался лишь страх.

– Пригласите нас в дом? – интересуюсь я.

Сестра переводит взгляд с меня на короля и обратно.

– Что вам нужно?

– Чтобы ты поговорила со мной лицом к лицу! – вырывается сам собой ответ. – Хоть раз в жизни, Элора, не будь ты такой трусихой.

И вспыхивает ярость, так похожая на мою. Нечасто мне доводится это видеть, но когда Элора высвобождает ее из крепко сплетенных уз... о, зрелище того стоит. Сестра дрожит от силы этой ярости. Но и я тоже.

– Это уже слишком, – цедит Элора, обхватив руками внушительный живот.

В глазах сестры я предала ее доверие. Привела смертельную опасность к ее порогу. Один нож в сердце за другим.

– В прошлый раз я пригласила тебя в свой дом, но тогда ты пришла одна. – Элора сглатывает. – Тебе здесь больше не рады. Прости, Рен, я не могу рисковать ребенком.

Когда я навещала Элору, я смотрела в глаза того же цвета и разреза, что мои собственные, и гадала: кто же из нас изменился? Теперь ответ очевиден.

– Ты серьезно думаешь, я посмею причинить вред ребенку? Твоему мужу? Любому, кто тебе важен? – Ярость поглощает меня без остатка. Встает в горле комом, пылает перед глазами алой пеленой. Даже Борей, воплощение спокойствия у меня за спиной, не помогает ее остудить. – Да как тебе такое вообще могло в голову прийти?!

– Послушай... – начинает Шоу.

– Я не с тобой говорю, – выплевываю я в его сторону и возвращаюсь к Элоре. – Ну?

Взгляд Элоры мечется между мной и Бореем, будто она боится, что он вдруг нападет. Однако не о моем муже ей тут стоит беспокоиться.

Ее губы приоткрываются, дрожат – и плотно сжимаются.

– Я не обязана ничего объяснять. Теперь это мой дом, и я... я решаю, что здесь приемлемо, а что нет. И я стою на своем. Так что, пожалуйста, просто уйди.

Она уже закрывает дверь, но Борей успевает раньше.

Элора взвизгивает. Вот он у меня за спиной, а вот уже заполняет весь проем, двигаясь с бессмертной грацией, будто тень и ветер, так, что не успеваешь и моргнуть.

Борей упирается сапогом в косяк, давит внушительным ростом на тех, кто к нему не привык. Элора, ахнув, натыкается спиной на Шоу. Тот сразу же обхватывает ее руками, скрещивает их на животе, пытаясь защитить.

– Я останусь снаружи, если ты того пожелаешь, – произносит Борей медленно и холодно, – но с Рен ты поговоришь. Ты, как ее сестра, окажешь ей любезность и уважение, которых она заслуживает.

Элора, кажется, вот-вот хлопнется в обморок. А меня охватывает нелепейшее желание хохотать до упаду, пока не подведут легкие.

Касаюсь ладонью спины короля, и он отступает, давая мне шагнуть вперед и снова взять все в свои руки.

– Кстати, если хочешь знать, – говорю Элоре, – выбора у тебя нет. Я не уйду, пока ты меня не выслушаешь.

– Ладно. – Сестра шумно выдыхает носом, обретя некоторое достоинство. – Рен, ты можешь войти. Обсудим все, что ты пожелаешь.

– Если ты думаешь, что мой муж останется тут, на холоде...

– Он Король стужи...

– Да мне плевать! – гаркаю я, сотрясаясь от ярости, что разливается по венам бурным потоком.

Я пылаю, бушую, и я борюсь наконец за собственный голос.

Я рождаюсь заново.

Элора широко распахивает глаза. Она меня боится. Она не понимает, кто же я такая. Ведь я так долго прятала острые углы. Была слишком грубой, прямолинейной, недостаточно нежной, покорной, доброй, милой. Я была женщиной со шрамом на лице и готовым на все телом. Я была заперта в тенях, пока Элоре дарили солнце. Отныне все иначе.

– Ты изменилась, – шепчет сестра.

– Разве?

Или я просто наконец-то свободна?

Шоу сверлит меня сердитым взглядом. Я не обращаю на него внимания. Все равно не посмеет напасть, пока рядом Борей.

– Я всегда о тебе заботилась, – шепчу я сестре-близняшке. Мы делили утробу на двоих. – Так гордилась, что обеспечиваю тебе хорошую жизнь. Не найти такого, что бы я ради тебя ни сделала. Не найти. Я продавала себя за деньги. Я рисковала шкурой, сражаясь с темняками. Проходила в поисках пищи сотни километров каждый месяц. Никогда не жаловалась, ни разу за эти долгие, трудные годы.

Голос становится хриплым. Клянусь богами, я не сломаюсь. Пока не окажусь далеко-далеко отсюда, пока не выскажу все, что думаю.

– Ты назвала меня самовлюбленной, – продолжаю я, и губы кривятся сами собой. – Ты, которая за всю жизнь даже не попыталась пошевелить хоть пальцем, посмела назвать самовлюбленной меня?!

Во взгляде Элоры мелькает нечто, похожее на вину, и я вдруг задаюсь вопросом: а может, она все это понимала? Просто предпочитала молчать, закрывать глаза на мой выбор, чтобы избегать жизненных тягот? Раньше я бы не поверила. А теперь уверена, что все именно так. К чему еще я была слепа?

– То, что ты стоишь тут и осуждаешь меня за выбор – выбор защищать тебя, – показывает, насколько ты слаба и эгоистична. Да, я солгала. Да, ушла, не попрощавшись. Но я была готова умереть, лишь бы ты жила, потому что я любила тебя больше всего на свете. А ты можешь сказать то же самое?

Элора высвобождается из рук Шоу.

– Я пыталась, Рен. Правда пыталась. Но с годами ты все больше пила...

Сердце ухает в пятки. За спиной рычит Борей.

– ...и забота обо мне, казалось, давала тебе какую-никакую почву под ногами...

– Нет! – рассекаю ладонью воздух. – Не тебе меня стыдить. Не тебе моими изъянами прикрывать себялюбие и бездействие. Я разобрала по косточкам свое прошлое поведение, разрушительные наклонности, и пусть я понимаю, да, они причиняли тебе боль, но ты отказываешься отвечать за свои поступки. Это и есть причина, по которой я здесь. А не моя трезвость.

Борей встает рядом со мной. Безмолвный, сдержанный, верный, непоколебимый. Лицо Элоры каменеет. Губы ее дрожат, и она страдальчески прикусывает нижнюю.

– Ты права, – осторожно произносит сестра. – Мои слова были неуместны. Если хочешь помириться, давай все обсудим.

– Я пришла не мириться. – Эта черта уже давным-давно позади. – Перед тобой выбор. Если ты не можешь принять причины моих поступков, принять меня, тогда я не вижу смысла поддерживать отношения. Я уйду и не вернусь. И живи себе до конца дней под гнетом вины, что отвергла единственного человека, который тебя всегда любил. – Мой голос твердеет. – Если, однако, ты желаешь сохранить меня в своей жизни, ты примешь наше приглашение на праздник завтра вечером.

Элора сглатывает.

– В Мертвых землях?

– Да. Шоу, разумеется, тоже приглашен.

Они переглядываются. Затем Шоу спрашивает:

– Но как это возможно?

– Возле реки Лез вас встретит лодка. Как только вы перейдете на ту сторону Теми, вам предоставят лошадей и проведут в цитадель. О своем благополучии, о ребенке не беспокойтесь. Вам, как моим гостям, даруют наилучшую защиту. А если решите не присутствовать, – говорю я, – тогда нам больше нечего друг другу сказать.

И на мое сердце вновь ляжет груз, то, о чем я буду скорбеть.

Лицо Элоры вытягивается.

– Рен...

– Я желаю тебе счастья. Вот и все, чего я тебе всегда желала. Только жаль, что ты не отвечала мне тем же.

Женщина, которая покинула Эджвуд и отправилась в Мертвые земли на спине темного ходока, не имеет ничего общего с той, кто уходит сейчас, бок о бок с Северным ветром, как равная ему. Бросаю последний взгляд на Элору и, развернувшись, спускаюсь по ступенькам. Борей обнимает меня за плечи, прижимает к себе, и мы шагаем так через пустынную площадь.

– Горжусь тобой, – тихо произносит он, почти касаясь губами моего уха.

На мгновение я позволяю себе прижаться в ответ. По щекам стекает пара слезинок, обжигающе горячих на замерзшей коже.

– Я просто рада, что не стошнило.

Борей хрипло хмыкает. И несмотря на ощущение, будто грудь разрывает изнутри, мне тоже удается рассмеяться.

– Как ты себя чувствуешь?

Наши сапоги стучат по голым, залитым лунным светом камням мостовой. Среди деревьев нас ждет Фаэтон, и мне не терпится вернуться в свои покои, к горячей ванне.

– Грустно, но все будет хорошо.

Выбор за Элорой. Если она хочет сохранить отношения, она преодолеет расстояние, не я. Пришло время ей взять на себя ответственность. И пусть она меня не поддержала, кое-кто это все-таки сделал.

Прерывисто вздохнув, я продолжаю:

– Спасибо, что ты здесь. Сомневаюсь, что мне хватило бы смелости встретиться с Элорой лицом к лицу без тебя.

И вновь Борей обнимает меня крепче.

– Хватило бы, – его уверенность непоколебима. – Пойдем домой.

Бросаю на него взгляд, вздрогнув, но Борей лишь улыбается мне с высоты своего роста.

– Домой, – соглашаюсь я и беру его за руку.

«Ты изменилась», – заявила Элора и была права. Несколько месяцев назад я бы выбрала сестру.

А на этот раз я выбрала себя.

Глава 37

Северный ветер мечется туда-сюда, как пес на цепи.

Щурится на всякого проходящего мимо слугу, пробегающего под ногами ребенка, кружащую в танце пару, звякающий бокал. От взрывов пьяного смеха, бурлящей, кипучей радости самого разгара празднества у короля дергается глаз. Едва кто-то осмеливается подобраться поближе, король щерится.

Короче говоря, внушает страх.

Болтаясь рядом с ним возле широкой арки окна, я вздыхаю.

– Опять хмуришься.

И его оскал становится еще мрачней, если это вообще возможно. В раздражении стискивает кулаки, сует их в карманы черного плаща, чей высокий воротник придает большей строгости. В мягком свете канделябров скулы Борея кажутся острыми, как ножи.

Для праздника бальный зал преобразили. Стены и окна задрапированы полосами светло-голубой ткани, ее складки мерцают, будто рябь на прозрачном горном ручье. Ее разбавляет белый шелк, пересекая потолок и собираясь в углах. Середину зала освободили для танцев, и в них участвует масса народу – благодаря небольшому камерному оркестру, который любезно собрался из музыкантов Невмовора. Очаровательная звенящая мелодия скачет поверх генерал-баса, время от времени перелив арфы сплетается с флейтой.

Я радостно потягиваю из бокала фруктовый сок, несмотря на количество вина вокруг. То, что мне нужно держаться подальше от алкоголя, вовсе не означает, что горожане должны быть лишены удовольствия. Хотя перед этим я, конечно, долго и упорно раздумывала.

«Ты уверена?» – спросил меня Борей всего несколько часов назад.

«Уверена».

Он принял мой ответ без возражений, и вино потекло рекой.

Украдкой бросаю на короля взгляд. Успел вынуть руки из карманов и теперь бездумно постукивает пальцем по бедру.

– Стиснешь челюсти еще сильнее, – замечаю я, – и зуб треснет.

– Зарастет.

Постукивание ускоряется, пока я не перехватываю пальцы. Борей удивленно поворачивается, но я тут же отпускаю его руку, будто обожглась. Сегодня он без перчаток. Интересно, намеренно или просто позабыл, если он так взвинчен. Ну, по крайней мере, копья не видать. Иначе стоило бы забеспокоиться.

– Расслабься, – уговариваю я его. – Столько всего вокруг, за что быть благодарным.

Призраки одеты в то, что им удалось унести во время бегства из Невмовора. Большинство в штанах и туниках, но несколько женщин облачились в лучшие платья. Несмотря на полный хаос в нарядах, жители без колебаний с головой окунулись в празднество.

Вытягиваю шею, кое-кого высматривая.

– Ее так и не видать? – спрашивает Борей.

В груди будто колет иголочкой. Не обращаю на это внимания.

– Да.

Элоры нет среди толпы. Чего и следовало ожидать. Я принимаю ее отсутствие – держу его у сердца в последний раз. Я разочарована, но еще больше я устала. Устала бороться за человека, который не желает бороться за меня. Пришло время смириться.

– Миледи? – Рядом возникает слуга с подносом, где живописно разложены миниатюрные фруктовые пирожные. Каждое украшено капелькой сладкого крема.

– Спасибо, – искренне отзываюсь я, схватив сразу два.

– А вы, милорд?

Борей мрачно зыркает. Слуга вздрагивает, отступает на шаг и улепетывает, будто король послал ему вслед острые осколки льда из кончиков пальцев.

Сую в рот первое пирожное.

– Ты неисправим.

У жителей Невмовора, у солдат, у слуг полные штаны счастья. Вообще у всех, кроме Борея.

И почему я не удивлена?

С любопытством поворачиваюсь к Северному ветру.

– Почему тебе так трудно взять и повеселиться? – Я не пытаюсь его принизить. Мне искренне хочется узнать. Вдруг, если он позволит, мне удастся помочь ему взять этот барьер. – Ты же сам разрешил устроить праздник.

– И сожалею об этом решении.

Очевидно.

– Почему?

Впервые, возможно, за всю историю к жителям Невмовора не относятся как к прокаженным. И они сами не смотрят на Борея как на врага. Как бы они могли, когда он позволил им укрыться от темняков?

Прежде чем Борей успевает ответить, к нам подходят несколько горожан. Он застывает как столб, а я касаюсь его руки, помогая немного расслабиться. Мы стоим совсем близко, я чувствую жар его тела. Вспоминаю, как он двигался под моей рукой, издавал беспомощные стоны, когда доводила его до самого пика.

– Милорд, – выходит вперед самый высокий мужчина и низко кланяется, сперва Борею, затем мне. – Миледи.

Я улыбаюсь призраку. Борей – нет.

Резкий тычок локтем в бок заставляет короля тихо выругаться.

– Не будь таким грубым, – шиплю я.

Он ворчит, но умудряется улыбнуться, причем и вполовину не так злобно, как я ожидала. Ну, тут мы еще поработаем.

– Спасибо, что открыли нам двери своего дома. – Мужчина смотрит на Короля стужи, и глаза светятся необычайным теплом. – Признаться, мы были удивлены приглашением вашей жены, вашим желанием встать на путь, где мы загладим обиды, причиненные друг другу.

– Это потому, что идея не мо...

С силой опускаю каблук на носок его сапога. Борей ворчит, щелкнув зубами, и вперяет в меня сердитый взгляд. Улыбаюсь со всей безмятежностью самого гладкого озера в мире, но в глазах сверкает предостережение. Не зли меня.

– Прошу, наслаждайтесь праздником, – говорю я компании призраков, затем утягиваю мужа в уголок поукромнее.

– Выпей, – хватаю с подноса проходящего мимо слуги бокал виноградного сока и сую королю в руку.

Он разглядывает напиток так, будто там яд.

– Борей, – вздыхаю я. – Хоть раз просто... расслабься. Ешь, пей, веселись. Сегодня ты не король. Ты человек...

– Бог, – поправляет он меня и отпивает.

– Бог, – снисхожу я, цепляясь взглядом за его повлажневшую верхнюю губу. – На один вечер можно и расслабиться.

– Они варварски уничтожат мою собственность.

Разражаюсь хохотом – в основном потому как знаю, что Борей полностью серьезен.

– Ты кем считаешь смертных? Мелкими вредителями?

Их тела мерцают, то меньше, то больше просвечиваясь среди неверных огней, призраки танцуют, заигрывают, общаются, но Борей, как понимаю, всегда будет видеть в них тех, кем они когда-то были.

– Никто ничего не уничтожит. Обещаю.

– Посмотри, вон женщина, – Борей указывает на сгорбленную старушку, которая шевелит дрова в камине. Сверлит взглядом, будто ее существование оскорбляет его лично. – Она сожжет мой дом.

Старушке со скрипом хватает сил поднять кочергу, да и скорее пырнет ею кого-то сослепу.

– Сходи, поговори с ней.

Борей поджимает губы:

– Нет, спасибо.

Слышу невысказанные слова. Мол, да я скорее предпочту, чтоб меня на собственных окровавленных кишках повесили.

Я снова вздыхаю, ставлю бокал на ближайший столик и касаюсь поясницы Борея. Жар его тела просачивается сквозь одежду, отзывается в ладони покалыванием.

Борей каменеет.

– Что ты делаешь? – слова звучат сдавленно.

– Отвлекаю тебя, – сверкаю лукавой улыбкой и опускаю руку ниже, на изгиб задницы. Мое сердце бешено колотится, но я держу руку на месте, будто имею полное право прикасаться к Борею так, как только пожелаю. – Помогает?

Он крепче стискивает ножку бокала. Коротко облизывает губы.

– Пригласи меня на танец, – требую я.

Что-то в выражении лица Борея смягчается. А потом его рука, широкая, мозолистая, ложится мне на шею, и большой палец нежно заставляет приподнять лицо.

– Будешь оттаптывать мне ноги, как в прошлый раз?

В голосе Борея звучит такое тепло, что я заливаюсь румянцем.

– Только если дашь мне повод.

– Как скажешь.

Борей тоже ставит бокал и увлекает меня в середину зала, и от этого плавного, стремительного движения у меня вырывается восторженный возглас. Борей щурится, во взгляде вспыхивают столь редкие искорки радости. Мы встаем друг напротив друга, моя ладонь лежит на его плече, вторая утопает в его широкой ладони. Другую руку он кладет мне на талию.

Музыка замедляется, струясь меж кружащихся пар. И я ненадолго притворяюсь, что все это мое. Танец. Ощущение принадлежности. Мужчина в моих объятиях и этот вечер. Мы покачиваемся в ритме, который сами же и создаем, среди шелеста летящих юбок. Легонько уткнувшись носом Борею в грудь, вдыхаю его свежий запах, и мысли уносятся вскачь.

Борей прижимает меня к себе, и я только рада. В сердце все зреет чувство, и, кажется, оно еще никогда не пугало так сильно. Не могу к нему прислушиваться. Но и закрывать на него глаза тоже не могу. Чаще всего я лишь мельком признаю его существование, прежде чем несокрушимая стена, что глушит все чувства, все же рухнет. Но нежным прикосновениям короля удается ослабить эту преграду.

– Ты ничего не сказал о моем наряде.

У Орлы вообще-то ушло на него несколько дней, не говоря о часах, которые она потратила на мое лицо и прическу. Единственным, что выдало удовольствие мужа, было то, как расширились его зрачки, когда я вошла в зал. Вот и все.

– Потому что я опасаюсь преступить грань.

Борей под моими ладонями теплый, крепкий.

– Бог – и боится меня? – ухмыляюсь от столь явной нелепицы.

– Ты недооцениваешь свой гнев, жена.

Его щека легонько касается моей, и я жмурюсь от вспышки острого удовольствия, кожи на коже.

– Может, мне просто нравится тебя мучить.

К моей шее припадают губы, и дыхание перехватывает.

– И это тебе довольно хорошо удается, – снисходит до признания король.

Между нами растекается нетерпеливый, рокочущий жар. Борей сильнее впивается пальцами в мою талию, будто пытаясь сохранить равновесие. Два шага вперед, два шага вправо, и мы завершаем небольшой круг по часовой стрелке. Позволяю Борею вести, уши наполняет музыка, и ее звуки столь прекрасны, что я знаю – я никогда не забуду этот вечер хотя бы из-за них.

– Я тут подумала, – шепчу, прижавшись виском к груди короля. – Мне еще предстоит исследовать столько дверей. Может, покажешь, какие того стоят?

Не вижу лица, но чувствую его удивление и, наверное, даже радость.

– С удовольствием. Превеликим.

И вот, решено.

Мы все танцуем и танцуем, кружим и кружим без конца. Когда-то я считала, что у Борея жесткое, холодное, неспособное любить сердце. Но оно бьется так же ровно, как мое, и когда Борей обхватывает ладонью мое бедро, ускоряет бег. А что до моего... со временем оно стало биться с ним в унисон. И я полностью осознала это лишь сейчас.

– Скажи мне, что все взаправду.

Голос принадлежит мне. Но я не узнаю в нем трепетную надежду, легкую дымку страха, что это все вот-вот отнимут.

– Милорд?

Борей бормочет ругательство, затем отстраняется и устремляет мрачный взгляд на стражника, посмевшего нас прервать.

– Да?

Надо отдать мужчине должное, раздражение короля не заставляет его дрогнуть. Интересно, сколько сотен лет ушло, чтобы привыкнуть к угрюмости короля?

– У ворот ждет пара. Смертные, милорд.

Смертные.

Я ахаю.

– Она пришла! – Крепче стискиваю плечи Борея. Радостное возбуждение нарастает так стремительно и бурно, что я вот-вот лопну. – Элора пришла!

Но вместе с этим приходит и другое чувство, гнетущее, и я прикусываю губу, чтобы его сдержать.

– Не думала, что она появится.

– Мы их встретим, – говорит стражнику Борей.

Хватаю его за руку, веду вниз по ступенькам и через двор, где в открытых воротах, словно темная ткань на белом снегу, залитом лунным светом, виднеются два силуэта. Элора и Шоу шагают вперед. Оба в тяжелых плащах, держатся за руки. Глядя на сестру, я не могу не расплыться в улыбке.

– Ты здесь.

Взгляд карих глаз, обрамленных густыми ресницами, подведенных сурьмой, встречается с моим. Элора сглатывает, облизывает накрашенные алым губы.

– Надеюсь, мы не слишком опоздали.

То, что она вообще решила явиться... я боялась, что Элору не настолько заботят наши отношения, чтобы утруждать себя попыткой их восстановить.

Но ради меня сестра храбро прошла сквозь Темь, ступила в Мертвые земли. Я нескоро это забуду.

– Главное, что ты здесь, – хрипло шепчу. – А остальное не важно.

Спустя мгновение я тянусь осторожно сжать ее руку.

– Позволь провести тебя в бальный зал.

– Подожди, – Элора поднимает ладонь. Дрожащую. – Мне нужно кое-что сказать.

Борей молча стоит у меня за спиной. Я терпеливо жду, когда сестра продолжит.

– Прости. Ты права. Я была эгоистична, невнимательна. Ты столько лет обо мне заботилась, ставила мое счастье и уют превыше своего, а я и пальцем не пошевелила, чтобы это изменить. И мне стыдно.

Так странно видеть, как мое собственное лицо кривится, по лишенной шрама щеке стекают слезы. Я не могу шагнуть навстречу. Не могу снять с Элоры эту ношу. И больше не хочу.

– Мама была бы так разочарована тем, как я обращалась с тобой, когда их с папой не стало. Я обращалась с тобой как...

– Как с дерьмом?

Хлесткие слова заставляют Элору побледнеть, но она шмыгает носом и кивает.

– Да. И я судила дурно о тебе и твоем... муже. Я знаю твое сердце, Рен.

– И какое же у меня сердце?

Словами можно помочь делу лишь постольку-поскольку. Сумей Элора копнуть глубже, доказать, что правда меня понимает, это во многом поможет залечить то, что между нами рухнуло.

Элора смотрит на мужа. Тот кивает, ее ободряя.

– Твое сердце, – отвечает она, – сильнее, чем когда-либо было или будет мое. Ты принимаешь трудные решения. Ты даешь, когда я лишь беру. Страх исказил мое представление о тебе, и я сожалею, что не осознала это раньше. Когда ты ушла, я поняла, что теряю, и не могу вынести мысли, что тебя не будет в моей жизни, в жизни моих детей. Так что я сожалею. Глубоко, искренне сожалею. Если ты примешь, что мне, очевидно, предстоит много вырасти над собой, я надеюсь, мы сумеем начать заново.

Элора смиренно склоняет голову. Больше всего на свете хочу заключить сестру в объятия, но пока это слишком. То, что она решила явиться... уже шаг.

– Элора, – обращаюсь я к ней, – я хотела бы познакомить тебя с моим мужем, Бореем. Борей, это моя сестра, Элора, и ее муж, Шоу.

Она широко распахивает глаза, уставившись на Северного ветра, бога разрушительной силы. Он одет в серебристую тунику, расстегнутую у горла. Взметая ветерок, он берет тонкие, одетые в перчатки пальцы Элоры в свою широкую ладонь.

– Рад знакомству.

Сестра содрогается от струящейся в его голосе прохладной силы.

Затем Борей пожимает руку Шоу. Супруг моей сестры с непроницаемым выражением лица разглядывает Короля стужи, затем отстраняется.

Они следуют за нами по парадным ступеням цитадели, где я получаю абсурдное удовольствие наблюдать, как у сестрички отвисает челюсть при виде огромного холла с разноцветными гобеленами и мерцающими канделябрами. Да, конечно, она лицезреет его уже надраенным, без паутины и пыли, от которой не продохнуть, но тем не менее.

– Как прошло путешествие? – интересуюсь я. На берегу их должен был встретить Паллад, а потом провести через лес на лошадях. – Голодны? Не желаете ли чего-нибудь выпить? Так, давайте-ка сюда плащи.

– Спасибо, – Элора наблюдает, как я вешаю ее плащ в стенной шкаф. Борей забирает плащ у Шоу. – Все было хорошо. Мы поели перед приездом, но я бы выпила что-то за компанию.

– Как скажешь. Шоу?

– Вина, пожалуйста.

Поворачиваюсь к Борею:

– Не мог бы ты раздобыть нашим гостям вина? А мне сок.

Как только Северный ветер отходит, Элора смотрит на меня так, будто видит впервые:

– Ты не пьешь?

По коже медленно, липко растекается румянец, но я не опускаю глаз. В двери снова постучался стыд, мой старинный враг. А я захлопываю створку прямо у него перед носом.

– Теперь нет.

– Сколько дней ты трезва?

Не то чтобы сестрички это касалось, но я имею право похвалиться достижениями.

– Двадцать три дня.

У Элоры блестят глаза, и она стискивает мои ладони в своих. С такой силой, что у меня аж костяшки хрустят.

– Я за тебя так рада, Рен. И горжусь тобой. Очень, очень горжусь.

– Спасибо. Мне приятно. – Спустя мгновение высвобождаюсь из ее хватки. – А давайте-ка я покажу вам цитадель? Это холл.

И я принимаюсь рассказывать, что здесь где, пока мы поднимаемся по широкой винтовой лестнице с увитыми голубыми лентами дубовыми перилами.

– Дальше по коридору – восточная гостиная и салон. За вон той дверью – один из кабинетов.

– Сколько же здесь их? – удивляется Элора.

– Я пока насчитала больше тридцати. Уверена, где-то есть еще.

– Тридцати! – потрясена она.

Шоу следует за нами к бальному залу, широко распахнутым дверям, золоченым и великолепным. Сестра резко втягивает воздух. А я вся свечусь, готовая распустить перья. Элора же наверняка думала, что цитадель будет жуткой, темной, отвратительной. Ну, несколько недель назад она бы не ошиблась.

– Здесь красиво, – сестра замирает, будто наткнувшись на невидимую стену. – Г-гости...

Каждая трещинка этого слова пронизана ужасом.

Я жду.

– У них тела насквозь просвечиваются, – оторопело, затаив дыхание, произносит Элора.

Шоу пытается притянуть ее к себе. Она отмахивается, с нарастающей тревогой наблюдая за кружащими по залу парами.

– Они призраки, – объясняю я спокойно, будто смотреть на танцы духов – это вполне обычное дело, ничего из ряда вон.

Элора понижает голос:

– Мертвые?

Нет нужды уточнять, что мы вообще-то в Мертвых землях. И в любом случае у меня еще свежи воспоминания, как я впервые увидела Орлу.

– Да, но они не ушли полностью. Они едят и спят, как мы, и тела у них осязаемые, хоть и прозрачные.

Сестричка хмурится в отвращении.

Тему определенно стоит сменить.

– В цитадели есть тысячи дверей, и они ведут в другие миры. Где я только не бывала, Элора. Города, парки, театры, горы. Одна дверь перенесла меня в уединенную бухту с приливными бассейнами. Никогда не видела ничего подобного.

Медленно повернувшись, Элора всматривается в меня с такой пристальностью, которую я ожидала бы от Борея, а никак не от нее. Скрещиваю руки на груди, внезапно чувствуя себя неуютно.

– Чего?

– Выглядишь счастливой. Такой счастливой, какой давным-давно не была.

Не знаю, что ответить. Да, мне определенно легче. Но счастье?.. Ощущение настолько непривычно, что я о нем даже не задумывалась.

– Он хорошо к тебе относится? – тихо произносит Элора и поясняет под моим испепеляющим взглядом: – Я спросила бы такое о любом мужчине. Ты заслуживаешь самого лучшего.

Ну, вообще-то он запер меня в темнице. Пусть это и случилось до... ну, всего.

Но Элоре знать не обязательно.

– Все хорошо, – заверяю я ее.

– Ладно. Иначе я бы ему задала. – Сестра сверкает усмешкой. И добавляет: – И муж твой тоже кажется счастливым. Но не сейчас.

Смотрю, куда она указывает. Борей стоит у стола с едой, с бокалами в руках, скроив на лице вежливый интерес, и выслушивает гостя, который говорит то, что его наверняка совершенно не волнует. Я фыркаю.

– Кажется, его нужно спасать. Осмотритесь пока с Шоу? А я вас найду, как справлюсь.

Как только они отходят, я разворачиваюсь – и случайно в кого-то врезаюсь.

– Простит...

Неверие ударяет в голову крепкой затрещиной. Ведь из-под капюшона зеленого плаща на меня смотрит знакомое лицо.

– Зефир? Что ты тут делаешь?

– Мог бы задать тот же вопрос, – произносит он странным тоном. Вовсе не тем приятным и текучим, которого я привыкла ждать. Зеленые глаза блестят, потускневшие и отстраненные.

– Не понимаю. – Наблюдаю за ним настороженно. – Я здесь живу.

Зефир вздыхает в таком разочаровании, что выбивает почву из-под моих ног.

– Почему ты не ответила на записку?

Записку, которую все это время прячу в кармане. Записку, на которую каждый вечер смотрю перед сном и веду битву, где мне, наверное, не победить.

– Просто была занята, вот и все.

– Занята. Ясно.

Искоса бросаю взгляд на Борея. Он все еще не заметил ни меня, ни моего спутника. Если он обнаружит здесь Зефира, то, боюсь, убьет.

– Ты безрассудно упускаешь свой шанс, Рен, – шепчет Западный ветер. – Другого может и не быть.

Точно. Шанс убить мужа.

– Все меняется.

Мимо вальсируют несколько пар, и нам с Зефиром приходится приблизиться друг к другу. Он недовольно кривит губы.

– Столько времени я пытался тебе помочь. Многим рискнул, пробираясь в пещеру Сна...

– Я тоже.

Зефир пропускает это мимо ушей.

– Я неделями трудился над сонным настоем. И теперь ты говоришь, что его не желаешь? – Он поджимает губы, щурит глаза. – Как своекорыстно с твоей стороны, Рен.

Ощетиниваюсь, услышав злосчастное слово. Своекорыстно. Неправда. Всем сердцем чувствую, что неправда.

Вечер проходил так хорошо, а теперь... это.

– Зефир. – Я вздыхаю. – Борей не такой, как ты думаешь. Он не мстительный.

На самом деле он довольно милый. Замкнутый, да, определенно скованный, но он стал проявлять ко мне такое расположение, которого я не могла даже вообразить. Подумать только, а ведь в первый совместный ужин мне пришлось пить от начала и до конца. Воспоминание вызывает улыбку.

– Ох, Рен. О нет. – Западный ветер качает головой, прижимая ко лбу ладонь и прикрывая ею глаза. – Ты в него влюбилась.

Резко расправляю плечи.

– Нет! – вскрикиваю, пугая саму себя, а Зефир вскидывает бровь. – То есть...

Люблю ли я его? Такое вообще возможно?

– Он мой муж. Я о нем забочусь, да. Но... – Отвожу взгляд. – Если даже я осуществлю план, вернусь в Эджвуд, меня там больше не ждут. Сестра обошлась со мной так холодно, когда я ее навестила. Мы пытаемся наладить отношения, но теперь у нее семья. А я буду только мешать.

Зефир устремляет на меня пытливый взгляд. Приходится собрать в кулак все мужество, чтобы не отступить.

– А ты не задумывалась, почему она была так холодна? Пока ты связана с этим местом, сестра и жители Эджвуда тебя не примут.

Он подходит ближе, и во мне трепещет желание убраться отсюда, найти убежище в объятиях Борея. Несущий весну не причинит мне вреда. Я это знаю. Так почему же чувствую, будто между нами что-то изменилось?

– Видишь? – Зефир указывает на угол, в который забились Элора и Шоу, как можно дальше от призраков. – Это не ее мир. Она его боится, она боится тебя.

– Моя сестра меня не боится.

– Откуда ты знаешь, что она прибыла сюда загладить вину, а не из страха, что сотворит мой брат, если она ослушается?

– Все не... Элору никто не заставлял. Она сама решила. Она хочет, чтобы я осталась в ее жизни. Она так сказала.

И Элора не лгунья.

– Уверена?

Молчу, и когда слово вдруг доходит, у меня обрывается сердце. Что, если он прав? Элора здесь, но лишь из страха перед тем, что может потерять. И это... неплохо. Со временем мы все уладим.

– Рен, – голос Несущего весну смягчается, успокаивает.

Напряжение утекает из моей спины, но не полностью. Зефир – мой друг, напоминаю я себе. Он желает мне лишь добра.

– Иного шанса вернуться к прежней жизни, может, и не представится. Что, если ты от него откажешься, а позже передумаешь? Будет поздно. Сумеешь ли ты смириться, что предпочла своего похитителя, а не оставшуюся семью?

Зефир вкладывает что-то мне в руку – стеклянный пузырек с алой жидкостью, выжимкой мака.

– Последнее, чего я хочу, – шепчет Западный ветер мне на ухо, и по спине пробегает холодок, – это чтобы ты сожалела.

Отстранившись, он вглядывается в мое лицо, затем кивает и уходит, исчезает в темном коридоре, прежде чем я успеваю его окликнуть.

Меня бросает в жар, затем продирает ознобом. Ладонь с пузырьком становится скользкой от пота. Размышляю над словами Зефира. Смотрю туда, где стоят Элора и Шоу, отдельно от всех. Смотрю туда, где Борей все еще ведет навязанный ему разговор, вспоминаю, каково мне было наблюдать за ним в первый раз, и внутри нарастает черный ужас.

Моя клятва? Убить Северного ветра? Я дала ее много месяцев назад. Но что, если Зефир прав? Что, если со временем я передумаю? Что, если Элора вернется в Эджвуд, и я больше никогда ее не увижу? Мне казалось, я способна пережить разлуку, но а вдруг нет? Стоит ли рисковать, чтобы вернуться в Эджвуд, свободной от клейма Мертвых земель, той боли, которую я причиню себе и Борею, если он однажды узнает о моем обмане?

Не знаю. Но если не сделаю выбор осознанно, ясно понимая, что потеряю, тогда за мной ли этот выбор вообще?

Ноги сами несут меня вперед. По коридору, вверх по лестнице. Я спокойна.

Спокойна.

Гул празднества стихает, слабеет. Расстояние все растет и растет. А сердце болит сильнее, будто ноги тянут меня в одну сторону, а оно в другую, и я разрываюсь пополам. Но я упрямо шагаю. Выбор, который вложили мне в руки на острие клинка, откроет мне глаза. Я смогу решить все сама, без влияния извне. Наконец решить для себя.

Говорю себе все это, и все же, когда ноги наливаются тяжестью, на лбу выступает пот, а нутро скручивает так, будто его кромсает на мелкие клочки, я задаюсь вопросом, а не знаю ли ответ уже сейчас.

– Паллад, – здороваюсь, и стражники, преграждающие вход в северное крыло, кланяются. – Я кое-что забыла в покоях Борея.

– Что же, госпожа? Я принесу.

С тех пор, как я позаботилась о парне в лагере, он знатно проникся ко мне симпатией.

– Не очень хорошая мысль. – Нарочито неловко переминаюсь с ноги на ногу, как делают женщины в неловком положении. Чтобы разыграть фарс, не выдать тревогу ни голосом, ни лицом, приходится постараться. – Я забыла там... ну...

Вскидываю взгляд на мужчин. Подношу ладонь к уголку рта, шепчу:

– Исподнее.

Паллад бледнеет, а потом на щеках расцветают пятна румянца.

– Ох. – Он смотрит на остальных, те впечатляющим усилием делают вид, что ничего не заметили. – В таком случае, да, сходите сами. Но побыстрее.

И вот так я преодолеваю последнюю линию обороны, и дверная ручка больно впивается в ладонь.

Я проскальзываю в комнаты – и предрешаю свою судьбу.

Глава 38

Королевские покои, вопреки ожиданиям, не окутаны тьмой. В камине слабо горит огонь, заливая стены янтарной краской, в окна льется лунный свет, шторы отдернуты и подвязаны, открывая вид на ночной пейзаж за стеклом. В последнее время снаружи стало теплее, и большая часть снега растаяла, обнажив клочья земли и жухлой травы. Мертвые земли меняются – возможно, даже к лучшему.

Дверь с щелчком закрывается. Тихий звук, пропитанный дурными предчувствиями. Ковер скрадывает шаги, я прохожу в глубь комнаты, к подносу на низком столике, где стоит чайник в ожидании, когда же его подогреют. В голове пульсирует, будто я нездорова. Взмокшая ладонь сжимает стеклянный пузырек.

Когда я впервые встретила Короля стужи, для меня он был изгнанным богом, чья жестокость сковывала все, к чему прикасалась, будто лед. Но Борей не такой. Он тот, кто многое потерял, кто цепляется за власть, потому что она стала его броней вокруг израненного, сокрушенного горем сердца. Если сдержать клятву, Борей погрузится в бездонный сон, и я проскользну сюда, словно призрак, чтобы пронзить его сердце кинжалом. И стану свободна.

Свободна. Это слово почему-то больше не манит.

Что изменилось? Пусть в чем-то я и трусиха, но все-таки научилась прежде всего быть с собой честной. Заглянуть в душу и понять.

План состоял в том, чтобы вернуться домой. Вернуться домой, и никак иначе... а потом как отрезало. Элора замужем, с ребенком на подходе. У нее теперь есть Шоу и новая жизнь, вырезанная из отмершей оболочки старой. Мне было больно, но я смирилась с выбором сестры. Отпустила.

Но прилив всегда возвращается. И на этот раз он принес Зефира, способ возродить разбитую надежду. Еще один шанс, если я захочу исполнить изначальную клятву. Западный ветер заявил, что на той стороне ждет моя истинная жизнь. В Серости, не в Мертвых землях. Но с течением времени Эджвуд поблек, и все остальное.

Вот моя ложь:

Борей – мой враг.

Элора превыше всего.

Я хочу вернуться домой.

А вот моя правда:

Борей – мой муж.

Мои потребности превыше всего.

Я уже дома.

Стискиваю настой так, будто он – стрела на натянутой тетиве.

Я не выбирала эту жизнь, ее мне навязали. Но со временем познала свое место здесь, ощущение принадлежности. Увидела, что я храбрая, опрометчивая, бескорыстная, неуемная, злая, искалеченная, и ничуть не стыжусь того, кто я есть. Я больше не думаю, чего мне не хватает, как когда-то. Напротив, я открыта всему, что обрела в этих заброшенных залах: дружбе, страсти, доверию. И даже любви, да.

Может, я и не выбирала эту жизнь, но что, если это она выбрала меня?

– Почему колеблешься?

Ахнув, рывком разворачиваюсь, и огонь гаснет, остаются лишь тлеющие угли. Голос донесся от задней стены, где нет ничего, кроме густой тени, куда не проникает лунный свет.

Постепенно очертания становятся четче: силуэт, стройный и широкоплечий. Тьма рассеивается и снова клубится, пропуская его вперед. Замечаю изгиб бедра, острую бледную скулу, блеск немигающего лазурного глаза.

Вспышка страха. Рот наполняется слюной. Два неровных удара сердца, и я наконец обретаю дар речи.

– Как давно ты тут стоишь?

Борей ступает в озерцо слабого света.

– Достаточно.

Кончики черных локонов отливают красным. Острые клыки впиваются в нижнюю губу, гладкая кожа лишенных перчаток рук наливается тенями.

– Я...

– Намеревалась меня погубить?

Борей огибает низкую кушетку. Он уже совсем рядом, как вдруг мое тело вспоминает, что он опасный хищник. Я отступаю к камину, и когда ноги вдруг обжигает холодом, бросаюсь за огромную кровать с горами подушек. Длинные ноги короля быстро сокращают расстояние между нами, плавность движений напоминает, что он не смертный. Ударяюсь спиной о стену, и воздуха начинает не хватать.

– Жена моя, – произносит Борей холодно, у самых моих губ. – Извечная лгунья.

Мне никак не оправдать свое присутствие у него в спальне. Он все понимает. Он даже не удивлен.

– Спрошу еще раз. Почему колеблешься?

Как объяснить, когда я сама не знаю причины? Утопающий цепляется за любую соломинку.

Борей поднимает руку. Я так напряжена, что вдруг погружаюсь в самое первое воспоминание о нем, слышу скрип ветхой двери в Эджвуде, громоподобные шаги и вздрагиваю.

Он замирает, его рука так близко к моей щеке, что я чувствую ее жар.

– Вот как? – тихо спрашивает Борей. – Ты меня страшишься?

В горле встает ком, и меня захлестывает жгучий стыд. Когда-то я боялась. Но те времена давно в прошлом.

– Нет, – шепчу. – Я знаю, ты не причинишь мне вреда.

– И я-то думал, это взаимно.

Колкая боль в груди разрастается бесконечной агонией. Больше всего на свете хочу сказать, что не собиралась ему навредить, никак и никогда, но сомневаюсь, что он поверит.

Его взгляд падает на пузырек, зажатый в моем кулаке. Один за другим Борей отгибает мои пальцы, открывая алый настой, что плещется в стекле. Всего лишь лепестки да листья, способ покончить с жизнью бога. Мысль, что укоренилась во мне. Я пыталась ее выкорчевать, и все же она возродилась.

– Зефир, – произносит Борей, и голос его сочится усталостью.

Ложь подкатывает к горлу, горячим комком скапливается на языке. У нее сильный привкус желчи. Если Северный ветер все знает, отрицать что-либо нет смысла. Я могла бы обвинить во всем его брата, но должна сама отвечать за свои поступки. Это я попросила у Зефира сонный настой. Только я.

– Ты упоминала, что Зефиру были нужны травы из Сада забытья, но так и не сказала, для кого же предназначался настой. – Борей вперяет в меня взгляд. – Кто жаждал его так отчаянно, что ты была готова рискнуть жизнью и проникнуть во владения Сна, дабы украсть цветок?

Мне трудно дышать. То, как Борей на меня смотрит, с таким недоверием... но, думаю, хватит уже лгать. И ему, и самой себе.

– Это была я.

И снова повисает тишина. Такое чувство, будто она раздирает мне кожу.

– Я знал, что брат попытается настроить тебя против меня. Знал с первого же мгновения, как вы встретились. Он проделал то же самое с моей покойной женой.

С той, кого убили бандиты. С матерью его ребенка.

– Ты ее мне напоминаешь, – говорит Борей.

Я вскидываю голову. И как только смотрю ему в глаза, то поражаюсь, сколько же в них нежности. Наверняка мне лишь мерещится.

– Опрометчивостью? – голос дрожит.

– Верностью, храбростью, – отвечает Северный ветер, – и львиным сердцем.

От его слов у меня в груди становится тепло. Неужели он и правда видит меня такой?

– Моя покойная жена тоже меня не боялась.

– Почему ты думаешь, что я не боюсь?

– Разве? – вскидывает он брови.

– Сперва боялась, да. Была просто в ужасе от этого твоего черного лика и копья. Думала, ты жесток.

– А-а. – В уголках его глаз собираются морщинки. – Ты хорошо это прятала.

Борей отпускает мою руку, и я клянусь, в тот же миг внутри меня обрывается ниточка. Он отходит к креслу перед камином, сжимает спинку, глядя, как чернеет и осыпается среди жарких углей дерево.

– Когда мы только встретились, она назвала меня напыщенным ослом. – С его губ срывается звук. Он то ли хохотнул, то ли фыркнул, но надломленно. – И тогда я понял, что не смогу ее убить.

Какая же я напрочь жалкая, если завидую мертвой. Но я слышу, как сильно он ее любил, как то, что у него отняли ее и сына, уничтожило в нем всякие остатки человечности. Кажется, я надеялась заполнить эту пустоту. Глупая.

– Темь нуждалась в ее крови. А она дралась, как дикая кошка, грозилась лишить меня мужского достоинства. – Борей бросает на меня косой взгляд. – И еще одно сходство.

Прочищаю горло.

– Приятные были деньки.

Тени в его глазах сливаются с тенями на лице и утекают вглубь.

– Я еще никогда не оставлял жертву в живых. Я не знал, что с ней делать. И она, вероятно, тоже не знала, что делать со мной. – Борей качает головой. – В цитадели я дал ей полную свободу. Первые два года она пыталась меня отравить на каждом шагу. Сбегала столько раз, что и не сосчитать. Намеревалась оборвать мою жизнь, и я не могу ее в этом винить. Однако примерно через пять лет после прибытия в Мертвые земли она слегла с тяжелым недугом. Альба старалась изо всех сил, однако неизвестная нам хворь не поддавалась лечению.

Борей умолкает, но я не собираюсь заполнять паузу. Он собирается с силами и продолжает:

– Я провел у ее постели много месяцев. Моей жене удалось победить болезнь, и к тому времени между нами завязалась хрупкая дружба. А потом эта дружба стала глубже, – голос Борея пропитывается теплом, – и я воспылал к смертной любовью.

Мое сердце так сильно колотится о грудину, что его наверняка отлично слышно. Никогда не думала, что с губ Северного ветра сорвется это слово: любовь. Он способен чувствовать любовь, как способен на сострадание, доброту. И это я тоже рассмотрела в нем чуть ли не слишком поздно.

– Когда я узнал, что она ждет ребенка, моя жизнь снова изменилась. Думал, никого нет на свете счастливей меня. Я столько пробыл без семьи, и вот мы построим ее вместе.

Желание подойти, утешить настолько сильно, что мне приходится физически себя сдерживать. Голос все выдает, эту боль. И голос, и поза, и побелевшие губы. Ведь я знаю, чем кончится его рассказ.

– Зефир временами наведывался, – продолжает Борей. – Когда я отсутствовал, само собой, он проводил время с моей женой. Я не придавал этому значения. Не было причин.

Волоски у основания шеи сзади встают дыбом. Я и не подозревала, что Зефир знаком с покойной женой Борея. Он об этом никогда не упоминал.

Король стискивает спинку кресла. Тяжело, жестко выдыхает сквозь зубы.

– Я должен был догадаться, что его намерения корыстны. По сути своей он плут, движимый ревностью, жадностью. После рождения сына, Калаида, жена от меня отдалилась. Затем однажды я обнаружил, что она пропала. Похищена, как оказалось. И наш сын...

Борей сглатывает. Меня пронзает невероятная догадка. Нет, невозможно...

– Засада. Бандиты в горах. Когда я добрался, было уже поздно. Их не стало, а Зефира и след простыл.

Я смотрю на Борей в полном ужасе.

– Зефир похитил твою жену и ребенка?

– Да.

Желудок сжимается так, будто вот-вот извергнет желчь до самого горла. Зефир об этом не говорил, да и с чего бы? Столько времени... Столько времени Зефир меня использовал. Плевать он хотел на дружбу. Его заботило лишь то, как бы причинить Борею невыразимые муки. И я чуть не попалась в ловушку.

– Я не знала, – выдавливаю я горько. Сердце сжимается от боли за короля, ведь я прекрасно понимаю, каково это, потерять тех, кто тебе дороже всего. – Мне так жаль. Я даже не представляла.

Борей сжимает пальцы все сильнее, кончики утопают в мягкой спинке.

– Теперь ты видишь, – говорит он, будто не услышав мои слова, – почему я не доверяю брату. И почему не могу довериться тебе полностью. С самого начала я боялся, что он настроит тебя против меня. Похоже, я был прав.

Да, я собиралась с ним покончить, но я изменилась. И все же, как доказать, что он неправ, когда я стою здесь и свидетельство вины жжет ладонь?

Борей переводит взгляд на камин, затем на меня. Холода больше нет. В его глазах лишь жар и пылающий стержень тоски.

– Скажи, что случилось бы, если бы я не последовал за тобой.

Серьезно? Шаг за шагом расписать его убийство? Ну, не могу сказать, что это желание многим безумней того, что я не нахожу в себе сил ему противиться.

– Я вылила бы настой в чайник.

Борей кивает. В конце концов, он и сам знает, что бы произошло.

– Дальше.

У меня взмокают ладони.

– Послушай, нам не обязательно...

– Дальше, – приказ нерушимого железа, прямой удар под дых.

Наказание худшее, чем все до него.

– Потом я вернулась бы на праздник, – выталкиваю я хриплый шепот сдавленным горлом.

– Мы бы танцевали.

Да, думаю, мы бы танцевали. Я наступала бы ему на ноги, а он мне, и мы бы смеялись.

– Вполне логично, так что да. После ты удалился бы в покои, налил чашку чаю. – Голос дрожит. Такое чувство, будто по мне хлещут резкие порывы ветра. – Как только настой бы подействовал, я бы... прокралась к тебе через окно.

У дверей ведь всегда стоят стражники.

– Я бы спал, – подсказывает Борей, шагая ко мне. – Ни о чем не подозревая.

– Да.

Во рту пересыхает, и я сглатываю. Близость короля, его жар туманят голову. Отступаю, чтобы собрать россыпь нитей, сплести из них подобие цельной, неразрывной мысли.

– Я взяла бы твой кинжал, – шепчу я, поворачиваясь к окну.

Мир снаружи, пусть и замерзший, прекрасен. Я поняла это слишком поздно.

Медленные, осторожные шаги.

– И что тогда?

– Тогда я бы... – при мысли о том, что будет дальше, в мое нутро вгрызается боль. – В-вонзила его тебе в сердце.

Воцаряется тишина.

И потом:

– Ясно.

Я его подвела. Уничтожила зеленый росток, что пробивался между нами, раздавила каблуком сапога. Меня охватывает ужас, и перед глазами все застилает пелена слез.

– И вот я лежу мертв, – негромко произносит Борей. – Что тогда?

Само собой, оставаться тут бы не смогла. Как только стражники обнаружили бы, что их король мертв, мне пришлось бы бежать.

– Тогда я вернулась бы в Эджвуд. – Чуть приподнимаю лицо. Это все бахвальство, я же так и не нашла дверь, ведущую из Мертвых земель на свободу, и давно перестала искать. – К прежней жизни.

– Потому что таково было твое намерение с самого начала, – произносит Борей, внимательно изучая меня взглядом.

Воздух кажется хрупким – слишком хрупким.

– Было, да.

Молчание еще сильнее терзает душу. Бесконечная пропасть тишины.

– Этого ты хочешь? Вернуться в Эджвуд?

– Таково было мое намерение, – повторяю я.

– Ты не ответила на вопрос. Хочешь ли ты вернуться в Эджвуд?

Борей хочет правды. И мне важно сказать ему правду. Так почему же я не могу просто взять и открыть рот?

Не давая ответить, Борей обходит меня и, сдвинув плотный гобелен, показывает простую дверь. Я удивленно моргаю.

Король кладет ладонь на ее темное дерево.

– Я знаю, ты искала, как выбраться из Мертвых земель. – Он не смотрит на меня, но я чувствую тяжесть его печали. – Эта дверь перенесет тебя по ту сторону Теми, ты окажешься в нескольких километрах к западу от дома.

Борей опускает плечи под тяжестью слишком великого бремени, и я боюсь, что стала его частью. Поворачивает ручку, открывает дверь, за которой видно заснеженное поле.

– Иди.

Я молча пялюсь на снег. Белый, сверкающий, нетронутый. Вдыхаю холодный воздух, что ворвался в комнату, замечаю серебряную ленту замерзшего ручья среди холмов. Но не двигаюсь.

– Этого же ты хочешь, верно? – рычит Борей. – Свободы?

Он меня отпускает? Даже представить себе не могла...

– Вот так просто?

Короткий кивок.

– Я не стану преследовать.

Вместо того чтобы направиться к двери, я отступаю к окну.

– Я не знаю, чего я хочу, – шепчу, прижав ладонь к ледяному стеклу.

Кожу обжигает, но ощущение помогает прочистить голову, помогает оставаться здесь и сейчас. Вот где я. Вот где мне чудом удалось построить жизнь, которой я горжусь. Мертвые земли, вопреки всему, стали мне домом.

Дверь с глухим щелчком закрывается, гобелен с шуршанием опускается на место.

– Думаю, ты знаешь. – Борей встает позади меня. Спину обволакивает его жаром, макушку ерошит дыханием. – Но страх твердит обратное.

Как так вышло, что он вдруг превратился в знатока моих страхов? Некоторые я упоминала, мимоходом, но до остальных нужно докопаться, понять, и я боюсь, что Борей их во мне разглядел. Он понимает, что Эджвуд был моим домом, но не давал мне раскрыться. Как бы нелепо ни звучало, но запертая в цитадели, не обязанная никому ничем, я впервые за двадцать три года обрела возможность осознать, что нужно мне самой.

Но кому приятно обсуждать свои слабости? Никому. И потому я вскидываю подбородок, готовясь к этому разговору. Стискиваю скрипящий о потную ладонь пузырек.

– По себе судишь, да? – Разворачиваюсь. От окна по спине пробегает холодок. – Теперь я тебя понимаю. Почему ты здесь. Почему запираешься в этих стенах и задергиваешь все окна. Почему у тебя оранжерея, полная зелени, пока зима опустошает весь мир. – Устремляю на Борея взгляд, твердый как кремень, как сталь. – Ты боишься.

Король вздрагивает. Удар попадает точно в цель.

– Боишься подпустить к себе других. Боишься новой боли. Поэтому тебе так важно надо всем властвовать. Поэтому тебе так важна сила.

И все же мир меняется, потому что меняется Борей. По мере того как он учится доверять другим, его ледяное черное сердце оттаивает.

Взгляд лазурных глаз яростно удерживает мой.

– А ты? – вопрошает король. – Та, кто страшится слабости, страшится быть недостойной. Разве ты не боишься?

Каким-то образом мы сместились и теперь стоим нос к носу. Рука Борея упирается в оконное стекло рядом с моей головой.

Он говорит правду. Я боюсь.

Но не короля. Я боюсь того, что к нему чувствую.

В голосе звучит напряжение.

– Я этого не хотела.

Не хочу, поправляю я себя. Я этого не хочу.

– Вот, – произносит Борей, поднимая кинжал, который снял с пояса. – Вот чего ты хочешь.

На созданном рукой бога клинке играют отблески огня.

Король стужи поднимает мою ладонь, вкладывает в нее рукоять. Приставляет острие к своей груди, где сердце.

Пульс бьется даже в деснах. Мое собственное сердце застревает в горле. Мне плохо – нет, хуже, я умираю. Рука дрожит под ладонью Борея, но как бы я ни тянула, он не отпускает.

– В первый раз ты не сумела довести дело до конца. – Борей придвигается, вгоняя острие глубже в кожу. Опускает голову, и когда продолжает говорить, в мой приоткрытый рот легко струится его прохладное дыхание. – У тебя было столько возможностей. Не клинком, так луком, который подарил тебе мой брат, его стрелами.

Лук. Никогда не думала пустить его в ход, хотя знала, что он тоже создан рукой бога.

– И вот ты снова здесь. Так что же теперь?

Все изменилось. Если я воткну кинжал Борею в сердце, как планировала, он умрет. Я свершу возмездие. И останусь по-настоящему одинока.

– Теперь... – Желудок сводит. Ложь вертится на языке. Так проще. – Теперь...

– Будь откровенна, Рен. В кои-то веки.

Отпускать прошлое нелегко. Но я должна. Мы с Элорой всегда будем сестрами. Я всегда буду ее любить. Я всегда буду желать ей счастья. Но теперь я нашла свое место, и оно здесь, в Мертвых землях, рядом с замкнутым богом, который над ними властвует, рядом с мужчиной, которого я люблю.

Сегодня никто не умрет, ни от моей руки, ни вообще. Со мной все будет в порядке, пока я верю в себя.

– Я не хочу уходить, – выдавливаю я, захлестнутая чувствами. – Не хочу возвращаться в Эджвуд.

Меня туда не тянет уже много недель.

Сглотнув, Борей нежно обхватывает мою вспоротую шрамом щеку ладонью.

– Тогда чего же ты хочешь?

Почему ответы на самые простые вопросы всегда так сложны? Я отдала Северному ветру всю себя, кроме сердца, и теперь отдам и его.

– Тебя, – шепчу хрипло. – Я хочу тебя.

Глава 39

Борей прижимается своим лбом к моему, нежно касается носом.

– Тогда ты меня получишь.

Обхватив за талию, он притягивает меня к себе, и какое же величайшее облегчение я испытываю, когда скольжу руками по его плечам, вверх, к затылку, и запускаю пальцы в шелковистые пряди волос. Борей утыкается лицом в изгиб моей шеи, вдыхает аромат кожи. Большие ладони блуждают по моей спине, обводят каждый позвонок.

Влажный жар касается ключицы. Еще один поцелуй отмечает плечо сквозь ткань. Словно примеряясь к тончайшему из шелков, Борей обводит талию, разлет лопаток, затем снова устремляется вниз. Когда я пытаюсь поймать его губы, он отворачивает лицо, лишает меня этого удовольствия.

– Сволочь.

Меня окутывает, разливаясь, теплый смех.

– Терпение, жена, – и на моем бедре сжимается ладонь.

Терпение – для тех, кто мало понимает, чего хочет. А я говорю об этом прямо.

У Борея подрагивают губы. Глаза сверкают светом умирающих звезд. Я так долго противилась – и больше не могу. С этим мужчиной я не чувствую себя невидимкой. Сердцу не прикажешь.

Борей прокладывает языком дорожку к моему уху, втягивает мочку в рот.

– Ожидание себя оправдает, – шепчет. – Уверяю.

– Ты же меня не бросишь, если в дверь постучится стражник?

Борей отстраняется, лицо совершенно непроницаемо. Удар ниже пояса, да, но я не желаю и начинать дело, которое не дойдет до конца. Не приведет меня к вершине наслаждения. Ну и Борея, полагаю, тоже. Сегодня вечером я довольно великодушна.

Обхватив мою щеку ладонью, Борей поддевает большим пальцем челюсть, приподнимает лицо, чтобы я посмотрела ему в глаза. В них читается вина.

– Я раскаиваюсь, что оставил тебя тогда, не проходит и ночи, чтобы я об этом не жалел. Моя рука – ничтожная замена.

От одной мысли меня охватывает порочный трепет, и я подаюсь вперед.

– Трогал себя, думая обо мне? Как часто?

– Это, – коротко бросает Борей, – тебя не касается.

Лучшее, что я слышала за последние дни. Теперь я представляю короля в постели, в ванне, как он гоняет кулаком, пока не изольется.

– Но...

Он впивается зубами в мягкую мочку, вырывая у меня стон. Жжение отзывается мурашками по спине, и я наклоняю голову, открываясь, погружаясь в сладкое марево от восхитительных прикосновений горячих губ, умелого языка, острых зубов. Мне так... даже слов не подобрать.

– Таков твой план? – шепчу я, щекоча кожу Борея. – Испытывать мою выдержку? Посмотреть, когда же я наконец сломаюсь?

Борей слегка отстраняется. Его дыхание холодит мою влажную, липкую кожу.

– Ты испытываешь меня с тех самых пор, как прибыла сюда. – Он вжимает большой палец в мой подбородок. – Считаю своим долгом отплатить той же монетой.

И вдруг его ладонь, скользнув по моей спине, подхватывает ногу и закидывает ее себе на талию, задирая юбки и все остальное. Наши бедра сливаются, и его член вжимается мне ровно туда, где так сильно все ноет.

– Боги! – ахаю я.

По венам, потрескивая, разносится жар. Воздух, пропитанный потом, становится гуще.

– Да пропади оно пропадом, целуй уже! – обхватив голову Борея ладонями, я притягиваю его к себе, встаю на цыпочки, чтобы встретиться с ним на полпути.

Борей смеется. Никогда не привыкну это слышать.

Вот только мой поцелуй не попадает в цель, я задеваю лишь подбородок, а не губы. И прежде чем успеваю исправить оплошность, Борей медленно прокладывает дорожку к местечку за моим ухом и коротко прикусывает нежную кожу. Укол боли затем притупляют мягкие прикосновения губ. Как бы мне ни нравилось ощущать их на коже, я хочу их на своих губах, с языком и глубоко. Ныряю рукой меж наших тел, обхватываю пальцами внушительный член. И сжимаю в откровенном предупреждении.

Борей замирает.

– Целуй давай, – требую. – Или пожалеешь.

И для убедительности сжимаю еще чуть сильнее.

Когда я пробегаю пальцами по его длине, обвожу головку круг за кругом, чувствуя, как сквозь грубую ткань просачивается влага, Борей тяжело дышит. Содрогается, опускает голову, сопротивляясь реакции тела. Коротко стискиваю его еще раз, и он вскидывает бедра.

– Ты, Рен... – каждое слово – отрывистое, острое, – ...сущая демоница.

Деланым жестом смахиваю со щеки воображаемую слезинку.

– Кажется, это же самое приятное, что я услышала от тебя за все время. – Затем я принимаюсь поглаживать, медленно и спокойно. – Но мое требование неизменно.

Его губы на моих, его вкус и язык у меня во рту – и в других местах тоже, но потом.

Из груди Борея доносится хриплый рокот. От одного лишь звука, полного неподдельного желания, тоски, нужды и голода, у меня по коже пробегают мурашки. Обхватив мою ладонь своей, король направляет мои движения, задает темп и нажим, которые ему нравятся. Я задерживаюсь у головки, поглаживаю ее. И наблюдаю, как Борей поддается удовольствию...

Нутро трепещет в предвкушении, я продолжаю трогать, исследовать, пока Борей, издав звериное рычание, не отпускает руку и не впивается в мои губы своими.

Его рот, горячий, настойчивый, и стремительный язык, что скользит по моим зубам, вырывают у меня из горла стон. Прижимаюсь к Борею всем телом. Острые грани сочетаются с изящными изгибами. От порочных мыслей, что Борей сделает теперь, когда я в его власти, кружится голова. Запускаю пальцы в его волосы, хватаюсь за его шею, за все, до чего только могу дотянуться. Стремлюсь угнаться за его языком своим, и когда они сталкиваются в яростной борьбе, Борей углубляет поцелуй так, что голова начинает кружиться уже от недостатка воздуха.

Король отстраняется для краткой передышки. Мои губы, припухшие, алые от его натиска, покалывает.

– Как эта треклятая дрянь снимается? – рычит Борей, дергая пересекающую мою спину крест-накрест шнуровку.

Я шлепками отгоняю его руки.

– Дай-ка.

Нужно всего лишь коротко дернуть, и шнурки развязываются, после чего Борей стягивает платье мне через голову. Окидывает меня взглядом: повязка на груди, нательное белье, обнаженная смуглая кожа, согретая румянцем. Сурьма размазалась, волосы ужасно всклокочены, но лазурные глаза темнеют, наливаясь густым голодом.

– Упоительна, – произносит он.

От страстного желания, сквозящего в голосе Борея, у меня вспыхивают щеки. Мужчины называли меня по-всякому. Но упоительной – никогда.

– Это ты просто завоевать мое расположение пытаешься.

– Рен, – улыбается Борей, и его рука скользит к низу моего живота. – Я уже завоевал.

Мозолистые ладони блуждают по коже, одновременно нежные и грубые, отчего у меня по рукам и ногам пробегают мурашки. Борей минует грудь, предпочитая исследовать спину и ниже. Обхватив полукружья ягодиц, он поддевает исподнее большими пальцами. И я уже два удара сердца спустя остаюсь без него.

Открывшийся вид заставляет ноздри короля затрепетать, но затем я снова приближаюсь и стискиваю пальцами рукав его плаща.

– Моя очередь.

Раздевать Борея – удовольствие, о котором я даже не подозревала. Его нужно смаковать. Жесткая ткань плаща раскрывается на груди, будто раковина. Дергаю с силой, всего раз, и он падает с плеч. Следом улетает и туника, теплая ткань, согретая кожей. Король снимает сапоги и носки, пока я занята завязками его штанов. По ходу дела я задеваю пальцами напряженный член и мило улыбаюсь. Маленькая пытка еще никому не повредила.

И вот Борей предстает передо мной обнаженным. И он, прямо скажем, великолепен. Тело, сотканное из чистых мышц – поджарых, упругих, покрытых слоем черных волосков, не слишком густых. От одного только взгляда на короля мне становится жарко.

Прижимаю пальцы к его груди, веду вниз, к животу. Обхожу его, чтобы посмотреть на месиво шрамов, что чудом зажили. Забрала бы его раны и боль, если бы могла. Но лишь нежно целую самый жуткий из пересечения рубцов и чувствую, как Борей напряжен.

Он хватает меня за руку и притягивает обратно. Лицо, лазурные глаза – открытые, все как на ладони. Среди пламени страсти, что в них плещется, сквозит уязвимость и нежность, и нечто более сильное и чистое, слишком пугающее, чтобы дать ему имя.

Борей ловит меня за талию и с легкостью бросает на постель.

Матрас прогибается под моим весом. Простыни кажутся совсем воздушными. Откидываюсь на изголовье, неторопливо разглядывая каждый сантиметр великолепного тела. Мощные бедра, что сокращаются при каждом шаге. Копну густых курчавых волос у основания торчащего члена, темные венки на нем.

Встав на колени, подползаю к краю кровати, обхватываю член ладонью. Борей вздрагивает, запускает пальцы мне в волосы и нежно тянет так, что кожу легонечко покалывает. Я смотрю на жемчужную капельку, которой сочится багровая головка, растираю ее большим пальцем, очерчивая кружок.

Борей медленно выдыхает.

– Рен.

Утыкаюсь лицом в его пах и жадно вбираю аромат. Густой, будоражащий, пот и мускус, и свежесть кедра. Борей продолжает массировать мне голову, кончики пальцев надавливает на затылок, и волна спокойствия силится затушить огонь, что неуемно бушует у меня под кожей. Отстранившись, я на пробу облизываю головку. Плоть под языком податливая, мягкая, и я повторяю движение просто ради удовольствия.

Крепкие ноги застывают, мышцы сводит напряжением, Борей коротко шипит. Мое внимание привлекает ямочка под головкой, и я щекочу ее самым кончиком, затем обхватываю губами, наслаждаюсь тем, как он набухает и твердеет под моим блуждающим языком. Его вкус куда лучше, чем у любого, с кем я спала прежде. Слизываю очередную капельку, смотрю на Борея сквозь ресницы, ловлю его взгляд. И заглатываю до самого основания.

Он застывает, голос срывается стоном. С губ сыплются грязные ругательства, одно непристойней другого. Все мое тело вспыхивает удовольствием. Не делала такого уже целую вечность. Мужчинам нравится по-разному, но самые чувствительные места большинства мне знакомы, и я этим пользуюсь, распаляя Короля стужи, как огонь, что со временем пылает все жарче.

Выпуская его изо рта, стараюсь оставить влагу по всей длине. Борею хочется двигаться. Этого жаждет его тело. А не надо было давать мне прикоснуться, потому что теперь я буду разбирать его камешек за камешком, мучительно медленно.

Он особенно чувствителен снизу, это я быстро усвоила. Там я и задерживаюсь, в перерывах между ласками головки. На коже блестит моя липкая слюна.

У Борея дрожат ноги. Я жадно лижу головку, посасываю, лениво обвожу ее языком, вызывая новый жалобный стон.

– Довольно, – шипит Борей, пытаясь отодрать меня от себя.

Но я хватаю его за бедра и замедляю движения. Его грудь вздымается, силясь набрать воздуха. А я вожу языком все плавнее и плавнее. Кончик почти невесомо касается щелочки в головке, прелюдией к тому, что грядет. Предсемя течет по языку, словно сладчайшее вино.

– Рен, – рычит Борей.

Тянет, запутав пальцы в моих волосах.

Я не обращаю внимания.

– Рен.

Причмокнув, отстраняюсь.

– Терпение, – произношу нараспев, сверкнув зубами.

Камин почти погас. Во впадинках мощного тела собираются тени, лунный свет очерчивает силуэт. Мой взгляд поднимается к губам. Мягким, странно женственным, сочным. В нижнюю впиваются острые клыки. В глазах – сплошная чернота.

Вспышка желания застает меня врасплох. Что же случится, если испытывать его терпение и дальше? О, как я жажду это узнать.

Добавляю руку и медленно скольжу ею так, чтобы ни сантиметра не осталось не обласканным. Веду вверх, комнату заполняет полный муки стон – и обрывается. Пальцы в моих волосах сжимаются крепче, удерживая меня на месте, кожу головы пронзает приятная боль. В темных уголках моего разума мелькает образ. Фантазия, в сущности. Как я потребую отыметь меня в рот так сильно и глубоко, как он только сможет, толчок за толчком, пока не сдерет все горло, что будет сжиматься вокруг него, пока по лицу не потекут слюна и слезы. Жестокий и ненасытный.

Борей, словно почуяв мои желания, начинает двигаться, вперед-назад. Правда, медленно. Но не менее приятно.

– Только скажи – и я остановлюсь, – бормочу я между движениями языка. Поднимаю взгляд сквозь ресницы, сталкиваюсь с его пылающими черными глазами. – Если, конечно, сможешь.

Борей замирает.

– Демоница.

Он хватает меня под мышки, вздергивает вверх и впивается в губы, проникает вглубь, похищает все до последней сладкой капли. Моя голова откидывается назад. А он все берет, и берет, и берет, и когда я уже без сил, и перед глазами все кружится от нехватки воздуха, все тело размякло и грудь особенно чувствительна, Борей втягивает в рот мой сосок.

Вскрикиваю, прижимаясь крепче. Его язык. Борей одаряет вниманием другую грудь, мнет ее пальцами, ласкает напряженную горошинку влажными, плавными мазками. Все мое естество содрогается в нетерпении.

– Сильнее, – выдавливаю я.

Зубы коротко смыкаются, язык зализывает то же место. Недостаточно сильно. И близко. Каждый раз, когда я выгибаюсь навстречу, Борей обхватывает губами кожу вокруг соска, посасывает, обводит изгибы бедер ладонями, снисходительно, медленно. А исступленная настойчивая пульсация все нарастает.

Отстранившись с разочарованным рычанием, я утягиваю Борея на кровать. Здесь восхитительно удобно осыпать его шею и ключицы легкими поцелуями. Мне представлялось, как Борей устремится к разрядке, но ему, похоже, нравятся прикосновения, что скорее нежны, чем порочны. И я вспоминаю, сколько столетий он провел в цитадели совсем один. Когда к нему в последний раз притрагивались с состраданием, заботой?

Задеваю губами уголок рта, обхватываю ладонью лицо и, отодвинувшись, разглядываю Борея. Его волосы в беспорядке ниспадают на плечи, густая чернота ночного неба.

– Ты хорошо это скрываешь, – шепчу я, – но ты не такой уж холодный человек.

Повернув голову, он касается губами моей ладони.

– Я не человек, – отвечает Борей так же тихо. – Я бог.

И он вновь движется. Дорожка поцелуев спускается все ниже, ниже, ниже. Борей раздвигает мои ноги плечами, оглаживает грубыми ладонями живот, а я смотрю в темный потолок и гадаю, как же я оказалась в постели Короля стужи. Падение вышло медленным, неохотным. Даже сейчас я удивляюсь, как же он выбирает меня – тощую, покрытую шрамами смертную, – когда может заполучить любую.

– Я... – хватаюсь за одеяло, вдруг остро ощутив желание спрятаться. – У меня грудь маленькая. И я костлявая. И шрам...

Борей поднимает голову. Мы встречаемся взглядом, и его глаза мягко светятся нежностью.

– Мне нравится, что твоя кожа не совсем гладкая. Мне нравится твое тело. Мне нравится каждая частичка тебя, Рен.

– Я не совершенна.

– Совершенство недостижимо. Ты не сторонишься моих шрамов. Так почему же я должен сторониться твоих?

У меня дрожат губы. Он так добр, что мне трудно продолжать самокопания. Так что я откидываюсь на подушки, глубоко вздыхаю и позволяю себе погрузиться в ощущения.

Борей прикусывает кожу в изгибе моей талии. Одна рука прижимает бедро, другая тянется вверх, к груди. Большой палец играет с соском, покрасневшим, до боли чувствительным. От легкого щипка по телу, будто молнией, покалыванием разбегается тепло.

А потом рот короля оказывается между моих ног, влажный жар вырывает у меня стон, и я хватаю подушку, накрываю лицо, чтобы заглушить позорные звуки. Широкие плечи Борея не дают сомкнуть ноги. Язык снова проходится по влажным складочкам, и я прерывисто вскрикиваю, неосознанно вскидываюсь, чтобы продлить пылающее удовольствие. Борей раздвигает мои бедра шире. Разгоряченной плоти касается холодный воздух, заставляя вздрогнуть. Подушка вдруг исчезает.

– Что... – растерянно моргаю, глядя, как Борей стоит на коленях в изножье кровати.

– Не прячься от меня, – морозный взгляд пригвождает меня к изголовью. – После всего, что было.

После всего. Как будто мы прошли ад вдоль и поперек, чтобы оказаться здесь. Думаю, Борей прав.

– Да, – шепчу я, запрокидывая голову и закрывая глаза.

Его рот возвращается к своему жестокому занятию. Лаская маленький нежный бугорок, обхватывая его горячими губами, Борей проталкивает в меня два пальца и гладит меня изнутри. Дергаю бедрами под его ртом в бессвязной мольбе, обезумев от наслаждения, что обжигает вены. По внутренней стороне бедер стекает липкая влага. Борей с довольным урчанием начисто вылизывает мне кожу, и я невольно сжимаюсь на его пальцах, жаждая втянуть их глубже. Они движутся во мне, четко и резко. Я едва осознаю слова, что слетают с губ.

Еще. Пожалуйста. Быстрее. Да, вот так.

Мне становится тесно в собственной коже, напряжение достигает пика, и когда горячий рот вбирает меня в последний раз, я кончаю.

Срываю горло криком, спина выгибается, бедра резко взметаются вверх, и я теряю себя, а Борей все терзает каждый мой нерв, раскрывая меня, как спелый фрукт. Пальцы ног поджимаются, пятки упираются в матрас. Перед глазами на мгновение все вспыхивает белым. Я дергаю Борея за пряди волос, переживая муки прекрасного, переворачивающего жизнь, сокрушительного удовольствия, что уносит меня далеко-далеко волной, пока та не теряет разбег и не выносит меня на берег.

Я пялюсь в потолок, насытившись. Кожу покалывает от соленого пота.

А жива ли я вообще?

Король запечатлевает мягкий поцелуй на внутренней стороне моего бедра, затем возвращается вверх, потираясь носом о мое теплое, разморенное тело. Целует изящную грудь, влажную шею, висок и наконец губы. Этот поцелуй – самый лучший. Нежный, голодный.

– Ты чуть меня не убил, – шепчу я, когда мы отрывается друг от друга.

В уголках глаз короля собираются морщинки.

– Однако ты по-прежнему жива. Хочешь сказать, я потерпел неудачу?

– Хочу сказать, что ты еще не исчерпал все средства.

Время тянется. Слившись губами, мы лениво скользим по телам друг друга ладонями, впиваемся пальцами в податливую плоть, и мы вместе начинаем распаляться.

Позже, много позже, Борей устраивается меж моих ног. Встречается со мной взглядом, удерживает.

– Я не хочу сделать больно, – предупреждает он.

Вскидываю бровь. Мне доводилось спать с мужчинами, которые обращались со мной грубо. Не то чтобы я ждала подобного отношения от Борея, но иногда страсть затмевает осторожность. Я ему доверяю.

– Ты не сделаешь мне больно, – отзываюсь. – Или я тебе об этом скажу.

Борей очень серьезно кивает.

– Хорошо.

– Погоди. – Прижимаю к его груди ладонь, прежде чем он успевает войти. – А как же беременность? У меня нет оберега.

Я не готова произвести на свет ребенка. И не уверена, хочет ли этого Борей, когда его сын погиб. Мы такое не обсуждали.

Северный ветер тянет меня за прядь волос, проводит большим пальцем по линии челюсти.

– Не тревожься. Пока мы не найдем оберег, Альба будет давать тебе настой. – Забота в его глазах сменяется чем-то. Борей внимательно всматривается в мое лицо. – Но хотела бы ты детей? Не сейчас, но однажды?

И тогда я понимаю. Это надежда. И это страх.

Я особо не задумывалась о детях, ведь не считала себя в состоянии их вырастить. Все внимание, все силы уходили на выживание. Да и никто в Эджвуде не вызывал желания от него понести. Но я так ясно вижу наше будущее с Бореем. Представляю, каким замечательным он будет отцом. Он светится, когда ему есть о чем позаботиться, как об оранжерее.

Но ведь все не так просто. Со временем я состарюсь. Борей меня переживет. А что с детьми? Родятся ли они бессмертными?

– Не знаю, – шепчу я честно. – Не подозревала, что дети мне вообще светят. Все никак на ноги было не встать. А твой сын... он был бессмертным?

– Калаид был смертным, но обладал чертами, которые подтверждали, что в его жилах течет божественная кровь. Для ребенка он был очень силен. – Улыбка Борея меркнет. – Беспокоишься, сколько дитя проживет?

– Однажды я умру, – бормочу я, касаясь уголка его губ. – Если ребенок будет смертным, что случится, когда его не станет?

Не хочу оставить Борея вновь скорбеть в одиночестве. А мысль, что после меня он возьмет новую жену... сдерживаю вспышку ревности.

Северный ветер обдумывает ответ. По его лицу сложно что-то прочесть.

– Я не говорю «нет», но мне нужно обдумать последствия.

Ведь мое тело начнет дряхлеть, а Борей останется мужчиной в расцвете сил. Что же тогда? Буду ли я для него желанна, когда кожа обвиснет? Когда сгниют зубы? Думать об этом сейчас слишком неприятно.

– Но знай, что если бы я и замыслила выносить, вырастить детей с кем-то... это был бы ты.

Бессмертный, похитивший мое сердце.

Он подается вперед, крепко прижимается к моим губам своими. Я чувствую его улыбку, и она заставляет меня тоже улыбнуться.

Борей упирается одной рукой в постель у моей головы, а другой направляет себя в мое лоно, с каждым покачиванием бедер твердый жар понемногу проникает все глубже, и нутро растягивается, чтобы вместить его целиком.

– А ты довольно... м-м... крупный, – выдавливаю я, когда Борей наконец входит полностью.

Борей мрачнеет, будто никогда не считал это загвоздкой.

– Тебе не по душе?

Как же я не замечала, какой он забавный? Фыркаю, обвивая его шею руками.

– Совсем наоборот.

Мы целуемся. Коротко, сладко, ведь все быстро тонет в пылу нашей страсти.

Северный ветер выскальзывает и погружается обратно легко и неторопливо. Мышцы живота сокращаются, напрягаются под моими ладонями. С кончика носа мне на грудь капает пот, который Борей слизывает плавными мазками языка.

Цитадель вокруг нас погружена в глубокую тишину. С каждым толчком ее нарушает хриплое, неровное дыхание. Борей наращивает темп, упирается коленями в постель, закидывает на себя мои ноги так, чтобы я обхватила ими его талию, и мы сошлись пах к паху. Впившись пальцами в мои бедра, он приподнимает меня, меняет угол и входит вновь безупречным плавным движением.

Толчки становятся полными, глубокими. Он трахает меня еще сильнее, и я ахаю. Тела опускаются и поднимаются в лад, вместе, будто мы делали это всю жизнь. Борей вбивается в меня, растягивая мое удовольствие, наши запахи смешиваются, и нет ни начала, ни конца, лишь мое имя на его устах, его вкус на моем языке, полное единение.

Мужчина, который разглядел в моем сердце израненное, мечущееся существо, который выманил его из укрытия, который хвалил меня за то, кто я есть, а не за то, кем я притворялась, кто не дрогнул, когда я обнажала острые грани, который видит меня целиком. Мой похититель, мой муж, мой враг, мой любовник, мой друг.

Фантазия, о которой я не осмеливалась даже мечтать.

Мой.

Борей шепчет мое имя. Я скольжу руками по его влажной коже, и она будто светится. Запускаю пальцы в его волосы, сгребаю их в горсти, растворяясь в грязном танце наших тел, и удовольствие вспыхивает так остро, что пронзает меня насквозь. Проникает глубже, закручивается тугой спиралью, вгрызается все яростней и зажигает кровь. Я взмываю ввысь. Несусь вперед, а сама становлюсь все меньше и меньше, съеживаюсь, складываюсь, готовая вот-вот высвободиться.

Ахаю, когда наслаждение достигает пика, и я вдруг оказываюсь еще выше, ближе к завершению. Я на самой грани, и Борей вколачивается в меня в полном безумии, приоткрыв рот, на краю той же пропасти.

– Рен, – рычит Северный ветер и с силой впивается в изгиб моей шеи.

Вдавливаю ногти в его спину, оставляя следы-полумесяцы. Борей на мгновение сбивается с ритма, но тут же подхватывает его обратно, и нас все гуще окутывает запахами соития.

– Делай все, что хочешь, – выдыхаю я, – только не останавливайся.

Борей давится смешком. А мне не до смеха. Я пытаюсь вспомнить как дышать, пока мы рука об руку возносим друг друга на новую высоту, которая принадлежит лишь нам. И там я разбиваюсь вдребезги.

С хриплым криком я выгибаюсь, поглощенная огнем, что опаляет кожу, взрезает мое естество и нутро. Мир становится волной, и она несет меня далеко-далеко, пока Борей настигает собственное удовольствие.

Он резко застывает. В темных зрачках вспыхивают острые чувства, и он опрокидывает меня на спину и трахает, как зверь, кожа шлепает о кожу, мускус нашего возбуждения застилает мою голову, словно туман, и Борей все вбивается и вбивается, пока его бедра, дрогнув, не вжимаются в мои. И он изливается глубоко внутри, прежде чем рухнуть мне на грудь.

Борей, неподвижный, вдавливает меня всем весом в постель. А я в полном изнеможении. Вообще разморило. Не могу пошевелиться, даже если бы очень захотела.

– Ты мне легкие раздавишь, – бормочу я ему в шею.

Северный ветер издает легкий смешок, обхватывает меня руками, перекатывается на бок и устраивает меня в изгибе своего тела. Забрасывает на меня ногу, прижимая к месту теплым, крепким весом. Я чувствую себя маленькой... но в безопасности. Драгоценной. И мне спокойно.

Так мы и лежим, пока наши сердца замедляют бег, а тела остывают. Борей бездумно водит пальцами по моему бедру.

Я поворачиваюсь к Северному ветру. На его лице – каменная маска, за которую он вечно яростно цепляется, но сейчас от нее мало толку. Я вижу трещины.

Морщинки разглаживаются. Он касается моего носа своим. А я обхватываю его щеки ладонями, очерчиваю большими пальцами скулы.

– Мне нравится быть с тобой рядом, – произносит Борей тихо и с чувством.

У меня в горле встает ком. Все это может стать моим, осознаю я, если только хватит смелости все это принять.

– Мне тоже, – шепчу я и наклоняюсь запечатлеть поцелуй на губах мужа.

Глава 40

Теплая рука на бедре заставляет меня проснуться. Надо мной наклоняется Борей, темные волосы спутались, в голубых глазах тревога. Он прижимает палец к губам, чтобы я молчала.

Чуя неладное, я медленно сажусь, щурюсь в темноту. Огонь давным-давно потух. Мы уснули несколько часов назад в тесных объятиях, обессиленные и сытые, лениво целуясь и поглаживая друг друга после того, как в очередной раз пылко предались любви.

– Стража протрубила в рог, – тихо поясняет Борей мне на ухо.

Меня охватывает первая волна тревоги, и я, сама того не осознавая, прижимаюсь к груди Борея. Враг прорвался в цитадель.

– Темняки?

Северный ветер мрачно кивает.

– Как они прошли защиту?

Борей проводит двумя пальцами по моей щеке.

– Не знаю.

Складка между его бровями становится глубже, черная линия в смутных тенях лица. Борей повторял много раз, что защиту нельзя ослабить, ибо ею опечатана вся каменная стена. Ворота открываются только по его приказу.

Бросаю взгляд на окно. Из него Борею открывается вид на двор и тех, кто охраняет стену. А если забраться повыше, то можно понять, как темнякам удалось проникнуть и сколько их всего. И если нас ждет нечто сродни той кровавой бойни...

– Не надо, – говорит Борей, уловив ход моих мыслей. – Никто не должен знать, где ты. Держись подальше от глаз.

Он выпрямляется, отстраняясь.

– Оставайся здесь.

Разбежался.

– Я иду с тобой.

Я спускаю ноги с матраса, ночная рубашка сползает, оголяя плечо.

– Нет, – удерживает меня Борей за локоть, и я впервые вижу его настолько серьезным. – Я вернусь за тобой, когда станет безопасно.

По спине расползается ледяная тьма. Я дрожу, хватая мужа за руку. Борей бессмертен. Он не умрет от оружия, созданного смертной рукой. Насколько я знаю, его не убьет и темняк, раз он сам один из них. И все же, когда его ранили последний раз, он не смог должным образом исцелиться. Что-то ему мешало.

– А если тебя заберут? – шепчу я.

Борей нежно сжимает мои пальцы:

– Я беспокоюсь не за свою жизнь.

Мое и без того хрупкое сердце разбивается вдребезги. Кто бы мог подумать, что Борей окажется таким романтичным в столь неподходящее время?

Он соскальзывает с постели, подбирает разбросанные вещи и одевается.

– Запри за мной дверь. В кабинете за гобеленом есть потайной ход. Он выведет на конюшню. Хватай Илиану, и мчитесь со всех ног на север. Я тебя найду, когда опасность минует.

Бросаюсь вперед, хватаю его за запястье. Борей оборачивается. Его лицо теряется в тенях, но голубые глаза горят яростной решимостью. Он не может уйти. Я должна ему сказать. Между нами трепещет чувство, новое, пугающее. Я думала, у нас еще будет время поговорить, но его только что отобрали.

– Рен, – тихо произносит Борей. – Прошу тебя.

– Но...

Он заставляет меня замолчать поцелуем.

– Останься.

И Борей уходит, оставляя после себя лишь пелену воспоминаний.

По цитадели рыщут враги, а я не собираюсь сражаться с темняками в ночнушке. Мне нужно оружие. И штаны.

Однако мои покои в другом крыле. А без лука я легкая добыча.

Берусь за дверную ручку, и ладонь дрожит. Жалкий замок – вся моя защита – щелкает, и я легко открываю дверь.

В коридоре никого. Все стражники бросились отбивать нападение темняков. Настенные светильники раскачиваются от внезапного порыва ветра, что несется по каменному коридору. Губы мгновенно мерзнут, изо рта вырывается облачко пара.

Я бегу. Не останавливаюсь. Ткань ночной рубашки трепещет вокруг ног, и я держу ухо востро, опасаясь любого непривычного звука. Коридоры и на моем пути пусты, один перетекает в другой, поэтому я в мгновение ока добираюсь до своих комнат. Ворвавшись внутрь, быстро переодеваюсь в штаны и тунику, натягиваю сапоги и перчатки, хватаю кинжал, лук и колчан. Двенадцать стрел. Что ж, не буду тратить их зря.

Грохот на нижнем этаже разбивает тишину. Резанувший слух шум, похожий на плеск разбитого стекла или леденящий кровь крик, заставляет меня окончательно проснуться. Бам! По цитадели разносится удар распахнутой настежь дверью. Кровь стучит в такт бешено колотящемуся сердцу. Сколько их? Как быстро двигаются? Звериный рев сотрясает воздух. Крики тут же заставляют меня броситься к двери. Я должна найти Элору.

Ее и других гостей разместили в южном крыле, но, когда я туда добираюсь, вокруг лишь полный кавардак, двери сорваны с петель, призраки разбегаются во все стороны. Жители Невмовора набились в проход, мешая и себе, и другим. Только сцепив зубы, мне удается пробраться вглубь. Хаос, паника. Цитадель расколота, будто скорлупа яйца, и все содержимое разлилось наружу.

Из-за угла, пошатываясь, появляется массивная темная туша, из огромной пасти свисает откушенный торс. Полураздетые мужчины и женщины, объятые ужасом, разбегаются кто куда.

Я хватаю за руку случайную девушку.

– Ты не видела мою сестру?

Но призрак выдирается из моих пальцев и, всхлипывая, уносится за толпой. Человеческий поток сносит меня в стремлении оказаться подальше от темняка. Я направляю стрелу в пол, чтобы никого случайно на нее не насадить.

– Кто-нибудь видел Элору?! Смертная, каштановые волосы, смуглая, как я!

В ответ лишь звучат вопли.

Огромный мужчина, с плечами, как две громадные плиты, прибивает меня к стене. Черепушка близко знакомится с камнем, на мгновение перед глазами все темнеет, и жгучая боль простреливает всю шею. Я с испуганным криком выпускаю лук из рук.

Воздух провонял гарью. Закашлявшись, тянусь к затылку. Вот дерьмо. На пальцах остается кровь.

В голове все пульсирует, желудок откликается спазмом, вот-вот подкатит тошнота. Нащупываю лук, подхватываю его вместе с упавшей стрелой, снова натягиваю тетиву и прижимаюсь к стене, избегая толкотни. Темняк сплевывает добычу, теперь уже бездушную оболочку, и вновь ревет так, что пробирает до самых костей.

Сжимаю пальцы на оружии. Нужно найти Элору, но сначала разобраться с этой тварью.

Вспоров каменным острием ладонь, я обмакиваю стрелу в кровь. Случайный стражник порывается помочь, но я отмахиваюсь, натягиваю тетиву и отпускаю стрелу в полет. Она попадает в широченную грудь темняка, сквозь черноту проступают алые вены, и он с воем отшатывается. А мгновение спустя лопается брызгами гноя.

Развернувшись, я пускаю вторую стрелу в глаз другому зверю, который неуклюже крадется за первым. Мимо, задрав юбки обеими руками, в слепом ужасе пробегает женщина и врезается мне в плечо.

Темняк спотыкается, и стражник успевает вспороть его от живота до грудины. Вторая стрела врезается в оставшийся глаз. По ушам бьет пронзительный визг. Тварь ослеплена.

– Убей его! – кричу я стражнику.

Тот бросается вперед и вонзает клинок в сердце темняка. Две твари мертвы, но появляются еще трое, что стремительными, молниеносными ударами сбивают и хватают призраков.

– Рен!

Вскидываю голову.

– Элора?

Ответа нет. Лишь обрывки криков затоптанных, покалеченных и сожранных живьем. Ее голос доносился спереди или сзади?

Слишком много тел. Я вливаюсь в поток, несущийся к лестнице. Все время всматриваюсь в хаос в поисках смуглой кожи и живой крови под ней. Вдруг замечаю вдали копну темных волос, затем крупного мужчину, и это совершенно точно Шоу.

– Эй! – кричу я, размахивая руками и пытаясь протолкнуться.

Как сквозь вязкую грязь продираюсь.

– Рен! – Сестра смотрит на меня глазами, полными ужаса.

Крови нет, только вся всклокоченная и одета впопыхах. Слава всем богам, Элора невредима.

– Что происходит? Темняки...

– Идем.

Я хватаю ее за руку и тащу в сторону королевских покоев, Шоу замыкает. Сзади доносятся крики, они становятся все громче и громче. А потом крепость сотрясает волной силы, и я натыкаюсь на стену под очередной взрыв криков. Сжимаю маленькие пальчики Элоры. Почти у цели.

В покоях Северного ветра я захлопываю и запираю дверь, срываю гобелен, что скрывает выход к Серости. Элора кладет дрожащую руку на круглый живот. Шоу обнимает ее за хрупкие плечики, и вдвоем, открыв рты, они смотрят на то, что виднеется за проемом: свистящее, ледяное дыхание мира.

– Она ведет в Эджвуд, – быстро говорю я. – Вон вдалеке ручей.

Указываю на проблеск льда среди деревьев.

– Двигайтесь на восток, пока не доберетесь до города. Там вы будете в безопасности.

В безопасности внутри соляного кольца.

Элора слегка поворачивает голову, глядя на меня. На ее лбу выступили капельки пота.

– А ты, Рен?

– Мое место здесь, – я ловлю взгляд Шоу и вижу в нем понимание. – Рядом с мужем.

Как и должно быть.

– Идите. Времени мало.

В цитадели слишком много темняков, и я боюсь, что с Бореем случилась беда. Почему его сила не выталкивает тварей прочь?

– Стой! – Элора вцепляется в мою руку. Тонкие кости, голубоватые венки под кожей. Она так долго была смыслом моего существования. Теперь у меня новая цель: я сама. – Обещай, что с тобой будет все хорошо!

Я не могу ей этого обещать. Мертвые земли никогда не были безопасными, и, вероятно, никогда таковыми не станут, пока здесь правит Северный ветер. Но я выбрала его. И, выбрав его, я выбрала тварей, снег и безжизненные скалы. Его наследие теперь мое.

– Элора, – глубокий голос Шоу почти тонет в очередном пронзительном крике. Прислуга? Нет, Орла так не пищит, но в темноте все звучат иначе, особенно охваченные страхом. – Мы теряем время.

Я сглатываю ком, и впервые за много месяцев по-настоящему обнимаю Элору. Если я не переживу эту ночь, хочу, чтобы последнее воспоминание сестры обо мне было пронизано любовью.

– Скоро увидимся.

Элора прижимается ко мне всем телом, как бывало в детстве, когда мы спали под одним одеялом, пытаясь согреться. Еще мгновение, и я ее отпускаю.

Как только Элора и Шоу переступают порог, я захлопываю дверь и спешу в кабинет, к гобелену и еще одной потайной двери.

По коридору я лечу сломя голову. Если эти темняки нашли лазейку в защите, то почему бы им не знать и о тайных ходах. Холодная сбитая глина ведет меня глубже в чрево земли. Звуки сражения становятся все тише, затем смолкают. Остается лишь мое дыхание, которое со свистом гоняют пылающие легкие. Остается лишь ужас, от которого все меркнет перед глазами. И неуверенные, шаркающие шаги в темноте.

Добираюсь до выхода – старой двери в камне, – и я уже вся покрыта потом. Зимний воздух колет кожу, волоски на теле под одеждой встают дыбом, пытаясь ухватить хоть каплю тепла. Но кругом лишь холод. Зима в жесточайшем своем проявлении. Чувствую, как Борей повелевает ветрами, как температура стремительно падает ниже и ниже. Каждый вздох отзывается внутри ледяными иголками.

Толкнув перекошенную дверь, я осторожно оглядываю конюшенный двор.

Кровь, безумие и руины. Словно бушует целый рой, стая, разрушительная буря. У туннеля меня защищает груда камней, но битва движется, затопляя все вокруг. Скоро она достигнет и моего временного убежища.

Ибо темняков теперь слишком много. Орда тварей набрасывается на стражников, которым приказано стоять насмерть, не прогибаться, не отступать, разбить наступающую волну, дать время обитателям Невмовора сбежать.

Но этот приказ обрек их на безмерный ужас. Видеть, как гибнут товарищи, а потом самим расставаться с жизнью в огромных челюстях, пока из открытых ран течет черная вонючая жижа.

Идет бойня.

Но где Борей? Как по мне, он должен быть в самой гуще, где сражение пылает ярче всего. Окно четвертого этажа башни разлетается вдребезги, вниз, вместе с брызгами стекла, летит служанка. За ней тянется башка темняка, пытаясь ухватить. Тело женщины разбивается о землю.

– Проверьте южное крыло. Обыщите все закоулки.

Я замираю. Этот голос мне слишком хорошо знаком.

Скорчившись за грудой камней, я вглядываюсь в даль, за самое месиво. За распахнутыми воротами лежит снег. Ничего. Только воины отчаянно пытаются остановить темняков, что карабкаются по внешней стене.

Однако один силуэт движется не так, как другие. Свет играет на золотых кудрях, рождает отблески на изгибе его лука, пока он осматривает двор, стоя около конюшни. Взгляд холодно и расчетливо скользит по расчлененным телам.

Внутри меня зияет ноющая, сосущая пустота. Теперь я знаю, как темняки сумели незаметно проникнуть в цитадель. Знаю, потому что это я рассказала Зефиру о дыре в стене. В те времена, когда я была совсем другой и я не питала никаких чувств к Северному ветру. Когда я ставила себе единственную цель – стереть его с лица земли, чтобы мой народ и остальные люди спокойно жили в мире, свободном от разрушительного гнета зимы. Когда я была одинока и не желала признаваться себе, в чем сама же и нуждалась. Тот женщиной двигали месть и обида, но той женщины больше нет.

– Зефир, – раздается зов, хриплый от ярости. – Зефир!

Вскидываю голову. Сердце сжимается, страх тугой петлей перехватывает горло. Я ничего не вижу, совсем ничего. Но затем темняк выходит на свет, неся в одной когтистой лапе бьющееся тело.

Я громко ахаю. Запястья и лодыжки Борея связаны, на голове мешок. Как они его так быстро поймали? Почему он не использует силу?

– Успокойся, брат. – Западный ветер со скукой наблюдает, как Борей бьется в путах. – Скоро все кончится.

Зефир и темняк огибают конюшню. Я тихо крадусь за ними, пригибаясь и прячась в тенях. Если понадобится, я готова убить Зефира, чтобы спасти Борея. Если он тронет хоть волосок на голове моего мужа...

– Унеси его на север, – говорит Зефир твари. – Встретимся, когда я тут со всем разберусь.

Темняк несется сквозь распахнутые ворота к черному лесу, крепко сжимая Борея. Я смотрю вслед, и вместе с ним уносится мое сердце. На своих двоих мне их ни за что не догнать.

Нужна лошадь.

Западный ветер как раз отвлекся, и путь к конюшне свободен. Распахнув дверь, я вхожу в освещенное фонарями помещение и спешу к деннику Илианы. Она тепло вздыхает мне в ладонь.

Звук натяжения тетивы ни с чем не спутать, и я отвечаю тем же. Я прекрасно знаю, кто мне угрожает. Где бы он ни появлялся, он приносит с собой запах свежей зелени.

Держа стрелу наготове, я поворачиваюсь, направляю острие в грудь Зефира, и его стрела нацелена на меня.

Мы встречаемся взглядом в густом полумраке. По спине пробегает холодок. Сердце колотится чаще.

– Здравствуй, Рен.

Его ярко-зеленые глаза, оттенка молодой листвы, холодны, как ограненные драгоценные камни. Безупречно чистая туника теперь в грязи, штаны порваны на колене. Буйные кудри слиплись от пота.

– Зря ты сюда заявился, – говорю я ровным тоном.

Страх отступает, словно тень, испепеленная моим гневом. Зефир забрал то, что ему не принадлежит. Он забрал моего мужа. Он лгал и обманывал, и ложь, срываясь с его языка, звучала так сладко. Этого я ему не спущу.

– Зря? – Западный ветер криво ухмыляется, из тонкого пореза на скуле сочится кровь. – Зря я не пришел раньше, вот и все.

Он подбирается ближе. Мои пальцы крепче сжимают тетиву. Какая ирония, я вот-вот выстрелю в бога, который и подарил мне этот лук. Подарок, который, как выяснилось, ничего не значил. Просто способ втереться в доверие, наша связь была нечиста с самого начала.

– Еще шаг – и стреляю.

И лук, и стрелы созданы рукой бога, а я редко промахиваюсь.

Зефир хмурится, но замирает:

– Что ж, пожалуй, звучит справедливо.

– Я должна была послушать Борея. Но я не верила...

– Что я настолько порочен, как он рассказывает? – Зефир невесело улыбается. – Что бы там Борей ни думал, я не желаю его смерти. Мне нужно лишь копье. Его власть настолько неукротима, что стала сказываться и на моем королевстве, как ты прекрасно знаешь, я этого не допущу. Его сила угрожает нарушить равновесие, этому нужно положить конец. Я должен стоять в стороне, пока мое королевство, мой народ умирает, по-твоему?

– Есть другие способы. Выбор, который не приведет к смерти невинных людей.

– Они уже мертвы.

– Как будешь и ты, если не ответишь на мои вопросы. Ты поэтому убил его жену и сына? Потому что почувствовал, что его власть стала необузданной?

– Ну, вообще-то их убили бандиты.

Лишь отточенная годами выдержка помогает мне не отпустить тетиву. Стрела в сердце – меньшего Зефир не заслуживает.

– Ты правда настолько бессердечный?

– Рен, – Западный ветер тяжко вздыхает, словно уже неоднократно вел этот разговор и устал. – Это была случайность.

Ага. А у меня во лбу третий глаз.

– Хватит лжи. Ты намеренно настраивал жену Борея против него. Ты воспользовался ею, предал доверие брата.

И меня, думаю я в приступе ярости. Ты предал меня.

– Не моя вина, что она была несчастлива, – отвечает Зефир, небрежно пожимая плечами, и мне хочется воткнуть в него нож. – Я подсказал ей выход, как и тебе. И она им воспользовалась.

– Она не была несчастна. Она его любила.

Но коварный и хитрый Зефир сумел отравить разум женщины, превратить ее в оружие против собственного мужа. И то же самое он почти проделал со мной. Сдается, что Зефира не научили важнейшим прописным истинам, если он поступает столь злонамеренно.

– Почему тебе так сложно в это поверить?

– Потому что любовь жестока, – отвечает Западный ветер, и его лицо вдруг искажает гримаса ярости и горя. – Она отнимает у тебя часть, и когда тебя покидают, эта часть уже никогда не вернется. Я этого не просил, знаешь ли, – он обводит конюшню широким жестом. – Я был счастлив в Городе богов. А потом мой брат решил: какая восхитительная идея, восстать против наших предков, примкнуть к мятежникам в их попытке захватить власть! Из-за его поступков я никогда не смогу вернуться, хотя, сомневаюсь, что тебя это волнует.

Я мрачно смотрю на Западного ветра.

– Ты прав. Не волнует.

Но я думаю не о Зефире. Самое странное, что я думаю о милашке Тиамин, пустоголовой Тиамин, забывахе Тиамин. Она почувствовала неладное во время нашей вылазки в пещеру Сна. Тогда мне казалось, что она боится за меня, но, возможно, я ошибалась. И я так и не узнала, почему она решилась выпить из Реки забвения.

– Тиамин, – произношу я. – Ты совался в ее память? Она увидела что-то, чего не должна была?

Западный ветер закатывает глаза.

– Эта женщина совала нос куда не надо, себе же во вред. Она заметила, что я стал часто проводить время с женой брата, и я побоялся, что она проболтается. И решил это затруднение.

Ублюдок. Корыстный ублюдок.

Зефир протягивает мне руку.

– Как бы то ни было, ты мне нравишься, Рен. Поэтому я дам тебе шанс. Если ты покладисто пойдешь, я не причиню тебе вреда.

На губах тень улыбки. Чтобы он использовал меня и надавил на Борея? Обойдется. Несколько месяцев назад я сама бы не поверила, что Королю стужи не безразлична моя жизнь. Но Зефир каким-то образом чуял, что все может измениться. Нужно было только подождать.

– Зефир, – тяну я ласково, – да я ж в жизни не была покладистой.

Тетива взвизгивает. Стрела глубоко вонзается в плечо Зефира. Он вскрикивает и роняет лук, а я перемахиваю через дверь денника и вскарабкиваюсь на спину Илианы. На узду и седло нет времени. Лошадь вскидывает изящную голову. Тело подо мной – чистая, бьющая через край мощь. Илиана бросается вперед, мы вылетаем из конюшни и галопом устремляемся в ночь.

Глава 41

Колчан со стрелами хлопает меня по спине. Мы мчимся, как никогда прежде, сквозь тающий снег и серую слякоть, перепрыгивая ручьи, стекающие с некогда целиком покрытой льдом земли, спускаясь в широкие ровные долины, взмывая вверх, навстречу скалистым изрытых холмам. Земля сотрясается от грохота копыт, как будто за мной целый табун. Лишь поэтому я не рискую обернуться. Как только отведу взгляд от того, что лежит впереди, тут же потеряю след.

– Быстрее, Илиана.

Вцепляюсь крепче в гриву лошади. Она несется изо всех сил, но понятно, что не сможет долго поддерживать такой темп. У темняка, что унес Борея, большая фора. Но в конце концов он упрется в Мнемос. Попытается ли он переплыть реку или последует вдоль русла на запад? Такой у Зефира план? Перенести Борея через Темь на свою землю? В Мертвых землях Западный ветер все же не так силен.

След сломанными ветвями спускается в очередную долину. Илиана тяжело дышит от бешеной скачки, но продолжает упрямо мчаться. Пусть Зефир и предатель, но определенно не дурак. Он устремится домой, где бы этот его дом ни находился.

Нет, дурой была я. Собственное предубеждение против Борея затмило в моих глазах правду. А правда такова: Западный ветер лгун, мошенник и вор. Мне остается только молиться, чтобы не опоздать.

Мимо уха со свистом пролетает стрела. Я дергаю Илиану влево, с тропы, ныряя в туманную лесистую чащу. Холодный ветер сушит слезы, а я, припав к шее лошади, смотрю только вперед. Земля иссечена трещинами, поваленными деревьями и сугробами. Любое неверное движение – и кобыла повредит ногу.

Дорогу нам преграждает поваленный ствол. Илиана прыгает, ловко минуя торчащие ветки. Перед нами расстилается мир – ровная заснеженная земля, освещенная сиянием налитой луны. Я даю Илиане свободу. Она прокладывает путь без особых усилий, легко несет меня по открытой равнине. Затем еще деревья. Мы ныряем в них и исчезаем.

Но Илиана начинает уставать. С галопа мы переходим на рысь. Положение луны говорит, что мы движемся на север, но я направляю лошадь на юг к Мнемосу, чтобы найти следы темняка. Запах пепла стал слабее, и меня это беспокоит. Я молю богов, от которых давным-давно отказалась, уберечь Борея. Я вкладываю каждую крошечную частичку себя в единственную просьбу, желание, чтобы ветер донес до него мой голос: держись!

Много километров спустя покалывание в основании позвоночника предупреждает, что я уже не одна. Оглянувшись, я выхватываю взглядом группу фигур в лунном свете. Все верхом – и стремительно сокращают разрыв между нами.

Я пришпориваю Илиану, заставляя бежать быстрее, пока мы не достигаем реки. Это не Мнемос. Цвет не тот: скорее красный и розовый, а не голубой. Я судорожно сжимаю пряди гривы, снова быстро оглядываюсь. Преследователи существенно ближе. Не очень хочется лезть в воду, не зная ее свойств, но выбора нет. Я должна переправиться.

– Вперед, девочка.

Я позволяю Илиане самой выбрать путь по воде. Русло скользит по гладкому каменистому дну. Мне редко доводилось слышать плеск воды реки, и я даже не сразу понимаю, что это текучая вода, свободная ото льда. Воздух теплеет. Земля оживает.

Преодолев реку, я спешиваюсь. Ноги подкашиваются. Они хотят идти, потому что стоять на месте значит стать добычей, но я должна не терять головы. Сначала надо разобраться с преследователями – явно из числа тех, кто обратился наполовину. Затем разыскать мужа. Да я весь мир переверну и порву на куски, если придется. Чего стоят люди, которые встанут на пути? Они и пикнуть не успеют.

Направляя Илиану тихим прищелкиванием языка, я пробираюсь по мягкому снегу как можно дальше, пока не нахожу укромное место за деревьями, где могу ее оставить. Затем спешу обратно к реке, приседаю за сугробом и накладываю стрелу на тетиву.

Налетевший ветерок приносит голоса преследователей – высокие, низкие, что-то посредине. Пятеро по меньшей мере. Добавляется еще один голос. Шестеро. Дураки. Они умрут из-за своей глупости. В колчане осталось семь стрел. Промахиваться нельзя.

Первый поднимается на холм верхом на призрачной лошади. Я прицеливаюсь, забирая слегка вправо. Мужчина поднимает руку, и его спутники замолкают. Поздновато спохватился. Тетива стонет, я натягиваю ее до упора, целясь мужчине в грудь.

Но когда лошадь ступает по склону вниз, кровавая пелена перед глазами рассеивается.

Это Паллад.

Колени подгибаются, я судорожно хватаюсь за нижнюю ветку ближайшего дерева, чтобы не впечататься лицом в снег. Я еще никогда не была так рада видеть капитана. У нас, конечно, свои сложности, но я ни на миг не сомневалась в его преданности Борею.

Я выбираюсь из-за дерева.

– Паллад.

Капитан вздрагивает. Он быстро окидывает меня взглядом с головы до ног.

– Миледи. Вы ранены?

Паллад направляет лошадь к подножию холма. Темно-гнедой мерин фыркает, из ноздрей вырывается белое облачко пара. В приглушенном лунном свете кончики волос капитана кажутся алыми, словно пламя.

– Я в порядке, – когда он подъезжает ближе, я с тревогой подаюсь вперед. – Ты плохо выглядишь.

И это еще мягко сказано.

– О, – Паллад смотрит на высохшую кровь, размазанную по нагруднику. Ошметки кожи, пятна черной жидкости. Темняки не упускают случая оставить след. – Это не мое.

Капитан переправляется на другой берег, на вершине показываются остальные воины. Шестеро, все целы на первый взгляд. Они становятся совсем прозрачными, попадая на лунный свет, и вновь обретают четкие очертания, возвращаясь в тень под деревьями. Измученные, мрачные после поражения. Этого стоило ожидать. Троих я знаю по лагерю. Все шестеро хорошо вооружены: мечи, кинжалы, луки, топоры. И настороженно оглядывают окрестности.

– Так мало? – спрашиваю я, вглядываясь в лицо Паллада.

В нем ужас, ужас, как он есть. Не просто же так их всего семеро.

– Моя госпожа, – капитан чернее могилы, – я никогда не видел так много темняков. Нас быстро раздавили.

Я знала. Предвидела. Но надеялась услышать другое.

– Что с цитаделью? – внезапно шепотом спрашиваю я.

Паллад оборачивается на средних лет воина с густыми черными усами, тот мрачно кивает.

– Мы ее утратили, миледи. Цитадель полностью во власти темняков.

Во мне теплилась и эта надежда: что крепость устояла, несмотря на разрушительную суть темняков. Потому что теперь это мой дом. Одна мысль, что он навсегда потерян...

– А гости? Слуги?

– Большую часть гостей мы вывели туннелями. Слуг тоже.

Значит, скорее всего, Орла в порядке, вдали от кровопролития. И Сайлас. И Тиамин тоже, демон подери эту безмозглую.

– Значит, это все, что осталось от армии?

Паллад мрачно кивает:

– Кроме тех, кто сопровождал горожан в безопасное место. И тех, кто дежурит у границы. Но они слишком далеко, чтобы звать их на подмогу. Мы пока не знаем, кто выжил.

Так мало – и против Зефира. Трудно не поддаваться отчаянию, когда надежда ускользает сквозь пальцы вместе со временем. Которое мне нельзя тратить попусту.

Дрожащим голосом я говорю воинам:

– Темняк захватил в плен Борея. Я не смогла вовремя до него добраться. – Хватаюсь рукой за горло. Провал. Как это больно калечит меня изнутри. – Не понимаю. Он должен был бороться, но не мог. Есть на то причина?

У него так быстро истощилась сила? Если так, то как он вообще тогда освободится?

Паллад снова молча переглядывается со своими людьми. Затем качает головой:

– Я плохо разбираюсь в природе силы господина. Но если он ее не истощил, значит, что-то мешает ее использовать.

И я понятия не имею, чем это «что-то» может быть.

Встряхнувшись, я возвращаюсь к главному.

– Я направляюсь к Мнемосу, попробую отыскать следы темняка. Вы тоже их потеряли?

– Мы искали не короля, – отвечает усатый. – Нам приказано оставаться с вами.

Остальные воины согласно кивают.

Ну конечно! Борея не заботила собственная безопасность. Несносный бессмертный.

Но его приказ дает мне большое преимущество. Семь до зубов вооруженных воинов, жаждущих мести. Они знают местность. И хорошо знакомы с врагом. Мне понадобится все оружие, до которого я только дотянусь, каждый меч, острый и сверкающий.

– Борея пленил Западный ветер, – четко произношу я, глядя каждому воину в глаза. – Я иду за ним, но мне не справиться в одиночку.

– Моя госпожа, – с резкой улыбкой отзывается Паллад. – Мы призваны вам служить.

Мужчины разводят костер. После нескольких часов на морозе согревающее озябшие пальцы тепло особенно приятно и желанно, и я тянусь к алому пламени.

Ночь медленно просачивается в каждую щель и уголок, накрывая сверху темным плащом. Мы с Пал-ладом и его товарищами собираемся вокруг костра, усаживаясь на камни и поваленные стволы, чтобы обсудить следующий шаг. Время нам не союзник. Я, может, и отличный стрелок, но я мало смыслю в войне и боевых маневрах. И обширные знания стражи здесь бесценны. Сегодня я их самая прилежная ученица.

– Насколько мы знаем, темняки собираются небольшими группами, – говорит усатый, подбрасывая ветки в огонь. – Пять-шесть, иногда десять тварей. Если больше – начинаются свары.

– Значит, где бы ни был Борей, – говорю я, выстраиваю логичную мысль, – можно ждать рядом группу темняков.

В придачу к Зефиру.

– Да, госпожа.

Стоит ли говорить, что это не сулит нам ничего хорошего.

По словам воинов, есть несколько мест, где Зефир может спрятать Борея. Пещеры на востоке, каньон на юго-западе. Также самые глухие уголки леса в дне пути на север. Несколько часов назад Паллад отправил разведчиков – одного в пещеры, другого в каньон. Если они вернутся ни с чем, мы двинемся на север.

Один из молодых воинов, приземистый, с квадратным лицом, спрашивает:

– Как думаете, сколько Зефир сможет держать в узде темняков? – Он косится на меня, затем опускает взгляд. – Прощу прощения, миледи, но если милорд в их власти, откуда нам знать, что они не поддадутся своей страсти, пока мы его ищем?

Внутри все холодеет. Главная страсть темняка – пить живые души, осушать до дна их силу. Призраки для них идут как закусочка. А вот Северный ветер – чистокровный бессмертный – источник безмерной силы, сладчайший нектар.

– Он не мертв, – заявляет Паллад, теребя выбившуюся из штанов нитку.

Он говорит с такой искренней убежденностью, что жгучие тиски тревоги, сжимающие меня, ослабевают. И я с ним согласна. Может, у Зефира и искаженное чувство справедливости, но вреда собственному брату он не причинит. По крайней мере, пока.

– Хотя не уверен, что это надолго, – заканчивает Паллад и бросает на меня виноватый взгляд.

И этого я боюсь больше всего. Зефиру нужно копье брата, чтобы положить конец холоду. Борей отказывается его отдать. Кто из Анемоев сильнее волей? Кто будет править в итоге? Любовь или месть? Зима или весна?

Луна спускается ниже, ночь сгущается. Меня волнами накрывает паника, страх усиливается, проигрывая в голове страшные сцены, как Зефир наказывает брата. С момента моего побега из цитадели прошло часа три. И я ужасно боюсь, что уже на три часа опоздала. Если Зефир его ранил... я заставляю себя выдохнуть, а сердце успокоиться.

Надо было убить Зефира, как только появился шанс.

– Как нам быть? – спрашиваю я капитана.

– Не зная, с чем мы имеем дело, сказать трудно, – он подбрасывает веток в огонь. – Я имел дело с Зефиром. Он хитер и коварен. И на его стороне столько темняков... – Паллад качает головой: – Нас всего восемь. Мы не выстоим против орды. Но темняки слушаются Зефира, он ими как-то управляет. И потому если мы выведем из строя Зефира, мы лишим эту змею головы.

То есть убьем змею.

И тут я за кое-что цепляюсь.

– Что значит «ты имел дело с Зефиром»?

В глазах капитана вспыхивает и тут же гаснет огонек.

– Я сопровождал господина в горы в поисках его жены и сына. И когда мы их нашли... – Паллад поджимает губы.

Он не может произнести вслух. Но я знаю. Мы все знаем.

– Думаете, если Зефир умрет, темняки станут как были? – подает голос еще один воин. – Оскверненными, но безмозглыми?

Вопрос заставляет меня задуматься. Люди не знают, что Борей – темняк. Знают лишь, что Темь и сила Борея ослаблены, но не догадываются о причинах.

Невнятное ворчание капитана подсказывает, что и он тоже в неведении.

И вдруг я вспоминаю, что как-то вычитала в книжке. Цветок, неспособный расцвести, увядает. Цветок – метафора любви. И я задаюсь вопросом, не стали ли застой и горе Короля стужи причиной его собственной гибели? Разрывы в Теми, множество оскверненных душ. И может ли любовь, доверие и новая связь заставить землю согреться, подтолкнуть бег времени? Стать бальзамом, который исцелит раны Борея и восстановит равновесие.

Топот ног заставляет всех встрепенуться.

Из тени выходит и вступает в круг света разведчик. Грязный снег залепил его штаны до колен.

– Нашел! – выдыхает воин. – Я нашел короля.

Глава 42

Мы с воинами прячемся в самой густой тени на краю поляны. Мы оставили лошадей в полутора километрах к востоку и оставшееся расстояние прошли пешком. Прямо перед нами пещера. Широко раскрытая пасть зияет на вершине пологого заснеженного холма, храня тайны того, что скрыто внутри. Разведчик был прав. Темняки охраняют вход. Рыщут по окрестностям, два десятка, не меньше. И кто знает, сколько еще внутри. А нас всего восемь.

– Миледи, – один воин опускается рядом со мной на колени, – позади пещеры есть еще вход. Он узкий, но вы должны протиснуться.

Встречаюсь взглядом с Палладом. Тот кивает. Остальные воины уже рассредоточились поблизости. Пока они будут сражаться с темняками, я проникну в пещеру.

– Поняла.

– Вы точно не хотите, чтобы я вас сопровождал? – вполголоса спрашивает капитан.

Если пойдет, его убьют. Зефир еще, может, поколеблется, лишать меня жизни или нет, но призрака не пощадит.

– Точно. Если не вернусь через час, значит, со мной что-то случилось. Забирай людей и уходите.

Я или выйду из этой пещеры с Бореем – или не выйду совсем.

– Мы вас не бросим, моя госпожа, – решительно отказывается Паллад.

– Я – ваша королева, капитан, и это мой последний приказ. Мы зря тратим время на пререкания.

Судя по выражению лица, Паллад недоволен, но поднимает руку и подает сигнал.

Рассиживаться некогда.

Я крадусь по краю леса, держась в темноте, пока не оказываюсь с обратной стороны пещеры. Теперь надо подождать. Один воин отдал мне кинжал. Я не столь умело обращаюсь с клинком, как с луком, но лучше так, чем с пустыми руками.

Долго мерзнуть не приходится. Тишина сгущается, а потом вдруг взрывается хаосом звуков.

Шесть, семь, восемь воющих голосов устремляются к небу. Темняки с оглушающим ревом загораживают вход в пещеру, тем самым освобождая мне путь к узкому лазу. Раздается еще один вопль, от которого волосы у меня на руках встают дыбом, резкий, пронзительный. Крик Паллада тонет в грохоте битвы. Я мысленно считаю от десяти до одного и бросаюсь вперед.

Ладони ударяются о гладкую поверхность скалы, скользят в поисках любой трещины, в которую проходит лунный свет. Что-то глухо ударяется справа. Стрела, пролетевшая мимо цели. Я двигаюсь дальше, высматривая отверстие. Стены пещеры из известняка, а он очень пористый. С тем, сколько падает снега, должен быть еще разлом, но я его не...

Руки ныряют в пустоту. Вот она – трещина в стене. Она как раз такая, чтобы я втиснулась. Что я и делаю, пролезая в узкий лаз, что ведет в глубину. Стены царапают плечи, спину и бедра. Трещина сужается. Еще рывок...

Впереди темнота клубится еще гуще. Я протягиваю руку и с облегчением обнаруживаю, что отверстие выходит в большой каменный мешок.

Воздух здесь теплее, чем на поверхности, но горло все еще обжигает при каждом холодном вздохе. В черноте впереди мерцает свет. Фонарь или факел.

Касаясь рукой в перчатке прохладной влажной стены, я иду по туннелю к пологому спуску, мимо земляных углов. Крадущиеся шаги рождают эхо в пространстве, и мое сердце тревожно учащает ритм. Неровная поверхность скалы под пальцами придает мне уверенности. Тропинка становится круче, спускаясь все ниже и ниже. Я почти чувствую тяжесть земли над головой. Невыносимую.

Пока тьма обнимает меня со всех сторон, я думаю о крови, сломанных костях и пустых глазах. Борей мертв, Борея больше нет, он разорван на части, ему больно. К горлу подкатывает желчь. Ноги подкашиваются, приходится остановиться и глубоко дышать, вытирая взмокший лоб, пока дрожь наконец не унимается.

Но свет впереди манит. Где-то рядом капает вода, и меня обдувает едва заметным ветерком, как будто рядом, хотя и невидная, есть расселина. Я ускоряю шаг, заворачиваю за угол и попадаю в маленькую пещеру с единственным факелом, мерцающим на стене.

Сначала мне кажется, что здесь пусто. Но потом я вижу тело на земле. Слабый свет выхватывает резкую линию челюсти Борея. Его глаза закрыты. Кожа восковая. Волосы растрепаны, слиплись от запекшейся крови. Искаженное болью лицо почти не узнать. Сплошь опухшая, воспаленная кожа, потемневшая от крови и танцующих теней.

Но это даже не самое страшное. Я ахаю, увидев множество стрел, торчащих из тела мужа. Его пальцы согнуты под странным углом, словно каждый сломан.

Борей не двигается.

У меня подкашиваются колени, я с треском ударяюсь о каменный пол. В груди что-то сжимается. Легкие... или сердце. В глазах темнеет.

Грудная клетка Борея не поднимается.

Его кожа холодна.

Он не может умереть.

– Борей, – всхлипываю я, и к глазам подступают слезы. – Пожалуйста, очнись. Пожалуйста.

Я склоняю голову, осторожно провожу рукой по опухшей щеке. Целую приоткрытые губы. И вдруг чувствую его дыхание.

Он жив.

Я распадаюсь на кусочки, но не ломаюсь. Не могу себе позволить. Его жизнь зависит от моей способности трезво мыслить. Что нужно сделать? Бежать. Вылечить. Значит, придется противостоять Зефиру. Как победить бога?

– Рен? – Борей приоткрывает один глаз.

Он абсолютно черный. Ни намека на лазурь.

Я смотрю на его руки. Когтистые. И тени, обвивающие шею Северного ветра, не имеют отношения к мраку пещеры. Они живут под его кожей.

– Я здесь, – шепчу, убирая окровавленные пряди волос от его лица.

Руки трясутся, я заставляю их успокоиться. Не могу позволить тревоге за его состояние – ранах, звере, готовом вырваться, – затуманить сознание.

– Я вытащу тебя отсюда.

– Нет, – Борей нащупывает мою ладонь, несмотря на сломанные пальцы, сжимает так сильно, что я удивляюсь, как не хрустят кости. Кончики когтей впиваются мне в кожу. – Ты должна уходить. Здесь Зефир. Он может... тебе навредить.

Зефир уже навредил мне единственным способом, который действительно имеет значение.

– Я тебя не оставлю.

– Ты должна.

– Еще чего. И хватит со мной спорить. Ты уже должен был понять, эта затея бесполезна.

– Упрямая женщина! – с трудом выговаривает Борей, и каждое слово звучит резко и отрывисто.

– Сам на мне женился.

– Да, – туман в его глазах ненадолго рассеивается. – И ни на миг не пожалел.

Сейчас не время расползаться лужей чувств. То, что он смог произнести эту правду вслух... величайший подарок, какой только я могла получить от того, без кого не мыслю существования.

Я осматриваю Борея. Одна его нога согнута под неестественным углом.

– Можешь встать? – Я слишком измучена, чтобы его тащить, но если он сумеет опираться на стену, у нас все получится.

– Рен, – мое имя словно доносится из глубоких недр, срываясь с окровавленных губ Борея. – Послушай меня. Только не попади в лапы Зефиру, нельзя. Беги. Так далеко и так быстро, как только сможешь. Когда все закончится, я тебя найду. Клянусь. Но мне нужно знать, что ты в безопасности.

Я спокойно и аккуратно стираю грязь с его щеки, хотя еще никогда не была так близка к тому, чтобы двинуть кому-то кулаком за непонятливость.

– Ты думаешь, я возьму и брошу тебя, муж мой? Или может, ты так и задумывал? – Я искренне надеюсь, Паллад и его воины уже успеют разобраться с темняками, когда мы выберемся на поверхность.

– Что б тебя, женщина. Разве ты не видишь, как я тебя люблю? Разве этого недостаточно, чтобы выполнить мою просьбу? – Борей пытается сесть, лицо искажается от боли, черные глаза влажно блестят на бледном лице. – Пожалуйста. Ради моего душевного равновесия.

Я отдергиваю руку, разинув рот. Может, это эхо битвы где-то наверху или шум крови в ушах. Но я не могла неправильно его расслышать.

– Не надо мне говорить подобное, когда я пытаюсь спасти твою шкуру. – Интересно, он вообще серьезно? Да он бредит. Большая потеря крови, точно. – Это не обсуждается. Вставай. Мы уходим.

Я тяну его за локоть.

– Воистину прекрасное чувство, – раздается из темноты голос. – Но боюсь, уже поздно, Рен.

Зефир выходит из тени.

Западный ветер. Несущий весну. Он всегда был безупречно ухожен, а сейчас выглядит так, словно кто-то его от души отделал.

Потные кудри уныло свисают, на скуле синяк, похожий на язву, правый глаз заплыл и не открывается. Туника изорвана в клочья, кожа под ней покрыта струпьями и кровью. Разодрана.

Я загораживаю мужа собой, несмотря на невнятные проклятия Борея, сжимаю в руке кинжал. Если Зефиру нужен брат, придется зарубить меня на месте. Руки подрагивают, готовые к бою.

– Ты все еще можешь передумать, – рычу я. – Сделать правильный выбор. Отпусти нас. Сегодня ты уже причинил достаточно вреда.

Зефир вспыхивает яростью, раздувая ноздри. Поверить не могу, а ведь когда-то Западный ветер казался мне красивым. Он уродлив всецело и полностью. Его сердце – средоточие черноты и гнили. Как я могла этого не видеть? Я была так слепа, так слепа.

– Я не собирался заходить так далеко, – отвечает Зефир. – Я обратился к Борею с разумной просьбой. Если бы он согласился развеять зиму, что вторглась в мои владения, ничего бы этого не произошло.

– Сомнительно. Эгоистам всегда мало.

Зефир переступает с ноги на ногу, пальцы опускаются на кинжал на поясе. А куда делся извечный лук?

– Моему брату всегда все так легко доставалось. Борей, Северный ветер, старший из сыновей нашего отца, – он сверкает белоснежными острыми зубами. – Почему его нельзя наказать за неспособность отвечать за свои собственные действия?

– И это дает тебе право разрушить его жизнь? Он... – нет, я не буду описывать, как эта утрата сломила Борея. Зефир не заслуживает объяснений, и не похоже, что ему есть до них дело. – Ты просто избалованный, мелкий, эгоистичный и ревнивый ублюдок. Да услышат меня боги, надеюсь, однажды ты познаешь всю глубину его боли. И надеюсь, тебя она уничтожит.

Зефир проводит пальцем по рукояти кинжала.

– Очаровательно.

Однако мой пылкий тон, похоже, сбил его с толку.

– Отпусти нас, – повторяю я, – и даю слово, твое королевство станет прежним.

А сама перебираю в уме все возможные пути спасения из ловушки под землей. Как пройти мимо Зефира? Может, не стоило отсылать Паллада и его людей. Но я не хотела, чтобы их смерть была на моей совести.

– Боюсь, время для полюбовных решений прошло, – Западный ветер сжимает рукоять кинжала.

Нужно заставить Зефира говорить. Время... нужно выиграть время.

– Отдай копье, Борей, – с многострадальным вздохом говорит Зефир, – и твоя женушка выйдет отсюда без единой царапины.

– Не отдавай! – огрызаюсь я, не отрывая взгляда от Западного ветра.

Зефир не обращает на меня внимания. Все оно обращено на брата, лежащего у его ног.

– Так что ты решишь? Сила так важна для тебя, что ты готов пожертвовать жизнью жены?

– Не слушай его, я сама себя защищу, – и всегда защищала, задолго до прибытия в Мертвые земли.

Зефир, кажется, опечален моим нежеланием плясать под его дудку.

– Что ж, выбор сделан.

Зеленая лоза молниеносным броском обвивается вокруг моего горла и вбивает меня спиной в стену. Мой крик обрывается вместе с воздухом, что больше не течет в легкие.

Борей рычит, пытаясь сесть. Но его лицо еще сильнее бледнеет, и он покачивается. Он держится в сознании на чистом упрямстве.

И вновь Борей пытается сесть, но вскрикивает и опрокидывается на спину, тяжело дыша. Когти на сломанных пальцах растут, закручиваются. Чем он слабее, тем больше темный ходок внутри него набирает силу.

Западный ветер с каменным лицом наблюдает за борьбой брата.

– Твоя жизнь или жизнь твоей жены. Выбирай, или я выберу за тебя.

– Ты мразь! – выплевываю я.

Горячие злые слезы застилают мне глаза, размывая скудный свет факела. Очень обидно умирать, когда только обрела смысл жить.

– Стой.

С того места, где лежит Борей, доносится тихое шипение.

Что-то проявляется у него на груди. Гладкое древко, каменный наконечник.

– Вот, – с трудом произносит Король стужи, поднимая копье скрюченными раздробленными пальцами, и рука его трясется от боли, дыхание тяжелое и прерывистое. – Возьми. Только отпусти Рен.

– Нет! – Я бьюсь в путах, но вторая лоза обвивается вокруг моего пояса, пригвождая к стене – Он тебя убьет!

Зефир вскидывает взгляд к потолку.

– Сколько раз повторять? – устало бормочет Западный ветер. – Я не хочу смерти брата. Я хочу восстановить равновесие в мире. У Борея останутся крохи сил, не волнуйся.

Я застываю.

– О чем ты?

Западный ветер выжидающе смотрит на Северного. Но Борей содрогается, когда внутри начинает подниматься зверь, тени разрастаются, заливая чернотой белизну его кожи. Он выгибается дугой с яростным воплем. Я наблюдаю метаморфозу, и мой пульс замирает, а от тревоги накатывает тошнота.

– Борей... – шепотом зову я.

Если он обернется полностью, то, боюсь, больше не вернет прежний облик в таком слабом состоянии.

Борей оседает, стиснув зубы и широко распахнув черные глаза.

Пристально наблюдая за братом, Зефир объясняет:

– Наша сила неразрывно связана с бессмертием. Отказаться от силы – значит выбрать смертную жизнь.

Смертную? Он никогда об этом не говорил. Я всегда считала, что его сила не имеет отношения к бессмертию. Но если они связаны... Я пытаюсь и никак не могу осмыслить это открытие. Борей – смертный человек. Борей – без сил и без копья.

Изо рта Северного ветра вырывается хриплый рык. Мгновение спустя кажется, что он сумел совладать с превращением, потому что в глазах Борея больше нет страха, когда он протягивает копье – сосредоточие своей силы и источник бессмертия – Зефиру. Если это и выбор между моей жизнью и его, то это не выбор. Это вынужденная безысходность. И он возненавидит обыденную смертную жизнь. За что же ему цепляться, когда уйдет сила? Кем он будет считать себя? Какую цель перед собой поставит? Кем он станет, когда его прежняя жизнь оборвется?

– Не надо, – умоляю я. – Просто... просто подумай, что ты делаешь.

Борей содрогается всем телом, черные вены вздуваются на шее и на щеках.

– Это мой выбор, Рен, – гортанно произносит Северный ветер. – Я уверен.

– Но ты лишь нарушишь равновесие!

Земля нуждается в зиме так же, как и в весне. Если он потеряет силы, кто отзовет снег и лютый холод?

За Борея отвечает Зефир:

– Не волнуйся, Рен. Земля древнее самых старых богов. Она преподнесла свои дары божествам тысячелетия назад. Времена года вернутся к своему круговороту и в твоем мире, как и должно. Недолгая зима, затем передышка, расцвет.

Борей все еще держит копье, а Зефир так сосредоточен на желанном оружии, что не замечает, как лозы уже не сжимают вокруг меня тиски. Ногами я касаюсь пола.

Наконечник копья сияет все ярче. Свет обжигает. Затем притупляется и начинает пульсировать, как слабое сердцебиение.

Словно Борей вложил в копье всю силу – и даже ту, что осквернил темняк внутри него, ведь тени исчезают с его кожи. Зефир шагает вперед, протягивая руку за оружием, и взгляд вновь безоблачно-лазурных глаз мужа обращается на меня. И я понимаю, что он хочет.

Западный ветер утратил бдительность.

У нас есть всего один шанс.

Едва Зефир смыкает пальцы на древке, копье исчезает и появляется снова у моих ног. И я его хватаю. Разряд молнии пробегает по моему телу, жаром отдаваясь в костях, испепеляя вены. Из каждой частички тела сочится горячая, яростная сила. Так вот, значит, как это – быть богом?

Каменный наконечник вспыхивает, и глаза Зефира расширяются. Я скалю в усмешке зубы.

– Ты идиот, Зефир с Запада, – выплевываю я.

Копье потрескивает. Ослепительный свет заливает все небольшое пространство, когда я мощным взмахом описываю дугу. С наконечника срывается ледяная стрела и ударяет в грудь Зефира. Он отлетает назад и ударяется в стену с такой силой, что по камню проходит трещина, и пещера снова со стоном содрогается. Земля качается, а копье распадается в моих руках. Вся его сила – лишь пыль. И когда скала начинает крошиться, я бросаюсь к Борею, накрываю его телом и принимаю на себя весь вес рухнувшего потолка.

Глава 43

Любовь (имя существительное): глубоко нежная, страстная привязанность к другому человеку. Влечение, включающее сексуальное желание. Человек, к которому вы испытываете романтические чувства. Вечная преданность.

Глава 44

В дверь стучат – отрывистое «тук-тук-тук» и сразу:

– Госпожа?

Я уютно свернулась в кресле, прислонясь головой к окну, и наблюдаю, как с восходом солнца рассеиваются облака. Так я провожу которое утро. От дыхания заиндевевшее стекло запотевает. Горячая водная взвесь, что исчезает в считаные мгновения. Ведь ничто не вечно, включая стены вокруг моего сердца, которые нынче лежат в руинах.

С тех пор, как я нашла Борея в пещере, прошло три дня. И я до сих пор его не видела.

Мне не дают покоя воспоминания о том темном месте. Борей, его покрытое синяками, избитое лицо и тело. Сломанные рука и ключица, рваные раны на коже, кошмарное состояние пальцев, и стрелы, утыкающие его бедра и предплечья. И Зефир, с холодным и пустым выражением лица, стоящий над Бореем. Брат. Лжец. Предатель.

Мой желудок опасно сжимается. Я закрываю глаза, пережидая головокружение, и прижимаюсь лбом к обжигающему холодом стеклу. Надо бы поесть, но каждый раз, когда я пытаюсь, тело объявляет бунт.

Я трусиха.

Прихожу в себя от прикосновения, с удивлением вижу на своей руке чью-то ладонь.

– Госпожа? – В глазах Орлы мерцает тревога. – Вы меня слышали?

– Прости, Орла. Просто задумалась.

Или, скорее, старалась ни о чем не думать.

Моя служанка и подруга сжимает мою ладонь в своих, словно защищая. Тепло ее прозрачной кожи растапливает мой мертвенный холод.

– Вы грустите.

Так и есть. Самая что ни на есть правда. Мне кажется, в той пещере умерла часть моего сердца.

– Орла, – говорю шепотом я. – Мне нужна помощь.

– Конечно, нужна, – с готовностью отвечает служанка, словно давно ждала этой просьбы. – И нечего стыдиться.

– Я не знаю, что делать. Я в замешательстве.

Когда пещера обрушилась, Паллад и его люди откопали меня, Борея и Зефира из-под завала. Они переправили меня к Альбе, и та исцелила мою сломанную ногу и запястье. Зефира бросили в темницу под цитаделью. Вчера Орла сказала, что Борей почему-то выпустил брата. А по-моему, с его жалкой жизнью давно уже пора было покончить.

Все, что Зефир делал с Бореем в той пещере... эти ужасы не исчезнут. Каждый раз, закрывая глаза, я заново переживаю его страдания, его выбор: собственная жизнь или моя. И он выбрал меня. Даже не сомневаясь.

Как он мог так поступить? Тупой дурак. Я бы ворвалась в его комнату и навешала ему затрещин, но для этого сперва надо выйти за дверь.

Орла утирает мне слезы чистой тряпицей.

– Вы любите господина.

От ее слов у меня чуть сердце не выскакивает из груди. Но бессмысленно отпираться.

– Да.

– Что ж. – Орла по-матерински прищелкивает языком, и даже, несмотря на горе, я чувствую, как меня омывает волной нежности. – Вы должны ему признаться.

Я вскидываю голову.

– Признаться? – Сразу хочется совершить что-нибудь опрометчивое, например, выброситься из окна. – Я не могу.

– И почему же?

– Потому что с его стороны это не взаимно.

Я отказываюсь думать о словах Борея в пещере. Он бы сказал что угодно, лишь бы заставить меня его бросить. Если бы мы поменялись местами, я бы поступила точно так же. Без колебаний.

– Я давно работаю у господина. – Орла улыбается так нежно, что я готова разреветься. – И вынуждена с вами не согласиться. С тех пор, как вы приехали, я вижу, как он ожил. Он, может, немногословен, но его чувства к вам как на ладони.

– Не может быть! – Мысль поражает меня, как удар грома в самое сердце. – Он просто старается быть вежливым.

Служанка фыркает. Звучит подозрительно похоже на смех.

– Орла! – огрызаюсь я. – Это вовсе не смешно.

– Простите, – в голосе Орлы нет ни капли извинений. – Но вы иногда такая упрямая. И слепая. Упрямая и слепая.

У женщины вырывается тоскливый вздох.

Упрямая? Безусловно. Но со зрением у меня все в порядке. Борей меня не любит. Не может меня любить. Я принесла ему только разочарование, страдания и вред с тех пор, как прибыла сюда.

И сожгла его шторы.

– Вы достойны любви, вы же знаете, – шепчет моя служанка.

В горле застревает комок из чувств. Еще слишком рано плакать, даже если Орла касается глубоко запрятанной боли. Я в раздрае – и всегда такой была. Мои чувства слишком перепутаны, грани слишком острые. И это когда я вообще-то абсолютно трезва.

– Я пыталась его убить, – признаюсь я. – И добавлю: много раз.

Орлу, похоже, это даже не смутило. И как давно она все знает?

– И?

Мое лицо застывает в замешательстве.

– Ну, мне кажется, это некоторая трудность.

Да нет, это совершенно точно трудность. Что, если у меня бы получилось? Если бы я вовремя не осознала, насколько ошибочен путь, нашептанный мне предубеждениями? Я могла убить единственного мужчину, которого когда-либо любила и...

– Дышите, госпожа, – теплая, мягкая рука Орлы ложится мне на затылок. – Люди по-разному выражают свои чувства. Я уверена, что, если вы пойдете к господину и расскажете ему о чувствах, он ответит вам тем же. Ваши сердца едины.

Я крепко зажмуриваюсь. А если нет? Какое будет унижение.

– Ты так говоришь, как будто любовь – это просто. А вот и нет! Это сложное чувство.

Очень сложное. Удручающе сложное.

– Любовь может быть сложно принять. Но то, что вы чувствуете, – просто. Подумайте о сестре. Вы же ее любите, правда?

Да, люблю. И, слава богам, она в безопасности в Эджвуде, где она останется до родов. И это я ни за что не пропущу. Вчера я ей писала, Паллад любезно согласился передать послание. Надеюсь, сестра ответит, когда сможет. Но вслух я произношу только:

– Это другое.

– Разве? – поддевает меня Орла. – Будете прятаться в своих покоях до конца дней?

Ну вообще-то я могла бы.

– Моя госпожа, – предупреждающе тянет женщина.

Я выпрямляю спину и усаживаюсь в кресле повыше, пристально глядя на служанку, в глазах которой светится понимание.

– Идите, – шепчет она. – Господин вас ждет.

Ее слова придают мне смелости встать и расправить складки на платье. Орла права. Я не могу вечно прятаться в комнатах. Я не могу и не буду никогда прятаться.

Теперь северное крыло охраняет десяток воинов. После прорыва, полагаю, они опасаются оставлять короля без защиты.

Паллада нигде не видно. На его месте стоит парнишка с клочковатой бородкой.

– Мой господин не принимает гостей в такой час.

– Хорошо, что я не гость, – ровным тоном заявляю я. – А теперь прочь с дороги, пока я не распотрошила тебя вилкой. Обещаю, будет больно.

Воины тревожно переглядываются, словно пытаясь оценить, насколько неуравновешенной я стала за несколько дней взаперти в своих комнатах. Как выясняется, весьма.

Мужчины расступаются, позволяя мне пройти. Сердце срывается в галоп, я приближаюсь к массивным двойным дверям из темного дерева. Лишь они отделяют меня от момента истины. Два удара сердца. Ровно столько я позволяю себе медлить.

Смерть страху.

Взяв волю в кулак, я врываюсь в покои короля...

Борей вскакивает на ноги и рокочет:

– Что это зна...

Он поворачивается, и ярость, исказившая лицо, растворяется. Книга выскальзывает из его рук, падает на кресло, с которого он только что поднялся. За спиной в камине ревет огонь.

– Рен...

Оранжевый свет смягчает черты Борея, но не способен скрыть ужасное зрелище. Мужчина, бог, переживший горе и мучения. Легкая сутулость из-за ран, синяки и припухлости на лице. Напоминания, как сильно он страдал ради меня. Сероватый оттенок его отныне смертной кожи. И я не могу притворяться, что мне все равно. Тоска комком подкатывает к горлу, и что-то сжимается в груди. Что я натворила? Дура, которая влюбилась в своего врага.

У Короля стужи сердце не изо льда и не из камня. Его сердце живое и большое. Может, оно изранено и устало, но я хочу верить, что оно исцеляется. И мне очень хочется думать, что я – причина этого исцеления.

Повисает молчание. Пялюсь на Борея, как полная идиотина. Рассматриваю каждую царапину, каждый фрагмент кожи. Ничто не ускользает от моего внимания. Даже весь в кровоподтеках и с багровыми ссадинами, он прекрасен.

– Я...

Слова обращаются на языке пеплом. Так много хочется сказать, но я не знаю, с чего начать.

Борей прочищает горло. На нем штаны и свободная рубаха до середины бедра.

– Желаешь присесть? – Он неловко указывает на пустое кресло.

Как будто я смогу усидеть на месте в такой момент.

Постою.

Борей делает шаг ко мне, потом останавливается. Нервным движением пытается пригладить торчащие во все стороны волосы в столь редком приступе стеснительности.

– Как ты?

Я прикусываю щеку так сильно, что чувствую привкус крови.

– Все хорошо.

Огромная ложь, какую еще поискать. Я скучала по мужу все эти три дня. Сейчас я здесь. Так почему я все еще скучаю?

Борей молчит. Возможно, думает, как преодолеть пропасть между нами. Будь я сильнее духом, я бы тоже спросила, как он. Как поживает мой муж.

Мы начинаем говорить одновременно:

– А ты...

– Я думал...

И снова пропасть тишины. Я скрещиваю руки на груди, подрагивая, несмотря на жар камина.

– Ты первый.

– Нет, – отвечает Борей. – Говори.

И вот он, такой добрый. Такой внимательный и... хороший.

– Это была ошибка, – я бросаюсь к дверям. – Прости, что побеспокоила.

Едва успеваю дотронуться до дверной ручки, как ладонь Борея накрывает мою, удерживая от бегства.

– Прошу тебя, – от боли в его голосе у меня щиплет глаза, – не уходи.

Но есть еще кое-что, невысказанное.

Не уходи от меня.

Я смотрю на наши руки. Его кожу не пятнают тени, ногти обычные, человеческие. Прикосновение, нежное и основательное, пробуждает меня, словно водное течение. В этом жесте легкость и робкая надежда.

Глаза режет все сильнее. Я всю жизнь была сильной, но сейчас не могу. Борей страдал в той пещере, чтобы спасти меня. Никто никогда не ставил мои нужды над собственными, как будто я этого достойна. То, что я его однажды чуть не убила, единственного, кто любил меня безоговорочно, разрывает на части. Я не могу лгать. Не могу скрыть своих чувств.

Мир вокруг тает в обжигающе горячем потоке.

– Прости, – надрывно всхлипываю я, рыдания быстро переходят в настоящую истерику. Страх перед собственными растущими к нему чувствами привел к тому, что я бросила мужа, когда он во мне нуждался. – Я хотела тебя увидеть. Я не могла... я думала...

Борей сжимает мои пальцы. Чувствую, как он хочет прижать меня к себе, но не смеет переступить черту. А я так хочу, чтобы он, раздери его темняк, это сделал. И еще больше я хочу не быть такой трусихой перед лицом любви.

Глядя на него сквозь мокрые ресницы, я шепчу:

– Они тебя ранили.

Но дело ведь не в этом. Его ранила я. Зефир знал, как проникнуть в цитадель, из-за меня. Я рассказала ему о дыре в стене. Я попросила у него сонный настой. Я сорвала маки. Я. Все это моих рук дело, с самого начала.

Болезненно-зеленая тень вокруг правого глаза Борея порождает во мне очередную волну стыда. И новый поток слез течет по моему лицу.

– Кости срастутся, – шепчет Борей. – Синяки сойдут.

А шрамы на сердце?

– Я бы убила Зефира за это.

– Нет необходимости, – спокойно и сдержанно отвечает Борей. – Я разобрался с братом. Он вернулся в свое королевство, и ему навеки закрыт путь в Мертвые земли и Серость. Скоро он столкнется с последствиями своих действий.

Его довольная ухмылка разжигает мое любопытство.

– Что ты сделал? – выдыхаю я.

– Скажем, Зефира ожидает интересное время, пока он привыкает к новой шкуре.

Я понятия не имею, что это значит, но какую бы чуму Борей ни наслал на своего брата, это вполне заслуженно.

– А что с Темью? И темняками?

Как жертва Короля стужи повлияет на тех, кто связан с Мертвыми землями?

Борей кивает, словно ждал этих вопросов.

– Темь восстановила равновесие. Что касается ходоков, то они очистились, их души вернулись в Лез.

– Но... – Все не может быть так просто, каковы последствия? Случится ли великий катаклизм? Поразят ли меня боги? – Должно же быть что-то еще. Больше...

Теперь на лице Борея отражается тревога.

– Рен.

От того, с какой любовью он произносит мое имя, у меня подкашиваются колени.

– Это моя вина. Никогда себе не прощу.

– Тебе не нужно себя прощать. – Борей прижимает меня к груди, опуская руки на бедра, удерживая на месте. – Я тебя прощаю. Что бы ты ни совершила, я тебя прощаю.

– Нет, – трясу я головой, отталкиваясь от него, запускаю пальцы в спутанные волосы, но тут же опускаю. – Все неправильно. Ты... ты лишился бессмертия. Ради такой, как я?

Почему я никак не совладаю с дыханием?

– Зефир мог тебя убить. У тебя не было защиты, оружия. – У меня кровь буквально стынет от всевозможных ужасных вариантов развития событий. Всего, что могло бы случиться.

– Рен, – Борей прижимает мою руку к своей опухшей щеке, закрывает глаза и застывает с выражением страдания на лице. – Я бы сделал это снова. Отказался от всего ради одного дня с тобой.

Официально заявляю: Северный ветер сошел с ума.

– Ты сам понимаешь, что несешь? У тебя сотрясение, – да, вот и объяснение. – Твои силы исчезли. Они никогда не вернутся.

Так же, как и вечность, которую обещала его бессмертная кровь.

– И ты отказался от всего, словно от какого-то пустяка.

– Зачем мне сила, если моя жизнь и без того полна? Ты значишь для меня все, – хрипло шепчет Борей. – Моя прекрасная, упрямая, рассудительная жена, которую я безумно люблю.

– Что?! – Я с хрипом хватаю воздух. – Ты не можешь... говорить такое. Это нехорошо, и ты вовсе не это имеешь в виду, и...

Борей подходит ближе.

– Чтоб тебя, женщина, хватит болтать, – его мягкий взгляд останавливается на мне. Большим пальцем он приподнимает мой подбородок, чтобы я встретилась с ним взглядом. – Думаешь, я обманул тебя там, в пещере?

– Вообще-то да. Я так и думала.

Борей ласково смеется. Как странно.

– Ты мне не веришь? Что ж, стоило ожидать.

– Послушай, есть же шанс все исправить? Может, если ты вернешься в Город богов и призовешь силу, она вернется? – Если сила Борея берет начало от природного цикла, она не может исчезнуть бесследно. – Отправимся прямо сейчас...

Губы Борея касаются моих, крадут остатки мыслей. Второй менее осторожный заход, и король прижимается ртом, ловит мой дрожащий выдох. Мое сознание уплывает, уступая место низкой восхитительной дрожи. И я выгибаюсь навстречу прикосновениям, обвиваю руками шею Борея, изголодавшись по его вкусу, и его язык проникает в мой рот. Глубокие, трепетные поглаживания, влажные и беспорядочные, все, что мы не можем выразить словами. В конце концов, все превращается во что-то медленное, нежное и сладкое. Обхватив мое лицо ладонями, Борей отрывается от моих губ.

– Это твой план? – шепотом спрашиваю я, пытаясь поймать его взгляд. – Поцеловать меня так, чтобы я забыла про твою силу?

– Получилось?

В груди болезненно сжимает.

– Борей...

– Пожалуйста, послушай меня, Рен. Сможешь?

Раз он так любезно просит... я мрачно киваю.

– Ты, – говорит Борей, перехватывая меня за подбородок и не давая отвести взгляд, – самый важный человек в моей жизни. Нет ничего, на что бы я не пошел ради тебя. Я бы завоевывал города во имя тебя. Я бы опустошил мир и положил его величайшие сокровища к твоим ногам. Пересек бы королевства, сверг империи и изменил время. И все это ради вечности рядом с тобой.

По моей щеке скатывается слеза. Борей стирает ее большим пальцем.

– Мне не нужна сила. – Он отводит прядь волос с моей щеки, говоря не терпящим возражений тоном: – Мне нужна ты. Вот все, чего я хочу. Жизнь с тобой, целая жизнь с тобой, а не просто вспышка среди вечности. Твой разум, твое тело, твое доверие, твой смех, твое сердце, которые ты так тщательно оберегаешь. Я хочу это все. И меньшего не надо.

Я сглатываю ком. Я не боюсь того, что он предлагает мне добровольно. Я не испугаюсь его сердца – и не буду больше бояться своего.

– Кажется, ты уверен, что я отдам свое сердце тебе.

– А ты отдашь?

Его глубокий теплый смех, пробирающий до костей, ответ моему хмурому выражению лица. Продолжая смеяться, он обнимает меня за талию, привлекает к себе. Лазурь его глаз ослепляет.

– Скажи, – шепчет он. – Освободи себя.

– А если нет?

– Придется тебя убеждать иначе, – руки с моей талии соскальзывают на округлые ягодицы, игриво сжимая. Я вспыхиваю. – Как насчет кусочка торта?

Борей слишком хорошо меня знает.

– Ладно, пропади оно пропадом. Да, я тебя люблю, – шиплю я. – Это хотел услышать? Теперь доволен? Как ты вообще посмел влюбить меня в себя!

Я бью кулаком Борея в плечо. Он перехватывает мои сжатые пальцы, подносит к губам и целует костяшки. Затем целует в висок, в щеку, в губы. Погружает меж губ язык, дразня томной легкостью.

Когда поцелуй прерывается, я прячу лицо у Борея на груди и крепко зажмуриваюсь.

– Я тебя люблю, – внутри что-то разжимается от этих слов, поэтому я повторяю: – Я тебя люблю. Очень сильно люблю. Меня саму пугает, как сильно я тебя люблю.

Борей для меня – огонь очага. Тепло моей души. Наконец-то обретенный покой. Дом. Он – мой дом.

– Ну вот, – бормочет Борей, – это было так уж сложно?

Невыносимый придурок.

– Я все еще могу тебя пырнуть, – предупреждаю я, но прижимаюсь теснее, не потерплю между нами ни клочка пространства. – Что это значит?

– Это значит, – отвечает Борей, уткнувшись носом мне в шею, – что однажды ты состаришься, как и я. Это значит, что времена года будут сменять друг друга, зима уйдет, и реки снова потекут. Это значит, что мы построим нашу жизнь и будем ее лелеять до конца наших дней.

– Мне казалось, мы уже строим нашу жизнь, – я смотрю на него с кривой усмешкой, согретая обожанием и нежностью в его взгляде.

И пусть он больше не бессмертный, Борей навсегда останется для меня Северным ветром, Королем стужи, мужчиной, которого я люблю и с которым никогда не хочу расставаться.