1

В пещере сидит одинокий мужчина.

У него длинные волосы. Борода до колен. Он упирает подбородок в сложенные чашкой ладони.

Закрывает глаза.

Вслушивается. Голоса. Несмолкающие голоса. Они доносятся из озера в углу пещеры.

Это голоса людей на Земле.

Они хотят лишь одного.

Времени.

Один из голосов принадлежит Саре Лемон.

Девочка-подросток из наших дней, растянувшись на кровати, рассматривает фотографию в телефоне: симпатичный мальчик с волосами кофейного оттенка.

Сегодня она с ним увидится. Вечером, в восемь тридцать. Она воодушевлённо повторяет: «Восемь тридцать, восемь тридцать!» – и думает, что надеть. Чёрные джинсы? Майку? Нет. Она ненавидит свои руки. Без рукавов нельзя.

– Мне нужно больше времени, – говорит она.

Один из голосов принадлежит Виктору Деламонту.

Состоятельный мужчина за восемьдесят сидит в кабинете врача. Рядом его жена. Кушетка застелена бумажной простынёй.

Врач говорит тихо.

– Мы мало что можем сделать, – сообщает он. – Месяцы лечения не помогли. Опухоли. Почки отказывают.

Жена Виктора пытается что-то сказать, но слова застревают в горле. Словно бы деля с ней одну гортань, Виктор прокашливается.

– Грейс хочет спросить... Сколько у меня времени?

Его слова – и слова Сары – звучат в далёкой пещере, доносятся до сидящего в одиночестве бородатого мужчины. Этот мужчина – Отец Время.

Вы можете решить, что это мифическое создание, персонаж с новогодней открытки – худосочный дряхлый старик древнее всех на планете, сжимающий песочные часы.

Но Отец Время существует. И он на самом деле не стареет. Под лохматой бородой и ниспадающими волосами – признаками жизни, не смерти – у него поджарое тело и гладкая кожа, неподвластные той силе, которой он повелевает.

Некогда, до того, как разгневать Бога, он был обычным человеком, которому суждено было умереть, когда дни его будут сочтены.

Теперь у него иная судьба: заточённый в эту пещеру, он обязан слушать все призывы и мольбы – подарить ещё минуту, час, год, дать больше времени.

Он пробыл здесь вечность. Утратил надежду. Но для каждого из нас где-то бесшумно тикают часы. И даже для него.

Вскоре Отец Время освободится.

Чтобы вернуться на Землю.

И завершить начатое.

2

Эта история о смысле времени,

и она началась давным-давно, на заре человечества, с босоногого мальчика, бегущего к вершине холма. Впереди бежит босоногая девочка. Он пытается её догнать. Между мальчиками и девочками так бывает часто.

У этих двоих так будет всегда.

Мальчика зовут Дор. Девочку – Алли.

В этом возрасте они почти одного роста, с тонкими голосами и густыми тёмными волосами, лица забрызганы грязью.

Алли оборачивается на бегу, глядит на Дора и улыбается. Первые отголоски любви – вот что она чувствует. Алли хватает маленький камушек и бросает в его сторону.

– Дор! – кричит она.

Дор на бегу считает вдохи и выдохи.

Он первый на Земле, кто пытается это делать – считать, складывать числа. Дор начал с прибавления одного пальца к другому, наделяя каждую пару своим звуком и значением. Вскоре он принялся считать всё, что только мог.

Дор – нежный послушный ребёнок, но его ум проницательнее, чем у других. Дор иной.

И на этой ранней странице человеческой истории один выделяющийся ребёнок способен изменить мир.

Поэтому за ним наблюдает Бог.

– Дор! – кричит Алли.

Он поднимает взгляд и улыбается – Дор всегда улыбается Алли, – и камушек падает к его ногам. Он задирает голову и задумывается.

– Брось ещё!

Алли высоко подбрасывает камень. Дор считает: одно слово – один палец, ещё слово – два пальца...

– Арргф!

Его хватает сзади третий ребёнок, Ним, – мальчик гораздо крепче и сильнее него. Ним радостно гаркает и прижимает колено к спине Дора.

– Я король!

Все трое смеются.

Дети возвращаются к догонялкам.

Попытайтесь представить жизнь, в которой не ведётся счёт времени.

Наверняка не получится. Вы знаете, какой сейчас месяц, год, день недели. На стене или приборной панели вашего автомобиля есть часы. У вас своё расписание, календарь, время, в которое вы ужинаете или смотрите фильм.

И всё же вас окружают те, кто за временем не следит. Птицы никогда не опаздывают. Псы не сверяются с наручными часами. Олени не расстраиваются из-за того, сколько дней рождения уже отпраздновали.

Лишь человек измеряет время.

Лишь человек каждый час бьёт в колокол.

И поэтому лишь человек испытывает парализующий страх, неведомый ни одному другому существу.

Страх того, что время утекает сквозь пальцы.

3

Сара Лемон боится, что время на исходе.

Она выходит из душа и подсчитывает. Двадцать минут на то, чтобы высушить феном волосы, полчаса, чтобы собраться, пятнадцать минут на дорогу. Восемь тридцать, восемь тридцать!

Дверь спальни открывается. Это её мать Лоррейн.

– Милая?

– Стучать надо, мам!

– Ладно. Тук-тук.

Лоррейн смотрит на кровать. И разложенную на ней одежду: две пары джинсов, три футболки, белый свитер.

– Куда ты собираешься?

– Никуда.

– Договорилась с кем-то встретиться?

– Нет.

– Тебе очень идёт белый...

– Мам!

Лоррейн вздыхает. Она поднимает с пола влажное полотенце и уходит. Сара возвращается к зеркалу. Она думает о том мальчике. Щиплет себя за жир на боку. Фу.

Восемь тридцать, восемь тридцать!

В белом она точно не пойдёт.

Виктор Деламонт боится, что время на исходе.

Они с Грейс выходят из лифта в своём пентхаусе.

– Давай пальто, – говорит Грейс. Убирает его в шкаф.

Тихо. Виктор идёт по коридору, опираясь на трость, проходит мимо большой картины маслом, написанной французским художником. В брюшной полости пульсирует боль. Надо выпить таблетку. Он заходит в свой кабинет, полный книг и почётных грамот, с огромным столом из красного дерева.

Виктор думает о враче. «Мы мало что можем сделать». Как это понимать? У него месяцы? Недели? Неужели это конец? Не может этого быть.

Он слышит стук каблуков Грейс по плиточному полу. Слышит, как она набирает номер.

– Рут, это я, – говорит она. Рут – её сестра.

Грейс понижает голос.

– Мы только что от врача...

Сидя в одиночестве в своём кресле, Виктор высчитывает остаток своей увядающей жизни. Он чувствует, как дыхание вырывается из груди, словно кто-то выдавливает из него воздух. Виктор морщится. Глаза наполняются влагой.

4

Вырастая, дети тяготеют к своей судьбе.

Так было и с Дором, Нимом и Алли, тремя ребятами с холма.

Ним вырос высоким и широкоплечим.

Он помогал отцу-строителю, таская кирпичи. Ему нравилось быть сильнее других мальчиков. Власть пленяла Нима.

Алли стала ещё прекраснее,

и мать наказала ей заплетать тёмные волосы в косы и ходить, потупив взгляд, чтобы её красота и откровенность не вызывали грязных желаний у мужчин. Смиренность стала коконом Алли.

А Дор?

Что ж. Дор стал измерять. Он ставил отметки на камнях, делал насечки на палках, раскладывал перед собой веточки, гальку, всё, что мог сосчитать. Он часто витал в облаках, размышляя о числах, и старшие братья не брали его с собой на охоту.

Вместо этого Дор бегал по холмам с Алли, и мысли неслись вперёд него, увлекая за собой.

А потом, одним жарким утром, случилось странное.

Дор, по нашим меркам теперь уже подросток, сидел и вбивал в землю палку. Солнце жарило, и Дор заметил, что от палки падает тень.

На конец этой тени он положил камень. Дор мурлыкал что-то под нос. Думал об Алли. Они дружили с детства, но теперь он был выше, а она мягче, и он испытывал слабость, когда она поднимала на него глаза. Внутри всё переворачивалось.

Мимо, жужжа, пролетела муха, прервав его мечтания.

– Кыш, – сказал он, отгоняя муху. А когда снова взглянул на палку, тень её уже не доставала до камня.

Дор подождал, но тень сжалась ещё больше, ведь солнце поднималось всё выше в небе. Он решил оставить всё как есть и вернуться завтра. А на следующий день, когда тень коснулась камня, это случилось... в тот же момент, что и вчера.

А что, подумал Дор, если такой момент наступает каждый день? Когда тень, палка и камень встают на свои места?

Он будет звать его моментом Алли и каждый день в этот промежуток будет думать о ней.

Дор постучал пальцем по лбу, гордый собой.

Так человек стал обозначать время.

Вернулась муха.

Дор снова попытался её прихлопнуть. Только в этот раз муха растянулась в длинную чёрную полосу, превратившуюся в островок тьмы.

Оттуда вышел старик в белом одеянии.

Дор уставился на него в ужасе. Он пытался побежать, закричать, но тело не слушалось.

Старик держал посох из позолоченного дерева. Он коснулся им солнечной палки Дора, и та поднялась из земли и обернулась вереницей ос. Осы выстроились в новую полосу тьмы, раздвинувшуюся, как шторки.

Старик шагнул внутрь.

И исчез.

Дор помчался прочь.

Он никому не рассказал о таинственном незнакомце с посохом.

Даже Алли.

До самого конца.

5

Сара находит время в ящике.

Она выдвигает его в поисках чёрных джинсов, но вместо них в самой глубине обнаруживает свои первые наручные часы – фиолетовые, с пластиковым ремешком. Подарок родителей на её двенадцатилетие.

Спустя два месяца они развелись.

– Сара! – зовёт мама с первого этажа.

– Что? – кричит Сара в ответ.

После развода девочка осталась с Лоррейн, которая винила Тома, своего отсутствующего бывшего, во всех их несчастьях. Сара сочувствующе кивала. Но каждая из них по-своему ждала его возвращения; Лоррейн – чтобы он признал свою неправоту. Сара – чтобы спас её. Ни того ни другого не произошло.

– Ну что ещё, мам? – снова кричит Сара.

– Ты возьмёшь машину?

– Нет, не возьму.

– Что?

– Не возьму!

– Куда ты собираешься?

– Никуда!

Сара смотрит на фиолетовые часы – ещё идут, 18:59.

Восемь тридцать, восемь тридцать!

Она закрывает ящик и кричит:

– Соберись!

Где же чёрные джинсы?

Виктор находит время в ящике.

Он достаёт ежедневник. Смотрит расписание на завтра, куда входят заседание совета директоров в 10:00, созвон с аналитиками в 14:00 и ужин в 20:00 с гендиректором бразильской компании, которую планирует купить Виктор. Хорошо, если он переживёт хоть одну из этих встреч, в таком-то состоянии.

Виктор проглатывает таблетку. Слышит звонок. Кто бы это мог быть в такое время? Он слышит, как Грейс идёт по коридору. Видит на столе их свадебную фотографию – они ещё молодые и пышут здоровьем, ни опухолей, ни отказывающих почек.

– Виктор?

Она появляется в дверях кабинета с мужчиной в униформе, толкающим перед собой большое электрическое кресло-коляску.

– Что это? – спрашивает Виктор.

Грейс выдавливает улыбку.

– Мы же решили, помнишь?

– Пока оно мне не нужно.

– Виктор!

– Не нужно!

Грейс поднимает глаза к потолку.

– Просто оставьте здесь, – говорит она мужчине.

– В коридоре, – распоряжается Виктор.

– В коридоре, – повторяет она.

Виктор закрывает ежедневник и потирает живот. Он вспоминает слова врача.

«Мы мало что можем сделать».

Нужно сделать хоть что-то.

6

Дор и Алли поженились.

Тёплым осенним вечером они стояли у алтаря. Обменялись подарками. На Алли была фата. Дор брызнул духами над её головой и объявил: «Она моя жена. Я выложу её колени золотом и серебром». Такова была традиция в те времена.

Произнося эти слова – она моя жена, – Дор ощутил тепло и спокойствие, ведь с самого детства она была для него как небеса – всегда рядом. Лишь Алли могла отвлечь его от подсчётов. Лишь Алли могла принести ему воды из великой реки, сесть рядом и начать мурлыкать песенку себе под нос, а он неторопливо пил из кружки и даже не осознавал, как долго не сводит с неё глаз.

Теперь они были женаты. И Дор был счастлив. В ту ночь он наблюдал за серпом луны сквозь облака и запомнил этот момент – каким был лунный свет в ту самую ночь, когда они поженились.

У Дора и Алли родилось трое детей.

Сын, потом дочь и ещё одна дочь. Они жили с семьёй Дора в доме его отца, стоявшем рядом с другими тремя мазанками. В те времена семьи жили вместе – родители, дети и внуки – все под одной крышей. Лишь в случае, когда сын разживался деньгами, он съезжал в собственный дом.

Дор так и не разжился.

Он так и не смог выложить колени Алли золотом и серебром. Все овцы, козы и волы принадлежали его братьям или отцу, который часто бил Дора за то, что тот тратит время на нелепые измерения. Мать плакала, видя сына корпящим над своей работой. Ей казалось, что боги сделали его слабым.

– Почему ты не можешь брать пример с Нима? – спрашивала она.

Ним стал могущественным правителем.

У него были великие богатства и множество рабов. Он начал строить огромную башню, и иногда Дор и Алли проходили мимо неё с детьми.

– Ты правда играл с ним, когда был маленьким? – спросил однажды сын.

Дор кивнул. Алли взяла мужа за руку.

– Ваш отец бегал и карабкался проворнее Нима.

Дор улыбнулся.

– Ваша мать была быстрее нас обоих.

Дети рассмеялись и потянули маму за юбку.

– Раз отец говорит, значит, так и есть, – сказала она.

Дор принялся считать рабов, трудящихся на башне, считал, пока не кончились числа. Он думал о том, как по-разному сложились их с Нимом судьбы.

Позже в тот день Дор вырезал на глиняной табличке отметки, изображающие движение солнца по небу. Когда дети шаловливо потянулись к его инструментам, Алли ласково отодвинула их руки и поцеловала пальцы.

История этого не помнит,

но за свою жизнь Дор опробовал все способы измерять время, изобретение которых наука позднее припишет другим людям.

Задолго до египетских обелисков Дор отслеживал тени. Задолго до древнегреческих клепсидр Дор замерял объёмы воды.

Он изобрёл первый гномон ^[1]. Создал первые часы и даже первый календарь.

«Опередил своё время». Так мы говорим.

Дор опередил всех.

Подумайте о слове «время».

У нас есть множество выражений с этим словом. Проводить время. Тратить время. Убивать время. Терять время попусту.

Вовремя. Самое время. Выиграть время. Сэкономить время.

Долгое время. Время терпит. Время истекло. До поры до времени. Всему своё время. В свободное время. Время покажет. Делу время, потехе час.

Выражений со словом «время» не меньше, чем минут в сутках.

Но когда-то этого слова не существовало. Потому что никто не считал.

А Дор начал.

И это всё изменило.

7

Однажды, когда дети Дора уже доросли до того, чтобы самостоятельно бегать по холмам, его навестил друг детства – король Ним.

– Что это? – спросил Ним.

Ним держал в руке миску. Ближе ко дну в ней было проделано отверстие.

– Мера, – ответил Дор.

– Нет, Дор. – Ним рассмеялся. – Это бесполезная посудина. Погляди на дыру. Сколько воды ни лей, всё вытечет.

Дор не стал спорить. Как бы он дерзнул? Пока он проводил дни за костями и палочками, Ним возглавлял набеги на соседние деревни, отбирал у людей имущество, заявлял, что они обязаны ему подчиниться.

Его визит стал неожиданностью для Дора, первым за много лун. На Ниме было великолепное одеяние из шерсти, крашенной в фиолетовый – цвет богатства.

– Тебе известно о башне, которую мы строим? – спросил Ним.

– Никогда не видел ничего подобного, – ответил Дор.

– Это только начало, друг мой. Она вознесёт нас к небесам.

– Зачем?

– Чтобы свергнуть богов.

– Свергнуть?

– Всё верно.

– А что потом?

Ним шумно выдохнул.

– А потом я буду править с небес.

Дор отвёл взгляд.

– Присоединяйся ко мне, – сказал Ним.

– Я?

– Ты умён, я знал это ещё с детства. Ты не безумец, каким считают тебя другие. Твои знания и эти... штуки...

Он указал на инструменты.

– Они помогут укрепить мою башню?

Дор пожал плечами.

– Покажи, как они работают.

До конца дня Дор делился своими открытиями с Нимом.

Он показал ему, как тень, отбрасываемая палкой, касается сделанных им отметок и как они делят день на части. Разложил перед ним свою коллекцию камней, при помощи которых отслеживал фазы Луны.

Ним не понял почти ничего из того, что рассказал Дор. Он мотал головой и настаивал на том, что бог Луны и бог Солнца неустанно сражаются друг с другом, потому они и поднимаются, и опускаются в небе. Власть – вот главное. Вот что он получит, как только достроит башню.

Дор выслушал его, но не мог представить, чтобы Ним вторгся на небеса. Каковы шансы?

Когда беседа подошла к концу, Ним схватил одну из палок от солнечных часов.

– Заберу её с собой, – сказал он.

– Постой...

Ним прижал палку к груди.

– Сделаешь ещё. Принеси её с собой, когда придёшь помогать мне с башней.

Дор опустил глаза.

– Я не могу тебе помочь.

Ним сжал челюсти.

– Почему?

– Я должен работать.

Ним рассмеялся.

– Проделывать дырки в мисках?

– Всё гораздо сложнее.

– Больше просить не буду.

Дор ничего не ответил.

– Как хочешь, – выдохнул Ним. Он шагнул к выходу. – Но ты должен покинуть город.

– Уехать?

– Да.

– Куда?

– Это меня не волнует. – Ним вгляделся в отметины на палке. – Но уезжай далеко. Не сделаешь этого, и мои люди загонят тебя на башню, как и других.

Он прошёл мимо мисок, взял ту, что с маленьким отверстием, перевернул её и покачал головой.

– Я не забуду нашего детства, – сказал Ним. – Но больше мы с тобой не увидимся.

8

У Сары Лемон выходит время.

На часах 19:25, её чёрные джинсы – обнаруженные в стиральной машине – лежат в сушилке на самой высокой температуре, а волосы совсем не слушаются, так что хочется их отрезать. Мать дважды приходила к ней в комнату – в последний раз с бокалом вина в руке – и делилась мнением по поводу макияжа дочери. («Да-да, мам, я поняла», – ответила Сара, выпроваживая её.) Она остановилась на малиновой футболке, чёрных джинсах – если они вообще успеют высохнуть! – и чёрных ботинках на каблуке. Чтобы выглядеть стройнее.

Сара собиралась встретиться со своим юношей у минимаркета – восемь тридцать, восемь тридцать! – а потом, может быть, они поедят или куда-нибудь сходят. Как он захочет. До этого момента они виделись лишь по субботам утром в приюте, где работают. Но Сара несколько раз намекала на то, чтобы где-нибудь пересечься, и на прошлой неделе он наконец сказал: «Ладно, можно в пятницу».

И вот пятница настала, и у Сары по коже бегают мурашки. Такие парни, как он – симпатичные, популярные, – никогда не обращали на неё внимания. Когда он рядом, ей хочется, чтобы время замедлилось, но перед встречей с ним кажется, что оно тянется слишком долго.

Сара смотрится в зеркало.

– А-а-г-р-х, эти волосы!

У Виктора Деламонта выходит время.

На часах 19:25. Офисы на Восточном побережье уже наверняка закрыты, а вот на Западном нет.

Он берёт телефон. Звонит в другой часовой пояс. Просит соединить с Отделом исследований. В ожидании оглядывает книги на полках и ведёт мысленный учёт. Читал. Не читал. Не читал...

Если использовать каждую минуту времени, что отвёл ему врач, Виктор всё равно не успеет прочесть все эти тома. И это лишь в одной комнате. В одном доме. Недопустимо. Он богат. Он обязан что-то сделать.

– Отдел исследований, – произносит женский голос.

– Да-да, это Виктор.

– Господин Деламонт? – она нервничает, это слышно. – Чем могу помочь?

Он думает о Грейс и заказанном ею кресле. Так просто он не сдастся.

– Мне нужно, чтобы вы прямо сейчас начали собирать материал. Отправляйте мне всё, что найдёте.

– Конечно. – Сотрудница стучит по клавишам. – На какую тему?

– Бессмертие.

9

В ту ночь после визита Нима Дор с Алли забрались на холм, чтобы посмотреть на садящееся солнце.

Они делали это почти каждый вечер, вспоминая дни, когда гонялись друг за другом ещё детьми. Но в этот раз Дор был тих. Он принёс несколько мисок и кувшин с водой. Когда они уселись, Дор рассказал Алли о визите Нима. Она заплакала.

– Но куда же мы пойдём? – спросила она. – Здесь наш дом, семья. Как мы будем выживать?

Дор опустил глаза.

– Ты хочешь, чтобы я был рабом на той башне?

– Нет.

– Тогда у нас нет выбора.

Он смахнул слезинки со щёк жены.

– Мне страшно, – прошептала она.

Обхватила грудь Дора и опустила голову ему на плечо. Она делала так каждую ночь, и, как и многие небольшие проявления любви, это имело большое значение. Дор ощущал прилив спокойствия каждый раз, когда она его обнимала, словно его укутывали в одеяло, и понимал, что никто никогда не полюбит и не поймёт его, как она. Он зарылся лицом в длинные тёмные волосы Алли и задышал так, как дышал только рядом с ней.

– Я защищу тебя, – пообещал он.

Они долго сидели, глядя на горизонт.

– Смотри, – прошептала Алли. Она любила цвета заката – оттенки оранжевого, нежно-розового, клюквенно-красного.

Дор встал.

– Куда ты? – спросила Алли.

– Я должен кое-что попробовать.

– Останься со мной.

Но Дор подошёл к камням. Он налил воды в маленькую миску, потом подставил под неё миску побольше. Вытащил кусочек глины, закупоривавший отверстие в верхней миске – той, над которой смеялся Ним, – и вода стала бесшумно вытекать, одна капля за другой.

– Дор? – прошептала Алли.

Он не поднял взгляда.

– Дор?

Алли обняла колени руками. Что же с ними будет, думала она. Куда они пойдут? Она опустила голову и зажмурилась.

Если бы кто-то вёл хронику, то записал бы, что в момент, когда человек изобрёл первые в мире часы, его жена тихо плакала в одиночестве, пока он был с головой погружён в счёт.

В ту ночь Дор и Алли остались на холме.

Она спала. А он боролся с усталостью, чтобы застать восход солнца. Он наблюдал за тем, как чёрное ночное небо становится тёмно-фиолетовым, а потом тает до синего. И как поток лучей заливает всё кругом белым светом, когда над горизонтом, как золотой зрачок распахивающегося глаза, показывается солнечный купол.

Будь он мудрее, он бы в изумлении любовался красотой рассвета и испытывал благодарность за то, что может наблюдать его. Но Дор был сосредоточен не на магии дня, а на измерении его длины. Когда показалось солнце, он отодвинул нижнюю миску от капающей верхней, взял острый камень и сделал отметку по линии воды.

Это количество воды, заключил он, – это мера времени между тьмой и светом. Больше не нужно будет молить бога солнца о возвращении. Можно пользоваться этими водяными часами и по тому, как вода постепенно заполняет чашу, понимать, что близится рассвет. Ним ошибался. Не существовало никакой священной битвы между днём и ночью. Дор поймал и то и другое в своей миске.

Он вылил воду.

Это видел и Бог.

10

Сара переживает.

Она сбегает по лестнице в ещё тёплых джинсах. Чувствует приступ паники. Вспоминает вечер два года назад, одно из её немногих свиданий. Зимний бал. Мальчик с математики. У него были скользкие от пота руки. Изо рта пахло крендельками. Он ушёл со своими друзьями. Пришлось звонить маме, чтобы забрала.

Сейчас всё иначе, говорит она себе. Тот мальчик был странным; а это молодой человек. Ему восемнадцать. Он популярный. Любая девчонка в школе мечтает о нём. Только посмотрите на его фото! И он собирается встретиться с Сарой!

– Во сколько ты вернёшься? – Лоррейн глядит на неё с дивана. Её бокал почти пуст.

– Сегодня пятница, мам.

– Просто спрашиваю.

– Не знаю во сколько.

Лоррейн потирает виски.

– Я тебе не враг, милая.

– Я этого и не говорила.

Сара глядит в телефон. Опаздывать нельзя.

Восемь тридцать! Восемь тридцать!

Она хватает пальто с вешалки.

Виктор переживает.

Он барабанит пальцами по столу, ждёт новостей. Из переговорного устройства раздаётся голос Грейс.

– Дорогой. Ты голоден?

– Может, немного.

– Поешь супа?

Он глядит в окно. Этот пентхаус в Нью-Йорке – один из пяти их домов. Остальные четыре в Калифорнии, на Гавайях, в Хэмптонсе и в центре Лондона. С тех пор как Виктору диаг-ностировали рак, он не был ни в одном из них.

– Да, можно.

– Я сейчас принесу.

– Спасибо.

Она стала добрее к нему с тех пор, как он заболел, ласковее и терпеливее. Они женаты сорок четыре года. И в последние десять жили больше как соседи.

Виктор берёт телефон, чтобы узнать, как продвигаются поиски. Но когда в комнату входит Грейс с тарелкой супа, он вешает трубку.

11

Дор и Алли загрузили свои скромные пожитки на осла и отправились жить на нагорные равнины.

Было решено, что детям безопаснее остаться с родителями Дора. Алли была убита горем. Дважды она заставила Дора повернуть назад, просто чтобы ещё раз обнять их. Когда старшая дочь спросила: «Теперь я буду мамой?» – Алли разрыдалась.

Их новым жилищем стал маленький домик, сплетённый из камыша. Он плохо защищал от дождя и ветра. В одиночестве, без родных, супруги полагались лишь друг на друга. Выращивали, что могли, пасли овец и козу и экономно тратили воду, которую приносили из длительных походов к великой реке.

Дор продолжал свои измерения, используя кости, палки, солнце, луну и звёзды. Лишь в этом занятии он чувствовал себя полезным. Алли постепенно замыкалась в себе. Однажды ночью Дор увидел, как она, прижав к груди пелёнки сына, смотрит в одну точку на полу.

Время от времени отец Дора приносил им еду – по настоянию жены – и в каждое своё появление говорил о башне Нима, какой высокой она стала и что для её строительства обжигают кирпичи из глины, добываемой в Сеннааре.

Ним уже забирался на самый верх, выпустил стрелу в небо и утверждал, что она вернулась с кровью на острие. Люди преклонялись перед ним, веря в то, что он ранил богов. Вскоре он со своими лучшими воинами доберётся до небес, свергнет то, что поджидает его наверху, и будет править оттуда.

– Он великий и могущественный король, – сказал отец Дора.

Дор опустил взгляд. Из-за Нима они жили в изгнании. Из-за него он не мог обнимать своих детей по утрам. Дор вспомнил детство, как он, Ним и Алли бегали по холмам. В его глазах Ним был обычным человеком, даже по-прежнему мальчиком, всегда мечтавшим стать сильнее всех.

– Спасибо за еду, отец, – сказал Дор.

12

– Дор. У нас гости.

Алли встала. К их дому приближалась пожилая пара. Много лун прошло со дня изгнания Дора – больше трёх лет по нашему календарю, – и Алли была рада любой компании. Она поприветствовала мужчину с женщиной и предложила им воды и еды, хоть запасов и едва хватало им самим.

Дора радовала доброжелательность жены. Но его беспокоили гости, выглядели они неважно. У стариков были красные слезящиеся глаза и тёмные пятна на коже. Оставшись наедине с Алли, он предупредил её:

– Не касайся их. Боюсь, они больны.

– Они одиноки и бедны, – возразила Алли. – У них никого нет. Прояви сострадание, какое ты бы хотел, чтобы проявили к нам.

Алли подала гостям ячменные лепёшки, ячменную пасту и молоко козы. Выслушала их рассказ. Их тоже прогнали из деревни – из-за пятен на коже люди боялись, что старики прокляты. Они стали кочевниками, спали в палатке из козьей кожи и путешествовали в поисках пропитания, дожидаясь своей смерти.

Пожилая женщина плакала, произнося эти слова. Алли плакала с ней. Она знала, каково это – лишиться своего места в мире. Алли поднесла к губам женщины маленькую чашку, чтобы та сделала глоток.

– Спасибо, – прошептала женщина.

– Пейте, – сказала Алли.

– Твоя доброта...

Трясущимися морщинистыми руками она потянулась обнять Алли. Алли наклонилась в ответ и прижалась к её щеке. Она почувствовала, как слёзы старушки смешиваются с её слезами.

– Покоя вашей душе, – сказала Алли.

Когда старики уходили, Алли сунула в руки женщине последние ячменные лепёшки, что у них были. Дор сверился со своими часами из мисок: до заката оставался один ноготь воды.

13

Прежде чем отмерять года, нужно измерить дни.

А перед этим необходимо измерить луну. В своём изгнании Дор занимался именно этим, отмечая её фазы: полнолуние, полулуние, серп, безлуние. В отличие от солнца, которое изо дня в день выглядело одинаково, меняющаяся луна помогала Дору считать, и он вырезал отверстия на глиняных табличках, пока не заметил закономерность. Позже греки назовут эту закономерность месяцами.

Дор отмечал каждую полную Луну камушками. Делал насечки для промежуточных фаз. Он создал первый в мире календарь.

И с тех пор все его дни были сочтены.

На пятую насечку после третьего камня он услышал, что Алли кашляет.

Вскоре кашель усугубился, её голова дёргалась от резких громких приступов.

Поначалу Алли пыталась жить как ни в чём не бывало, заниматься своими ежедневными делами в хижине из камыша. Но в конце концов так ослабла, что однажды упала, пока готовила, и Дор настоял, чтобы жена прилегла. По её вискам катились капли пота. Глаза покраснели и слезились. Дор заметил на её шее пятно.

Внутри он злился. Ведь он просил её не касаться гостей, и вот они передали ей своё проклятие. Дор жалел об их приходе.

– Что нам делать? – спросила Алли.

Дор промокнул её лоб одеялом. Он понимал, что нужно найти асу, лекаря, который даст Алли коренья или какую-нибудь мазь, чтобы болезнь отступила. Но до города было слишком далеко идти. Как он её оставит? Они жили на равнинах совсем одни, оторванные от мира.

– Спи, – прошептал Дор. – Скоро тебе станет лучше.

Алли кивнула и закрыла глаза. Она не увидела, как Дор смаргивает слёзы.

14

Сара обращается ко времени. «Не беги так», – просит она.

Она выходит из дома и направляется вверх по улице. Представляет себе мальчика с волосами цвета кофе. Представляет, как он встречает её внезапным, захватывающим дух поцелуем.

Сара оглядывается и видит, как в маминой спальне включается свет. Она ускоряет шаг. Мать не преминет открыть окно и крикнуть что-нибудь на весь квартал. Как и многие девочки-подростки, Сара сильно стыдится своей матери. Та слишком много говорит. Слишком сильно красится. Постоянно поправляет Сару – не сутулься, причешись, – когда не жалуется подружкам на отца Сары, который давно уже переехал в другой штат. Том сделал то. Том забыл это. Опять Том не прислал деньги вовремя. Раньше они были близки, но в последнее время мать с дочерью перестали понимать друг друга; каждую из них сбивали с толку действия другой. Сара не обсуждала с Лоррейн парней. Хотя до этого момента обсуждать было особо и нечего.

Восемь тридцать, восемь тридцать!

Она слышит сигнал. Мобильный.

Сара достаёт его из кармана пальто.

Виктор обращается ко времени. «Быстрее», – просит он.

Прошёл уже час, а Виктор привык получать быстрые ответы. Не помогает и то, что вокруг него буквально отсчитываются секунды. Тикающие настольные часы. Цифры на компьютере. Сотовый, домашний телефон, принтер и DVD-проигрыватель – везде показывают время. На стене висит деревянная табличка с циферблатами для трёх часовых зон – Нью-Йорк, Лондон, Пекин, – где находятся крупные офисы одной из компаний Виктора.

Получается, в его кабинете находится девять различных носителей времени.

Звонит телефон. Наконец-то. Виктор отвечает на звонок.

– Да?

– Отправляю вам факс.

– Хорошо.

Он кладёт трубку. Входит Грейс.

– Кто это был?

Он лжёт ей.

– По поводу завтрашних совещаний.

– Тебе обязательно на них быть?

– А почему нет?

– Просто я подумала...

Она замолкает. Кивает. Уносит тарелки на кухню.

Факс гудит, и Виктор пододвигается ближе, когда из аппарата выскальзывают листы бумаги.

15

Дор лёг на землю рядом с женой. Небо усыпало звёздами.

Она не ела уже несколько дней. Сильно потела, и Дора беспокоило её тяжёлое дыхание.

«Прошу, не оставляй меня», – думал он. Дор не вынес бы жизни без Алли. Он вдруг понял, как сильно полагался на неё с утра до ночи. Она была его единственной собеседницей. Единственной, кто ему улыбался. Готовила скудное пропитание и всегда предлагала ему поесть первому, хоть Дор и настаивал, чтобы первой ела она. Они прижимались друг к другу на закате. Когда Дор обнимал её во сне, то чувствовал, будто она – его последняя ниточка связи с человечеством.

В его жизни были измерения и была она. Сколько он себя помнил – Дор и Алли вместе, с самого детства.

– Я не хочу умирать, – прошептала она.

– Ты не умрёшь.

– Я хочу быть с тобой.

– Ты со мной сейчас.

Она кашлянула кровью. Он вытер её губы.

– Дор.

– Да, любовь моя?

– Попроси помощи у богов.

Дор сделал, как она просила. Он не спал всю ночь.

Он молился, как никогда прежде. В прошлом его верой были меры и числа. Но теперь он молил самых могущественных богов – тех, что правили солнцем и луной, – чтобы всё замерло, чтобы мир оставался во тьме, чтобы чаша его водяных часов переполнилась. Если бы так случилось, у Дора появилось бы время отыскать асу, что исцелил бы его любимую.

Он раскачивался взад-вперёд. Шёпотом повторял: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...» – зажмурившись, – ему казалось, что так его слова более чисты. Но когда позволил себе лишь слегка приоткрыть веки, то увидел то, чего так боялся, – первую смену тонов на горизонте. Увидел, что вода в миске почти приблизилась к дневной отметке. Что его измерения были верны, и проклял свои знания и богов, которые его подвели.

Он опустился на колени возле жены, чьё лицо и волосы были мокрыми от пота, и прижался к ней, коснулся её кожи своей, её щеки своей щекой, его слёзы смешались с её слезами, и он прошептал: «Я прекращу твои страдания. Я всё прекращу».

Когда встало солнце, он уже не смог её разбудить.

Потёр её плечи. Приподнял подбородок.

– Алли, – прошептал он. – Алли... Жена моя... Открой глаза.

Она по-прежнему не двигалась, голова покоилась на одеяле, Алли едва дышала. Дор ощутил, как внутри поднимается гнев, животный рык зародился в его ступнях, поднялся и вырвался через лёгкие.

– А-а-а-а-а-а-а-а...

Его рёв разнёсся в тишине нагорных равнин.

Медленно, словно в трансе, он встал.

И бросился бежать.

Он бежал всё утро, бежал в жаркий полдень. Пока не стало жечь лёгкие, пока, наконец, он не увидел её.

Башню Нима.

Она была невероятно высокой; её вершина скрывалась за облаками. Дор бросился к ней, одержимый своей последней надеждой. Он наблюдал за временем, обозначал время, измерял и изучал его и теперь был намерен добраться до единственного места, где время можно было изменить.

До небес.

Он заберётся на башню и сделает то, чего не сделали боги.

Он остановит время.

Башня представляла собой ступенчатую пирамиду – лестница нужна была для великого восхождения Нима.

Никто не смел на неё ступать. Кто-то даже опускал взгляд, проходя мимо.

Поэтому, когда Дор приблизился к основанию башни, несколько охранников глянули на него, но никто не ожидал, что он осмелится подняться. Прежде чем они успели помешать ему, Дор побежал наверх по королевской лестнице. Рабы растерянно наблюдали. «Кто этот человек? Ему сюда можно?» – крикнул один другому. Некоторые пороняли инструменты и кирпичи.

Вскоре рабы, убеждённые в том, что началось восхождение к небесам, тоже стали подниматься по лестнице. За ними последовали охранники. А за ними – люди, находившиеся у подножия башни. Жажда власти – мощное топливо, и вскоре тысячи людей карабкались к вершине башни. Всё громче звучал рёв, всеобщий агрессивный вой людей, готовых завладеть тем, что им не принадлежит.

О том, что было дальше, по-прежнему ведутся споры.

Согласно легенде, Вавилонская башня была или разрушена, или оставлена людьми. Но человек, который позднее стал Отцом Время, мог бы поведать кое-что ещё, ведь в тот самый день решилась его судьба.

Пока люди взбирались на башню, она начала рушиться. Кирпичи стали раскалённо-красными. Раздался грохот – и основание башни начало плавиться. На вершине разгорелось пламя. Середина башни повисла в воздухе вопреки всему, что когда-либо видел человек. Тех, кто пытался достичь небес, стряхнуло, как снег с ветки.

Во всей этой суматохе Дор шёл дальше, пока не остался единственным человеком на лестнице. Он преодолевал головокружение, боль, ноги ныли, сдавливало грудную клетку. Он взбирался на каждую следующую ступень, пока кругом валились тела. Мелькали руки, локти, ступни и волосы.

Тысячи людей были сброшены с башни в тот день, и их языки переплелись в несметное количество языков разговорных. Корыстные планы Нима были разрушены до того, как он успел запустить в небо ещё одну стрелу.

Лишь одному человеку было позволено взойти сквозь туман, один человек вознёсся, словно кто-то подхватил его под руки, и приземлился в глубоком тёмном месте, о существовании которого никто не подозревал, месте, которое никто не способен был отыскать.

16

Скоро это случится.

Океанская волна набирает ход, и мальчик встаёт на доску. Он вжимается пальцами ног. Направляется к гребню.

Волна замирает. Как и он.

Скоро это случится.

Стилистка оттягивает прядь волос и скользит ножницами по кончикам. Нажимает. Раздаётся тихий хруст.

Локон летит на пол.

Но зависает в воздухе.

Скоро это случится.

В музее на Хюттенштрассе в Дюссельдорфе, в Германии, охранник поглядывает на странного посетителя. Худощавый. С длинными волосами. Он направляется к экспозиции с древними часами. Открывает стеклянную витрину.

– Нет, bi... – предупреждает охранник, грозя пальцем, но тут же чувствует, как тело расслабляется, разум затуманивается, и он погружается в свои мысли. Ему кажется, что у него на глазах странный незнакомец достаёт все часы, рассматривает их, разбирает, потом собирает – что заняло бы не одну неделю.

Выныривая из собственных размышлений, охранник договаривает:

– ...itte ^[2].

Но мужчины уже нет.

17

Дор очнулся в пещере.

Было темно, но почему-то он всё видел. Под ногами у него были камни, с потолка свисали наросты-сосульки.

Он потёр локти и колени. Жив ли он? Как сюда попал? Взбираясь на башню, он испытывал дикую боль, но теперь она прошла. Дор не задыхался. Наоборот, коснувшись груди, почувствовал, что дышит очень тихо.

На мгновение он задумался, не попал ли в логово богов, вспомнил тела, сброшенные с башни, её плавящееся основание, вспомнил обещание, данное Алли – я прекращу твои страдания, – и упал на колени. Он не справился. Не повернул время вспять. Зачем он её оставил? Зачем убежал?

Дор закрыл лицо руками. Зарыдал. Слёзы полились сквозь пальцы и окрасили каменный пол в переливистый синий цвет.

Сложно сказать, как долго плакал Дор.

Когда он наконец поднял глаза, то увидел перед собой сидящего человека – старика, которого встретил ещё ребёнком, сейчас его подбородок покоился на посохе из позолоченного дерева. Старик смотрел на Дора, как отец смотрит на спящего сына.

– Власти ли ты ищешь? – спросил он. Подобного голоса Дор не слышал прежде – приглушённый, слабый, словно им никогда не пользовались.

– Я ищу, – прошептал Дор, – способ остановить солнце и луну.

– Ах, – сказал старик. – Разве же это не власть?

Он ткнул посохом в сандалии Дора, и они рассыпались, обнажив его ступни.

– Вы верховный бог? – спросил Дор.

– Я лишь слуга Его.

– Я умер?

– Ты был избавлен от смерти.

– Чтобы теперь умереть здесь?

– Нет. В этой пещере ты не состаришься ни на секунду.

Дор стыдливо отвёл взгляд.

– Я не заслуживаю такого дара.

– Это не дар, – сказал старик.

Он встал и выставил перед собой посох.

– Ты кое-что начал, пока был на Земле. Это изменит жизнь всех, кто будет после тебя.

Дор покачал головой.

– Вы ошибаетесь. Я маленький отвергнутый человек.

– Люди редко осознают собственное могущество, – ответил старик.

Он стукнул по земле. Дор моргнул. Перед ним возникли чашки, палки, камни и дощечки – все его инструменты.

– Один из них ты отдал?

Дор вспомнил о палке от солнечных часов.

– Один из них забрали, – сказал он.

– Теперь их стало больше. Зародившись однажды, это желание не проходит. Оно превзойдёт всё на свете. Вскоре человек сумеет сосчитать все свои дни, а потом и меньшие отрезки дня, а затем ещё меньшие – пока счёт не поглотит его и дарованный ему мир не утратит былое очарование.

Он снова ударил посохом. Инструменты Дора превратились в пыль. Старик сощурился.

– Зачем ты измерял дни и ночи?

Дор отвёл взгляд.

– Чтобы знать, – ответил он.

– Знать?

– Да.

– А что ты уже знаешь, – спросил старик, – о времени?

– О времени?

Дор покачал головой. Он никогда прежде не слышал этого слова. Какого ответа от него ждали?

Старик вытянул костлявый палец и выписал им круг. Мокрые пятна от слёз Дора стеклись, образовав синее пятно на каменном полу.

– Изучи то, чего не знаешь, – сказал старик. – Осознай последствия того, чтобы вести счёт мгновениям.

– Как? – спросил Дор.

– Прислушиваясь к страданиям, которые он порождает.

Старик коснулся пятен от слёз. Они превратились в жидкость и замерцали. На поверхности появились маленькие струйки дыма.

Дор наблюдал в растерянности и потрясении. Ему нужна была только Алли, но Алли больше не было. Сдавленным голосом он прошептал:

– Прошу, дай мне умереть. Я не хочу жить дальше.

Старик встал.

– Не ты определяешь срок своей жизни. Это ты тоже усвоишь.

Он сложил ладони вместе и стал размером с ребёнка, потом с младенца, а потом поднялся в воздух, как пчела.

– Стой! – закричал Дор. – Сколько я проведу в заточении? Когда ты вернёшься?

Сжавшееся обличие старика достигло потолка пещеры. Прорезало трещинку в камне. Из этой трещинки упала капля воды.

– Когда небеса встретятся с землёй, – ответил он.

И обернулся в ничто.

18

Саре Лемон легко давалась учёба.

И чем это ей помогло? – часто спрашивала она себя. В старшей школе важна популярность – сильно зависящая от внешности, – и Саре, способной с закрытыми глазами прорешать экзамен по биологии, не нравилось то, что она видела в зеркале, как и, как она думала, всем остальным: слишком широко посаженные ореховые глаза, сухие вьющиеся волосы, щель между зубами, мягкое пухлое тело, которое она старалась не обнажать с тех пор, как набрала вес после развода родителей. Её формы достаточно округлились сверху, но слишком сильно снизу, и одна из маминых подруг сказала, что, «может, Сара ещё расцветёт с возрастом», что совсем не показалось девочке комплиментом.

В последний год учёбы в старшей школе Саре Лемон было семнадцать, и большинство ребят считали её слишком умной, либо слишком странной, либо всё вместе. На занятиях ей было слишком просто, и она боролась со скукой, занимая парту у окна. Часто рисовала в тетради – обычно своё недовольное лицо, – закрывая рисунки локтем от чужих глаз.

Сара обедала в одиночестве, в одиночестве уходила из школы и почти всегда проводила вечера дома с матерью, если только Лоррейн не звала своих болтливых подруг на посиделки, которые Сара называла клубом разведёнок. Тогда Сара ужинала в одиночестве перед компьютером.

По оценкам она была третьей в классе, и девочка ждала возможности пораньше подать документы в местный университет – большего Лоррейн позволить себе не могла.

Подача документов и привела её к тому самому мальчику.

Его звали Итан.

Высокий и худой, с сонными глазами и густыми кофейного цвета волосами, он тоже учился в выпускном классе, был обожаем всеми и окружён друзьями как мужского, так и женского пола. Итан занимался лёгкой атлетикой. Играл в группе. На звёздной карте старшей школы у Сары не было шансов попасть на его орбиту.

Но по субботам Итан разгружал грузовики с продуктами в приюте для бездомных – том же приюте, где Сара волонтёрила с тех пор, как узнала, что для поступления требуется эссе об «активном участии в жизни местного сообщества». У Сары такого опыта не было, поэтому, чтобы честно выполнить задание, она предложила свою помощь приюту, где её охотно приняли. Конечно, большую часть времени она проводила на кухне, разливая овсянку по пластиковым тарелкам, потому что стеснялась находиться в компании бездомных (девочка из пригорода с айфоном и в хорошем пуховике? Что она могла им сказать, кроме как «сожалею»?).

Но потом появился Итан. В свой первый день работы в приюте она увидела его рядом с грузовиком – дядя Итана владел компанией-поставщиком продуктов питания, – и он тоже заметил её, единственного человека своего возраста. Поставив ящик на кухонную столешницу, он сказал:

– Привет, как жизнь?

Сара держалась за эту фразу как за дорогое ей воспоминание. «Привет, как жизнь?» Его слова ей. С тех пор они общались каждую неделю. Однажды она протянула ему взятую с полки пачку крекеров с арахисовой пастой, а он сказал: «Не, не хочу забирать еду у этих людей». Сара сочла этот ответ очаровательным и даже благородным.

Как это часто бывает у юных особ в отношении молодых людей, она стала видеть в Итане свою судьбу. Вдалеке от школы и её неписаных правил – кто и с кем может общаться – Сара чувствовала себя увереннее, держалась прямо и отказывалась от футболок с социальными высказываниями в пользу более женственных топов с вырезами поглубже – и краснела, когда Итан говорил: «Классно выглядишь, Сара Лемонад».

Проходили недели, и со временем Сара набралась храбрости предположить, что он испытывает к ней то же, что и она к нему,

что то, что они пересеклись в столь случайном месте, не совпадение. Она читала о судьбе в книгах вроде «Задиг, или Судьба» Вольтера или даже в «Алхимике» и верила, что в её случае всё тоже предопределено. На прошлой неделе она собралась с духом и спросила, не хочет ли Итан как-нибудь встретиться вне работы, и он ответил: «Ладно, можно в пятницу».

И пятница наступила. Восемь тридцать, восемь тридцать! Она попыталась успокоиться. Понимала, что не стоит так переживать из-за парня. Но Итан был не такой, как все. Итан ломал все её правила.

В малиновой футболке, чёрных джинсах и на каблуках она прошла уже два квартала навстречу этому важному событию, когда телефон пиликнул – пришло новое сообщение.

Сердце Сары ёкнуло.

Сообщение было от него.

19

По версии известного делового журнала, Виктор Деламонт занимал четырнадцатое место в списке богатейших людей мира.

В статье напечатали старую фотографию: большой и указательный пальцы Виктора подпирают подбородок, щёки ещё не обвисли, на румяном лице задумчивая улыбка. Подпись гласила, что «скрытный густобровый магнат хедж-фондов» родился во Франции, был единственным ребёнком в семье, приехал в Соединённые Штаты и добился успеха – настоящая сказка об иммигранте, выбившемся из грязи в князи.

Но поскольку Виктор отказался беседовать с журналистом (избегал публичности), некоторые подробности его детства были опущены, например, что, когда Виктору было девять, его отца-сантехника убили в драке в прибрежном кабаке. Пару дней спустя мать вышла из дома в одной кремовой ночнушке и спрыгнула с моста.

Меньше чем за неделю Виктор осиротел.

Его посадили на корабль и отправили к дяде в США. Посчитали, что мальчику лучше жить в стране, где меньше призраков прошлого. Позже Виктор будет утверждать, что его финансовая философия зародилась именно в том путешествии через океан, когда его единственную сумку с едой – сложенные бабушкой три булки хлеба, четыре яблока и шесть картофелин – выбросила за борт кучка хулиганов. В ту ночь он оплакивал всё, что потерял, но, как стал говорить позже, усвоил важный урок: не нужно ни за что держаться, «это лишь разобьёт тебе сердце».

Поэтому Виктор избегал всяческих привязанностей, что помогало ему улучшать своё финансовое положение. Учась в старшей школе в Бруклине, Виктор купил на деньги с летних подработок два автомата для игры в пинбол и поставил их в местных барах. Спустя восемь месяцев он продал их и на вырученные деньги приобрёл три автомата с конфетами. Продал их и купил пять автоматов с сигаретами. Всё покупал, продавал и реинвестировал и к окончанию колледжа стал владельцем вендинговой компании. Вскоре Виктор купил заправку, стал заниматься нефтью и своевременно приобрёл несколько нефтеперерабатывающих предприятий, что принесло ему невероятное богатство.

Свои первые сто тысяч долларов он отдал дяде, который его вырастил. Остальное вложил в инвестиции. Виктор приобрёл несколько автомобильных салонов, недвижимость, позже стал покупать банки, сначала один небольшой в Висконсине, а потом и другие. Его портфель рос как на дрожжах, и Виктор основал инвестиционный фонд для людей, желающих воспользоваться его бизнес-стратегией. Спустя несколько лет его фонд стал одним из самых доходных и пользующихся большим спросом фондов мира.

В 1965 году в лифте он встретил Грейс.

Виктору было сорок. Грейс тридцать один. Она работала бухгалтером в его фирме, на ней было скромное платье с узором, белый свитер и жемчужное ожерелье, волосы собраны в пышную высокую причёску. Красиво, но практично. Виктору это понравилось. Когда двери лифта закрылись, он кивнул, а она опустила глаза, смутившись от того, что делит такое тесное пространство с начальником.

Он позвал её на свидание через внутреннюю почту. Они отправились ужинать в закрытый клуб. И говорили несколько часов. Виктор узнал, что у Грейс за плечами уже был брак – вышла замуж, едва выпустившись из школы. Муж погиб в Корейской войне. Грейс с головой погрузилась в работу. Виктор хорошо её понимал.

На лимузине они отправились к реке. Прошлись под мостом. Разделили первый поцелуй на скамейке с видом на Бруклин.

Через десять месяцев после встречи в лифте они поженились в присутствии четырёхсот гостей, из которых двадцать шесть человек были со стороны Грейс, а остальные – бизнес-партнёры Виктора.

Поначалу они проводили много времени вместе: играли в теннис, ходили по музеям, ездили в Палм-Бич, Буэнос-Айрес, Рим. Но по мере того как разрастался бизнес Виктора, совместные вылазки случались всё реже и реже. Виктор стал путешествовать один, работал в самолёте и ещё больше там, куда улетал. Они перестали играть в теннис. Редко посещали музеи. Не завели детей. Грейс сожалела и много лет говорила об этом Виктору. Отчасти поэтому они стали меньше общаться.

Со временем стало казаться, что чаша их брака расплескалась. Грейс раздражала нетерпеливость Виктора, его привычка поправлять людей, чтение за едой и готовность прервать любое светское мероприятие ради рабочего звонка. Он не выносил её брюзжания и того, как долго она всегда собирается, заставляя его постоянно поглядывать на часы. Они вместе пили кофе по утрам и иногда ужинали в ресторанах, но время шло, богатство копилось – всё новые дома и частные самолёты, – и со временем их совместная жизнь стала ощущаться как повинность. Жена играла свою роль, муж так же. До недавних пор, пока все заботы Виктора не поблёкли в тени единственной проблемы.

Смерти.

И того, как её избежать.

Через четыре дня после своего восемьдесят шестого дня рождения Виктор отправился к онкологу в одной из клиник Нью-Йорка,

и тот подтвердил, что у Виктора рядом с печенью опухоль размером с мячик для гольфа.

Виктор изучил все возможные способы лечения. Он всегда боялся, что проблемы со здоровьем помешают его успеху, и не жалел денег, чтобы отыскать лекарство. Летал к разным специалистам. Нанял команду врачей. Но что бы он ни делал, спустя почти год результаты оставляли желать лучшего. В то утро они с Грейс посетили ведущего врача. Грейс попыталась задать вопрос, но слова застряли в горле.

– Грейс хочет спросить... – сказал Виктор, – сколько у меня времени?

– По самым оптимистичным оценкам, – ответил врач, – пара месяцев.

Смерть шла за ним.

Но смерть ожидал сюрприз.

20

Первый голос сказал: «Дольше».

– Кто здесь? – закричал Дор.

С тех пор как ушёл старик, он пытался выбраться из пещеры. Искал проходы. Стучал по карстовым стенам. Пытался погрузиться в озеро слёз, но оно отталкивало его порывами воздуха, словно миллион дыханий давили на него снизу.

А теперь голос.

– Дольше, – произнёс он.

На поверхности воды Дор видел лишь струйки белого дыма и ярко-бирюзовое свечение.

– Покажись!

Ничего.

– Ответь мне!

А потом вдруг это повторилось. Единственное слово. Тихая, едва слышная мольба, разносящаяся по пещере.

– Дольше.

«Дольше что?» – не понимал Дор. Он прильнул к полу, не отрывая взгляда от светящейся воды, и в отчаянии, свойственном человеку, долго пробывшему в одиночестве, надеялся услышать другую душу.

Наконец прозвучал второй голос – женский. Он сказал: «Больше».

Третьим был голос маленького мальчика, произнёсший то же слово. Четвёртый – теперь они сменялись быстрее – упомянул солнце. Пятый говорил о луне. Шестой шёпотом повторял: «Больше, больше», седьмой сказал: «Ещё день», восьмой молил: «Не останавливайся».

Дор потёр свою лохматую бороду, отросшую, как и волосы. Несмотря на оторванность от мира, его тело работало как обычно. Оно было сыто без пищи. Полным сил без сна. Дор мог ходить по пещере или мочить пальцы водой, медленно капающей из расщелины.

Так, сам того не зная, Дор начал отбывать своё наказание:

слышать мольбы каждой души, желающей преумножить то, что он определил первым, то, что подтолкнуло человечество от простого света существования к тьме собственных одержимостей.

Время.

Казалось, оно неслось слишком быстро для всех, кроме него.

21

Сара прочитала сообщение от Итана.

Внутри что-то оборвалось.

«Переиграем на следующую неделю? Образовались кое-какие планы. Увидимся в приюте, окей?»

У Сары подкосились колени, как у марионетки, которой ослабили ниточки.

– Нет! – закричала она сама себе. – Не на следующей неделе. Сейчас! Мы же договорились! Я столько красилась!

Хотелось заставить его передумать. Но нужно было ответить на сообщение, если долго тянуть, он может решить, что она злится.

Поэтому, вместо того чтобы ответить нет, Сара напечатала: «Без проблем».

Добавила: «Увидимся в приюте».

А потом: «Хорошего вечера».

Нажала на кнопку «отправить» и обратила внимание на время: 20:22.

Сара прислонилась к дорожному знаку и попыталась убедить себя, что ни в чём не виновата, что он не пришёл не потому, что она слишком эксцентричная, толстая или болтливая... У него появились дела. Ведь так бывает?

«И что теперь?» – думала она. Сара словно оказалась в пустом кратере. Домой пойти она не могла. Точно не сейчас, когда мать ещё не спит. Объясняться за свою пятиминутную прогулку на каблуках она не собиралась.

Вместо этого Сара забрела в ближайшую кофейню и купила себе шоколадный макиато и булочку с корицей. Села за столик в глубине зала.

– Восемь двадцать две, – сказала она себе. – Серьёзно?

Но мысленно уже считала дни до следующей недели.

22

У Виктора всегда получалось выявить проблему, найти слабое место и ударить по нему.

Убыточные компании. Дерегулирование. Колебания на рынке. Ко всему можно было подобрать ключик, другие просто не знали, где искать.

Таким же был его подход к смерти.

Сначала Виктор пытался побороть рак привычными средствами – операции, лучевая терапия, химиотерапия, от которых он слабел и блевал. Но хоть эти способы и помогали замедлить развитие опухоли, от них страдали почки, и Виктору приходилось трижды в неделю проходить диализную терапию; процедура проводилась только в присутствии его первого помощника Роджера, которому Виктор надиктовывал сообщения и который держал Виктора в курсе дел. Виктор не упускал ни минуты рабочего времени. Он постоянно сверялся с часами: «Давай, давай», – шептал он. Виктор ненавидел быть прикованным к одному месту. К аппарату, который очищал его кровь. В какое положение это ставило человека вроде него?

Он терпел, пока терпение не кончилось. Такие люди, как Виктор, всегда ориентируются на конечный итог, и спустя год он понял, что итог таков: он не победит.

Не общепринятыми методами. Слишком многие пытались. Рассчитывать на чудо – провальный план.

А Виктор на провальные планы не соглашался.

Так что он переключил своё внимание с болезни и сосредоточился на времени – утекающем времени, – именно оно было его главной проблемой.

Как и все люди, обладающие огромным влиянием, Виктор не представлял мира без себя в нём. Он считал, что практически обязан выжить. Рак – помеха. Но настоящее препятствие – смертность человека.

Как ударить по ней?

Он наконец нашёл лазейку, когда сотрудница из офиса на Западном побережье в ответ на его запрос о «бессмертии» выслала факсом материалы о криоконсервации.

Крионика.

Сохранение людей для их будущего воскрешения.

Самозаморозка.

Виктор прочёл присланные страницы и впервые за многие месяцы удовлетворённо вздохнул.

Он не может победить смерть.

Но может её пережить.

23

Озеро голосов образовалось из-за слёз Дора,

но он был лишь первым, кто заплакал. По мере того как человечество оказывалось одержимым временем, скорбь по утраченным дням и часам прожгла незарастающую дыру в человеческом сердце. Люди горевали из-за упущенных возможностей, напрасно прожитых дней; постоянно переживали о том, сколько проживут, ведь отслеживание каждого мгновения жизни неизбежно превращалось в обратный отсчёт.

Вскоре в каждой нации и в каждом языке время стало самым ценным ресурсом. И желание продлить его превратилось в несмолкаемый хор в пещере Дора.

Больше времени. Дочь держит за руку больную мать. Всадник мчится, пытаясь обогнать рассвет. Фермер торопится на позднем сборе урожая. Студент корпит над стопкой тетрадей.

Больше времени. Мужчина с похмельем колотит по звенящему будильнику. Измученный работник с головой погружён в отчёты. Механик ковыряется под капотом под взглядами нетерпеливых клиентов.

Больше времени. Дор задыхался от миллионов голосов, слышал только их, они окружали его, как рой мошкары. Хоть он и жил в мире, где говорили на разных языках, но Дору была дарована способность понимать каждый из них, и по этому дикому шуму он определил, что теперь Земля была густо населена и человечество не только охотилось и строило, оно производило, путешествовало, воевало, отчаивалось.

Но ему никогда не хватало времени. Оно молило небеса растянуть часы. Его аппетит был неутолим. Запросы не иссякали.

Пока медленно, постепенно Дором не овладело раскаяние за ту единственную вещь, которой он некогда был одержим.

Он не понимал целей этой медленной пытки и проклинал тот день, когда сосчитал свои пальцы, проклинал миски и солнечные палки, проклинал все те мгновения, что провёл не с Алли, когда мог быть рядом с ней, слушать её голос, класть свою голову на её.

Больше всего он проклинал то, что, пока другие умирают и сталкиваются со своей судьбой, ему, похоже, предстояло жить вечно.

24

Когда на следующее утро Сара встретилась с Итаном, она держалась как обычно.

По крайней мере, пыталась. На нём была толстовка с капюшоном, рваные джинсы и кроссовки Nike. Он поставил на столешницу коробки с макаронами и яблочным соком.

– Как дела, Сара Лемонад?

– Ничего, – ответила она, зачерпывая овсяную кашу.

Пока Итан разбирал коробки, Сара украдкой поглядывала на него, надеясь уловить какие-то намёки на то, почему он отменил встречу. Ей хотелось, чтобы он сам об этом заговорил – она-то уж точно не станет, – но Итан в своей обычной манере молча распаковывал продукты, насвистывая какую-то рок-песню.

– Классная песня, – сказала она.

– Ага.

Он продолжил свистеть.

– Так что случилось вчера вечером?

О нет. Неужели у неё только что вырвались эти слова? Дура, вот дура!

– В смысле ничего страшного, – поспешно добавила она.

– Да, прости, я не смог...

– Это неважно...

– Неудачное время...

– Правда, всё в порядке.

– Круто.

Он смял теперь уже пустые коробки и бросил их в огромные мусорные баки.

– Готово, – объявил он.

– Отлично.

– До следующей недели, Сара Лемонад.

Он вышел, как и всегда, сунув руки в карманы и раскачиваясь на пятках. «Это всё?» – подумала она. Что значит до следующей недели? До вечера пятницы? Или до утра субботы? Почему она не спросила? Почему всегда спрашивает только она?

Бездомный мужчина в синей кепке подошёл к окну выдачи и взял порцию каши.

– Можно мне ещё бананов? – спросил он.

Сара положила – он каждую неделю просил одно и то же, – мужчина ответил:

– Спасибо.

И она пробормотала:

– Не за что, – а потом схватила бумажное полотенце и вытерла столешницу под последней бутылкой сока, которую достал Итан, – крышка ослабилась, и всё полилось наружу.

25

– В них? – спросил Виктор, ткнув пальцем.

– Да, – ответил мужчина. Его звали Джед. Он управлял центром крионики.

Виктор окинул взглядом огромные цилиндрические сосуды из стеклопластика. Они были широкими, около трёх с половиной метров высотой, цвета вчерашнего снега.

– Сколько людей вмещается в одну такую?

– Шесть.

– Они сейчас там заморожены?

– Да.

– Как они... расположены?

– Вверх ногами.

– Почему?

– На случай, если что-то пойдёт не так вверху сосуда; главная задача – сохранить голову.

Виктор сжал трость и постарался скрыть свою реакцию. Его, привычного к элегантным вестибюлям и офисам в пентхаусах, это место отталкивало. Центр находился в промзоне, в невзрачном пригороде Нью-Йорка, и представлял собой одноэтажное кирпичное здание с погрузочной площадкой.

Интерьеры тоже не впечатляли. Несколько кабинетов в передней части здания. Лаборатория, где запускался процесс заморозки тел. Большой склад, где в ряд стояли цилиндры, по шесть человек в каждом, напоминал крытое кладбище с линолеумными полами.

Виктор поехал туда на следующий же день после того, как получил отчёт. Он не спал всю ночь, проигнорировав приём снотворного, не обращая внимания на боль в желудке и спине. Он прочёл бумаги дважды. Хоть это и была относительно новая область науки (первого человека заморозили в 1972 году), её методы не были лишены логики. Заморозь тело. Дождись научного прорыва. Разморозь тело. Верни человека к жизни и излечи.

Последний шаг, конечно, был самым сложным. Но если посмотреть, какого прогресса добилось человечество только в годы жизни Виктора... Двое его кузенов умерли ещё в детстве от брюшного тифа и коклюша. Сегодня они бы выжили. Многое изменилось. «Ни за что не держись, – напомнил он себе, – и за общепринятые представления тоже».

– Что это? – спросил он. Рядом с цилиндрами стоял белый деревянный ящик с пронумерованными секциями, а в них – несколько букетов.

– Это для посещений родственников, – объяснил Джед. – Каждый номер соответствует человеку в капсуле. Посетители садятся сюда.

Он показал на горчичного цвета диван у стены. Виктор попытался представить Грейс, сидящей на этой потрёпанной штуковине. И понял, что не сможет рассказать ей о своей задумке.

Она этого не примет. Ни за что. Грейс была убеждённой христианкой и ходила в церковь. Считала, что нельзя вмешиваться в естественный ход вещей. А Виктор не собирался спорить с ней на эту тему.

Нет. Он сам выберет свой последний путь. Умирая, мы остаёмся теми, кем были при жизни, а Виктор с девяти лет привык заботиться о себе сам.

Он мысленно отметил: никаких посетителей. Никаких цветов. И выложить столько денег, сколько потребуется, чтобы заполучить собственный цилиндр.

Если он и проведёт здесь несколько веков в ожидании своего возрождения, то сделает это один.

26

Все пещеры начинаются с дождя.

Дождь смешивается с газом. Кислая вода разъедает породу, и маленькие трещинки разрастаются до проходов. И в конце концов – спустя многие тысячи лет – эти проходы могут расшириться настолько, чтобы через них мог пролезть человек.

Так что пещера Дора уже была порождением времени. Но внутри неё тикали новые часы. На потолке, в том месте, где старик прорезал щёлку, капающая вода постепенно сформировала сталактит.

А поскольку этот сталактит капал на пол пещеры, под ним начал образовываться сталагмит.

Несколько веков эти сосульки росли навстречу друг другу, словно притягиваемые магнитом, но так медленно, что Дор не обращал на это внимания.

Когда-то он гордился тем, что отслеживает время по воде. Но человек не создаёт ничего, что до него не создал бы Бог.

Дор жил внутри самых больших водяных часов.

Он никогда об этом не задумывался. Напротив, перестал думать вообще.

Перестал двигаться. Больше не вставал. Он водрузил подбородок на руки и сидел не шевелясь среди оглушающих голосов.

В отличие от всех людей, что были до него, Дору было позволено существовать, не старея, не тратя ни единого вздоха из тех, что ему было отмерено. Но внутри Дор был сломлен. Не стареть – не то же самое, что жить, а без человеческого общения душа его высохла.

По мере того как стремительно росло число голосов с Земли, для слуха Дора они слились воедино, как падающие дождевые капли. Его разум иступился без работы. Волосы и борода стали до смешного длинными, как и ногти на руках и ногах. Он утратил всякое представление о своей внешности. Дор не видел себя с тех пор, как они с Алли ходили к великой реке и улыбались своему отражению в воде.

Он отчаянно держался за все воспоминания вроде этого. Зажмуривался, чтобы вспомнить каждую деталь. Пока наконец в некий неизмеримый момент своего заточения Дор не стряхнул с себя навеянную тьмой вялость, не заточил край маленького камня и не принялся вырезать им на стенах.

Дор вырезал и на земле,

но всегда для того, чтобы отмерять время, считать, следить за луной и солнцем, это была древнейшая в мире математика.

То, что он вырезал сейчас, отличалось. Сперва Дор нарисовал три круга в память о своих детях. Дал каждому из них имя. Потом полумесяц в напоминание о том вечере, когда произнёс слова: «Она моя жена». Начертил квадрат, чтобы напомнить себе об их первом общем доме – отцовской мазанке, – и квадрат поменьше в память о домике из камыша.

Дор нарисовал глаз, чтобы не забывать о взгляде Алли из-под опущенных ресниц, от которого всё переворачивалось внутри. Нарисовал волнистые линии, чтобы обозначить её длинные тёмные волосы и умиротворение, которое он ощущал, когда зарывался в них лицом.

С каждой новой линией он произносил слова.

Делал то, что делает человек, у которого ничего не осталось.

Рассказывал себе собственную историю жизни.

27

Лоррейн чувствовала, что всё из-за мальчика.

Зачем бы ещё её дочь накануне вечером надела каблуки? Лоррейн лишь надеялась, что выбор Сары не пал на какого-нибудь придурка вроде её отца.

Грейс чувствовала разочарованность Виктора.

Он ненавидел проигрывать. И её печалило то, что его последняя битва – с неизлечимой болезнью – будет неизбежно проиграна.

Лоррейн услышала, как открылась входная дверь и Сара, не сказав ни слова, прошмыгнула наверх, в свою комнату.

Так теперь была устроена их жизнь. Они жили вместе, но по отдельности.

Всего пару лет назад всё было иначе. Когда Сара была в восьмом классе, на физкультуре одна из девочек сунула волейбольный мяч себе под футболку и, не заметив, что Сара стоит совсем близко, проворковала мальчикам: «Приветик, я Сара Лемон, можно доесть вашу картошку?» Сара прибежала домой в слезах и уткнулась в мамины колени. Лоррейн погладила её по голове и сказала: «Их всех надо выгнать из школы, всех до одного».

Она скучала по тому времени, когда могла утешить дочь. Скучала по тому, как они полагались друг на друга. Она слышала, как Сара ходит на втором этаже, и хотела поговорить с ней. Но дверь всегда была закрыта.

Грейс слышала, как Виктор вернулся домой.

– Рут, он дома, – сказала она по телефону, – я тебе перезвоню.

Она вышла в прихожую и взяла у него пальто.

– Где ты был?

– На работе.

– Пришлось ехать в субботу?

– Да.

Он поковылял по коридору, по-прежнему опираясь на трость. Она не стала спрашивать о папке в его руках. А вместо этого сказала:

– Хочешь чаю?

– Нет, спасибо.

– Голоден?

– Нет.

Грейс вспомнила дни, когда он целовал её на пороге, отрывал на несколько сантиметров от земли и заваливал вопросами вроде: «Куда хочешь съездить на выходных? Лондон? Париж?» Однажды на балконе виллы на морском побережье она сказала, что жалеет, что не встретила его раньше, а он ответил: «Мы это компенсируем. Проживём вместе долгую жизнь».

Она напомнила себе, что эти моменты когда-то были в их отношениях, и следует быть терпеливее теперь и относиться к мужу с сочувствием; кто знает, что творится у него внутри, ведь его дни иссякают, приближая грядущую смерть. Каким бы раздражительным и отстранённым он ни был сейчас, она намеревалась провести оставшееся время как в начале их совместной жизни, а не как в пустой и безрадостной середине.

Грейс не знала, что, скрывшись за дверью своего кабинета, Виктор планировал совершенно иную жизнь.

28

Люди связаны между собой необъяснимым для них образом – даже в снах.

Как Дор слышал голоса душ, которые не видел, так порой какой-нибудь спящий мужчина или женщина видели его образ по ту сторону.

На портрете семнадцатого века за одним плечом королевы Елизаветы изображён скелет, а за другим – бородатый старик. Скелет символизирует смерть, а загадочный старик, по словам художника, – это символ времени, явившийся к нему во сне.

На гравюре девятнадцатого века изображён ещё один бородатый старик, на этот раз держащий на руках ребёнка, символизирующего новый год. Никто не знает, почему художник выбрал этот образ. Он тоже рассказывал коллегам, что увидел его во сне.

В 1898 году была создана бронзовая скульптура уже более крепкого мужчины, тоже с бородой, но обнажённого и подтянутого, стоящего на огромном постаменте в круглом зале с косой и песочными часами в руках. До сих пор неизвестно, кто послужил вдохновением для этой скульптуры.

Но этого человека назвали Отцом Время.

И Отец Время в одиночестве сидит в своей пещере.

Он упирается подбородком в руки.

Отсюда началась наша история. От трёх детей, забегающих на холм, она привела нас в это одинокое место, к бородатому мужчине, озеру голосов, сталактиту, который теперь лишь на миллиметр не достаёт до сталагмита.

Сара в своей комнате. Виктор в кабинете.

Это наше время. Прямо сейчас.

Наши дни на земле.

И пришла пора Дору освободиться.

29

– Что ты знаешь о времени?

Дор поднял глаза.

Старик вернулся.

По нашему календарю прошло шесть тысяч лет. Дор в удивлении открыл рот. Когда он попытался заговорить, не вырвалось ни звука; его разум забыл путь к его голосу.

Старик тихо обошёл пещеру, с большим интересом разглядывая стены. На них он увидел всевозможные символы: круг, квадрат, овал, линия, облако, глаз, губы – обозначения для каждого момента, который Дор вспомнил из своей жизни. Это когда Алли бросила камень... Это когда мы ходили к великой реке... Это рождение нашего сына...

Последним символом в нижнем углу была слеза – вечное напоминание о том, как Алли умирала на одеяле.

Конец его истории.

По крайней мере, для него.

Старик наклонился и протянул руку.

Он коснулся вырезанной в камне слезы, и она стала настоящей каплей воды на его пальце.

Он подошёл к месту, где выросли сталактит со сталагмитом, теперь друг от друга их отделял просвет толщиной с лезвие бритвы. Старик поместил между ними каплю, и на его глазах она превратилась в камень, соединяющий два нароста. Они стали единой колонной.

Небеса встретились с землёй.

Как он и обещал.

Тотчас же Дор почувствовал, как встаёт с пола, будто его тянут за невидимые нити.

Все вырезанные им символы оторвались от стен, закружили по пещере, как перелётные птицы, и сжались в крошечное кольцо вокруг узкого стержня, соединяющего каменные наросты.

И тогда сталактит и сталагмит кристаллизовались и стали гладкими и прозрачными, превратившись в верхнюю и нижнюю колбу гигантских песочных часов.

Внутри был белейший песок, какого ещё не видел Дор, очень мелкий, почти напоминающий жидкость. Он перетекал из верхней части в нижнюю, однако ни в одной, ни в другой колбе его количество не увеличивалось и не уменьшалось.

– Здесь сохранено каждое мгновение вселенной, – сказал старик. – Ты желал управлять временем. В наказание твоё желание было исполнено.

Он коснулся посохом песочных часов, и у них с двух сторон появились позолоченные основания и витые столбики. А потом часы сжались до того, что смогли поместиться Дору в сгиб локтя.

Он держал в руках время.

– А теперь иди, – сказал старик. – Возвращайся к миру. Твой путь ещё не завершён.

Дор смотрел в пустоту.

Его плечи обмякли. Когда-то, услышав эти слова, он ринулся бы бежать. Но теперь его сердце было пусто. Больше ничего не хотелось. Алли умерла и никогда уже не будет рядом, от неё осталась лишь капля на стене пещеры. Для чего ему теперь жизнь – или песочные часы?

Он выдавил свой голос из глубины грудной клетки и наконец слабым шёпотом заговорил:

– Слишком поздно.

Старик покачал головой.

– Не бывает слишком рано или поздно. Всё происходит в своё время.

Он улыбнулся.

– Всё идёт по плану, Дор.

Дор моргнул. Старик прежде не обращался к нему по имени.

– Возвращайся к миру. Посмотри, как человечество ведёт счёт мгновениям своей жизни.

– Зачем?

– Потому что всё началось с тебя. Ты отец земного времени. Но есть кое-что, чего ты не понимаешь.

Дор коснулся своей бороды, которая теперь тянулась до пояса. Не было сомнений, он прожил дольше, чем любой человек. Почему же его жизнь ещё не закончена?

– Ты считал минуты, – сказал старик. – Но тратил ли ты их разумно? Чтобы остановиться? Насладиться моментом? Испытать благодарность? Поддержать и принять поддержку?

Дор опустил глаза. Он знал, что ответ будет отрицательным.

– Что я должен делать? – спросил он.

– Отыщи на земле две души: ту, что просит слишком много времени, и ту, что отчаянно просит его сократить. Преподай им урок, который усвоил сам.

– Как мне их найти?

Старик указал на озеро, из которого звучали голоса.

– Прислушайся к их страданиям.

Дор посмотрел на воду. Подумал о миллиардах раздающихся оттуда голосов.

– Что могут изменить два человека?

– Ты был один, – ответил старик. – И изменил весь мир.

Он поднял камушек, которым Дор царапал стены. И раздавил его в пыль.

– Лишь Господь может написать конец твоей истории.

– Господь меня покинул, – сказал Дор.

Старик покачал головой.

– Ты никогда не был один.

Он коснулся лица Дора, и тот ощутил, как живая сила вновь растекается по его телу, словно вода заполняет чашу. Старик стал постепенно исчезать.

– Всегда помни: Господь не просто так ограничивает дни жизни человека.

– Зачем же?

– Заверши свой путь и узнаешь.

30

После того как Итан отменил встречу, Саре стоило бы хорошенько подумать, прежде чем звать его на ещё одно свидание.

Но отчаявшееся сердце обманывает разум. Так что спустя две недели после злосчастного вечера чёрных джинсов и малиновой футболки, две недели скучных уроков химии, физики и биологии и ужинов за компьютером Сара попыталась снова. В очередную субботу она встала пораньше, в 6:32, и оделась как на вечеринку. На ней была блузка с глубоким декольте и достаточно узкая юбка. Особое внимание Сара уделила макияжу, даже зашла на несколько сайтов с советами, как наносить румяна и тени. Было неловко, учитывая её собственные комментарии по поводу маминого чересчур яркого макияжа («Ты как будто отчаянно жаждешь внимания», – отмечала Сара), но она оправдала себя тем, что парни вроде Итана могут заполучить любую красивую девушку из тех, что носят ещё более сложный макияж и ещё более глубокие вырезы. Если Сара хочет быть с ним, придётся изменить привычки.

К тому же Лоррейн всё равно спала.

Поэтому Сара тихо вышла из дома, взяла мамину машину и отправилась в приют, не сомневаясь в своём решении, пока группка бездомных мужчин, увидев её, не присвистнули: «Чудесно выглядите, юная мисс», Сара покраснела, наплела им про то, что позже поедет на кое-какое мероприятие, и внезапно почувствовала себя нелепо. И чем она думала? Она не из тех девушек, которые могут такое провернуть. К счастью, Сара взяла с собой свитер. И натянула его на себя.

А потом с двумя коробками под мышками вошёл Итан. Застигнутая врасплох Сара выпрямилась и провела рукой по волосам.

– Сара Лемонад, – кивнул он.

Понравилось ли ему, как она выглядит?

– Привет, Итан, – сказала Сара, стараясь держаться спокойно, но чувствуя, как её снова охватывает жар.

31

Виктор сидел за столом, просматривая бумаги в папке. Он вспоминал слова Джеда, сказанные ему две недели назад.

– Представляйте, что заморозка – это спасательная шлюпка, которая отвезёт вас в будущее, туда, где медицина будет развита настолько, что излечить вашу болезнь станет так же просто, как записаться на приём. Всё, что нужно, – это сесть в шлюпку, заснуть и ждать спасения.

Виктор потёр живот. Избавиться от рака. От диализа. Заново начать жить. Так же просто, как записаться на приём.

Он прокрутил в голове процесс, описанный Джедом. Когда врачи констатируют смерть Виктора, его тело погрузят в лёд. Насос будет качать кровь, чтобы она не загустела. Потом жидкости в теле заменят криопротектором – биологическим «антифризом», – чтобы избежать витрификации, другими словами, чтобы в венах не образовывались кристаллы льда. После того как температура тела постепенно понизится, его поместят в спальный мешок, потом в охладительный аппарат с компьютерным управлением, а после в контейнер, куда постепенно добавят азот.

Через пять дней оно будет помещено в финальное место хранения, огромный сосуд из стеклопластика, называемый криостатом – и тоже заполненный жидким азотом, – опущено вниз головой туда, где провисит... Кто знает сколько времени?

Пока спасательная шлюпка не доплывёт до будущего.

– Значит, мой труп будет храниться здесь? – спросил тогда Виктор.

– Мы не используем слово «труп».

– А какое тогда?

– «Пациент».

Пациент.

Так свыкнуться будет проще. Ведь Виктор уже пациент. Смысл немного изменится, но он по-прежнему будет ждать выздоровления. Как ждал плодов своих долгосрочных инвестиций или выдерживал переговоры с китайцами, всегда настаивающими на оформлении бесконечной кипы бумаг. Терпеливо ждать. Хоть Грейс бы с этим и не согласилась, но Виктор умел быть терпеливым, когда это было нужно.

А быть замороженным десятилетия или даже века в обмен на то, чтобы снова оказаться по эту сторону и вернуться к жизни, – такая сделка казалась ему весьма выгодной.

Дни Виктора на земле были почти сочтены.

Но он мог заполучить ещё.

Виктор набрал номер.

– Да, Джед, это Виктор Деламонт, – сказал он. – Когда вы сможете подъехать ко мне в офис?

32

В те бесконечные века, что он провёл в пещере, Дор испробовал все способы выбраться.

Теперь же он стоял с песочными часами у края озера и ждал. Почему-то он знал, что это его единственный путь обратно.

«Неужели всё и правда закончилось?» – думал он. Это нескончаемое мучение. Какой мир ждёт его снаружи? Отец Время не имел представления о том, сколько он отсутствовал.

Ему вспомнились слова старика. «Прислушайся к их страданиям». Он посмотрел вниз на сияющую поверхность воды, закрыл глаза и услышал два голоса, выделяющихся из общего шума, – пожилого мужчины и девушки:

– Ещё одну жизнь.

– Пусть это прекратится.

Внезапно в пещере засвистел ветер, стены зажглись, будто бы освещённые полуденным солнцем. Дор прижал часы к груди, сделал шаг назад и прыгнул в потоки воздуха над озером, шепча единственное слово, которое по-настоящему приносило ему успокоение.

– Алли.

И провалился.

Дор падал в воздухе.

Ноги перекинулись через голову, потом голова через ноги, и в следующую секунду он очутился в сияющем тумане, наполненном светом и красками. Мелькали тела и лица людей, которых сбрасывало с башни Нима; только теперь они направлялись наверх, а он – вниз. Дор покрепче прижал к себе часы и на ещё большей скорости понёсся навстречу свету, который стал ярче, и краскам, которые теперь были насыщеннее, ветер пронзал его тело, как зубцами граблей, пока Дор не почувствовал, что его разрывает от скорости. Он падал через бодрящий холод и жгучую жару, через ливни и снежные вихри, а потом песок, песок, хлёсткий, бьющий по лицу песок, закручивающий Дора, смягчающий ему падение и наконец выбросивший его, как песчинки, просачивающиеся через горлышко часов, по прямой линии, пока Дор не замер.

Песок сдуло прочь.

Дор осознал, что висит на чём-то.

Услышал отдалённую музыку и смех.

Он вернулся на землю.

33

Лоррейн нужны были сигареты.

Она заехала в торговый центр и прошла мимо маникюрного салона. И вспомнила, как однажды привела сюда Сару, девочке тогда было одиннадцать.

– Можно мне рубиновый лак? – спросила Сара.

– Конечно, – ответила Лоррейн. – А на ногах?

– Там тоже можно?

– А почему нет?

Лоррейн наблюдала за восторженным выражением Сары, когда работница салона опустила её ноги в ванночку с водой. Она поняла, как мало тепла они давали дочери, – Лоррейн постоянно работала, а Том поздно возвращался домой. Когда Сара, сияя, повернулась к ней и сказала: «Я хочу на ногах так же, как у тебя, мам», Лоррейн поклялась, что будет водить её сюда чаще.

Этого не случилось. Развод всё изменил. Лоррейн прошла мимо витрины салона и увидела много пустых стульев, но понимала, что Сара скорее даст себя арестовать, чем окажется на соседнем от матери стуле на маникюре.

Грейс нужны были продукты.

Она могла бы составить список и отправить кого-нибудь из персонала. «Тебе необязательно ходить за покупками», – всегда говорил ей Виктор. Но со временем она поняла, что без задач, которые сжирали свободное время других людей, в её жизни образовывалась пустота. И постепенно к ним вернулась.

Сейчас она шла по супермаркету с тележкой и складывала в неё сельдерей, помидоры и огурцы из овощного отдела. В последние несколько месяцев она снова начала готовить, чтобы кормить Виктора полезной пищей – никаких полуфабрикатов, всё натуральное, – надеясь через здоровое питание выиграть для него больше времени. Грейс понимала, что этого мало, как веером разгонять туман. Но оставалось только хвататься за надежду.

«Сегодня на ужин здоровый салат», – сказала она себе. Но, проходя мимо холодильника с мороженым, взяла полкило мятного с шоколадной крошкой – любимый вкус Виктора. Если он захочет позволить себе приятную слабость, Грейс будет готова и к этому.

34

В маленьком испанском городке проходил декабрьский фестиваль.

Уличные музыканты собрались на рыночной площади среди столов, ломящихся от тапас с картофелем, креветками и анчоусами. В фонтане в центре площади лежали монетки, брошенные полными надежд возлюбленными. Люди садились на бортик и болтали ногами в воде.

Рядом с фонтаном с фанерной конструкции свисало папье-маше человеческого размера, изображающее бородатого старика с песочными часами. Надпись на табличке гласила: EL TIEMPO. ОТЕЦ ВРЕМЯ. На земле лежала жёлтая пластмассовая бита.

Каждые несколько минут кто-нибудь проходил мимо и ударял этой битой по папье-маше. Такова была традиция. Спровадить старый год и встретить новый. Зеваки кричали: «О-о-й-е-й! О-о-й-е-й!» – смеялись и произносили тосты.

Какой-то мальчуган выкрутился из объятий матери и подбежал к папье-маше. Он поднял биту и вопросительно посмотрел на мать.

– Ладно... Ладно... – крикнула она, махнув рукой.

И в этот момент солнце выглянуло из-за облаков и город озарил странный свет. Внезапно поднявшийся ветер закружил по площади песок. Мальчику не было до этого дела. Он со всех сил размахнулся и ударил по бумажной фигуре.

Хрясь!

Глаза старика открылись.

Мальчик закричал.

Свисающий с фанерной стенки Дор ощутил острую боль в боку.

Его глаза открылись.

Мальчуган опять закричал.

От неожиданности Дор так сильно дёрнулся, что вырвал два гвоздя, на которых висел. Он свалился на землю и выронил песочные часы.

Крики мальчика внезапно прекратились. Точнее, они угасали постепенно, как протяжная нота, сыгранная на трубе. Дор кое-как поднялся на ноги. Мир вокруг него замедлился, словно во сне. Лицо мальчика, скривившееся в крике. Зависшая в воздухе жёлтая бита. Люди у фонтана, показывающие в его сторону, но не двигающиеся с места.

Дор поднял часы.

И побежал.

Сначала он бежал со всех ног,

не поднимая головы, надеясь, что никто его не заметит. Но двигался только он. Целый мир замер. Ни ветра. Ни качающихся ветвей деревьев. Люди, которых видел Дор, казались почти замороженными: мужчина с собакой, компания друзей с напитками у входа в бар.

Дор замедлился. Огляделся. По нашим представлениям, он находился на окраине маленькой испанской деревушки, но по меркам Дора он видел столько людей и построек, сколько не видел за всю свою жизнь.

«Здесь сохранено каждое мгновение вселенной», – так сказал старик. Дор пригляделся к песку внутри часов. Он тоже замедлил бег и почти замер, словно кто-то перекрыл поток, лишь несколько песчинок продолжали просачиваться через горлышко.

С этими часами Дор прошёл несколько километров. Солнце на небе почти не двигалось.

Его тень следовала за ним, хотя остальные как будто были нарисованы краской на земле. Добравшись до более безлюдной местности, Дор поднялся на холм и сел. Взбираясь наверх, он вспоминал Алли, ему сильно не хватало прежнего мира – пустых равнин, мазанок и даже тишины. В этом мире он слышал постоянный гул, словно сотня звуков сливалась в одну ноту. Дор пока не понимал, что это был звук одного замедленного мгновения.

Внизу он увидел полотно дороги, прямой и серой, с белой полосой по центру. «Сколько рабов потребовалось, чтобы сделать её такой ровной?» – подумал он.

«Ты желал управлять временем, – сказал старик. – В наказание твоё желание было исполнено».

Дор вспомнил, как прибыл на Землю, как упал и уронил часы. В тот момент всё и изменилось.

Быть может...

Он резко перевернул часы набок, а потом обратно.

Песок побежал свободно. Гул прекратился. Дор услышал какое-то «ж-ж-ж». Потом ещё. Посмотрел вниз и увидел, как по дороге мчатся машины, – только не имел представления о том, что это такое, и мог лишь предположить, что это звери, бегущие на немыслимой скорости. Он быстро перевернул часы.

Автомобили замерли.

Гул возобновился.

Дор распахнул глаза. Неужели он сам это сделал? Практически остановил мир? Он ощутил прилив величайшей силы и вздрогнул.

35

Вечер начался с неловкости, но алкоголь это изменил.

Итан принёс бутылку водки. Сара держалась невозмутимо. Обычно она не пила, но быстро сделала глоток. Даже девушка с третьим лучшим результатом в классе может притвориться, что не в первый раз пьёт водку.

Они сидели на складе его дяди – идея Итана, поначалу он ничего не говорил про вечер, пока в 20:14 не написал: «Можем потусить у дяди, если хочешь», – и пили из бумажных стаканчиков, мешая водку с апельсиновым соком, который Итан взял с полки. Сидя на полу, они смеялись над нелепым телешоу, которое, как признались друг другу, оба смотрели. Ещё Итану нравились боевики, особенно «Люди в чёрном», где герои ходили в костюмах с галстуками и тёмных очках, и Сара сказала, что тоже любит эту серию фильмов, хотя на самом деле не смотрела ни одну часть.

Сара надела ту же блузку, что и в то утро в приюте, рассчитывая, что Итану она понравилась, и парень действительно не оставил её наряд без внимания. В какой-то момент её телефон зазвонил (мама, боже), и, когда Сара скривилась, Итан сказал:

– Дай гляну.

Он взял телефон и настроил отдельный рингтон, пронзительный хэви-метал, чтобы Сара знала, когда звонит мать.

– Слышишь эту песню – не бери трубку, – сказал он.

Сара рассмеялась.

– Просто великолепно.

После этого всё стало расплываться. Итан предложил помять ей спинку, и Сара с радостью согласилась; от его ладоней у неё на плечах по телу пробежали мурашки, и Сара растаяла. Взволнованно она пыталась продолжать разговор, сказала, что у неё нет друзей в школе, потому что все они кажутся ей незрелыми, и Итан ответил, что да, среди них много неудачников, и Сара сказала, что волнуется из-за поступления в колледж, а он сильнее сжал её плечи и ответил, что с её умом она может поступить куда угодно, и Саре это понравилось.

А потом был поцелуй. Она никогда бы не смогла забыть. Как ощутила его дыхание на шее сзади и повернулась влево, но он сдвинулся вправо, так что она повернулась в другую сторону, и они почти ударились лбами – и это случилось. Вот так просто. Она закрыла глаза и почти потеряла сознание (мать называла это «обмереть», и теперь Сара примерно представляла, что та имела в виду), а он поцеловал её снова, на этот раз сильнее, развернул к себе и притянул ближе, и Сара помнит, как подумала: «Меня, он целует меня, хочет меня!» Но то, что началось с нежности, перетекло в некоторую грубость, его руки задвигались по всему её телу, пока она нервно не отпрянула и не попыталась отшутиться.

Он налил ей ещё водки с соком, и Сара проглотила её быстрее, чем следовало. Она помнила, как до конца вечера смеялась и отталкивала Итана, а он притягивал её к себе, и они снова целовались, и Итан становился всё агрессивнее, а она отодвигалась от него, пила, и всё повторялось.

– Давай, – сказал он.

– Я понимаю, – прошептала она. – Я хочу этого, но...

В конце концов он отступил и пил водку, пока почти не отключился, опёршись на стену. Вскоре после этого они пошли по домам.

Но теперь она спрашивала себя,

дожёвывая корочку пшеничного тоста утром понедельника, в 7:23, правильно ли поступила, или всё испортила, или испортила всё тем, что поступила правильно. Сара понимала, что Итан более привлекателен среди парней, чем она среди девушек, и размышляла о том, насколько ей следует быть «благодарной». Они целовались – много, – и он её хотел. Кто-то хотел её. Вот что имело значение. У Сары перед глазами стояло его лицо. Она представляла их следующую встречу. Наконец в её унылой, пресной жизни появилось что-то воодушевляющее.

Сара поставила тарелку в раковину и открыла ноутбук. Сегодня она опаздывала в школу – а Сара никогда не опаздывала, – но приближалось Рождество, и у неё возникло внезапное желание купить Итану подарок. Он рассказывал, что актёры в «Людях в чёрном» носили наручные часы необычной формы. Быть может, она найдёт такие для него? Ему должно понравиться. Ведь до такого могла додуматься только она.

Сара убеждала себя, что просто проявляет внимание. Рождество есть Рождество. Но глубоко в душе понимала, что формула проста.

Она купит подарок мальчику, которого любит.

И он полюбит её в ответ.

36

Можете себе представить, что вам дана бесконечность на то, чтобы узнавать мир?

Что можно заморозить автомобиль и часами рассматривать его? Бродить по музею и трогать каждый экспонат, и охрана никогда не узнает, что вы там были?

Так изучал наш мир Дор. Пользуясь силой песочных часов, он замедлял время для своих целей. Хоть Дор и не мог прервать его ход полностью – за те часы, что Дор изучал поезд, он продвинулся на пару сантиметров, – но мог с лёгкостью удерживать на месте людей, ходить среди них, трогать куртки и обувь, примерять их очки, проводить рукой по гладко выбритым лицам мужчин, так непохожих на его современников, носивших длинные бороды. Эти люди не запоминали его, Дор был лишь одномоментным бликом в их поле зрения.

Так он шагал по испанской глубинке, за секунду проживал целые дни, изучая дома, заведения, магазины. Нашёл одежду себе впору (Дор выбирал вещи, которые нужно надевать через голову, пуговицы и молнии ставили его в тупик) и в один из дней зашёл в низенькое кирпичное здание с надписью PELUQUERÍA – в парикмахерскую. Посмотрелся в длинное зеркало и вскрикнул.

И лишь потом понял, что смотрит на своё отражение.

Дор не видел себя шесть тысяч лет.

Он подошёл поближе и встал рядом с бизнесменом, ожидающим в крутящемся кресле, пока стилистка доставала что-то из ящика. Дор вгляделся в отражение мужчины – синий костюм, тёмно-бордовый галстук, мокрые тёмные волосы, – а потом перевёл взгляд на собственную потрёпанную фигуру. Несмотря на густую бороду и длинные космы, он выглядел моложе, чем сидящий рядом бизнесмен.

В этой пещере ты не состаришься ни на секунду.

Я не заслуживаю такого дара.

Это не дар.

Он отступил от зеркала, спрятался за стойкой и наклонил часы.

Жизнь потекла своим чередом. Стилистка достала из ящика ножницы и сказала бизнесмену что-то, что его рассмешило. Она взяла прядь его волос и принялась стричь.

Дор заворожённо наблюдал из-за стойки. Девушка двигалась умело, щёлкала ножницами, и волосы падали на пол. Внезапно кто-то включил колонку, и загремела музыка. Дор зажал уши руками. Ничто в его прежней жизни не звучало так громко.

Он поднял взгляд и увидел над собой толстую женщину средних лет с пластиковыми бигудями.

– Qué quiere ^[3]? – прокричала она.

Дор схватил песочные часы, и она – как и все остальные – почти полностью замерла.

Он встал, обошёл женщину (та по-прежнему стояла с открытым ртом) и направился к стилистке. Взял у неё из рук ножницы, поднёс лезвия к кончику своей бороды и принялся отстригать свои шестивековые волосы.

37

– Я пригласил вас сюда, потому что хочу изменить правила.

Виктор налил Джеду стакан воды со льдом. Они сидели за длинным столом. Виктор нехотя пользовался инвалидным креслом (стало слишком трудно держаться на ногах), и мебель в кабинете передвинули под его нужды.

– Правильно ли я понимаю, что по закону должен быть официально признан мёртвым, прежде чем запустится процесс заморозки?

– Всё верно, – ответил Джед.

– Но вы признаёте – как и признаёт наука, – что, если заморозка начнётся до того, как откажут сердце и мозг, это значительно повысит мои шансы на выживание.

– В теории... Да. – Джед обхватил ладонью стакан. В его поведении читалась настороженность.

– Я хочу проверить эту теорию, – сказал Виктор.

– Господин Деламонт...

– Выслушайте, что я скажу.

Виктор поделился своим планом. Лишь диализ сохранял ему жизнь. Большой аппарат, который очищал его кровь и выводил токсины. Если он прервёт лечение, то в скором времени скончается. Через пару дней. Максимум чрез неделю-две.

– Как только я умру, врач подтвердит остановку физиологических процессов, а судмедэксперт констатирует смерть и вы приступите к заморозке, верно?

– Да, – ответил Джед, – но...

– Я понимаю. Мы все должны будем приехать в ваш центр, когда это случится.

– Верно.

– Или до того, как оно случится.

– Не понял.

– До того, как всё случится... – Виктор дал ему время вдуматься в эти слова. – Но мы скажем, что всё уже случилось.

– Но, чтобы сделать это, они должны будут...

Джед замолк. Виктор задвигал челюстью. До его собеседника явно начинало доходить.

– Когда у вас много денег, – сказал Виктор, – люди многое готовы для вас сделать. – Он скрестил руки. – Об этом никому знать необязательно.

Джед по-прежнему молчал.

– Полагаю, пара миллионов долларов не будут для вас лишними? Наследство от довольного пациента.

Джед сглотнул.

– Послушайте, – сказал Виктор, понижая голос до более дружелюбного тона. – Я и так уже буду близок к смерти. Так ли важна пара часов? И давайте будем честны. – Он наклонился ближе. – Неужели вам не хочется увеличить собственные шансы на успех?

Джед кивнул.

– Я хочу того же.

Виктор подъехал на своём кресле к столу. Выдвинул ящик.

– Мои юристы кое-что набросали, – сказал он, показывая конверт. – Надеюсь, это поможет вам принять решение.

38

С подстриженными волосами и в современных вещах Дор куда больше походил на людей этого века,

и, изучая мир при помощи часов, он иногда позволял себе краткие взаимодействия в реальном времени. В основном для того, чтобы освоить важнейшие навыки – например, выучить алфавит, что он и сделал, заняв заднюю парту на языковых курсах для взрослых. За алфавитом последовало чтение по слогам, а потом и чтение целых слов, а поскольку Отец Время уже понимал все языки на земле, его разум сделал всё остальное.

Как только Дор обучился чтению, все знания открылись ему.

Он засел в библиотеке Мадрида и прочитал больше трети представленных там книг. Читал исторические труды и литературу, изучал карты и листал широкоформатные книги с фотографиями. С перевёрнутыми часами это заняло считаные минуты, хотя в реальном времени прошли бы десятилетия.

Когда Дор наконец вышел из библиотеки, он снова перевернул часы, чтобы увидеть, как опускается ночь. В восхищении он смотрел на то, как электричество – о котором он успел прочитать – продлевало часы бодрствования человечества. Дору были знакомы лишь костёр и масляные лампы. Теперь же уличные фонари заливали город иллюминацией, и Дор шагал по жёлто-белым лужицам света под ними. Он не спал всю ночь, не в силах оторвать заворожённый взгляд от лампочек.

Утром он ещё раз остановил солнце

и побрёл по испанским равнинам, вдоль крупнейшей реки Франции и через леса Бельгии и Германии. Он видел древние руины и современные стадионы, посещал небоскрёбы, церкви и торговые центры.

Куда бы ни шёл Дор, он повсюду искал часы. Старик оказался прав. Может, Дор и был первым в мире хранителем времени, но человечество вдохновилось его простейшими палками и мисками и создало бесконечное количество разных устройств.

Дор изучил их все. В дюссельдорфском музее на Хюттенштрассе он разобрал каждые из древних часов в экспозиции, приглядываясь к пружинкам и спиралям, пока в паре шагов от него ждал застывший охранник. На блошином рынке во Франкфурте Дор отыскал радиочасы, которые при зажатии кнопок позволяли перематывать время вперёд или назад. Дор нажал на кнопку «назад» и наблюдал за тем, как отматывается время: среда, вторник, понедельник, – думая о том, как здорово было бы держать кнопку до тех пор, пока он снова не окажется у себя дома.

Ты отец земного времени.

Неужели всё это и правда его рук дело? Дор задумался о столетиях, что он вынужден был провести в пещере. И что, возможно, каждый, кто постоянно сверяется со временем, платит за это свою цену.

В конце концов Дор добрался до побережья.

В немецкой общине Вестерхевер он набрёл на маяк. Дор читал о маяках и великолепном Северном море. Он перевернул часы, чтобы полюбоваться на бьющиеся о берег волны. Потом перевернул снова.

Обучение тому, что представлял собой современный мир, завершилось. Дор провёл тысячу лет, проживая один-единственный день.

Он прислушался к ветру. И услышал то, что должен был.

– Ещё одну жизнь.

– Пусть это прекратится.

Дор вошёл в неподвижную воду.

И поплыл.

39

Дор переплыл Атлантический океан. Это заняло минуту.

Он покинул Германию в 19:02. А когда добрался до Манхэттена, было 13:03. По нашим часам он технически плыл обратно во времени.

Двигаясь в воде – не чувствуя ни холода, ни усталости, – он дал волю разуму, погрузившись в воспоминания обо всём, что видел, о людях, с которыми не попрощался, о тех, кого не стало тысячи лет назад. Отце. Матери. Детях. Любимой жене.

Заверши свой путь и узнаешь.

Когда это будет? Что ещё ему предстояло узнать? Больше всего Дора, в один заплыв пересекающего океан, волновало, когда ему, как и всем другим, будет позволено умереть.

Добравшись до суши, Дор взобрался на пристань.

Портовый грузчик в кепке и с густой щетиной заметил его.

– Эй, чувак, что за...

Договорить он не смог.

Дор перевернул часы. Поднял взгляд на внушительные очертания города на горизонте и понял, что оказался в очень странном месте.

Нью-Йорк казался невероятным

даже после всего, что успел увидеть Дор за сотню лет исследования Европы. Здания этого мегаполиса были выше, между ними почти не было пустого пространства. И люди. Количество людей!

Столпившиеся на перекрёстках. Выходящие из магазинов. Даже заставив целый город замереть, Дор с трудом пробирался между телами.

Ему нужна была одежда, поэтому он взял штаны и чёрную водолазку в магазине под названием Bravo!. И нашёл пальто себе впору на вешалке в японском ресторане.

Проходя мимо гигантских небоскрёбов, невольно вспомнил о башне Нима. Похоже, человеческим амбициям не было предела.

40

Стрелки часов всегда возвращаются в начало.

Так было в день, когда Дор впервые отметил направление тени от палки на солнце.

Ребёнком, сидя на песке, он предсказал, что завтра наступит тот же момент, что и сейчас, а послезавтра – тот же, что и завтра. Каждое поколение, жившее после Дора, ставило перед собой цель развить эту концепцию, отыскать более точный способ измерить протяженность своих жизней.

Солнечные часы стали вырезать над дверными проёмами, водяные часы устанавливали на городских площадях. Переход к механическим моделям – с грузами, шпиндельным с фолиотом – привёл к появлению башенных, напольных и, наконец, настольных часов, которые помещались на полке.

Потом один французский математик привязал к часам верёвочку, надел их на запястье, и люди стали носить время у себя на теле.

Точность улучшалась со впечатляющей скоростью. Хотя минутная стрелка появилась лишь в шестнадцатом веке, к семнадцатому маятниковые часы показывали время с погрешностью всего около минуты в день. Менее чем через сто лет погрешность сократилась до секунды.

Время превратилось в индустрию. Человек разделил мир на зоны, чтобы с точностью планировать транспортировку. Поезда отходили в определённое время; корабли прибавляли ход, чтобы вовремя зайти в порт.

Люди стали просыпаться под звон будильника. Компании – соблюдать часы работы. На каждом заводе появился гудок. В каждом школьном классе – звонок.

«Который час?» – стал одним из самых популярных вопросов, который можно встретить в любом разговорнике. Который час? What time is it? Qué hora es?

Так что совсем неудивительно, что Дор, первый человек, сформулировавший этот вопрос, дошёл до нужного города – где ветер доносил до него те самые голоса: «Ещё одну жизнь» и «Пусть это прекратится» – и применил свои знания, чтобы устроиться на работу в место, где будет постоянно окружён временем.

В магазин часов.

И стал дожидаться, пока две стрелки не вернутся к началу отсчёта.

41

Лимузин Виктора не спеша двигался по южной части Манхэттена.

Он свернул на брусчатую улочку, на углу которой ютилась узкая витрина. На навесе клубничного цвета был написан лишь адрес, без названия, а на входной двери вырезаны солнце и луна.

– Орчард-стрит, сто сорок три, – объявил водитель.

Двое работников Виктора вышли первыми и перенесли его на коляску. Один придержал дверь магазина, а другой закатил босса внутрь. Виктор услышал, как скрипнули дверные петли.

Воздух в помещении был затхлый и словно законсервированный в другой эпохе. За стойкой стоял бледный седовласый старик в клетчатом жилете и синей рубашке, со сдвинутыми к кончику носа очками в тонкой металлической оправе. Виктор решил, что мужчина – немец. Учитывая, сколько он путешествовал, у него был намётан глаз на разные национальности.

– Guten tag, – решился он.

Мужчина улыбнулся.

– Вы из Германии?

– Нет, я подумал, что вы оттуда.

– Ах. – Мужчина взвёл брови. – Что мы можем вам предложить?

Виктор подъехал ближе, осматривая товары. Перед ним были все виды часов: напольные, каминные, кухонные со стеклянной дверцей, часы-светильники, строгие школьные, с боем и будильниками, часы в виде бейсбольных мячей и гитар и даже часы в виде кота с хвостом-маятником. А маятниковые! На стене, на потолке, за стеклом качаются туда-сюда, тик-так, тик-так, каждая секунда в магазине словно бы двигалась влево или вправо. Выскочила кукушка, о появлении которой известило жужжание рычагов, и прокричала одиннадцать раз – по количеству ударов. На глазах у Виктора птица снова спряталась за дверцей.

– Мне нужны самые старые карманные часы из тех, что у вас есть, – сказал он.

Владелец магазина причмокнул.

– Цена?

– Не имеет значения.

– Хорошо... Одну секунду.

Он прошёл вглубь помещения и что-то кому-то пробормотал.

Виктор ждал. Стоял декабрь, до его последнего Рождества оставалась пара недель, и он решил купить себе часы. Собирался попросить специалистов в центре крионики остановить их, когда его тело заморозят; а когда он очнётся в новом мире, то снова их заведёт. Виктору нравились такие символичные жесты. В любом случае это была хорошая инвестиция. То, что считается древним сегодня, сильно вырастет в цене через пару столетий.

– Мой подмастерье вас обслужит, – сказал владелец.

Из глубины помещения показался мужчина, которому Виктор дал бы около тридцати пяти лет, жилистый, с растрёпанными тёмными волосами. На нём была чёрная водолазка. Виктор попытался угадать его национальность. Выраженные скулы. Немного сплюснутый нос. Ближний Восток? Может, Греция?

– Мне нужны самые старые карманные часы, которые у вас есть.

Мужчина закрыл глаза. Похоже, о чём-то размышлял. Виктор, никогда не отличавшийся большим терпением, взглянул на владельца магазина, тот пожал плечами.

– Он очень много знает, – прошептал владелец.

– Не буду же я ждать всю жизнь, – сказал Виктор. И усмехнулся себе под нос: – А потом ещё одну жизнь.

Ещё одну жизнь.

Глаза мужчины резко распахнулись.

42

В следующую неделю в приюте Итан не проявлял такого внимания, как прежде.

Сара убеждала себя, что причина может быть любой. Может, он устал. Она в шутку привязала к пачке крекеров с арахисовой пастой маленький красный бантик. В глубине души Сара надеялась на поцелуй. Но, увидев это, Итан усмехнулся и сказал: «Ага, спасибо».

Она не заговаривала об их совместном вечере, потому что не знала, что сказать. Ей было стыдно признать, что из-за алкоголя она не помнит всех подробностей (она, Сара Лемон, которая в школе заучивала внушительные отрывки из «Кентерберийских рассказов»), кроме того, она решила, что в данном случае лучше помалкивать, чем сболтнуть лишнее.

Поэтому Сара заводила разговор на более отвлечённые темы, говорила обо всём, что, как ей казалось, у них было общего, как они делали тогда, перед тем как перейти от слов к действиям. И всё же что-то было не так. Какую бы тему ни поднимала Сара, Итан отвечал кратко.

– Что случилось? – наконец спросила она.

– Ничего.

– Уверен?

– Просто выдохся.

Оба замолкли и распаковывали коробки в тишине. Пока Сара всё-таки не выпалила: «Хорошая была водка», но в её словах чувствовалась фальшь. Итан улыбнулся и ответил: «С бухлом всё путём», а Сара засмеялась, впрочем, слишком громко.

Уходя, Итан поднял руку и сказал:

– До следующей недели.

Она надеялась, что он добавит: «Сара Лемонад»; просто хотела услышать эти слова от него, но, когда они не прозвучали, услышала собственный голос: «Сара Лемонад» – и ужаснулась: неужели она произнесла это вслух?

– Да, Сара Лемонад, – повторил Итан. И вышел из комнаты.

В тот день, ничего не сказав матери, Сара сняла деньги со своего банковского счёта и отправилась на электричке до Нью-Йорка, чтобы купить ему особенные часы.

Порой, не получая желанной любви, мы начинаем отдавать, надеясь, что это поможет нам её заработать.

43

Виктор не мог не признать, что подмастерье хорошо знал своё дело.

Он отыскал часы, сделанные в 1784 году, – карманные, отделанные золотом восемнадцать карат, с расписным корпусом, на котором были изображены стоящие под звёздным небом люди: отец, мать и ребёнок. Белый эмалевый циферблат с выпуклыми римскими цифрами. Серебряные стрелки. Старинный шпиндельный механизм с фузеей. Часы даже тихонько отбивали каждый час. Учитывая возраст, они были в великолепном состоянии.

Оказалось, что часы были изготовлены во Франции.

– Я там родился, – сказал Виктор.

– Я знаю, – ответил подмастерье.

– Откуда?

Подмастерье пожал плечами.

– Понял по вашему голосу.

По голосу? У Виктора не было акцента. На секунду он задумался, но потом решил не придавать этому значения. Гораздо больше его интересовали часы, которые идеально легли в его ладонь.

– Я могу их забрать?

Подмастерье взглянул на владельца магазина, тот покачал головой.

– Нам потребуется несколько дней, чтобы проверить, что всё работает. Не забывайте, это очень старая вещица.

Уже сидя на заднем сиденье лимузина, Виктор вдруг понял, что они так и не сообщили ему цену.

Хотя это было и неважно. Он уже давно не спрашивал, что и сколько стоит.

Виктор проглотил несколько таблеток и допил остатки имбирного эля. В желудке и почках, как и все последние месяцы, пульсировала боль. Но ужас, который он испытывал перед своей приближающейся кончиной, Виктор преодолевал так же, как и всё остальное в своей жизни, – методичной работой.

Он сверился с наручными часами. Сегодня посовещается со своими юристами. Потом просмотрит документы по криоконсервации. И, наконец, отправится домой, к Грейс, которая будет ждать его с «полезной» едой – очередной порцией каких-нибудь пресных, безвкусных овощей. «Одно из многих недопониманий между нами», – подумал он. Грейс пыталась продлить скудный остаток его жизни, пока Виктор строил планы на следующий век.

Виктор снова подумал о карманных часах, о том, как идеально они лежали в его ладони. Он не ожидал испытать такой энтузиазм из-за покупки, хоть она и должна была стать очередным секретом от Грейс.

44

Ведущий новостей говорил о конце света.

Сара подошла ближе к телевизору на станции. Мужчина рассказывал, что, если верить календарю майя, на следующей неделе мир ожидает апокалипсис. Одни ожидали духовного озарения. Другие предполагали, что Земля столкнётся с чёрной дырой. В разных уголках мира люди собирались в церквях, на площадях, в полях, у океана и ждали конца цивилизации.

Саре захотелось рассказать об этом Итану. Ей хотелось рассказывать ему всё. Она достала телефон и написала сообщение.

Слышал, что во вторник конец света?

Нажала «отправить» и стала ждать. Ответа не последовало. Наверное, телефон отключён. Или в кармане.

Подошёл поезд, и она поднялась в вагон. В кошельке у Сары лежали почти все её сбережения – семь тысяч пятьдесят пять долларов, – и она стала размышлять о том, сколько могут стоить часы из фильма.

45

Несмотря на выходной день, в офисе Виктора бурлила жизнь.

В компании говорили так: «Если не явился в субботу, можешь не приходить и в воскресенье».

Виктор кивнул нескольким сотрудникам, пока Роджер вёз коляску по коридорам. Роджер, высокий и бледный, с обвисшими, как у собаки, щеками, почти не отходил от Виктора. Он был бесконечно верен ему, никогда не перечил, и Виктор щедро вознаграждал его за это.

– Добрый день, – пробормотал Виктор, когда Роджер привёз его в конференц-зал, где за длинным прямоугольным столом сидели пятеро юристов. Через жалюзи проникали нарезанные полосами солнечные лучи. – Ну. Какие новости?

Один из юристов подался вперёд, пододвигая к нему стопку бумаг.

– Всё очень и очень сложно, Виктор, – сказал он. – Мы можем подготовить документы, лишь основываясь на текущих законах.

– Будущие судебные решения могут изменить практику, – добавил другой.

– Всё предусмотреть невозможно, – сказал третий.

– Зависит от того, о каком сроке мы говорим, – добавил первый.

– При обычных обстоятельствах всё ваше имущество перешло бы к Грейс, – начал четвёртый юрист.

Виктор снова подумал о жене – она ничего не знала о плане. Он ощутил укол совести.

– Продолжайте, – ответил он.

– Но в таком случае всем будет распоряжаться она. А когда её не станет, вернуть всё вам, как бы это сказать, в законе нет ничего про то, как оставить наследство тому, кто технически уже...

Все отвели глаза.

– Умер? – сказал Виктор.

Юрист пожал плечами.

– Следует уже сейчас подумать о страховке, создать доверительный фонд...

– Династический траст, – перебил другой юрист.

– Да. Такие открывают, например, для оплаты образования правнуков. Так деньги смогут вернуться к вам, когда вас... Как это правильно?

– Оживят?

– Да, оживят.

Виктор кивнул. Он по-прежнему думал о Грейс, о том, сколько ей оставить, чтобы она ни в чём не нуждалась. Грейс всегда говорила, что вышла за него не из-за денег. И тем не менее, как это будет выглядеть, если он не обеспечит её более чем достаточными средствами к существованию?

– Господин Деламонт, – заговорил третий юрист, – когда вы планируете... Эм...

Виктор фыркнул. Окружающим так тяжело давалось это слово.

– Меня не станет к концу этого года, – сказал он. – Думаю, это нам на руку?

Юристы переглянулись.

– Будет легче оформить бумаги, – сказал один.

– Значит, до тридцать первого декабря, – заявил Виктор.

– Времени довольно мало, – возразил другой.

Виктор подъехал на коляске к окну и устремил взгляд над крышами.

– Всё верно, – ответил он. – Времени у меня мало...

Он подался вперёд и замер, поражённый. На небоскрёбе на той стороне улицы, свесив ноги, сидел человек. Он бережно держал что-то в руках.

– Что там? – спросил один из юристов.

– Какому-то чокнутому жить надоело, – ответил Виктор.

Но почему-то не смог отвернуться. Он не переживал, что незнакомец упадёт. Его смущало, что тот, казалось, смотрит прямо в его окно.

– Итак. Займёмся портфелем сырьевых товаров? – спросил один юрист.

– Что? Ах. Да.

Виктор опустил жалюзи и вернулся к обсуждению того, как много сможет взять с собой на тот свет.

46

Сара стояла у входа в магазин и смотрела на вырезанные на двери солнце и луну.

Она решила, что, хоть на фасаде и нет вывески, это было нужное ей место.

Сара вошла внутрь и ощутила себя как в музее. «Вот чёрт, у них таких не будет, – сказала она сама себе. – Здесь одно старьё».

– Чем могу помочь?

Владелец магазина напоминал учителя химии, который вёл у Сары в десятом классе, – седые волосы, узкие очки. И тот тоже носил жилеты.

– У вас есть... Наверняка нет, но... Есть такие часы. Не знаю, делают ли их вообще, но...

Старик поднял ладонь.

– Сейчас позову того, кто точно знает, – сказал он.

И привёл из глубины помещения серьёзного мужчину с потрёпанными волосами и в чёрной водолазке. «Довольно симпатичный», – подумала Сара.

– Здравствуйте, – сказала Сара.

Он молча кивнул.

– Мне нужны часы из фильма. У вас, наверное, таких нет...

Десять минут спустя она продолжала рассказывать.

Уже не о часах, а больше об Итане и о том, почему такие часы станут для него хорошим подарком. С мужчиной за стойкой разговор складывался легко; он слушал терпеливо, словно в его распоряжении было всё время мира («Наверное, начальник у него снисходительный», – подумала Сара), а поскольку она не говорила с матерью об Итане и не могла довериться никому в школе (Итан никому не рассказал, и Сара последовала его примеру), было легко и даже почти приятно делиться с кем-то своими чувствами.

– Иногда он тихий, – сказала она, – и не всегда отвечает на сообщения.

Мужчина кивнул.

– Но я знаю, что он любит этот фильм. А часы там вроде как треугольные. Я хочу удивить его.

Мужчина снова кивнул. Закричала кукушка. На часах было пять, и птица прокуковала пять раз.

– А-а-ай, хватит, – сказала Сара, зажимая уши. – Пусть это прекратится.

Мужчина взглянул на неё так, словно ей угрожала опасность.

– Что? – спросила Сара.

Кукушка замолкла.

Пусть это прекратится.

Повисла неловкая тишина.

– Эм... – заговорила Сара, – если покажете мне ассортимент, может, я пойму, есть ли у вас те, которые мне нужны?

Мужчина удалился. Сара барабанила пальцами по стойке. Рядом с кассовым аппаратом она заметила шкатулку для украшений, внутри лежали старинные карманные часы с расписным корпусом. На вид дорогие.

Мужчина вышел к Саре с коробкой. На ней был напечатан кадр из фильма «Люди в чёрном».

– Боже мой, они есть? – восторженно произнесла Сара.

Он вручил ей коробку, и девушка открыла крышку. Внутри лежали гладкие чёрные наручные часы в форме треугольника.

– Да! Я так рада.

Мужчина склонил голову набок.

– Тогда почему вы такая грустная?

– Что? – покосилась на него Сара. – О чём это вы?

Она взглянула на владельца магазина, тот явно был смущён.

– Он отлично делает свою работу, – виновато прошептал он.

Сара попыталась выбросить вопрос продавца из головы. С чего он взял, что она грустная? Не его дело, что она чувствует.

Она опустила глаза и увидела на коробке ценник. Двести сорок девять долларов. Внезапно Саре стало неуютно и захотелось уйти.

– Я покупаю, – сказала она.

Мужчина посмотрел на неё с сочувствием.

– Итан, – сказал он.

– Что?

– Он ваш муж?

– Чего? – пропищала она. И почувствовала, как улыбается. – Нет! Боже. Я же в старшей школе.

Она откинула назад волосы. Настроение внезапно улучшилось.

– Впрочем, однажды мы могли бы пожениться. А пока он просто... Мой парень.

Сара никогда раньше не использовала это слово и немного смутилась, как если бы вышла из примерочной в короткой юбке. Но мужчина тоже улыбнулся, и она простила ему тот нелепый комментарий о чувствах, потому что слова «мой парень» звучали очень приятно и ей хотелось произнести их снова.

47

Каждый вечер, когда над Нью-Йорком заходило солнце, Дор поднимался на крыши небоскрёбов и сидел на краю.

Он переворачивал часы и удерживал мегаполис в ползучем, почти неподвижном состоянии, приглушая шум автомобилей до монотонного гудения. Небо над бесчисленными высокими зданиями постепенно темнело, и он представлял рядом с собой Алли – как они любили сидеть и провожать уходящий день. Дору не нужно было ни спать, ни есть. Он будто бы существовал в совершенно других временных рамках. Но мысли его оставались прежними, и когда он наконец позволял тьме опуститься на город, то снова представлял Алли – в фате – и полумесяц в ночь, когда они поженились.

Она моя жена.

Он невыносимо скучал, даже спустя столько времени, и мечтал поговорить с ней о своём загадочном путешествии, спросить, что ожидает его в конце. Он отыскал обоих людей, за которыми был послан на землю – или они отыскали его, – но по-прежнему не понимал, чем мужчина в коляске и влюблённая девочка отличались от всех остальных.

Дор поднёс песочные часы к глазам, чтобы рассмотреть символы, вырезанные им во время заточения,

символы, которые отделились от стен и теперь были выгравированы на кольце между верхней и нижней колбой. Со своей способностью управлять временем Дор мог взять от нового мира всё, что пожелает. Но человек, который может взять всё, почти ни в чём не находит удовлетворения. А человек без воспоминаний – пустая оболочка.

Поэтому, сидя там, высоко над городом, Отец Время держал в руках единственное, что было для него важно, – песочные часы с историей своей жизни. И в который раз он стал пересказывать её вслух:

– Это когда мы взбегали на холм... Это камень, который бросила Алли... Это день, когда мы поженились...

48

Виктор посмотрел на две иглы. И вздохнул.

Он проходил диализную терапию почти год. И с каждым разом ненавидел процедуру всё больше. С того дня, как ему под кожу ввели катетер и присоединили к руке трубку, он чувствовал себя заточённым, как зверь в клетке. Три дня в неделю. По четыре часа. Бесконечная серая рутина. Наблюдать за тем, как кровь вытекает и возвращается.

Когда ему это предложили, он упирался, противился имплантации катетера и отказывался проходить процедуру в одном помещении с другими пациентами, хотя Грейс и согласилась с врачом, объяснявшим: «Бывает полезно поговорить с людьми, которые проходят через то же, что и вы». По мнению Виктора, у них не было ничего общего: другие пациенты проживут ещё месяц или год; он же подготавливал себя к целой новой жизни.

Он оплатил отдельную палату – с компьютерами и телевизором – и нанял себе личных медсестёр. Рождер сидел рядом, и Виктор посвящал все четыре часа работе, кладя перед собой на одеяло портативную клавиатуру, свой BlackBerry на столик и вставив в ухо гарнитуру для мобильного.

В палату вошла медсестра с планшетом для бумаг.

– Как у нас сегодня дела? – спросила она Виктора. Женщина была рыжей, полной, и одежда натягивалась на её теле в области груди и живота.

– Великолепно, – пробормотал он.

– Это хорошо, – сказала медсестра.

Виктор устало смотрел сквозь неё и чувствовал, как погружается в полудрёму. «Ещё неделя», – подумал он. А потом он будет свободен и к Рождеству поднимется на борт корабля, плывущего в новый мир.

Он моргнул, заметив в углу тень размером с человека, но, когда моргнул снова, она пропала.

Этой тенью был Дор.

Он в привычной ему скрытной манере изучал здание – бродил среди аппаратов и персонала, пытаясь вникнуть в процесс, который, несмотря на длительное наблюдение, по-прежнему озадачивал его. Каким-то образом в этом месте лечили больных. Это он понимал. И ощутил уже знакомую грусть, охватывающую его каждый раз, когда Дор сталкивался с современной медициной: Алли умерла в одиночестве, лёжа на одеяле в поле. Родись она в этом времени, она наверняка прожила бы долгую жизнь.

Он задумался о том, как это несправедливо, что твоя смерть зависит от того, в какое время ты родился.

Дор изучил большой аппарат в платной палате, увидел, как кровь выводится из тела, а потом вливается обратно. Он подошёл к Виктору, сидящему в большом кресле с каким-то устройством в ухе, – Виктору, чьей судьбой Дору предстояло заняться, чтобы завершить собственный путь.

Сколько лет этому Виктору, с которым, как с Нимом когда-то, обращаются лучше, чем с другими людьми? Судя по морщинам на коже, тонким волосам и возрастным пятнам на руках, ему уже была дарована достаточно долгая жизнь. И всё же Дор обратил внимание на выражение лица Виктора – брови нахмурены, уголки губ опущены.

Больные люди бывают напуганы – или даже благодарны, – но этот человек выглядел... рассерженным.

Или нет, не рассерженным.

Нетерпеливым.

49

Теперь, когда у Сары был подарок для Итана, нужно было только решить, когда и где его вручить.

Она продолжала писать ему, но Итан не отвечал. Возможно, сломался телефон. Но как ещё с ним связаться? До рождественских каникул оставалась всего пара учебных дней. Искать его в заполненных коридорах было бесполезно. К тому же в школе она следовала его примеру и не говорила с ним. Отношения были их маленькой тайной.

Сара знала, что после уроков у Итана тренировка по лёгкой атлетике. Поэтому она решила подождать у входа в спортзал и «случайно» с ним столкнуться. Стоя в коридоре с упакованным в бумагу подарком, она отводила взгляд каждый раз, когда мимо проходили другие ребята: «горячие» девчонки в дизайнерских шмотках; большие крепкие качки; хипстеры в очках с чёрной оправой и шляпах; глубоко чувствующие типы с кислыми лицами в рваных чёрных футболках и с серьгами. Кого-то из них она видела на протяжении четырёх лет и ни разу с ними не говорила. Но так всё устроено в старшей школе – на тебя клеят ярлык, и ты ведёшь себя соответствующе. Сару определили как слишком умную, слишком толстую и слишком странную, поэтому с ней мало кто общался. Она отсчитывала месяцы до колледжа, пока не появился Итан. Удивительный Итан, который осмелился не согласиться с её ярлыком. Он хотел её. Кто-то её хотел. Теперь, когда он был её парнем, она чувствовала себя очень взрослой. Ей хотелось хвалиться этим.

Сара заметила двух девочек, с которыми была знакома с третьего класса – Эву и Эшли, они шли ей навстречу в обтягивающих полосатых майках и узких джинсах, Сара в такие ни за что бы не влезла. Они глянули в её сторону, и Сара невольно опустила глаза. Хотелось крикнуть: «Угадайте, кого я жду?» Но потом у неё зазвонил телефон – грубый гитарный рифф, сообщающий о том, что звонит мать, – и когда Сара быстро сбросила звонок, то услышала, что Эва с Эшли смеются.

Ей вдруг стало неловко стоять там, и Сара сунула подарок в карман пальто и ушла. Всё равно он не поверил бы, что они встретились случайно, а Саре нечего было сказать, кроме правды: что теперь она буквально за ним бегает.

Выйдя на улицу, она написала ему снова.

50

Виктор заехал на коляске к себе в кабинет и толчком захлопнул за собой дверь. Лишь тогда он заметил у стены подмастерье из магазина часов.

– Как вы сюда попали? – спросил Виктор.

– Ваши часы готовы.

– Вас впустила секретарь?

– Я решил принести их вам лично.

Виктор помолчал. Почесал голову.

– Дайте взглянуть.

Подмастерье сунул руку в сумку. «Странный парень, – подумал Виктор. – Если бы он работал на меня, то сидел бы в лаборатории среди тех застенчивых ботаников, которые в один прекрасный день придумывают продукт, превращающий компанию в золотую жилу».

– Где вы столько узнали о часах? – спросил Виктор.

– Когда-то меня очень интересовала эта тема.

– Сейчас нет?

– Нет.

Он открыл коробку и протянул Виктору часы в отполированной до блеска шкатулке.

Виктор улыбнулся.

– Вы и правда своё дело знаете.

– Зачем вам эта вещь?

– Зачем? – Виктор выдохнул. – Что ж, мне предстоит путешествие, и я хотел бы иметь при себе надёжные часы.

– Куда вы едете?

– Так, на небольшой релакс.

У мужчины на лице читалось недоумение.

– На отдых. Надеюсь, вы хоть иногда выходите из своей подсобки?

– Я посещал разные места, если вы об этом.

– Да, – ответил Виктор. – Об этом.

Виктор оглядел своего посетителя. Что-то в нём было не так. И даже не в одежде. В речи. Он произносил нужные слова, но они звучали вымученно, словно он брал их из книги.

– Тогда, в магазине, как вы поняли, что я родом из Франции?

Мужчина пожал плечами.

– Где-то прочитали?

Тот покачал головой.

– В интернете?

Ответа не последовало.

– Серьёзно. Скажите. Как вы узнали, что я из Франции?

Мужчина несколько секунд смотрел в пол. А потом поднял взгляд на Виктора.

– Я слышал, как в детстве вы кое о чём просили. Тогда, как и сейчас, вы хотели больше времени.

51

Как ни удивительно, на нужную мысль Сару натолкнула мать.

За ужином, пока они ели куриный пирог, Лоррейн говорила о браслете, который они с подругами собирались подарить одной знакомой на пятидесятилетие. Они заказали гравировку.

Стоило Лоррейн сказать это, как Сара тут же подумала об Итане. Сделать надпись на обратной стороне часов. И как она сама не додумалась?

– Сара? Ты слушаешь?

– Что? Ага.

На следующий день Сара ушла с двух последних уроков (что опять же было ей несвойственно, но теперь у неё Итан, ему тоже нужно уделять время) и на электричке отправилась в город. Когда она вошла в магазин часов, день близился к вечеру, но Сара снова оказалась единственной покупательницей. Ей стало жаль это место, ведь если в магазине пусто под Рождество, то бывают ли здесь вообще люди?

– А, – старый владелец узнал Сару. – Снова здравствуйте.

– Помните часы, которые я у вас купила? – сказала Сара. – Можете сделать на них гравировку? Вы таким занимаетесь?

Владелец магазина кивнул.

– Отлично.

Она достала из сумки коробочку и положила на стойку. Заглянула в дверной проём, ведущий в подсобку.

– А другой продавец здесь?

Владелец улыбнулся.

– Хотите, чтобы он занялся?

Сара покраснела.

– Ой, нет. В смысле я не знаю, делает ли он гравировки. Неважно кто. То есть. Да. Если он делает, то конечно. Но необязательно, чтобы он.

В глубине души она надеялась, что продавец на месте. В конце концов, он единственный, кому она рассказала об Итане.

– Сейчас позову, – сказал владелец.

Спустя несколько секунд показался Дор, на нём была та же чёрная водолазка, волосы по-прежнему взъерошены.

– Привет, – поздоровалась Сара.

Он взглянул на неё, слегка склонив голову набок. «Какой мягкий взгляд», – подумала Сара.

Мужчина взял часы.

– Что вы хотите написать? – спросил он.

Сара выбрала простые слова.

Она прокашлялась.

– Можете написать... – Она понизила голос почти до шёпота, хотя в магазине никого не было. – «С тобой время летит»?

Дор озадаченно посмотрел на неё.

– Что это значит?

Сара подняла брови.

– Слишком серьёзно? Признаюсь честно, мне кажется – понимаю, прозвучит глупо, – что он тот самый, мой человек. Но я не хочу давить.

Дор покачал головой.

– Ваша фраза. Что она означает?

Сара не понимала, шутит ли он.

– Время летит? Ну, знаете, когда время идёт очень быстро, а потом вдруг настаёт момент прощаться, и вам кажется, будто вы были вместе всего ничего.

Его взгляд блуждал. Выражение понравилось Дору.

– Время летит.

– С тобой, – добавила она.

52

Даже после похорон маленький Виктор надеялся, что однажды его папа волшебным образом вернётся,

как будто всё это: священник, плачущие родственники, деревянный гроб – лишь один из ритуалов, которые совершают, когда взрослые попадают в аварии.

Он спросил об этом мать. Она ответила, что они должны молиться. Возможно, Господь знает, как свести их всех вместе. Они опустились на колени у небольшого камина, и мать набросила им на плечи шаль. Закрыла глаза и что-то пробормотала, и Виктор сделал так же. Он сказал: «Пожалуйста, пусть настанет вчера, когда папа вернулся с работы».

Слова мальчика разнеслись над сияющим озером в далёкой пещере. Там звучали и миллионы других голосов, но мольбы ребёнка иначе достигают наших ушей, и Дор был тронут этой простой просьбой. Дети редко просят повернуть время вспять. Напротив, почти всегда спешат. Им хочется, чтобы прозвенел школьный звонок. Чтобы наступил день рождения.

Пожалуйста, пусть настанет вчера.

Дор вспомнил голос Виктора. И пусть голоса меняются с годами, для того, кому суждено бесконечно к ним прислушиваться, они неповторимы, как отпечатки пальцев. Дор понял, что тем мальчиком был Виктор, как только тот заговорил с ним в магазине.

Он не знал, что ребёнок, когда-то просивший вернуть вчерашний день, теперь желал завладеть завтрашним.

После того дня Виктор больше не молился.

Когда мать спрыгнула с моста, он оставил молитвы, перестал думать о минувшем. Приехал в Америку и узнал, что те, кто наиболее эффективно использует своё время, добиваются успеха. Так что он начал работать. Ускорил темп своей жизни. Приучил себя не вспоминать о детстве.

А теперь незнакомец, явившийся к Виктору в кабинет на последнем этаже, напомнил ему о тех днях.

– Я слышал, как в детстве вы кое о чём просили. Тогда, как и сейчас, вы хотели больше времени.

– О чём это вы?

Подмастерье указал на карманные часы.

– Все мы тоскуем по тому, что потеряли. Но иногда забываем про то, что уже имеем.

Виктор взглянул на часы, на изображённую на них семью.

А когда поднял глаза, посетителя уже не было.

Виктор крикнул: «Эй!» – решив, что это какой-то трюк. «Эй! Вернись!»

Он подъехал к двери. Роджер уже шёл к нему, как и старшая помощница Шарлин.

– Всё хорошо, господин Деламонт? – спросила Шарлин.

– Вы видели выбежавшего отсюда человека?

– Человека?

Она выглядела обеспокоенной.

– Забудьте, – сказал Виктор, смутившись. – Я ошибся.

Он закрыл дверь. Сердце колотилось в груди. Неужели он начал сходить с ума? Виктор не привык терять контроль.

Звонок телефона заставил его вздрогнуть. Личная линия. Звонила Грейс, спрашивала, когда он вернётся. Она готовила ужин.

Виктор вздохнул.

– Мне кажется, я больше не могу есть это, Грейс.

– Просто приезжай, а там посмотрим.

– Хорошо.

– Что-то случилось?

Виктор взглянул на часы. Он поймал себя на том, что думает о родителях, представляет их лица, которые не видел уже много лет. Это разозлило Виктора. Нужно было взять себя в руки.

– Я больше не буду делать диализ, Грейс.

– Что?

– Это бессмысленно.

– Так нельзя.

Повисла долгая пауза.

– Если ты перестанешь...

– Я знаю.

– Почему? – её голос дрожал. Было ясно – Грейс плачет.

– Это не жизнь. Я привязан к аппарату. Сама слышала, что сказали врачи.

Грейс тяжело дышала.

– Грейс?

– Просто приезжай домой, и мы это обсудим, хорошо?

– Я уже принял решение.

– Мы можем всё обсудить.

– Ладно, но не пытайся меня переубедить. – Виктор предпочёл бы сказать ей эти слова, защищая свой настоящий план – заморозить себя для следующей жизни. Но уже знал, что жена никак не будет в нём участвовать. Поэтому произнёс их сейчас, искренне, но по другому поводу.

– Я не хочу ругаться, – прошептала она. – Просто приезжай.

53

Всё было решено. Итан встретится с ней в рождественский вечер

в Dunkin’ Donuts – Сара знала, что кофейня будет работать. Идея возникла случайно, однако Сара предпочитала думать, что это судьба.

Достучаться до Итана через сообщения не удалось. Но выйдя из магазина часов, Сара наткнулась на очередное сборище по поводу «конца света», и поскольку любое событие теперь наталкивало её на мысль позвонить Итану, она поддалась секундному порыву и набрала его номер, хотя он почти никогда не отвечал на звонки.

Услышав «алло», Сара почувствовала, как сердце трепещет в груди. Она выпалила:

– Никогда не угадаешь, на что я смотрю.

– Кто это?

– Сара.

Пауза.

– А, Сара. Я думал, что набрал... Телефон глючит.

– Угадай, откуда я звоню.

– Без понятия.

– Я у стенда «Конец света близко» в Вашингтон-Сквер-Парке.

– Дурдом.

– И не говори. В любом случае, по их словам, апокалипсис на следующей неделе, а мне нужно кое-что тебе отдать, так что лучше поторопиться.

– Стоп. Что ещё за апокалипсис?

– Не знаю, какие-то религиозные или индийские штучки. Типичные фанатики.

Она читала об этом больше, но не хотела умничать. Когда мозги помогали добиться расположения парней?

– Так когда мы встретимся? Хочу передать тебе эту вещь.

– Ты не обязана ничего мне дарить, Сара.

– Пустяки. Рождество всё-таки.

– Ну да. Не знаю...

Повисла неловкая пауза, и Сара почувствовала, как скручивает желудок.

– Я не отниму много времени.

– Ладно, – ответил он.

– Перед концом света лучше не рассусоливать.

– Я тебя понял. – Судя по голосу, Итан не понял ничего.

Они договорились пересечься в Dunkin’ Donuts вечером на Рождество – всё равно Итан собирался на вечеринку неподалёку, – и Сара повесила трубку, радуясь тому, что теперь ей было чего ждать. Она старалась не придавать значения рассеянности в его голосе, решив, что сложно о чём-либо судить по сотовой связи. К тому же как только он увидит часы, то будет счастлив. Никто больше не подарит ему такой особенный подарок.

Сара вспомнила их поцелуй. Он хотел её. Кто-то её хотел. Сара пообещала себе, что в этот раз спокойнее отнесётся к физическому контакту. Она позволит ему больше. Это ему тоже должно понравиться. Саре приятно было думать, что она может порадовать Итана.

Она бросила взгляд на толпу конспирологов, кто-то стоял с плакатами, кто-то в религиозных одеждах. На одном из столов маленькая колонка играла песню, которая привлекла внимание Сары.

«Удручающе», – подумала она. И несколько цинично для такого мероприятия. И всё же в женском голосе звучали такая грусть и меланхолия, что Сара невольно слушала дальше.

Сара взяла со стола буклет. На обложке было написано: «Конец грядёт. На что вы потратите оставшееся время?»

Что ж, пока была лишь среда. Сара собиралась сбросить пару килограммов.

54

Грейс ждала возвращения Виктора.

Она вытерла слёзы. Нарезала овощи.

Лоррейн ждала возвращения Сары.

Она пропылесосила. Выкурила сигарету.

Скоро это случится.

Каждый человек на земле – включая Грейс, Лоррейн, Виктора и Сару – перестанет стареть.

А один человек начнёт.

55

Виктор подготовился. Он знал, как будет умирать.

Как только он отказался от диализа, давление резко повысилось, появилась одышка, пропал аппетит. Он был готов к этим симптомам и заставлял себя есть хлеб, суп и пищевые добавки, потому что не хотел слишком быстро лишиться сил.

На Рождество его перенесли из коляски на кровать в гостиной. Грейс пробыла с ним всю ночь, дремля на кушетке. Она смирилась с его планом-прикрытием ровно по тем причинам, по которым не смогла бы принять настоящий план, – смирение с Божьей волей вполне естественно. Если муж готов был прекратить диализ, то и ей следовало это принять.

И всё же Грейс украдкой смахнула слезу утром, когда Виктор попросил Роджера принести бумаги. «Не злись, – сказала она себе, сгибая для него трубочку в стакане с водой, – так он держится за жизнь, через документы и бизнес, таков он есть». Она не знала, что Роджер нёс бумаги, которые должны были защитить будущую империю Виктора.

Грейс протянула мужу воду, Виктор взял стакан сам, не желая, чтобы жена ему помогала. Сделал глоток и поставил стакан. Заметил во взгляде Грейс беспокойство.

– Ничего, Грейс. Это естественный ход вещей.

То, что должно было происходить дальше, вовсе не было естественным.

Уж точно не заморозка собственного тела для того, чтобы воспользоваться им вновь. Но Виктор был намерен контролировать свою смерть так же, как контролировал жизнь. Онемение ступней и кистей рук? Болезненно-серый цвет кожи? И то и другое – симптомы последней стадии почечной недостаточности. Все будут готовы к его смерти. Никто не заподозрит, что у Виктора совсем другие планы – заморозить себя до того, как она наступит. Когда это случится, рядом будут лишь Роджер, Джед и специально нанятые врач с судмедэкспертом, и все они получат приличную сумму за своё молчание.

На бумаге смерть наступит тогда, когда они укажут.

Но Виктора она не коснётся.

Он увернётся от неё. И запрыгнет на корабль в будущий мир.

– Послушай, Грейс, – сказал он скрипучим голосом. – Я знаю, как тебе было тяжело. Но как только меня не станет, обо всём позаботятся. Я про бумажную волокиту. Роджер во всём тебе поможет. Главное...

Он замялся, думая, что сказать дальше. Хотелось быть искренним.

– Главное, что тебе не придётся ни о чём волноваться.

На глазах Грейс выступили слёзы.

– Я и не волновалась, – ответила она.

Она взяла Виктора за руку. Погладила его пальцы.

– Знаешь, я буду по тебе скучать.

Он кивнул.

– Ужасно скучать, – добавила она.

Оба крепко сжали губы, и Виктор тяжело сглотнул. Тогда, в тот самый миг, он почти решился всё ей рассказать. Но ты или ловишь момент, или отпускаешь его.

Виктор отпустил.

– Я тоже, – сказал он.

56

В её представлении Итан был единственным парнем, которого она когда-либо могла полюбить. Но он не любил её в ответ.

Это стало ясно в рождественский вечер на стоянке Dunkin’ Donuts, когда в 21:16, протянув ему нарядно упакованную коробочку с часами из его любимого фильма, Сара наконец призналась Итану в своих чувствах, выпалив то, что удерживала в себе как взрывающуюся звезду, то, чем делилась лишь с мужчиной из магазина часов и своим отражением в зеркале ванной. Но прежде чем она смогла договорить, прежде чем произнесла последние слова: «Я просто – понимаю, звучит дико, – в общем, я тебя люблю», он стал закатывать глаза, словно искал внимания друга, чтобы сказать ему: «Нет, ты слышал?»

В тот момент ей хотелось утечь сквозь землю, расплавиться в лужицу и скрыться под ливневой решёткой. Его глаза. Этот взгляд. Никакой заинтересованности. Сплошное унижение. Пара минут неловкого разговора, пока он не сказал: «Слушай, Сара, мне пора», казалось, продлилась вечность. Ей хотелось объясниться, забрать слова обратно. Она готова была ждать, ждать вечно. Только не ломай то, что у нас есть! Но когда он вернул ей подарок, так и не развернув его, и пошёл прочь, сунув руки в карманы, а потом, пройдя полквартала, достал телефон и позвонил – кому? Другой девушке? Другу, чтобы вместе посмеяться над идиоткой, которая только что призналась, что считает его (неужели она и правда это сказала?) «своим идеалом»? После этого она повернулась к своему новому спутнику, невидимому никому, кроме нее, к дьяволу, зверю отчаяния, который обхватил её костлявыми лапами и сказал: «Отныне ты будешь жить со мной».

Саре Лемон было всего семнадцать, но в тот момент она стала терять интерес к жизни. Сара чувствовала себя одинокой, брошенной. И всё по собственной вине. Как она могла потерять нечто настолько редкое, мальчика вроде Итана, который никогда не смотрел на неё прежде и никогда не посмотрит снова? Они поцеловались, и он хотел её, но Сара оттолкнула его, и Итан решил, что она не стоит его усилий – всё так, она понимала это с самого начала, – ну почему она не заткнулась и не дала ему то, чего он желал, для кого она себя берегла, серьёзно, ведь разве мог ей встретиться кто-то лучше Итана?

У Сары кружилась голова, желудок скрутило, она сунула подарок обратно в карман пальто. Очень хотелось ему позвонить, но вдруг до Сары дошло – она не может позвонить, не может с ним увидеться; всё кончено, совсем, и она повалилась на землю, как мешок с рисом. Рыдала на коленях, пока не стало больно дышать. Мелкие камушки впивались в ладони, которыми она упиралась в асфальт. Сара стояла на четвереньках, пока какой-то мужчина из Dunkin’ Donuts не открыл дверь и не прокричал: «Эй, ты что там делаешь? Иди отсюда!» Сара поднялась на ноги. И, пошатываясь, побрела по парковке. Разбитое сердце тяжелее; оно врезается в грудную клетку, как терпящий крушение самолёт. Сара дотащила то, что от неё осталось, до дома, донесла до комнаты и сбросила в глубокую чёрную дыру.

57

Дор, свесив ноги, сидел на небоскрёбе. Город внизу представал бесконечными рядами крыш, шпилей и светящихся окон.

Он поднял часы. Но не перевернул. Позволил времени идти в обычном темпе, размышляя о том, что поручил ему старик.

Дор отыскал тех двух людей. Последние несколько дней он наблюдал за ними. Много раз он замораживал время вокруг Сары или Виктора, стараясь вникнуть в их жизни. Он понял, что Виктор при всём его богатстве почти ничего не мог поделать со своей болезнью. А по тому, что случилось с Сарой на парковке, сделал вывод, что тот высокий мальчик значил для неё больше, чем она для него.

Но замысловатость их миров озадачивала Дора. Он прибыл из времени, когда не существовало письменности, из места, где, чтобы поговорить с человеком, нужно было к нему прийти. Этот мир был иным. Инструменты современности – телефоны и компьютеры – позволяли людям жить на немыслимой скорости. И всё же, несмотря на весь прогресс, они никогда не были в гармонии с собой. Постоянно сверялись с устройствами, чтобы узнать время – делали то, чего Дор пытался добиться с палкой, камнем и тенью.

Зачем ты измерял дни и ночи?

Чтобы знать.

Сидя высоко над городом, Отец Время вдруг понял, что знать что-то – не значит понимать это.

58

Никакого морфия. Ещё рано. Виктору нужно было контролировать ситуацию.

Его дыхание участилось – тело пыталось выдыхать углекислый газ достаточно быстро, чтобы бороться с его возрастающим уровнем в крови.

Осталось недолго.

Небольшое число гостей – в основном партнёры по бизнесу – пришли в последний раз выразить ему почтение. Другие тоже хотели, но Виктор сказал Грейс, что не в настроении прощаться; и не солгал, однако главной причиной было то, что он не чувствовал, будто куда-то уходит. Последние недели жизни других людей были заполнены страхом и прощальными словами; Виктор же был поглощён планированием. Он уже придумал, как исчезнуть. И одним из условий было следующее.

Каждый год тридцать первого декабря Виктор с Грейс посещали гала-вечер, на котором делали крупное пожертвование в свой благотворительный фонд. Сумма пожертвования отражала успешность бизнеса Виктора за прошедший год.

– Грейс, ты должна пойти, – сказал он вчера.

– Нет.

– Ты должна передать чек.

– Я тебя не оставлю.

– Это важно для остальных.

– Пусть кто-нибудь другой этим займётся.

Тогда он ещё раз солгал.

– Это важно для меня.

Грейс удивилась.

– Почему?

– Потому что я хочу, чтобы традиция продолжалась. Хочу, чтобы ты сделала это в этом году, в следующем и, надеюсь, ещё много лет после этого.

Грейс засомневалась. Идея с гала-вечером принадлежала ей. Виктор никогда не проявлял большого энтузиазма – в прошлые годы он даже спорил с ней и отказывался идти. Возможно, теперь для её мужа это был способ сказать: «Прости».

– Хорошо, – ответила она. – Я пойду.

Он кивнул с притворным облегчением.

– Так будет лучше для всех.

59

Сара проснулась в два часа дня от того, что в дверь колотилась Лоррейн.

– Сара!

– ...Что?

– Сара!

– Встаю!

– Я уже пять минут стучу!

– Я была в наушниках!

– Что происходит?

– Ничего!

– Сара!

– Отстань!

Она услышала, как мать уходит, упала обратно на подушку и простонала. Голова болела. Рот словно был набит ватой. К счастью, когда прошлым вечером Сара вернулась домой, Лоррейн не было, так что девочка стащила у неё две таблетки снотворного и заперлась в комнате. Теперь, лёжа с раскалывающейся головой, Сара перевернулась и прокрутила в мыслях вчерашние события: что она сказала и что ответил Итан. Увидев на стуле завёрнутую в бумагу коробочку, она заплакала. Схватила подарок, швырнула его в стену и лишь сильнее зарыдала.

Сара вспомнила, как он уходил. Она чувствовала себя совершенно беспомощной. Не может быть, чтобы это был конец. Чтобы это была их последняя встреча. Должно быть что-то, что она ещё может сделать...

Стоп. Может, она могла бы ему написать. Забрать слова обратно. Выдумать отмазку. Подарок был шуткой. Она напилась. Проблемы дома. Да что угодно. На письме легче всё контролировать. Она не совершит той же ошибки, не ляпнет лишнего и не спугнёт его.

Сара вытерла слёзы.

Села за письменный стол.

Здравый смысл подсказал бы ей держаться от Итана подальше. Но здравому смыслу нет и никогда не было места в первой любви.

Просто эсэмэска не подойдёт.

Не хотелось, чтобы она высветилась на экране его телефона. Но можно написать ему в соцсети. Сара крепко схватилась за край стола, формулируя мысль.

Она начнёт со слов: «Слушай, прости меня...» – а потом скажет, что понимает, почему он так резко отреагировал, что иногда она воспринимает всё слишком близко к сердцу и всё такое; что бы она ни написала, главное – не говорить о своих чувствах слишком серьёзно, и тогда он, возможно, тоже не будет.

Она включила компьютер.

Загорелся экран.

Когда-то влюблённые на далёких берегах сидели при свете свечи и наносили чернила на пергамент, выводя слова, которые невозможно было стереть.

На то, чтобы выразить свои мысли, уходил целый вечер, а иногда и следующий. Отправляя письмо, на нём писали имя, улицу, город и страну, плавили воск и запечатывали конверт перстнем.

Сара не застала таких времён. Теперь скорость брала верх над качеством слов. Важнее всего было отправить быстро. Если бы Сара жила в древнем, более неторопливом мире, того, что было дальше, не случилось бы. Но она жила в этом.

И оно случилось.

Она зашла на его страничку.

Высветилось его фото профиля: волосы кофейного оттенка, сонные глаза, улыбка, которая говорила: «Мне смешно, но не слишком». Но прежде чем Сара кликнула кнопку, чтобы отправить Итану сообщение, взгляд упал на его последний пост. Она моргнула. На глазах выступили слёзы. Болезненное чувство разлилось по всему телу. Она прочитала пост дважды. Трижды. Четырежды.

Сара Лемон за мной приударила. Уф. Ни за что на свете. Вот что бывает, когда добр к людям.

Она вдруг поняла, что не может сглотнуть. Не может дышать. Если бы в комнате начался пожар, она бы сгорела дотла, потому что не подняла бы себя со стула. Желудок скрутило так, будто его завязали на шесте и потянули за оба конца.

Сара Лемон за мной приударила.

Её имя было у него на странице.

Уф. Ни за что на свете.

Прибившаяся кошка, против его воли пытающаяся вскарабкаться к нему на колени.

Вот что бывает, когда добр к людям.

Вот что это было? Он просто был добр?

Сара дрожала. Она задыхалась. Под постом выстроилась длинная вереница аватарок – десятки людей оставили свои комментарии.

Серьёзно?

Ты + Сара = фу.

Как в низкопробном фильмеце. Детка, ты не в его вкусе.

Слишком большая задница, бро.

Так и знала, что она шлюха.

Беги, чувак!

Сара ощущала себя в одном из этих снов, где оказываешься голой на сцене и все тычут в тебя пальцем. Итан всем рассказал, все ему посочувствовали, а Сара Лемон навеки (ведь всё, что происходило в киберпространстве, оставалось там навсегда) сделалась той, к кому отнеслись по-доброму, жалкой девчонкой, которой не перепало, бичом своего поколения, неудачницей, отбросом общества.

Сара Лемон за мной приударила.

За ним? Но разве не он её целовал?

Уф. Ни за что на свете.

Она и в самом деле так ему отвратительна?

Вот что бывает, когда добр к людям.

Значит, это был благотворительный жест? Красавчик пожалел уродину?

Она же ботаничка?

Никогда не будь добр с психами.

Она бредит.

Жесть, Итан.

Сара захлопнула ноутбук. Услышала своё прерывистое дыхание: выдох, выдох, выдох. Сбежала вниз и выскочила на улицу, крошечные лица с аватарок скакали перед глазами, насмехались над её несчастьем, напоминая обо всех её прошлых унижениях, словно листая потрёпанные страницы знакомой книги. Она снова была толстушкой Сарой, бегущей домой из школы, после того как над ней посмеялись. Нелюбимой Сарой, чей отец не стал общаться с ней после развода. Заучкой Сарой, забившейся в угол столовой с книжкой по биологии в руках. А теперь ещё и бредящей Сарой, сумасшедшей сталкершой Сарой, постом на странице Итана, шуткой, перелетающей из компьютера в компьютер, как пляжные мячи на концертах, никогда не касающиеся пола.

Дрожа, она бежала под небольшим снегопадом, слёзы катились по щекам и замерзали на холоде. Ей не с кем было поговорить. Некому было её утешить. Лишь тьма и одиночество, и Сара решила, что никогда-никогда не вернётся в школу. Что же делать? Что делать?

Она впервые задумалась о самоубийстве, о том, где и как это сделать.

Ответ на вопрос «почему?» у неё уже был.

60

Было восемь вечера. Грейс наряжалась перед зеркалом.

Ей не хотелось идти. Она собиралась поздороваться, передать чек и быстро вернуться домой. Макияж был готов. Причёска сделана. Оставалось застегнуть платье, но обычно это делал Виктор. Она неловко потянулась к спине и попыталась нащупать молнию. С третьего раза пальцы наконец ухватились за застёжку, и Грейс справилась. А потом разрыдалась.

Она отправилась на кухню, налила холодного чая с имбирём, вытерла слёзы и отнесла стакан Виктору. Он выглядел спящим.

– Милый? – прошептала она.

Его глаза открылись. Он моргнул. На ней было атласное платье с тюлевыми оборками, расшитое стразами.

– Только посмотри... Какая ты красивая.

Она прикусила нижнюю губу. Когда он в последний раз делал ей комплимент? В начале отношений он часто шептал ей на ухо на танцах в загородных клубах: «Каково это, быть самой прекрасной женщиной в этом зале?»

– Не хочу туда идти. Ты слышал свой голос...

– Поезжай. За один вечер ничего не случится.

– Обещаешь?

– Поезжай и возвращайся.

– Я принесла тебе чаю.

– Спасибо.

– Проследите, чтобы он выпил, – обратилась Грейс к Роджеру, который послушно сидел в углу комнаты. Роджер кивнул. Она снова повернулась к мужу.

– Как тебе мои серьги? Ты подарил их мне на тридцатую годовщину, помнишь?

– Да.

– Мне всегда они нравились.

– Выглядят великолепно.

– Увидимся через пару часов.

– Договорились.

– Я постараюсь побыстрее.

– Я буду...

Он внезапно умолк.

– Что такое, милый?

– Здесь. Я буду здесь.

– Хорошо.

Грейс поцеловала его в лоб и легонько похлопала по груди. Потом быстро выпрямилась, пряча слёзы, и вышла из комнаты. Её каблуки цокали по коридору, пока звук не стих.

Виктора разрывало изнутри, его мучила вина.

Его последние слова Грейс были ложью. Когда она вернётся, его здесь не будет. Он уедет, пока её нет, отправится в центр крионики. Таков был план, поэтому он и уговаривал её посетить вечер.

Виктор почти крикнул ей вслед. Но почувствовал головокружение, опустил голову и повернулся на бок. Всё, к чему он готовился в эти недели и месяцы, да и всю свою взрослую жизнь, должно было случиться в следующие пару часов. Отступать было нельзя. Придерживайся плана.

И всё же...

Он подозвал Роджера и, когда тот подошёл, прошептал ему что-то на ухо.

– Ты понял? – выдохнул Виктор. – Если это случится, не мешкай.

– Я понял, – ответил Роджер.

Виктор слабо втянул носом воздух.

– Тогда начинаем.

61

Было восемь вечера. Лоррейн наряжалась перед зеркалом.

Она терпеть не могла новогодние вечеринки. Но каждый год посещала одну из них. Её разведённые подруги договорились не оставлять друг друга без поддержки в дни, когда особо одолевает одиночество.

Лоррейн пшикнула волосы лаком. Выглянула в коридор проверить, не вышла ли Сара. Она переживала за дочь, которая вот уже пять дней почти не покидала комнату и ходила в одних и тех же чёрных спортивных штанах и старой зелёной футболке. Лоррейн хотелось расспросить дочь о том, ради кого она надевала каблуки, но поднимать подобные темы было бесполезно. Сара бы точно её выпроводила.

Лоррейн вспоминала дни, когда канун Нового года ещё был для них семейным праздником, однажды в декабре они втроём отправились в город и, дрожа от холода, стояли на Таймс-сквер и смотрели, как новогодний шар спускается по флагштоку. Саре было семь и она еще недостаточно выросла, чтобы сидеть у Тома на плечах. Она ела жареные пеканы в медовой глазури, купленные в уличном киоске, и всего за несколько минут до полуночи пошёл снег. Сара закричала: «Три... Два... Один... С Новым годом!» – вместе с миллионом других людей.

В ту ночь Лоррейн была счастлива. Она сделала кучу фотографий. Но когда они вернулись в машину, Том стряхнул с волос снег и сказал: «Да, одного такого раза достаточно».

Она прошла по коридору и постучалась в комнату Сары.

Услышала медленную музыку. Пел женский голос.

– Солнышко?

Ответ прозвучал не сразу.

– Что? – безразлично ответила дочь.

– Просто решила к тебе заглянуть.

– Привет.

– С Новым годом.

– Ага.

– Вернусь не очень поздно.

– Пока.

С улицы донёсся автомобильный гудок. Приехали подруги.

– Тебе есть с кем провести время? – даже задавать этот вопрос было тяжело.

– Я не хочу ни с кем видеться, мам.

– Ладно. – Она покачала головой. – Завтра вместе позавтракаем, ладно?

Тишина.

– Сара?

– Только не рано.

– Не рано, – согласилась Лоррейн.

Ещё гудок.

– Позже позвоню тебе, милая.

Она спустилась на первый этаж. Подойдя к двери, вздохнула. И порадовалась, что в этом году за рулём не она. Очень хотелось чего-нибудь выпить.

Сара уже пила. Водку, которую стащила из шкафчика в столовой.

Ночью она покончит с собой. Так разумнее всего. Матери не будет. Дома тихо. Никто её не найдёт. Кажется, Новый год называют самой одинокой ночью в календаре? Саре приносила успокоение мысль о том, что где-то в другой части земного шара кто-то так же несчастен, как и она.

Сара узнала, кто исполнял песню, скачала её и теперь целыми днями слушала на телефоне. Она почти не выходила из комнаты. Не мылась. Практически не ела. Когда мать увидела, как Сара выходит из ванной в тех же спортивных штанах и старой футболке, то спросила: «Что с тобой происходит, милая?» Сара солгала – сказала, что работает кое над чем для колледжа и разрешила себе не заморачиваться по поводу внешнего вида.

Она отхлебнула прямо из бутылки и почувствовала, как водка обжигает горло. «Может, когда я умру, они спросят Итана о водке, – подумала она, – и заставят признаться, что девочка, до которой ему не было никакого дела, пила в его компании пару недель назад». Сара знала, что не выдержит ещё одной встречи с ним или с кем-то из его знакомых, да и вообще с любым, кто о них знал, то есть, по сути, с кем угодно. Она не могла ни скрыться. Ни спрятаться. Ни опустить голову и отгородиться локтем, как раньше. Сара знала, как это бывает. Все тебя обсуждают. Ухмыляются за спиной. Пишут всё новые комментарии. «Серьёзно?», «Беги, чувак!», «Так и знала, что она шлюха». Подумать только! Какое наслаждение они получали, разрывая её на части, разделяя убеждение Итана, что неудачница Сара Лемон никогда не сможет выкарабкаться со дна. Она чувствовала себя пустой, никчёмной. Ничего уже было не исправить.

А когда надежды нет, время ощущается как кара.

– Покончи с этим сейчас, – прошептала она.

Взяла водку, телефон и побрела в гараж.

62

Отец Время наблюдал за обоими.

Сначала стоял у умирающего тела Виктора. Наблюдал за тем, как Роджер загружает его в фургон. Проследовал за фургоном до центра крионики, где для автомобиля с грохотом распахнули ворота склада.

Видел, как мужчину, занимавшего четырнадцатое место среди богатейших людей мира, выгрузили, как посылку, и занесли внутрь.

Это была последняя ночь года, час до полуночи. Роджер с Джедом опустили перила на каталке Виктора. Врач с судмедэкспертом о чём-то перешёптывались. У них в руках были документы. Рядом стояла огромная ванна, заполненная льдом и свободно вмещающая человеческое тело.

Виктор едва оставался в сознании, дышал часто и прерывисто. Врач спросил, не нужно ли ему успокоительное, но Виктор покачал головой.

– С бумагами всё в порядке? – пробормотал он.

Судмедэксперт ответил, что да, и Виктор сделал глубокий вдох и закрыл глаза. Последним, что он помнил, был Джед, владелец центра крионики, забирающий у него карманные часы со словами: «Я обещал о них позаботиться».

Четыре руки проползли под его тело, чтобы поднять его.

Но в углу стоял Дор.

Он перевернул песочные часы.

В это время в одном из гаражей в пригороде Нью-Йорка Сара Лемон повернула ключ в замке зажигания синего Ford Taurus.

Теперь нужно было только подождать. Остальное сделает газ. Всё было так просто. Сара заслуживала хоть чего-то простого. Она сделала глоток из бутылки и выплюнула часть, водка потекла по подбородку и рубашке. Печальная песня на телефоне проигрывалась снова и снова, едва слышная за тарахтеньем двигателя.

– Оставь меня в покое, – прошептала Сара, представив Итана, его самоуверенную позу, густые волосы и походку. «Он пожалеет, – сказала она себе. – Будет чувствовать себя виноватым».

Глаза стали закрываться сами собой. А потом всё как будто остановилось. Однако Саре показалось, что через лобовое стекло она увидела приближающегося мужчину. И кажется, он закричал.

63

Дор кричал в отчаянии.

Он перевернул часы, но что было делать дальше? Он способен был замедлить время, но не прервать его ход целиком. Автомобили, которые он рассматривал, всегда двигались, пусть и с бесконечно малой скоростью. Люди, которых он изучал, продолжали дышать, хоть и настолько медленно, что не замечали его присутствия.

Сила часов – сила, не поддающаяся человеческому пониманию, – позволяла ему растягивать и сжимать время вокруг, но Дор вдруг понял, что этого было мало. Рано или поздно время выйдет. Виктора погрузят в лёд и вскроют. Угарный газ распространится по кровотоку Сары и приведёт к гипоксии, отравит нервную систему, остановит сердце.

Не может быть, чтобы его послали на землю для этого – смотреть, как они умирают. Они были миссией Дора, его предназначением. И всё же оба прибегли к крайним мерам, прежде чем он успел на что-нибудь повлиять. Он не справился. Было слишком поздно.

Разве что...

Не бывает слишком рано или поздно. Так сказал ему старик. Всё происходит в своё время.

Дор сел на корточки перед двумя мусорными баками. Сложил ладони вместе, прижал их к губам и закрыл глаза, как тогда, в пещере, пытаясь отделить один внутренний голос от миллионов снаружи.

Всё происходит в своё время.

В этот самый момент? Но как остаться в нём? Дор перебирал в голове всё, что он знал о времени.

Что в нём постоянно?

Движение. Верно. Время всегда сопровождается движением. Заходящее солнце. Капающая вода. Маятники. Сыплющийся песок. Чтобы он познал своё предназначение, движение должно прекратиться. Нужно остановить течение времени полностью...

Дор распахнул глаза. Быстро встал. Залез в машину и взял Сару на руки.

Старый год почти подошёл к концу. До нового оставались считаные минуты. Отец Время вынес умирающую девочку под снегопад; застывшие в лунном свете снежинки можно было посчитать.

Он шёл по зимнему городу мимо автомобилей и праздничных огней.

Голова Сары лежала у него на груди, глаза были полуоткрыты, она смотрела на него снизу вверх. Дору было жаль девочку. Ту, что отчаянно хотела сократить своё время. Так описал её старик.

Дор вспомнил собственных детей. Чувствовали ли они себя когда-нибудь столь несчастными, что хотели покинуть мир? Он надеялся, что нет. С другой стороны, ведь он и сам много раз желал, чтобы его жизнь закончилась.

Он шёл вдоль шоссе, через туннель, а потом мимо заполненной людьми парковки у стадиона, вывеска на которой гласила: «НОВОГОДНЯЯ НОЧЬ ХИП-ХОПА». Он шёл два дня по своему времени и меньше секунды по нашему, пока не добрался до плохо освещённой промзоны, где находился центр крионики.

Сара с Виктором должны встретиться. Если это тот самый момент, в который всему суждено случиться, то Дор больше не сможет метаться между двумя жизнями.

Он принёс Сару на склад, где находились огромные резервуары. Усадил её у стены. А потом отправился в помещение, где подготавливали Виктора. Поднял его с окружённой людьми каталки и перенёс туда же, на склад, усадив рядом с Сарой. Сдавил большим пальцем их запястья и, спустя время, ощутил замедленный удар пульса. Они висели на волоске, но были живы.

А значит, план Дора мог сработать.

Он присел между ними и положил их руки на песочные часы.

Обхватил их пальцами витые столбики, надеясь соединить обоих с источником своей силы. А потом положил собственную руку на верхнюю часть часов, крепко сжал и повернул.

Верхушка поддалась. Дор снял её, и она поднялась в воздух, заливая всех троих синим светом. Заглянув в верхнюю колбу, Дор увидел белый песок, необычайно мелкий и сверкающий ярко, подобно бриллиантам.

Здесь сохранено каждое мгновение вселенной.

Дор мешкал. Либо он был прав и конец его истории ещё не был рассказан, либо ошибался и его путь завершался здесь.

Он сложил вместе большой и указательный пальцы и, прошептав имя «Алли» – если и погибать, пусть именно это слово будет его последним, – сунул руку в песок, пробираясь к узкому горлышку, отделяющему то, что уже высыпалось, от того, что нет.

В то же мгновение в голове закружились миллиарды картинок. Пальцы закололо, плоть сошла с костей, они становились всё тоньше, как две булавки, пока не пролезли через горлышко часов. Каждое мгновение вселенной прошло через сознание Дора; его разум тоже путешествовал внутри колбы, касаясь того, что уже было, и того, чему лишь предстояло случиться.

Наконец при помощи силы, происходящей вовсе не от его человеческой натуры, он соединил свои пальцы-булавки. Глаза заслепило от ярких цветов. Дор запрокинул голову.

Он схватил падающую песчинку, в последний момент не дав ей коснуться дна.

И вот что случилось после...

На побережьях от Лос-Анджелеса до Триполи волны застыли, так и не обрушившись на песок.

Замерли облака. Погода остановилась. Дождевые капли повисли в воздухе в Мексике, а песчаная буря в Тунисе превратилась в неподвижную зернистую массу.

На Земле не осталось ни звука. Самолёты тихо висели над взлётно-посадочными полосами. Клубы сигаретного дыма застыли над курильщиками. Телефоны замолкли. Экраны погасли. Никто не говорил. Не дышал. Солнечный свет и тьма разделили планету, а всплески новогодних фейерверков замерли в ночном небе капельками фиолетового и зелёного, как будто детвора разрисовала небосвод и разбежалась.

Никто не рождался. Не умирал. Ничто не сходилось. Не отдалялось. Течение времени застопорилось.

Один человек.

Одна песчинка.

Отец Время остановил мир.

64

Виктор думал, что будет больнее.

Помимо рака, помимо разлагающейся печени, он ожидал болезненных ощущений от мгновенной заморозки тела. Однажды на спортивном матче Виктору на голову вылили ведро со льдом – так фанаты праздновали победу, – и ему показалось, что по его нервным окончаниям прошлись ножами. Он мог только догадываться, каким будет эффект от полного погружения в лёд. Закрывая глаза в центре крионики, Виктор готовил себя к этому моменту.

Но вместо этого к нему пришли внезапная лёгкость и свобода движения, какой он не ощущал уже очень долгое время. Он схватился за перила каталки – и заметил, что сжимает не их, а... некое подобие песочных часов, и находится он на складе с огромными цилиндрическими сосудами из стеклопластика, и... Что произошло?

Он встал.

Ни боли.

Ни коляски.

– Вы кто такой? – прозвучал голос девочки-подростка.

65

Сара думала, что держится за руль.

Но когда перед глазами прояснилось, она поняла, что её рука лежит на непонятных песочных часах. «Наверное, это сон», – подумала она. Других вариантов не было. Помещение, в котором она никогда не была? Какой-то старик в халате, спящий на полу? Сара нормально себя чувствовала, даже голова не кружилась от алкоголя, она встала и осмотрелась, ощущая себя свободно и легко, как бывает в снах, когда твои ноги не касаются земли.

Стоп...

Она потопала ногами. И не почувствовала почвы.

Погодите...

Куда делся гараж? И машина? И песня? Сара внезапно вспомнила удушающую тьму, сдавившую её так крепко, что хотелось умереть. Но умерла ли она? Где она находится?

Сара прошлась по складу, по коридору добрела до комнаты поменьше. Заглянула внутрь и отшатнулась. Вокруг большой ванны стояли четверо мужчин – только почему-то не двигались. Было тихо. Саре вдруг стало казаться, что она в одном из кошмаров про зомби, и она поспешила обратно в помещение, где очнулась, по которому теперь расхаживал проснувшийся старик.

– Вы кто такой? – закричала Сара.

Он злобно уставился на неё.

– Это ты кто такая? – огрызнулся старик. – Как ты сюда попала?

Сара не ожидала, что он ответит – и уж тем более, что станет её отчитывать. Ей вдруг стало очень страшно. Что, если это не сон? Что она наделала? Сара увидела единственную открытую дверь в зоне погрузки и выбежала через неё в снежную ночь. На уходящей вниз улице возле заправки стоял автомобиль с включёнными фарами. Заправка работала, но водитель держал в руках шланг, как дозорный в карауле. А самым странным были застывшие в небе снежинки. Когда Сара попыталась их смахнуть, ладонь прошла насквозь.

Девочка упала на землю и свернулась калачиком, закрыв руками глаза, зажмурившись и пытаясь понять, жива она или мертва.

66

Виктор предположил, что застрял между мирами.

Он слышал о людях, которые, находясь в коме или при смерти, где-то блуждали. Может, именно это и происходит, когда тебя замораживают? Тело застывает, а душа продолжает бродить. Ни коляски? Ни трости? Не так уж плохо быть свободным от костей и плоти, пока наука не пригласит тебя ко второму акту твоей жизни.

Лишь две вещи беспокоили Виктора.

Он по-прежнему находился в своём теле.

И кто была эта девочка?

На ней были чёрные спортивные штаны и зелёная футболка, и он точно видел её впервые. «Случайный образ?» – предположил он. Одно из тех лиц, что мелькают в снах, но ты никак не можешь вспомнить, кто это?

В любом случае она уже ушла. Виктор прошёл мимо огромных сосудов с жидким азотом и задумался: может, в другом измерении его уже поместили в такой? Может, в этом всё дело? Его тело внутри, а душа снаружи? Как время могло идти где-то там, если оно остановилось здесь?

Он попытался дотронуться до сосудов, но не смог. Попытался схватиться за лестницу, но ладони не чувствовали перил. Он вообще не мог коснуться ничего из того, что видел. Всё равно что пытаться дотронуться до своего отражения в зеркале.

– Что это за место?

Он обернулся. Девочка вернулась. Она обхватила себя за локти, словно пытаясь согреться.

– Почему я здесь? – её трясло. – Кто вы?

Теперь Виктор совсем был сбит с толку. Если это место было условным пристанищем для его души, то чем объяснить присутствие здесь другого человека, тоже в сознании и задающего Виктору вопросы?

Разве что...

Её тело тоже находилось в сосуде? Её тоже заморозили?

– Что это за место? – повторила она.

– Ты не знаешь?

– Никогда здесь не была.

– Мы в лаборатории.

– Какой?

– Здесь хранятся люди.

– Хранятся?..

– Их замораживают.

Глаза девочки распахнулись, и она попятилась.

– Я не хочу... Не хочу...

– Но не тебя, – заключил Виктор.

Он подошёл к цилиндру и снова попытался дотронуться до него. Ничего. Увидел цветы в пронумерованных белых ящиках и попытался пнуть их, но ни один лепесток не шелохнулся.

Бред какой-то. Его тело? Эта девчонка? Все его дотошные приготовления? Виктор повернулся спиной и сполз по стене на пол, но не почувствовал его под собой.

– Людей хранят в этих штуках? – спросила она.

– Да.

– И вас тоже должны были туда засунуть?

Он отвёл взгляд.

Она тоже опустилась на пол – поодаль, не нарушая его личного пространства.

– Господи... – прошептала она. – Зачем?

67

Уже много лет Виктор не обсуждал свою жизнь с незнакомцами.

Он почти не давал интервью, считая, что в сфере финансов скрытность – хороший союзник. Распространись случайно какая-нибудь информация, и на следующий же день соперники обскакали бы Виктора. Переступив через его неостывший труп. Бизнесмены любят шутить, что в их деле ты либо шустёр, либо мёртв.

Виктор же теперь не был ни тем ни другим.

То, что его окружало – небытие и пустота центра крионики, – было либо чистилищем, либо галлюцинацией. В любом случае у Виктора больше не было причин оберегать свои секреты. Поэтому он рассказал девчонке в спортивных штанах то, что не говорил почти никому, – о раке, о болезни почек и диализе, о его планах обыграть смерть и получить вторую жизнь в далёком будущем.

Он рассказал ей, что не должен быть здесь, на складе. Что должен был проснуться через много лет, и не призраком, а ходячим чудом медицины.

Она слушала его историю. И даже кивала на некоторых научных деталях, что удивило Виктора. Девочка была умнее, чем казалась, – учитывая, что выглядела она так, будто ночевала на скамейке в парке. Виктор замолк, едва не признавшись, что ещё несколько секунд, и его бы погрузили в ледяную ванну в соседней комнате. Это было бы слишком.

В какой-то момент девочка спросила, как его жена отнеслась к заморозке.

Виктор замялся.

– Ой, – сказала она. – Вы ей не рассказали.

Умнее, чем казалась.

68

Раньше Сара Лемон разговаривала с родителями.

Слушая Виктора, она об этом вспомнила. Ребёнком Сара любила сидеть на полу в комнате, теребить оборки подушки и отвечать на их вопросы о школе. Она училась на одни пятёрки, ей легко давались естествознание и математика, и отец Сары Том, техник-лаборант, вставал перед зеркалом, проводил рукой по своим редеющим светлым волосам и говорил ей продолжать в том же духе; если она хочет стать врачом, то меньших результатов он от неё и не ждёт. Лоррейн, занимающаяся рекламой на радио, откидывалась на спинку кровати, затягивалась сигаретой и говорила: «Я очень горжусь тобой, милая. Сбегаешь мне за мороженкой?»

– Хватит с тебя мороженок, – встревал Том.

Они развелись, когда Саре было двенадцать. Лоррейн достался дом, мебель и всё мороженое, о котором она мечтала, а ещё полная опека над ребёнком. Том получил пересадку волос, лодку и молоденькую подружку по имени Мелисса, которая не горела желанием проводить время с чужой дочерью. Они поженились и переехали в Огайо.

Официально Сара занимала сторону матери, говорила, что счастлива остаться с «нормальным родителем», а не с тем, от кого одни проблемы. Но глубоко внутри, как и многие дети, скучала по отсутствующему родному человеку и размышляла о том, насколько она виновата в распавшемся браке. Чем реже звонил отец, тем больше ей его не хватало. Сара выглядела как мать и звучала как она, а к восьмому классу начала чувствовать себя ею – нелюбимой, а может, и той, кого невозможно полюбить. Она стала много есть и набрала вес, отстранилась от других детей и сидела дома за уроками, потому что папу это восхищало и, возможно, в глубине души она думала, что это поможет им сблизиться. Каждый семестр она отправляла ему свои оценки. Иногда он отвечал запиской. «Молодец, Сара. Продолжай в том же духе». А иногда не писал ничего.

К старшей школе у неё почти не осталось друзей, лишь не меняющийся распорядок дня: лабораторные работы, прогулка по книжному магазину, выходные дома за компьютером, о вечеринках она узнавала – уже впоследствии – лишь по понедельникам, когда одноклассники хвалились друг перед другом на классном часу. К ней проявляли интерес несколько парней с математики, и с парочкой из них она сходила на свидание – в кино, на школьные танцы, поиграть в автоматы – и даже целовалась, чтобы прочувствовать то, о чём все говорили, но те мальчики в конце концов переставали звонить, и Сара втайне радовалась этому. Она ни разу не испытала той самой искры и сомневалась, что это когда-нибудь случится.

Всё изменилось с Итаном. Он положил конец её унылым скитаниям. Мысли о его лице заменили все другие. Ради Итана она бы пожертвовала всем миром. И сделала это.

Но он никогда по-настоящему не хотел быть с ней. И в конце концов выставил её такой, какой она всегда боялась выглядеть, – жалкой. После этого Сара пошла ко дну.

Почти всё это она поведала Виктору, старику в халате, после того как тот поделился своей историей о заморозке и жене. Они были одни на этом жутком складе, и Сара была так вымотана и сбита с толку, что решила, что он может знать больше, чем говорит. Но чем больше погружалась в свой рассказ об Итане, тем с большей силой её захлёстывало знакомое отчаяние. Сара прервалась, чуть-чуть не дорассказав про гараж, водку, грустную песню и шум двигателя. Ей не хотелось признаваться в том, что она пыталась с собой покончить. Тем более совершенно незнакомому человеку.

Когда он спросил, как она попала на склад, Сара ответила, что не знает, – она и правда не знала, – просто очнулась, держа в руке песочные часы.

– Хотя я, кажется, помню, что меня несли.

– Несли?

– Тот мужчина.

– Какой?

– Он работает в магазине часов.

Виктор посмотрел на неё так, будто её только что облили розовой краской.

Из-за цилиндрического сосуда раздался какой-то шум.

69

Дор покашлял.

Его глаза разлепились, как после сна, хотя он не спал уже тысячи лет. Он лежал на полу и несколько раз моргнул, прежде чем понял, что над ним стоят Виктор и Сара.

Они сразу засыпали его вопросами – «Кто вы такой?», «Где мы?», – пока Дор пытался прийти в себя. Он помнил лишь кричащие цвета, и как в глазах потемнело, и ощущения от падения сквозь воздух, и песочные часы (где же часы?), а потом увидел их в руке Сары, верхушка снова была на месте, и Дор осознал, что, раз они живы, его догадка оказалась верна. Теперь он мог...

Погодите.

Он только что покашлял?

– Как вы во всём этом замешаны? – спросил Виктор.

– Как я сюда попала? – спросила Сара.

– Меня накачали веществами?

– Где мой дом?

– Почему я чувствую себя здоровым?

– Где машина?

У Дора не получалось сосредоточиться. Он покашлял. За всё его бесконечное заточение в пещере он ни разу не кашлял, не чихал и даже не сбивал дыхание.

– Ответьте нам, – сказал Виктор.

– Ответьте нам, – сказала Сара.

Дор опустил взгляд на свою правую руку. Плоть снова покрывала пальцы. Его кулак был сжат. Дор разжал ладонь.

Одна-единственная песчинка.

Когда-то на стене своей пещеры Дор выцарапал скалку.

Она символизировала рождение их первого ребёнка. Во времена Дора при тяжёлой беременности повитухи смягчали живот маслом или специальной скалкой. Дор наблюдал за тем, как это проделывают с животом Алли, и, пока за неё молились, жена кричала. На свет появился здоровый ребёнок, и Дор часто задумывался над тем, как такая простая вещь, как скалка, которую можно найти даже в самых бедных семьях, могла повлиять на исход такого значимого события.

Как ему позже поведал один асу, ответ заключался в том, что скалка должна быть магическая. Магия происходит от богов. И когда боги касаются чего-либо, обычное становится сверхъестественным, а простое – удивительным.

Скалка, которая помогла родиться ребёнку.

Песчинка, из-за которой замер мир.

Теперь Дор смотрел на девочку в спортивных штанах и пожилого мужчину в халате и понимал, что так далеко его завела магия.

А остальное зависело уже от Дора.

– Просто скажите, – попросила Сара, в её голосе послышалась дрожь. – Мы... мертвы?

Дор с трудом поднялся на ноги.

– Нет, – ответил он.

Впервые за шесть тысяч лет он почувствовал, что устал.

– Вы не умерли, – заговорил он. – Вы застыли в моменте.

Он показал им песчинку.

– В этом моменте.

– О чём это вы? – спросил Виктор.

– Мир замер. И ваши жизни вместе с ним – хотя ваши души сейчас здесь. Всё, что вы сделали до этого момента, отменить нельзя. Но ваша дальнейшая история...

Он замялся.

– Что? – спросил Виктор. – Что?

– Ещё не написана.

Сара взглянула на Виктора, мужчина отвернулся. У обоих перед глазами стоял их последний момент: Сара, обмякшая на сиденье автомобиля, вдыхающая яд; Виктор, которого вот-вот опустят в лёд, превратят в медицинский эксперимент.

– Как я сюда попала? – спросила Сара.

– Я тебя принёс, – ответил Дор.

– Что нам теперь делать? – спросил Виктор.

– План есть.

– И какой же?

– Мне он пока неизвестен.

– Как может быть, что план есть, но вам он ещё не известен?

Дор с усилием потёр лоб. Поморщился.

– С вами всё нормально? – спросила Сара.

– Болит.

– Не понимаю. Почему мы?

– Ваши судьбы важны.

– Больше, чем судьбы остальных?

– Нет, не больше.

– Как вы вообще нас нашли?

– Услышал ваши голоса.

– Хватит! – вскинул руки Виктор. – Прекратите. Всё. Голоса? Судьбы? Вы чините часы в магазине.

Дор покачал головой.

– Сейчас не лучшее время судить по тому, что перед глазами.

Виктор отвёл взгляд, как и всегда пытаясь найти решение самостоятельно, пока другие были на это не способны. Дор вздёрнул подбородок. Открыл рот. Его голосовые связки стали связками девятилетнего маленького француза.

– Пусть настанет вчера.

Виктор обернулся, узнав в этом голосе себя. Голос тем временем стал ниже и взрослее, как у выросшего Виктора.

– Ещё одну жизнь.

Дор повернулся к Саре.

– Пусть это прекратится, – произнёс он в точности как она.

Сара и Виктор ошеломлённо молчали. Откуда этому человеку были известны их сокровенные мысли?

– Прежде чем я пришёл к вам, – сказал Дор, – вы пришли ко мне.

Сара внимательно изучала его лицо.

– На самом деле вы не чините часы, верно?

– Сломанные мне нравятся больше.

– Почему же? – спросил Виктор.

Дор посмотрел на песчинку в собственных пальцах.

– Потому что я тот грешник, что их создал.

70

Однажды, в более радостные дни Дора, когда он ещё был на земле, сын задал ему необычный вопрос.

– На ком я женюсь?

Дор улыбнулся и ответил, что не знает.

– Но ты говорил, камни могут рассказывать тебе, что произойдёт.

– Эти камни могут поведать многое, – сказал Дор. – Они рассказывают мне, когда встанет солнце, когда оно сядет, сколько осталось ночей до луны, круглой, как твоё лицо.

Он ущипнул сына за щёки. Мальчишка засмеялся, а потом отвернулся.

– Но это сложные вещи, – сказал он.

– Сложные?

– Солнце и луна. Они далеко. А я только хочу знать, на ком женюсь. Если ты умеешь узнавать о сложных вещах, почему же ты не можешь рассказать мне этого?

Дор улыбнулся украдкой. Сын задавал вопросы, которые интересовали самого Дора в детстве. И он помнил, как расстраивался, когда не мог получить на них ответа.

– Почему ты спрашиваешь?

– Ну, – ответил мальчик. – Если камни скажут, что я женюсь на Илтани, я обрадуюсь.

Дор кивнул. Илтани была красивой стеснительной дочерью кирпичника. Однажды она вполне могла бы стать завидной невестой.

– А если камни скажут, что ты женишься на Гильдеш?

Как и ожидал Дор, сын скривился.

– Гильдеш слишком большая и громкая! – возразил мальчик. – Если камни скажут, что я женюсь на ней, я убегу!

Дор рассмеялся и потрепал сына по голове. Мальчик подобрал один из камней и бросил.

– Никакой Гильдеш! – крикнул он.

Дор смотрел, как камень летит через двор.

Сейчас, вспоминая этот момент, Дор смотрел на Сару.

Интересно, что стало с юной Гильдеш – отвергали ли её мужчины, как Сару? Дор думал о камне, брошенном сыном, его юношеском представлении о том, что можно зашвырнуть будущее куда подальше, если оно тебе не нравится, – и внезапно понял, что нужно делать.

Дор взял часы, заглянул внутрь и, как и ожидал, увидел, что песок из верхней колбы остаётся наверху, а песок из нижней – внизу. Между колбами ничего не просачивалось. Время остановило свой ход.

Дор взялся за верхушку часов и снова открутил её.

– Что вы делаете? – спросил Виктор.

– То, что мне было велено, – ответил Дор.

Он рассыпал по полу склада песок из верхней колбы, – то, чему только предстояло случиться, – и песок всё сыпал и сыпал в таком количестве, какое вместили бы, наверное, сотни песочных часов. Потом Дор положил часы набок, и они увеличились, образовав гигантский тоннель, к его центру, поблёскивая, как лунный свет на океанской глади, вела песчаная дорожка.

Сняв ботинки, Дор наступил в песок. Жестом подозвал Сару и Виктора.

– Идёмте, – сказал он.

И посмотрел на свои руки. Впервые за шесть тысяч лет он потел.

Эйнштейн однажды допустил, что если перемещаться на огромной скорости, то время для тебя будет идти медленнее, чем в мире, который остался позади, а значит, по крайней мере, теоретически возможно заглянуть в будущее и при этом не постареть.

Сара узнала об этом на уроках физики. Как и Виктор десятки лет назад. Теперь же, в застывшем мгновении, укладывающемся в один человеческий вдох, их приглашали проверить эту теорию, отправиться вперёд, пока мир остаётся неподвижен, пройти по песчаной дорожке внутрь огромных песочных часов по настоянию худого темноволосого мужчины в водолазке, который, насколько им было известно, работал в магазине часов.

– Идёте? – спросила Сара, повернувшись к Виктору.

– Я на всё это не куплюсь, – ответил он. – У меня были договорённости. Бумаги подписаны. Кто-то намеренно пытается расстроить мой план.

Сара сглотнула. Почему-то ей очень хотелось, чтобы пожилой мужчина пошёл с ней, лишь бы только не быть одной. Он казался ей самым близким другом, который только мог у неё быть.

– Пожалуйста, – тихо попросила она.

Виктор отвёл глаза. Рассудок подсказывал ему, что нужно отказаться. Он не знал эту девочку. А человек из магазина часов мог оказаться кем угодно, проворачивающим фокусы шарлатаном. Но то, как Сара произнесла это слово. Пожалуйста. Как бы глупо это ни звучало, но это было самое искреннее и невинное слово, которое он услышал за последние месяцы. Мало кто был близок с Виктором настолько, чтобы лично о чём-то просить.

Виктор огляделся. Здесь его ждали лишь застывшие предметы, до которых нельзя было дотронуться. Он посмотрел на Сару.

Испытывая острое одиночество, мы начинаем понимать, насколько одиноки другие.

Виктор взял её за руку.

Всё исчезло.

71

Поначалу казалось, что они поднимаются по невидимому мостику.

Они шли наверх через густую мрачную пустоту, не видя ничего, кроме следов, которые исчезали за их спинами, светились золотом, прежде чем раствориться в темноте.

Сара сжала руку Виктора.

– Всё хорошо? – спросил он.

Девочка кивнула, однако сжала руку крепче, когда они начали спускаться. Она дрожала, словно впереди её ждала ужасная участь. «Не похожа на меня», – подумал Виктор. Ему не терпелось узнать, как сложится его вторая жизнь. Но с этой девочкой случилось нечто ужасное. Она выглядела весьма разумной, но была хрупкой внутри.

Они погрузились в туман. А когда он развеялся, обнаружили себя на каком-то складе, обставленном стеллажами с напитками и едой.

– Что это? – спросил Виктор у Дора. – Где мы?

Дор ничего не ответил. А вот Сара сразу же узнала это место. Здесь случилось её роковое свидание с Итаном. «Можем потусить у дяди, если хочешь». Она столько раз мысленно возвращалась в ту ночь – к поцелуям, выпивке, тому, чем всё закончилось. И вот вдруг он снова был здесь, мальчик её мечты, в своих обычных джинсах и толстовке, шёл прямо на них. Сара втянула носом воздух. Но он прошёл мимо, даже не взглянув на неё.

– Он нас не видит? – спросил Виктор.

– Мы остались в другом времени, – ответил Дор. – Эти дни ещё не наступили.

– Будущее?

– Да.

Виктор заметил реакцию Сары.

– Это тот парень? – спросил он.

Сара кивнула. Лишь от одного его вида её разбитое сердце заныло. Если это будущее, значит, её уже не стало? А если так, то сожалеет ли Итан о том, что сделал? Он был один. Что-то писал в телефоне. Возможно, думал о ней. Может, поэтому и пришёл на склад. Оплакивал её, глядя на её фотографию так же, как она обычно смотрела на его. Сара хотела было подойти ближе, когда Итан улыбнулся, выставил большой палец и сказал: «Ха!» Судя по пиликанью мобильного, он играл в видеоигру.

Неожиданный стук привлёк внимание Итана. Он открыл дверь, и в помещение вошла девушка с уложенными волосами, она была примерно возраста Сары и держала руки в карманах пальто. Сара подметила, что на девушке был полноценный макияж.

– Привет, как жизнь? – спросил Итан.

Сара вздрогнула. Те самые слова.

Она стала слушать их разговор. Девушка сказала, что люди несправедливо обвиняют Итана.

– Ещё бы, – ответил Итан. – Я ничего не делал. Она сама виновата. Всё вышло из-под контроля.

Девушка сняла пальто и спросила, можно ли съесть что-нибудь из продуктов на полках. Итан взял две пачки крекеров. И достал бутылку водки.

– С бухлом всё путём, – сказал он.

Сара вдруг почувствовала слабость, будто кто-то пнул её под колени. Когда она умирала, её последней мыслью было, что Итан пожалеет, что его внутренние терзания каким-то образом сравняются с её. Но причинение себе боли в попытке ранить другого – это лишь очередная мольба о том, чтобы тебя полюбили. И эта мольба, осознала Сара, глядя, как Итан берёт два бумажных стаканчика, не была услышана, как и чувства, в которых она когда-то призналась ему на парковке.

Её смерть не имела в его жизни никакого значения.

Она жалобно посмотрела на Дора.

– Зачем вы привели меня сюда? – спросила она.

Стены растаяли, и обстановка сменилась. Теперь они находились в приюте, где Сара работала по субботам. Бездомные стояли в очереди за завтраком.

Взрослая женщина раскладывала по тарелкам кашу. К раздаче подошёл мужчина в синей кепке.

– А где Сара? – спросил он.

– Её сегодня нет, – ответила женщина.

– Сара кладёт мне побольше бананов.

– Ладно. Вот твои бананы.

– Мне нравится эта девочка. Тихая, но мне она по душе.

– Мы уже пару недель ничего о ней не слышали.

– Надеюсь, у неё всё хорошо.

– Я тоже.

– Тогда я буду за неё молиться.

Сара моргнула. Она и не думала, что в приюте кто-то знает её по имени. И уж точно не ожидала, что им будет её не хватать. Мне нравится эта девочка. Тихая, но мне она по душе.

Сара наблюдала за тем, как мужчина садится с другими бездомными. Несмотря на все ужасные обстоятельства, они продолжали жить, справлялись, как могли. Сара удивилась тому, как не замечала этого раньше, пока все её мысли были поглощены мальчиком. Мужчина, любящий бананы, думал о ней больше, чем Итан.

Внутри неё поднимался стыд.

Она повернулась к Дору.

Тяжело сглотнула.

– Где мама? – прошептала она.

Картинка снова сменилась. Был день, вдоль обочин лежали сугробы.

Сара, Дор и Виктор находились на парковке у автосалона. Из здания вышел консультант, на нём была белая зимняя куртка, в руках планшет для бумаги. Он шагнул прямо через них и подошёл к пассажирскому сиденью серого фургона.

Внутри сидела Лоррейн.

– Холодно, – сказал мужчина через окно, изо рта у него вылетел пар. – Уверены, что не хотите зайти?

Лоррейн покачала головой и быстро подписала бумаги. Сара осторожно приблизилась к ней.

– Мам? – прошептала она.

Консультант забрал документы. Лоррейн посмотрела ему вслед. Крепко сжала губы, и по её щекам покатились слёзы. Сара вспомнила все разы, когда точно так же плакала в маминых объятиях, из-за унижений в школе, из-за развода. Да, порой мама вела себя как ненормальная, но у неё всегда было время на Сару, она всегда гладила дочь по волосам и говорила, что всё образуется.

Теперь Саре отчаянно хотелось сделать то же для неё.

Она увидела, как к машине подошёл другой мужчина, складывающий в конверт какие-то бумаги. Дядя Марк из Южной Каролины. Он сел на водительское место.

– Ну, вот и всё, – сказал он. – Прости, что пришлось взять тебя с собой, но без твоей подписи ничего бы не вышло.

Лоррейн слабо выдохнула.

– Не хочу больше видеть ту машину.

– Да, – сказал он.

Они молча наблюдали за тем, как консультант перегоняет синий «Форд» вглубь парковки.

– Идём, – сказал Марк.

– Подожди.

Лоррейн не сводила глаз с автомобиля, пока он не скрылся за углом. А потом разрыдалась.

– Я должна была быть там, Марк.

– Ты не виновата...

– Я её мать!

– Ты не виновата.

– Почему она сделала это? Почему я ничего не знала?

Он неловко попытался приобнять её со своего места, и их зимние куртки шоркнулись друг о друга.

Сара обхватила себя за локти. Ей стало дурно. Она была так поглощена побегом от собственных страданий, что не подумала о том, какие страдания может причинить другим. Она увидела, как мать прижимает к груди конверт с чеком от автомобиля, в котором покончила с собой Сара, потому что это было единственное, что осталось от её дочери.

Дор встал напротив Сары. Он тихо повторил вопрос Лоррейн.

– Почему?

Почему?

Зачем отнимать собственную жизнь? Погибать в гараже? Зачем причинять такую боль тем, кто её любит?

Саре хотелось объясниться, рассказать, как унизил её Итан, как стыдили её его друзья, о потрясении, которое испытываешь, когда твои тайны раскрывают через экран компьютера, как собственное будущее рушится у тебя на глазах и единственным выходом кажется смерть от ядовитого газа в лёгких.

Ей хотелось обвинить во всём его, всё её гнилое существование. Но увидев Итана, маму, мир таким, каким он стал после неё, поняла, что её привели на самое дно, туда, где развеиваются все иллюзии, и правда обернулась вокруг неё, как кокон, и Сара лишь ответила:

– Мне было так одиноко.

А Отец Время сказал:

– Ты никогда не была одна.

С этими словами он закрыл Саре глаза рукой.

Внезапно она увидела пещеру и бородатого старика, спрятавшего лицо в ладони. Он сидел, зажмурившись.

– Это вы? – прошептала она.

– Вдали от человека, которого люблю.

– Как долго вы там были?

– Столько, сколько существует время.

Она увидела, как мужчина встаёт, подходит к стене и вырезает на ней символ. Три волнистые линии.

– Что это?

– Её волосы.

– Зачем вы их рисуете?

– Чтобы не забыть.

– Она умерла?

– И я тоже хотел.

– Вы очень её любили?

– Я бы отдал за неё жизнь.

– Вы отняли её у себя?

– Нет, дитя, – ответил он. – Это не нам решать.

Произнося эти слова, Дор осознал, что, возможно, все эти тысячелетия ему сохраняли жизнь только ради этого момента. О жизни без любви он знал больше, чем любая живая душа. Чем больше Сара говорила об одиночестве, тем яснее ему становилось, зачем он здесь.

– Я выставила себя такой дурой, – сокрушалась Сара.

– Любовь не делает нас глупыми.

– Он не любил меня в ответ.

– И это тоже не делает тебя глупой.

– Просто скажите... – её голос дрогнул. – Когда перестанет болеть?

– Возможно, что никогда.

Сара перевела взгляд на бородатого Дора, одиноко сидящего в пещере.

– Как вы выживали? – спросила она. – Всё то время, что вашей жены не было рядом?

– Она всегда была рядом, – ответил он.

Дор убрал руку с глаз Сары. Они посмотрели вслед уезжающему по заснеженной улице фургону.

– У тебя впереди было столько лет, – сказал он.

– Они не были мне нужны.

– Но ты была нужна. Нельзя отказаться от времени. Любая следующая секунда может стать ответом на твои мольбы. Отрицать это – значит отрицать важнейшую часть нашего будущего.

– Какую?

– Надежду.

Сару охватил стыд, и она снова заплакала. Она никогда ещё так не скучала по матери.

– Мне так жаль, – задохнулась Сара, по щекам её бежали слёзы. – Просто казалось... что это конец.

– Конец вчерашних дней, не завтрашних.

Дор махнул рукой, и улицы рассыпались в песок. Небо стало полуночно-фиолетовым, засияли бесчисленные звёзды.

– В этой жизни тебе уготовано гораздо больше, Сара Лемон.

– Правда? – прошептала она.

– Хочешь увидеть?

Она задумалась на секунду, а потом покачала головой.

– Пока нет.

И Дор понял, что её исцеление началось.

72

Всё это время Виктор наблюдал.

Теперь ему было понятно хрупкое состояние Сары, её дрожащие плечи, слабый голос. Она пыталась покончить с собой из-за мальчика (который оказался полнейшей дрянью, подумал Виктор, но, с другой стороны, он был предвзят – ему начинала нравиться эта Сара). И в конце концов ей объяснили то, о чём Виктор мог рассказать сразу: никакая любовь не стоит таких мучений. Вряд ли Грейс покончила бы с собой из-за него, чего бы он ни натворил; и как бы сильно он ни любил её в глубине души, он искал способ пережить смерть, даже понимая, что её рядом не будет.

Чего Виктор не мог себе объяснить, так этого того, как рождались все эти галлюцинации и кем на самом деле был человек с часами. Виктор заметил, что мужчина несколько изменился с их первой встречи. В магазине за стойкой он казался крепким, здоровым, почти неуязвимым, но теперь был бледным, потел и всё больше кашлял. А вот Виктор, напротив, чувствовал себя как нельзя лучше – и поэтому не сомневался в том, что всё происходящее было порождено его скитающимся разумом. Никто просто так не просыпается здоровым и не начинает перемещаться во времени.

Виктор наблюдал за тем, как Дор склонился над песком и погрузил в него пальцы. Наконец он поднял взгляд на Виктора:

– Мне есть что показать и вам.

Виктор отшатнулся. У него не было желания видеть оставленный позади мир.

– Моя история другая, – сказал он.

– Идёмте.

– Вы же знаете, что у меня свой план?

Дор молча поднялся, вытер пот со лба и посмотрел на свою руку, словно бы растерялся. Он вновь медленно зашагал по дорожке, уходящей наверх, как будто к вершине холма. Виктор повернулся к Саре, по-прежнему разбитой после откровений собственной жизни. Теперь в поддержке нуждался Виктор.

– Ты идёшь? – спросил он.

Она ступила на дорожку вслед за ним. И они начали путь наверх.

73

В этот раз, когда туман рассеялся, они снова оказались на складе в центре крионики.

Огромные сосуды из стеклопластика возвышались как памятники. Один из них был немного меньше и новее остальных.

– На что мы смотрим? – спросил Виктор. – Это будущее?

Прежде чем Дор успел ответить, открылась дверь, и вошёл Джед. За ним в чёрной зимней куртке зашла Грейс. Она двигалась осторожно, оглядываясь на каждом шагу.

– Это ваша жена? – прошептала Сара.

Виктор сглотнул. Он понимал, что Грейс узнает о его плане. Но даже подумать не мог, что будет при этом присутствовать.

На его глазах Джед указал на сосуд поменьше. Грейс поднесла ладони ко рту. Молилась она или старалась скрыть отвращение, сказать было сложно.

– В этой штуке? – спросила она.

– Он настоял, чтобы его поместили в отдельный, – Джед почесал ухо. – Сожалею. Я не знал, что он вам не сказал.

Грейс обхватила локти руками, по-видимому размышляя, подойти к цилиндру или отойти от него подальше.

– Есть возможность заглянуть внутрь?

– Боюсь, что нет.

– Но его труп там?

– Пациент.

– Что?

– Мы говорим «пациент». Не «труп».

– Чего?

– Прошу прощения. Понимаю, вам тяжело.

Они стояли в неловкой тишине, в тихом гудении электрического тока. Наконец Джед прокашлялся и сказал:

– Что ж... Я вас оставлю. Можете присесть.

Он указал на горчичный диван. Виктор покачал головой, как будто останавливая его. Внезапно ему стало стыдно, и не только за махинации со смертью, но и за жалкий уголок скорби, который предложили занять Грейс.

Грейс садиться не стала.

Она поблагодарила Джеда и проводила его взглядом. Потом медленно приблизилась к сосуду и осторожно дотронулась пальцами до поверхности.

Её нижняя губа задрожала. Грейс так тяжело выдохнула, что плечи подались вперёд и она стала на пару сантиметров ниже.

– Грейс, это ничего, – выпалил Виктор. – Всё...

Она ударила по цилиндру кулаком.

Потом ещё раз.

Потом пнула его так сильно, что чуть не упала назад.

Выпрямившись, она шумно втянула воздух носом и пошла к выходу, даже не посмотрев в сторону горчичного дивана.

Дверь закрылась. Казалось, тишина давила лично на Виктора. Дор и Сара посмотрели в его сторону, но он отвернулся, почувствовав себя вывернутым наизнанку. В гонке против смерти он доверился учёным больше, чем жене. Лишил её последнего прощания. Она даже не могла похоронить тело. Как ей теперь было его оплакивать? Виктор сомневался, что жена когда-нибудь вернётся в это место.

Он взглянул на Сару, и та опустила глаза, словно бы смутившись.

Повернулся к Дору.

– Просто покажите, – прорычал Виктор, – сработало ли.

74

Много. Очень много людей.

Таким было первое впечатление Виктора от будущего. Они прошли по песку в огромных часах и в очередной раз спустились из пустоты в туман, который, рассеявшись, открыл перед ними внушительные высокие здания, плотно вписанные в квартал за кварталом, как предположил Виктор, в крупном мегаполисе спустя несколько столетий после них. В городе почти не было ни зелени, ни ярких цветов, лишь металлический синий и серый. Небо было усыпано непривычно маленькими летающими объектами, и даже воздух ощущался по-другому. Он был гуще, грязнее и холоднее, хотя люди одевались не по погоде. Их лица выглядели не как у современников Виктора, волосы всей палитры цветов, головы крупнее. Было непросто отличать мужчин от женщин.

Виктор не увидел ни одного пожилого человека.

– Мы по-прежнему на Земле? – спросила Сара.

Дор кивнул.

– Значит, получилось? – сказал Виктор. – Я жив?

Дор кивнул снова. Они стояли посреди огромной городской площади, а вокруг сновали десятки тысяч людей, уставившись в экраны своих устройств или разговаривая в тёмные очки, парящие на уровне глаз.

– Насколько это далёкое будущее? – спросила Сара.

Виктор обвёл взглядом окрестности.

– Рискну предположить, что через пару сотен лет после нас.

Он почти улыбнулся.

Потому что, привыкший оценивать жизнь по успехам и провалам, чувствовал, что победил.

Он ускользнул от смерти и вынырнул в будущем.

– Так где здесь я? – спросил Виктор.

Дор показал перед собой, и вид сменился. Теперь они находились в огромном просторном зале, залитом серебристо-белым светом, с внушительными высокими потолками и парящими в воздухе экранами.

На каждом из них появился Виктор.

– Какого чёрта? – спросил он. На экранах показывали моменты из его жизни. Вот ему тридцать, и он жмёт руки в конференц-зале, вот пятьдесят, и он произносит вступительное слово в Лондоне, восемьдесят – и они с Грейс сидят у врача и смотрят снимки компьютерной томографии. Группки людей стояли перед экранами, как на экскурсии. Может, в будущем он стал легендой? Чудом медицины? Кто знает. Может, это место принадлежало ему.

Но где они могли взять эти кадры? Те моменты никто не запечатлел. Виктор увидел сцену двухнедельной давности: он смотрит в окно кабинета на человека, сидящего на крыше небоскрёба.

– Это были вы, да? – спросил он Дора.

– Да.

– Почему вы тогда на меня смотрели?

– Я пытался понять, почему вы хотите жить дольше, чем вам отведено.

– Почему бы мне этого не хотеть?

– Такая жизнь – не подарок.

– Откуда вам знать?

Дор вытер лоб.

– Потому что это случилось со мной.

75

Прежде чем Виктор успел ответить, в зале поднялся шум, теперь он был весь заполнен зрителями.

Сидящие на парящих стульях и оттеснённые к стене люди громко реагировали на увиденное.

На экранах показывали детство Виктора во Франции; вот он скачет у родителей на коленях, вот бабушка кормит его с ложки, вот Виктор плачет на похоронах отца и молится вместе с матерью. Пусть настанет вчера. Когда он произнёс эти слова, толпа ахнула.

– Зачем им смотреть мою жизнь? – спросил Виктор. – Где в это время нахожусь я?

Дор указал на большую цилиндрическую витрину в углу комнаты.

– Что это? – спросил Виктор.

– Посмотрите и увидите.

Как привидение, проскользнув через толпу, Виктор неуверенно подошёл ближе. Встал перед витриной и склонился к стеклу.

Его охватил ужас.

Внутри находилось его розоватое скукоженное тело с атрофировавшимися мышцами, кожей в отметинах, как от огня, к голове в нескольких местах были подключены провода, ведущие к нескольким аппаратам. Глаза были открыты, губы разомкнуты, лицо выражало боль.

– Не может быть. – Он громко заговорил. – Меня должны были оживить. Я всё оформил. Заплатил кучу денег!

Виктору вспомнились предостережения юристов. Всё предусмотреть невозможно. Неужели в погоне за решением проблемы он совершил глупую ошибку, проигнорировав их слова?

– Что случилось? Чьих это рук дело?

Люди проходили сквозь него и разглядывали обнажённое тело, как рыбку в аквариуме.

Виктор повернулся к Дору.

– У меня был договор! Документы!

– Больше нет, – ответил Дор.

– Я нанял людей защищать меня.

– Их тоже больше нет.

– А как же мои сбережения?

– Их забрали.

– Всё было по закону!

– Законы поменялись.

Виктор поник. Вот чем обернулся его великий план? Предательством? Обманом? Футуристичным шоу уродов?

– Что они делают?

– Смотрят ваши воспоминания.

– Зачем?

– Чтобы вспомнить, каково это – чувствовать.

Виктор упал на колени.

Он привык к разумности своих суждений. Неужели Виктор всю жизнь избегал маленьких ошибок, чтобы потом совершить одну большую?

Он вгляделся в лица людей, смотрящих его историю. Молодые, многие из них красивые, но невыразительные.

– В этом времени все живут дольше, чем мы могли себе представить, – объяснил Дор. – Каждая минута заполнена действием, но они пусты внутри. Для них вы артефакт. И ваши воспоминания уникальны. Вы напоминаете им о более простом и удовлетворяющем мире. Они его таким не застали.

Виктор никогда бы так о себе не подумал. Простом? Удовлетворяющем? Напротив, Виктор всегда куда-то бежал и не довольствовался тем, что имел. Но со дня его заморозки жадный до времени мир лишь ускорился, и Виктор понял, что Дор был прав насчёт будущего. Во всех сценах, прокручиваемых на экранах, присутствовали эмоции. Его мальчишеские слёзы, когда у него украли сумку с едой. Неловкие улыбки при знакомстве с Грейс в лифте. Его тоскливый взгляд, когда она выходила из комнаты в последний вечер его жизни.

Теперь Виктор пересматривал эту сцену – он в постели, а она в вечернем платье собирается на гала-вечер.

– Я постараюсь побыстрее.

– Я буду...

– Что такое, милый?

– Здесь. Я буду здесь.

Она дошла до конца коридора и скрылась из виду, уверенная в том, что увидится с ним вновь. Как он мог поступить так жестоко? Виктор вдруг понял, что невероятно скучает по жене. Впервые за всю взрослую жизнь ему захотелось отправиться назад.

На экранах показывали, как Виктор смотрит Грейс вслед. Зрители поднялись на ноги. Картинка переключилась на содержимое витрины, и по щеке заточённого тела Виктора скатилась слеза.

Виктор почувствовал, как ещё одна скатилась по его собственной щеке.

Дор протянул руку и поймал слезу пальцем.

– Теперь понимаете? – спросил он. – В вечности всё становится обыденным. Без жертв и потерь мы перестаём ценить то, что имеем.

Он вгляделся в слезинку. Она напомнила ему о пещере. И Дор наконец понял, почему он был избран для этой миссии. Он прожил вечность. Виктор желал того же. Все эти века нужны были для того, чтобы Дор усвоил последнюю истину, озвученную стариком, ту, которой он сейчас делился с Виктором.

– Господь не просто так ограничивает дни жизни человека.

– Зачем же?

– Чтобы наделить ценностью каждый из них.

76

Лишь тогда Отец Время поведал свою историю.

Кашляя всё сильнее, Дор сиплым голосом рассказал Виктору и Саре о мире, в котором родился. Он говорил о солнечных часах, которые изобрёл, и водяных часах с мисками, о своей жене Алли и троих детях, а ещё о старике с Небес, который пришёл к нему в детстве и заточил в пещеру, когда Дор вырос.

В большую часть его рассказа было сложно поверить, однако, когда Дор упомянул башню Нима, Сара прошептала: «Вавилон», а Виктор пробормотал: «Это просто легенда».

Дойдя до своего заточения в пещере, Дор положил ладонь на глаза Виктору и показал ему столетия мучительного одиночества без родной жены, детей, дома. Вторая жизнь? Десятая? Тысячная? На что они? Ему они не принадлежали.

– Я жил, – сказал Дор, – но не был жив.

Виктор смотрел на попытки Дора сбежать, на то, как тот бился в карстовые стены, пытался залезть в сияющее озеро. Слышал какофонию голосов, молящих о времени.

– Что это за голоса? – спросил он.

– Голоса несчастья, – ответил Дор.

Он объяснил, что, научившись отсчитывать часы, мы разучились довольствоваться тем, что есть.

Люди всегда просили больше минут, часов, скорейшего развития, чтобы больше успевать за день. Простая радость жизни от рассвета до заката пропала.

– Всё, что человек делает сегодня, чтобы быть эффективным, тратить время с умом, – сказал Дор, – не удовлетворяет его. Лишь пробуждает ещё больший голод. Люди желают иметь власть над собственным существованием. Но время не принадлежит никому.

Он убрал руку с глаз Виктора.

– Измеряя жизнь, вы перестаёте её проживать. Я знаю это по себе.

Он опустил взгляд.

– Я был первым, с кем это случилось.

Теперь его лицо казалось ещё бледнее. Волосы промокли от пота.

– Сколько вам лет? – прошептал Виктор.

Дор покачал головой. Человек, первым в мире научившийся считать дни, понятия не имел, сколько их набежало в его собственной жизни.

Он сделал глубокий вдох через боль.

И потерял сознание.

77

В лёгких Дора не хватало воздуха. У него закатились глаза. Дора поразила древняя чума.

На шесть тысяч лет ему был дарован иммунитет от проходящих событий: планета старела; он не делал ни вдоха. Но уравнение изменилось. Он заставил мир замереть. А когда мир не меняется, начинает меняться Отец Время. Его кожа быстро покрылась пятнами. Организм стремительно увядал.

– Что это с ним? – спросила Сара.

– Не знаю, – ответил Виктор. Окружающие их образы будущего растворялись: зрители, комната, витрина с его смертной оболочкой таяли, как фотография в огне. Песочные часы сжались до обычных размеров, песок стёкся обратно в верхнюю колбу.

– Нужно ему помочь, – сказала Сара.

– Как? Ты видела, через что он прошёл. Кто знает, что ему поможет?

Ты видела, через что он прошёл.

– Погодите, – сказала Сара. Она поднесла левую руку Дора к его лицу. – Возьмите вторую, – попросила она Виктора.

Они закрыли ему глаза руками. И оба увидели один и тот же момент: Дор склонился над женой, её лицо обливалось потом, кожа была покрыта красными пятнами, как у Дора сейчас. Они увидели, как он целует её в щёку и его слёзы смешиваются с её.

Я прекращу твои страдания. Я всё прекращу.

– Господи, – прошептала Сара. – У неё была та же болезнь.

Они увидели, как Дор бежит к башне Нима. Как в отчаянии взбирается на вершину. Увидели то, что их современники считали всего лишь легендой – падение величайшего сооружения, когда-либо созданного человеком.

И единственного выжившего, которого пощадил Бог.

Но увидев, как Дор переместился в пещеру, как его встретил старик в белом одеянии, спросивший: «Власти ли ты ищешь?» и Виктор, и Сара одновременно отпустили его руки.

Они переглянулись.

– Ты тоже его видела? – спросил Виктор.

Сара кивнула.

– Надо отправить его обратно.

В обычной жизни они бы никогда не встретились.

Сара Лемон и Виктор Деламонт принадлежали к разным мирам: с одной стороны старшая школа и фастфуд, с другой – конференц-залы и белые скатерти.

Но необъяснимым для нас образом наши судьбы связаны между собой. И в момент, когда замерла вселенная, лишь они двое могли изменить судьбу человека, который попытался изменить их жизни. Сара взяла часы, а Виктор открутил верхушку. Они повторили то, что у них на глазах делал Дор: вытряхнули песок – на этот раз из нижней колбы, песок прошлого – и распределили его, как Дор рассыпал перед ними будущее.

Когда дело было сделано, они взяли Дора под мышками и под колени.

– Если сработает, – заговорила Сара, – что будет с нами?

– Не знаю, – ответил Виктор. Он и правда не знал. Дор выдернул их из прежнего мира. Можно было только гадать, куда забредут их души без него.

– Мы же останемся вместе? – спросила Сара.

– Что бы ни случилось, – уверил её Виктор.

Они подняли Отца Время, шагнули на песчаную дорожку и начали свой путь.

Никто не видел, что было дальше, и никто не может сказать, как долго это длилось.

Но Виктор с Сарой шли по пескам прошедших дней, и их прежние светящиеся следы приносило к их ногам.

Когда они спустились, туман рассеялся. В небе зажглись звёзды. Среди зависших в воздухе снежинок, застывших автомобилей и отмечающих Новый год горожан, под навесом магазинчика по адресу Орчард-стрит, сто сорок три, возникли девочка-подросток и пожилой мужчина.

Они ждали.

Дверь открылась.

И знакомое лицо владельца магазина, теперь уже облачённого в белую одежду, в какой он был в пещере, тихо сказало:

– Заносите его сюда.

78

Они зашли и положили тело на пол.

– Кто он? – спросил Виктор у старика.

– Его зовут Дор.

– Его отправили сюда ради нас?

– И ради него самого.

– Он умирает?

– Да.

– А мы умираем?

– Да.

Старик заметил на их лицах страх. Его взгляд смягчился:

– Все, кто был рождён, умирают.

Виктор посмотрел на Дора, который лежал почти без сознания, и понял, что ошибался насчёт него, как и насчёт многих других вещей, – взять хотя бы часы, которые Дор явно выбрал не за их историческую ценность, а за гравировку семьи, отца, матери и ребёнка, в надежде, что Виктор поймёт, что связывает их с Грейс, пока не стало слишком поздно.

– За что его наказали? – спросил Виктор.

– Его не наказывали.

– А пещера? Все эти годы взаперти?

– Это было благословение.

– Благословение?

– Да. Он научился ценить жизнь, которая у него была.

– Но это отняло столько времени, – сказала Сара.

Старик отсоединил от горлышка песочных часов кольцо.

– Что есть долго? – сказал он.

И надел кольцо Дору на палец. Из его разжатой ладони выпала песчинка.

– Что с ним будет? – спросила Сара.

– Он закончит свой путь. Как и вы.

Дор не двигался, глаза его были закрыты. Лежащие на полу руки обмякли.

– Слишком поздно? – прошептала Сара.

Старик взял пустые песочные часы и перевернул их. Над ними он поднял песчинку.

– Не бывает слишком рано или поздно, – сказал он.

И отпустил песчинку.

79

Мы не осознаём, какие звуки издаёт мир, – конечно, пока он не замирает. А потом, когда всё оживает, они словно сливаются в оркестр.

Бьющиеся о берег волны. Хлёсткие порывы ветра. Ливень. Крики птиц. Во всей вселенной время продолжило ход, и природа запела.

У Дора закружилась голова, тело повалилось на землю. Он пришёл в себя, кашляя в грязи. Высоко в небе висело палящее солнце.

Он сразу всё понял.

Он дома.

Дор попытался встать. Перед ним возвышалась башня Нима, пронзающая облака. Дорога под ногами Дора привела бы его к башне.

Он сделал глубокий вдох и повернулся в другую сторону. Получив возможность сделать то, что обычно не удаётся никому, он не раздумывал. Он оставил совсем другие следы.

Он побежал обратно к ней.

Через волны жары, то и дело задыхаясь, он, ведомый отчаянием, продолжал свой путь. Хотя физические усилия приближали его смерть, Дор не замедлялся. На ум пришли слова – время летит, – и он повторял их снова и снова, находя в себе силы взбираться на холмы и пересекать равнины. Лишь когда скалы обрели знакомые очертания, лишь увидев домик из камыша, он замедлил шаг, как делают люди, когда, подобравшись к заветной цели, начинают сомневаться: то ли это самое, чего они так желали? Осмелится ли он поднять взгляд? Увидеть всё, о чём мечтал? Всё, что поддерживало его через бесконечность?

Грудная клетка вздымалась. Он вымок от пота.

– Алли? – крикнул он.

Обошёл хижину.

Она лежала на одеяле.

– Любовь моя, – прошептала она.

Её голос был тем же, каким он его запомнил, и ни один из миллиарда голосов, услышанных им в пещере, не мог сравниться с его нежностью и вызвать в Доре такие чувства.

– Я здесь, – сказал он, опускаясь на колени.

Она увидела его лицо.

– Ты заражён.

– Не больше тебя.

– Куда ты ходил?

Дор попытался ответить, но больше не мог видеть своих мыслей. Образы меркли. Пожилой мужчина? Девочка? Он вернулся на собственный путь, и воспоминания о вечной жизни угасали.

– Я хотел прекратить твои страдания, – ответил он.

– Мы не можем помешать тому, что решили Небеса.

Она слабо улыбнулась.

– Останься со мной.

– Навсегда.

Он коснулся её волос. Алли повернула голову.

– Смотри, – прошептала она.

Небо над ними окрасилось в восхитительные цвета заката – оранжевый, фиолетовый и клюквенно-красный. Дор прилёг рядом. Их тяжёлые вдохи перебивали друг друга. Прежний Дор принялся бы считать эти вдохи. Но теперь он просто слушал, внимая звукам. Глядел вокруг. Впитывал. Рука ослабла и опустилась, и Дор поймал себя на том, что выводит на песке фигуру – широко наверху, узко посередине и широко внизу. Что это такое?

Подул ветер, и песок вокруг рисунка рассеялся. Отец Время сплёл пальцы с женой и возродил ту связь, что связывала его лишь с ней одной. Отдался этому чувству и ощутил, как последние капли их жизней коснулись друг друга, как вода в пещере, потолок встретился с полом, небеса с землёй.

Когда их глаза закрылись, открылись другие, и они оторвались от земли как единая душа, устремляясь всё выше, – солнце и луна на одном небе.

80

Скорая увезла Сару Лемон в больницу.

Она осталась там на ночь. Лёгкие очистились, головная боль прекратилась, и Сара напомнила себе, как ей повезло, что телефон заревел громким гитарным риффом – установленным Итаном, – мать позвонила Саре, чтобы поздравить с Новым годом.

Звук привёл Сару в чувства ровно настолько, чтобы понять, что происходит, и она открыла пультом гаражную дверь, потянула на себя ручку и выпала из машины. Истошно кашляя, ползла по бетонному полу, пока не глотнула воздуха с улицы. Сосед увидел её лежащей в снегу и позвонил 911.

Сару доставили в неотложку, когда часы пробили двенадцать и люди по всему побережью закричали свои поздравления.

На соседней каталке лежал мужчина по имени Виктор Деламонт.

Его привезли на пару минут раньше из-за рака и болезни почек. Судя по всему, мужчина давно не проходил диализ, из-за чего ему сделали переливание крови, хотя привёзший его человек сказал лишь, что Виктор жалуется на боль в животе.

От чужих глаз осталось скрыто то, как он поменял свои планы на смерть. Когда Виктора подняли, чтобы погрузить в лёд, он открыл глаза и увидел перед собой Роджера. Ранее в тот вечер Виктор шёпотом предупредил Роджера, что если он вдруг по какой-то причине передумает, то сообщит об этом, произнеся одно лишь слово, и тогда Роджер должен будет прервать процедуру.

Ты понял? Если это случится, не мешкай.

Я понял.

Это случилось. Слово прозвучало. Услышав его, Роджер крикнул:

– Сейчас же остановитесь!

Он отогнал врача и судмедэксперта от тела и тут же вызвал скорую. Как и всегда, Роджер последовал указаниям начальника, потому что услышал слово, и оно прозвучало чётко:

– Грейс.

81

Эта история о смысле времени,

и она началась давным-давно, но заканчивается спустя многие годы в полном людей зале, аплодирующих знаменитой исследовательнице. Она благодарит коллег. Говорит о командной работе. Но ведущий выражает всеобщее мнение, что именно доктор Сара Лемон открыла лекарство от страшнейшей болезни нашего времени; оно спасёт миллионы людей, и жизнь человечества изменится навсегда.

– Примите поздравления, – говорит ведущий.

Она склоняет голову. Робко машет. Благодарит своих наставников и партнёров по исследованиям и представляет свою мать, та встаёт с сумочкой в руках и улыбается. Сара также отмечает, что всё это не было бы возможно без помощи мецената по имени Виктор Деламонт, который великодушно распорядился оплатить её обучение в университете Лиги плюща – бакалавриат, медицинскую школу и все необходимые ступени образования – в своём завещании, переписанном незадолго до его смерти от той самой болезни, лекарство от которой нашла Сара. После той их встречи в неотложке он прожил всего три месяца. Но жена Виктора, Грейс, говорила, что это были самые ценные месяцы их брака.

– Большое спасибо, – заканчивает свою речь Сара.

В зале овация, зрители встают с мест.

Тем временем на одной из брусчатых улочек южного Манхэттена в здание по адресу Орчард-стрит, сто сорок три, въезжает новый владелец. Руководствуясь чертежами, строители сносят стены.

– Ого, – говорит один из них.

– Что? – спрашивает другой.

Лучи фонарей направлены на тесное помещение, напоминающее пещеру, прежде спрятанное под полом первого этажа. Стены разрисованы всевозможными символами. А в углу стоят песочные часы с единственной застрявшей песчинкой.

И пока любопытные рабочие поднимают с пола эти часы, где-то далеко – в месте, которое не опишешь на страницах книги, – мужчина по имени Дор и женщина по имени Алли босыми взбегают на холм, бросают камушки и смеются со своими детьми, совершенно не задумываясь о времени.