Майкл Фэррис Смит

Голоса темной долины

Michael Farris Smith

BLACKWOOD

Copyright © Michael Farris Smith, 2020

Настоящее издание выходит с разрешения Trident Media Group, LLC и The Van Lear Agency

© А. В. Александров, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Иностранка^®

1956

В тот вечер свет долгого августовского дня сочился сквозь окна кухни, падая на лицо и руки Колберна, грязные после игры в футбол в соседском дворе. Мать отерла ему пот кухонным полотенцем, взяла сына за подбородок и вгляделась в его лицо: «Скоро исполнится двенадцать. Даже не верится». Он спросил, где отец, и она ответила, что там, в мастерской, иди позови его, пора ужинать. Мальчик заметил на столе под высоким шкафчиком, где отец хранил виски, пустую бутылку, взял ее, отвинтил крышку и понюхал. Ему обожгло нос, а мать рассмеялась его гримасе и сказала, чтоб знал теперь, что это за дрянь. И думать не смей. Ни сейчас, ни потом. Перестав улыбаться, она выглянула в кухонное окно на задний двор. Ее взгляд скользнул к мастерской, где обычно скрывался отец, вернувшись домой с работы.

Иногда оттуда доносился визг пилы или стук молотка, но чаще стояла мертвая тишина. Мать отвела глаза, и у нее на лице появилось отсутствующее выражение.

Она опустила взгляд. Открыла кран, вымыла руки, закрыв глаза, прикоснулась влажными кончиками пальцев к векам и застыла. Капли воды стекали по ее запястьям и щекам, а она все стояла так, словно приказывая времени и пространству подождать. Немного подождать, пока она снова не будет готова.

Колберн знал, что в таком состоянии ее лучше не трогать, и, пятясь, вышел из кухни и направился через двор к мастерской. Не доходя до нее, он окликнул отца. Пора ужинать. Мама зовет. Иногда ему нравилось заходить в мастерскую. Когда там играло радио, а отец потел над какой-нибудь поделкой, чтобы убить время, и позволял ему вбить гвоздь или протереть кисть. В такие дни отец бывал необычно спокоен. Редкие проблески света на фоне вечной кромешной тьмы. Из-за этой тьмы Колберну не нравилось заходить в мастерскую, когда там стояла тишина. Потому что в такие дни отец сидел на складном стуле, ссутулившись и положив локти на колени, с бутылкой в свисающей вниз руке и налитыми кровью глазами, и каким-то чужим, незнакомым голосом спрашивал: «Чего тебе надо? А? Какого черта тебе надо?» И мальчик пятился задом в открытую дверь, и разворачивался, и со всех ног несся обратно в дом, и говорил матери, что отец пока не может прийти, и больше уже не видел его до следующего утра, когда тот выходил к завтраку.

В тот день из мастерской не доносилось ни звука, но, подходя, мысленно он еще бежал с футбольным мячом к заветной линии. Он уже протянул руку к скобе, но остановился. Дверь была плотно закрыта, несмотря на жару. Колберн заглянул в щелку, но внутри царил полумрак. Он оглянулся на кухонное окно, за которым из стороны в сторону ходила мать, накрывая на стол и наливая чай в полные льда стаканы, снова взялся за дверную скобу и распахнул дверь. Потянулся к выключателю за дверью, чтобы включить свет, и в этот момент услышал кряхтение и резкий выдох. В полосах солнечного света, проникавшего сквозь щели между досками, с потолочной балки свисал, извиваясь всем телом, отец, носки его выгнутых, как у балерины, ног колотили по сиденью табурета, горло сдавливала петля, лицо побагровело, из уголков рта стекала слюна. Мальчик выпучил глаза, шарахнулся и ударился головой о дверной косяк, а отец хрипел, задыхаясь, бил себя ладонью по горлу и лицу, пытаясь что-то сказать, но смог только махнуть рукой, подзывая к себе. Колберн шагнул вперед и, взяв два кирпича из небольшого штабеля в углу сарая, положил на табурет и попытался поставить на них отцовские ноги, но тот сбросил их пинком. Отец шлепнул Колберна по затылку и снова судорожно взмахнул рукой, отгоняя прочь.

Отец показывал куда-то в угол сарая, силясь что-то сказать, но лишь хрипел, истекал слюной и умирал. Его носки всё колотились о табурет, и в этот жуткий момент неопределенности Колберн поднял голову и заглянул в выкатившиеся глаза отца. Он не бросился наутек и не закричал, словно невидимые руки зажали ему рот и схватили за плечи. Потолочная балка скрипела под тяжестью отцовского тела, сражавшегося с земным тяготением и временем, в косых лучах света плясали пылинки. И тогда Колберн дернул головой и плечами, будто стряхивая с себя невидимые руки, шагнул вперед и выбил табурет у отца из-под ног.

Он отступил, последний раз встретился с отцом взглядом, а потом вышел из мастерской и закрыл за собой дверь. Немного постоял во дворе, глядя на мать, которая в кухонных рукавицах металась между плитой и столом, держа форму для запекания. Она поставила ее на середину стола и выглянула в окно. Заметив глядящего на нее Колберна, она слегка улыбнулась хорошо знакомой ему полуулыбкой, плохо скрывавшей вечную тоску, а когда в мастерской все затихло, он пересек двор и зашел в дом, чтобы позвать мать.

1975

Дряхлый кадиллак, стуча двигателем, пересек городскую черту Ред-Блаффа. Машина с трудом взобралась из равнин дельты на холмы Миссисипи, и непрестанные подъемы и спуски окончательно добили ее. В центре городка, состоявшего из нескольких улиц, двигатель наконец заглох, и длинная колымага замерла на краю парковки у почтового отделения. Над капотом заклубился дым, собравшись в грязное облачко, которое тут же унес утренний летний ветерок. Двигатель шипел. Пахло бензином. На переднем сиденье сидели мужчина и женщина, а сзади мальчик. Они смотрели в открытые окна с застывшим на изможденных лицах выражением покорности судьбе.

– Где мы? – спросила женщина.

– Здесь, – ответил мужчина.

Из почтового отделения показалась женщина в тускло-синей форме с пакетом под мышкой. Остановилась, сняла очки и окинула взглядом машину. Колеса без колпаков. Исцарапанные двери. Задний бампер, примотанный скрученной проволочной вешалкой.

Мужчина высунул голову из окна и звучно харкнул на асфальт. Женщина покачала головой, нахмурилась, пересекла парковку, забралась в угловатую почтовую машину и уехала.

– Я хочу есть, – сказала женщина в машине. – У нас там осталось что-нибудь?

Мальчик сзади передал ей кекс в целлофановой обертке – помятый, с прилипшей к обертке растаявшей глазурью, – однако женщина тут же сцапала его и разорвала целлофан.

– Дай кусить, – сказал мужчина. Но женщина широко открыла рот, запихала туда весь кекс целиком и принялась жевать; в уголках ее рта выступили шоколадные капли.

Мальчик вышел из машины. Мужчина и женщина вышли следом.

Они постояли перед машиной, которая уже перестала шипеть. Мужчина встал на колени и заглянул под двигатель. Оттуда текло – и спереди, и сзади. Он поднялся и молча зашагал по улице, и женщина и мальчик последовали за ним. Три нескладные фигуры. Женщина в висящей мешком одежде, мальчик, давно выросший из своей, и мужчина, теребящий на ходу клочковатую растительность на подбородке. Они брели по тротуару, словно призраки. Одинаковые узловатые конечности, впалые щеки и дряблая кожа. Три фигуры миновали церковь. Магазин кормов. Строительный магазин. Дальше стали попадаться заброшенные здания. На каждую витрину с табличкой «открыто» приходилось три пустых, словно городок застрял в чистилище где-то между прошлым и будущим.

Они вошли в аптеку, звякнув колокольчиком над дверью. Фармацевт в белом халате поднял голову, не вставая со своего насеста в глубине помещения. За прилавком на табурете сидела девочка-подросток с конским хвостом, шумно жуя резинку и разглядывая журнал. Почувствовав запах, она задержала дыхание, пока пришельцы не прошли мимо, а затем сморщила нос и помахала в воздухе журналом.

– Вы чего-то хотели? – спросил фармацевт. Его волосы были жидкими и седыми, а из кармана халата торчали очки и ручки. Ему никто не ответил, троица молча топталась между стеллажами, разглядывая батарейки и таблетки от кашля, стараясь задержаться подольше в прохладе. В аптеке стояла тишина, нарушаемая лишь ерзанием фармацевта и девушки и шепотом женщины: лечь бы сейчас прямо здесь и заснуть.

– Когда-то в аптеках продавали мороженое и бутерброды, – сказал мужчина. – У вас есть?

– У нас этого нет, – ответил фармацевт.

– Почему это?

– Потому что нет.

– Бутерброды есть в кафе, – сказала девушка. Она отложила журнал, вышла из-за прилавка к двери и приоткрыла ее, как будто они спросили, где выход.

– Вы, должно быть, проездом, – сказал фармацевт.

– Уже нет, – откликнулась женщина.

– Может, и обоснуемся здесь, – сказал мужчина. Его черные запавшие глаза на грязном лице пристально следили за фармацевтом, приближавшимся по проходу между стеллажами. Мужчина не глядя схватил с полки коробку салфеток, приподнял ее и спросил сколько.

– Кафе вон там, – сказал аптекарь и указал рукой в сторону двери. – Салфетками сыт не будешь.

Мужчина уронил коробку на пол. Схватил с полки еще одну и бросил ее туда же. Женщина тем временем засовывала под рубашку упаковку нижнего белья, а мальчик, стоя с другой стороны стеллажа, пихал в штаны шоколадные батончики.

– Не трогайте эти коробки, пусть лежат, – заявил мужчина. – Сходим в кафе, о котором вы тут долдоните, и я вернусь за ними. Я хорошо запомнил, как они упали. Смотрите, чтобы никто не перекупил.

– Убирайтесь отсюда, – сказал фармацевт. Он сдвинулся на шаг вправо, к телефону. – Я серьезно.

– Я тоже.

Мужчина развернулся и направился по проходу к открытой двери, где его уже ждали мальчик и женщина, и, когда они выходили из аптеки, мужчина ткнул пальцем в живот девочки-подростка, которая все еще держала дверь открытой. Пожалуй, скоро вернусь, еще раз взглянуть на тебя.

* * *

Женщина спала на заднем сиденье, прикрыв лицо рукой. Мужчина сидел на багажнике и курил сигарету, уставившись в сумерки и думая о ссоре с женщиной, случившейся два дня назад.

Они поселились в чьем-то пустующем доме на ферме. Седобородый мужик в комбинезоне вывел их с участка под дулом дробовика. Женщина несла маленького, а мужчина и мальчик постарше шли с поднятыми над головой руками. Они дошли до спрятанной в лесу машины, сели в нее и поехали по грунтовой дороге, а сзади грохнул прощальный выстрел, для острастки. Потом добрались до заправки и сидели там с открытыми окнами, и потоки дождя лились над дельтой, и он дал мальчику доллар и велел купить мясных консервов и колы. Когда мальчик ушел, мужчина сказал: мы не можем прокормить всех. Пора избавляться. Маленький спал у женщины на руках. Рот открыт, губы запеклись. Невозможно дальше тянуть это дерьмо. Для него это была арифметика. Простое уравнение: слишком мало денег и слишком много ртов, к тому же он никогда не верил, что в этом ребенке есть хоть капля его крови.

В ту ночь он смотрел в сумерки и оправдывал это все для себя, затягиваясь сигаретой под стрекот сверчков. Заводя этот разговор, он уже знал, что женщина в итоге сдастся. Уступит. Пора сбросить лишнюю ношу. И она уступила, даже легче, чем он ожидал.

Они оставили маленького в тот же день. Совершенно голого, в одном подгузнике. Рядом положили рюкзак, набитый скомканными рубашечками и пеленками. Набор зеленых солдатиков. Обрывок бумаги с нацарапанным на нем именем. Женщина постучала в дверь благотворительного магазина и бегом, не оглядываясь на ребенка, вернулась в машину. Закрыла ладонью глаза, когда они отъезжали. Еще до наступления темноты ее охватило раскаяние, и она проплакала всю ночь, сидя в машине на обочине проселочной дороги. Старший мальчик, понимая, что они сделали, и не в силах смотреть на них, перелез через ограду, ушел в луга и улегся в мокрой траве. Гроза прошла, оставив после себя бездонное черное небо и мириады звезд. В пустоте ночи мальчик по-прежнему слышал плач женщины. Она то тихо скулила, то впадала в ярость и колотила кулаками по машине, а мужчина сказал, что ему надоело это слушать, и ударил ее тыльной стороной ладони по щеке, и женщина отбивалась, но он прижал ее к окну и сказал спокойно: прекрати, а то убью.

Наконец мужчина утихомирил ее, пообещав то же самое, что обещал с самого начала. Там маленький будет в безопасности, а мы свалим отсюда и поедем в Теннесси. Говорю же, я знаю кое-кого в Теннесси. Там есть где остановиться, а дальше разберемся. Она знала, что он лжет, но все равно верила, терзаясь чувством вины, а на следующий день проснулась в кадиллаке, который уже ехал дальше.

Мужчина надеялся, что она уже не вернется к этому, и вот. Еще даже из Миссисипи не выехали. Но дело сделано. Одной заботой меньше, и как же ему хотелось поступить так и с самим собой. Бросить себя где-нибудь под дверью, чтобы кто-нибудь его нашел. Позаботился о нем. Накормил. Уложил спать. Но он был слишком озлобленным, уродливым, и единственное, чего он хотел, – отомстить всему миру. Наладить эту чертову машину и бросить их здесь, зачем вообще их с собой таскать. Надо было самому отвезти маленького в Армию спасения. И зачем вообще было брать ее с собой, пусть она и умоляла об этом. Хочу прикоснуться к нему напоследок. Да и за старшим не стоило возвращаться. Надо было ехать одному и не останавливаться и предоставить им самим разбираться, как жить дальше.

Женщина проснулась и выбралась с заднего сиденья. Села рядом и взяла сигарету из пачки, лежавшей на багажнике. По тротуару ехал мальчишка на велосипеде, сзади, вывалив язык, трусила собака. Мужчина щелчком отбросил окурок и спросил мальчишку, открыто ли в этом дерьмовом городишке хоть что-нибудь после наступления темноты, но тот молча крутил педали. Мальчик весь день бродил по городу и теперь с грохотом вкатил на парковку найденную где-то тележку из магазина, полную алюминиевых банок. Сверху лежала половинка хлеба и несколько книг в мягкой обложке. Мужчина спрыгнул с багажника, взял хлеб и кивнул на книги.

– Что, читать научился? – спросил он мальчика.

– Оставь его в покое, – вмешалась женщина.

Мужчина вытащил из пакета кусок хлеба и засунул в рот, а когда женщина потянулась к нему, отвел руку. Тогда она взяла пачку сигарет и сказала, что он может с ними попрощаться, и он передумал и отдал ей хлеб. Она взяла кусок себе, другой дала мальчику. Хлеб подозрительно попахивал, но они стояли и ели, и в это время на улице появилась полицейская машина со звездой на боку. Фары горели в пыльных голубых сумерках, как два ярких глаза.

* * *

Полицейская машина свернула на парковку и остановилась у заглохшего кадиллака. Двигатель замолк, фары погасли, и из машины вышел Майер. Он снял шляпу и, взяв ее за поля обеими руками, направился к ним. Брюки, заправленные в сапоги. Легкая хромота. Глубокие морщины вокруг глаз на обветренном лице.

– Смотрю, у вас тут небольшая заминка, – сказал шериф.

– Спасибо, что обратили внимание.

Майер подождал, пока мужчина скажет что-нибудь еще, но тот засунул себе в рот новый кусок хлеба, и все трое жевали, не обращая внимания ни на шерифа, ни на его машину и ни на что другое. Наконец Майер сказал, что, похоже, у вас какие-то проблемы. Стоите здесь уже порядочно времени. Могу устроить, чтобы вас отбуксировали в мастерскую. Мужчина дожевал хлеб и покачал головой.

– У нас все хорошо, – сказал он.

– Нет, не хорошо, – сказала женщина.

– Молчи.

– Сам молчи.

– Куда едем? – спросил Майер. Он обошел их и стал осматривать кадиллак. Заглянул в салон.

– Теннесси, – ответила женщина.

– Ага. Теннесси, – добавил мужчина.

– Куда именно?

Мужчина поскреб затылок.

Майер медленно описал круг вокруг автомобиля и остановился рядом с ними. Оглядел женщину, потом мальчика.

– Тебе сколько лет, сынок? – спросил он.

– Пятнадцать. Шестнадцать.

– Ты что, не знаешь?

– Все он знает, – заговорила женщина. Она подошла к мальчику и положила руку ему на плечо. – Просто придуривается, вот и все.

– Мы ничего не нарушаем, – быстро, словно его ткнули чем-то острым, проговорил мужчина.

– Я и не говорю, что нарушаете.

– Ну и все.

– Но ваша машина сломалась на государственном участке.

– Ей это и скажите.

– Господи, но я-то говорю это вам, – ответил Майер. Он положил шляпу на багажник и упер руки в бока. – Я приехал узнать, не нужна ли вам помощь, чтобы отправиться дальше, но раз вам, похоже, неинтересно, зайду с другой стороны. Это вы сегодня зашли в аптеку Джимми Гая и трогали его внучку?

– Не знаю.

– Что не знаете?

– Не знаю никакого Джимми Гая.

Шериф фыркнул и рассмеялся.

– Прекрати, – женщина ткнула мужчину в плечо.

– Не собираюсь ничего прекращать. Мы ничего не нарушаем.

Шериф подошел к нему поближе. Он был на голову выше. Лет на двадцать старше, но образчик здоровья по сравнению с тощим изможденным мужчиной.

– Ладно. Не буду больше задавать вопросов. Просто скажу. Вы зашли в ту аптеку. Вы коснулись рукой той девушки и угрожали ей.

– Это ложь.

– Вы сказали, что вернетесь за ней.

– Это гнусная ложь.

– Я просто пересказываю то, что мне рассказали, и у меня нет причин этому не верить.

– Я ее не касался. Я ничего ей не обещал. Вот, спросите этих двоих, которые здесь перед вами стоят.

– Не собираюсь ничего спрашивать. Теперь буду только говорить.

Рот мужчины заполнился слюной, но он задержал ее. Хотелось плюнуть прямо в лицо шерифу. Но он не стал. Проглотил. Он кивнул и ответил – да, сэр, – зная, что это поможет избавиться от него.

Майер чуть отступил. Взял шляпу, постучал по крышке багажника и сказал: откройте-ка.

– Там только наши вещи, – сказала женщина.

– Открывайте.

Мужчина неохотно вынул ключ из замка зажигания. Вернулся к багажнику и открыл. Внутри в беспорядке валялась скомканная одежда и одеяла. Кастрюли и сковородки. Галлонные бутылки воды. Пустые бутылки и банки. Топор, куски веревки, банки тушеных бобов и кукурузы. Майер потыкал рукой в одежду, немного порылся внутри и захлопнул крышку. Вытер руку о рубашку.

– Так вот, – сказал он. – Начнем сначала. Вам нужна помощь в починке машины?

– Не нужна нам никакая помощь, – буркнул мужчина.

– Да, нужна, – сказала женщина. – Но если у вас нет механика, который готов починить ее по доброте душевной, нам придется бросить ее здесь.

– Здесь ее оставлять нельзя. Я уже вам говорил, – ответил шериф. Потом он потер подбородок, поднял глаза к вечернему небу и снова посмотрел на женщину. Посмотрел на мальчика, который вытаскивал из пакета последний кусок хлеба.

– Утром посмотрим, что можно сделать. Может, что-нибудь придумаем. Найдем возможность, чтобы вы могли ехать дальше.

– Да, сэр, – сказал мужчина.

– Вам есть где переночевать?

Женщина ткнула пальцем в кадиллак.

– Ладно, – сказал шериф. – Я вернусь утром.

Он кивнул им и надел шляпу. Подошел к своей машине и сел на сиденье. Когда он выезжал с парковки, лучи фар на миг осветили троицу, и их глаза блеснули, как у прячущихся в темноте леса животных.

* * *

Как только женщина и мальчик заснули на заднем сиденье, мужчина осторожно открыл дверцу и выскользнул из машины, не захлопывая дверцу, чтобы не разбудить их. Он ходил по тротуарам и переулкам. Ходил по дворам и заглядывал в припаркованные рядом с домами машины. То ныряя в тень, то выныривая, он искал какой-то ответ. А потом бросил. Оставлю их там. И зашагал прочь из города. Не зная, куда идет, бренча мелочью в карманах, пока город не скрылся позади. У него не было передних зубов, и он постоянно ритмично причмокивал губами, отчего женщина всегда бесилась, потому что это напоминало ей о той жизни, что они ведут, но сейчас на ходу эти звуки служили подтверждением того, что он жив. Одинокое видение, бредущее в лунном свете. Он шел, погруженный в себя, представляя, что падает в огромную черную дыру без дна, падает, раскинув в стороны руки и ноги, без всякого страха перед тем, что ждет внизу. Обернувшись, он взглянул на редкие тусклые огоньки города и зашагал дальше, в долину.

Луна освещала бледным светом затянутую кудзу^[1] землю. Темно-зеленые глубины леса, вздымающиеся деревья и покатые склоны холмов, давно завоеванные неумирающими лианами. Мужчина окинул взглядом открывшуюся перед ним зеленую ширь, завороженный этим бесконечным покровом. Мириады сердцеобразных листьев приветливо махали ему на ночном ветру, продувавшем долину. Он стоял на дороге, и заросли кудзу подходили прямо к обочине, останавливаясь в шаге от ухабистого асфальта.

Мужчина опустился на колени и пропустил сквозь пальцы кончик лианы. Она была толстой, как карандаш, шершавой и колючей. Затем коснулся листа. Гладкий и скользкий. Он оторвал его от лианы, положил на ладонь и погладил шершавыми пальцами, словно убаюкивая.

Он пошел дальше, так и держа лист в руке. Дорога медленно поворачивала, широкой дугой огибая долину. Лианы свисали с куп деревьев, образуя некий занавес, за которым лежал закулисный мир, скрытый кудзу, и мужчина вошел туда. Немного постоял среди деревьев и двинулся дальше, в глубину. Полог кудзу над головой не пропускал лунный свет, и в темноте со всех сторон доносились ночные звуки, тревожа воображение, и он поспешил обратно на дорогу. Его дыхание участилось, сердце забилось быстрее, рот искривился в улыбке. Ему больше не хотелось уходить отсюда, не хотелось идти в ночь. Черное небо на востоке уже начинало синеть. Он сорвал еще несколько листьев с лиан и, сжимая их в руках, поспешил обратно в город, то и дело оглядываясь через плечо на ходу, словно желая убедиться, что долина ему не приснилась.

Незадолго до рассвета он вернулся к машине, просунул руку в открытое заднее окно и потряс за плечо женщину, потом мальчика. Они завалились друг на друга, и он теребил ее, пока она не открыла глаза, и тогда сказал: вставайте. Вы оба. Вставайте, толкайте машину. Я нашел нам место.

* * *

Майер стоял, уперев руки в бока, на пустой парковке, где недавно стоял автомобиль. Он пытался убедить себя, что ему все это привиделось. Мужчина, женщина, мальчик и их старый «кэдди». Его предложение помочь, их отказ. Может быть, чертова колымага все же была на ходу. Может, просто завели ее и уехали. Этой компании врать не впервой. Может, двинули в Теннесси, как собирались.

Майер пнул камень и посмотрел на свою длинную утреннюю тень. Он сутулился, чтобы смягчить поселившуюся в спине боль, его высокая фигура с годами осела, и в позвоночнике порой щемило. Нужно время от времени выходить из машины и прогуливаться, говорила жена. Нужно делать упражнения на растяжку, как доктор советует. Распрямись во весь рост, расправь плечи, будь высоким и гордым, каким тебя создал Бог.

Молчи уж лучше, отвечал ей он. Я состарился и уже не помолодею, сколько ни гуляй и ни тянись. Старый и ленивый не одно и то же, возражала жена. Как бы тебе этого ни хотелось.

Глядя на свою тень, он выпрямил спину. Расправил плечи. Поднял руки над головой и потянулся. Потом наклонился вперед, уронив руки, чтобы они свисали к земле. Это было приятно, и, разогнувшись, он держал плечи прямо. Прошелся вокруг своей машины, посмотрел на влажные круги, оставленные кадиллаком, и понял, что они освободили парковку, но никуда не уехали.

Он забрался в патрульную машину и сделал круг по городу, заглядывая в переулки и во дворы, потом поехал в жилые кварталы. По одну сторону железнодорожных путей стояли каркасные дома с облезлой краской и осевшими террасами. Трехколесные велосипеды на лужайках, папоротники в горшках на ступеньках крыльца, буйно разросшиеся, словно чтобы подпереть дома, магнолии. По другую сторону путей стояли приземистые кирпичные дома. Упрямые, уродливые сооружения. Он махал рукой пожилым женщинам в халатах, которые сидели на качелях на крыльце и пили кофе. Матерям и детям, игравшим перед домами. Мужчинам, забирающимся в пикапы с упакованными обедами в руках. Но ни потрепанного кадиллака, ни прибывшей на нем потрепанной компании не обнаружилось, и, завершив круг, он остановился перед кафе на главной улице, и сам не зная, что бы стал делать, если бы нашел их.

* * *

Долина лежала в двух милях от города, и каждый день женщина и мальчик толкали магазинную тележку по соединявшей их полосе щербатого асфальта. Временами женщина начинала плакать, потом затихала. Кусала себя за руку, словно пытаясь заглушить боль. Мальчик ждал. Они не разговаривали. Просто шли дальше, когда она успокаивалась. Дойдя до города, они перетаскивали тележку на тротуар, где поровнее, и ставили ее в переулке, а потом пили воду из крана, сложив руки ковшиком. Мыли руки, лицо и шею. Садились в тени, прислонившись спиной к кирпичной стене, надеясь на удачную охоту в мусорных баках на задворках кафе и магазина. Надеялись, что в шлакоблочном баре вчера был наплыв посетителей и они смогут обменять пустые бутылки и банки на центы и доллары. Стучали с черного хода в кафе, где им перепадал вчерашний хлеб и портящиеся овощи. Но больше всего надеялись на то, что им позволят бродить по городу и заниматься своими делами, без окриков и приказов убираться подальше.

Мужчина ел, когда они возвращались с едой. Лапал женщину, что-то бормоча себе под нос. Мальчик его не интересовал. По ночам он отправлялся в город. Потом спал. Они трое уже так долго были отверженными и бездомными, что стали казаться ему отдельным видом. Созданиями, сотворившими себя сами. Но звездными ночами, когда он возвращался по дороге обратно в логово, это существование, мало чем отличающееся от существования собаки, начало превращаться в нечто другое. После хождения по городу, разговоров со своим призрачным силуэтом, отражающимся в витринах магазинов, подглядывания за людьми в баре через стеклянную дверь, ожидания, когда рыжеволосая женщина вынесет бутылки и банки, ночь за ночью он брел обратно из города, покурив найденные окурки и помочившись на одни и те же кусты перед баптистской церковью. Дни становились длиннее, жара не спадала даже ночью, и иногда он пел обрывки песен, которые мог вспомнить, иногда осыпал бранью проезжающую мимо машину, но последнее время просто молча шагал в темноте, слушая стрекот цикад, завывания и взвизгивания, разносившиеся над землей.

Он не знал, когда начал слышать голос, знал лишь, что в какой-то момент это началось. Сначала этого не было. И мужчина останавливался, смотрел на звезды, на яркую круглую луну и внимал. В такие безмолвные ночи он шагал молча, а когда налетал ветер, растопыривал ладони, чтобы почувствовать давление воздуха, а иногда останавливался и вставал на колени, и дух его словно отделялся от тела, и мир перед глазами исчезал, уступая место миру за границами костей и плоти, а когда голос нашептывал особенно разнузданные вещи, возвращался в логово и хватал за горло женщину, которая стонала и металась во сне, охватывал грязную шею своими грязными руками и чувствовал биение пульса и ее жизнь в своих руках, и суть их жалкого бытия, и сжимал руки, пока она не отбрасывала их, словно это были смертоносные твари из сновидений, ползающие по ней. Потом он садился, смотрел на свои руки, черные и расплывчатые в темноте, сжимал собственное горло и шептал: ты об этом? Ты об этом? И ждал, что голос ответит, сдавливал себе горло, пока не начинал задыхаться, и тогда разжимал руки и вываливался в открытую дверцу. Прижимался лицом к земле, и одинокая лиана тянулась к их убогой стоянке, и он цеплялся за нее грязными пальцами, как за спасительную нить.

Потом он подползал к мальчику, спавшему на куче одеял. К этому живому дышащему существу, с таким же изломом бровей и запавшими глазами, как у него. К существу, казавшемуся одновременно и частью его существа, и посягательством на него, и представлял, что смотрит на самого себя, и если бы он мог вернуться и избавиться от этой жизни, то воспользовался бы этой возможностью, его руки были готовы убивать. Мужчина чиркал спичкой, она вспыхивала, и крошечный огонек выхватывал из темноты мальчика, его открытый рот и иссушенную солнцем кожу, и голос начинал шептать. Протяни руку, схвати, утащи. И мужчина выставлял указательный палец и засовывал в открытый во сне рот мальчика, чувствуя тепло и ритм его дыхания, и отбрасывал спичку, чтобы придавить ему голову другой рукой и вынуть душу, но как только спичка гасла, терял решимость и отодвигался в сторону.

Сна уже не было, и он бродил в ночи, возвращался к дороге и ходил вдоль долины, глядя на огоньки домов на склонах холмов, каждую ночь подходя к ним все ближе. Дома напоминали острова, редкие, разделенные волнами кудзу. Он садился на дорогу и смотрел на спящие дома, воображая теплые тела между простынями, как они трахаются или пререкаются, когда не спят. Входил в их дворы, прислонялся к их деревьям, заглядывал в их окна. Нюхал их простыни на веревках. Садился в кресла-качалки на крыльце. Передвигал горшки с цветами из одного угла двора в другой. Открывал двери автомобилей и прятал велосипеды за деревьями. Просто чтобы дать им понять, что здесь кто-то побывал.

* * *

Грузовик-платформа повернул на Мэйн-стрит и запрыгал по гуляющей под колесами кирпичной мостовой, напоминающей ряды неровных зубов. На платформе громоздилась бесформенная куча металлолома, алюминиевых трубок, арматуры, ящиков с инструментами, опутанная неряшливой паутиной веревок, и прохожие оборачивались на лязг и грохот, а Колберн кивал в ответ на любопытные взгляды. В конце Мэйн-стрит стоял довоенный дом со знаком «муниципалитет» во дворе. Колберн припарковал грузовик, заглушил двигатель и выкурил очередную сигарету, спрашивая себя, действительно ли ему это надо.

Объясняясь с женщиной в муниципалитете, Колберн назвал себя индустриальным скульптором. Он показал ей статью из газеты «Джексон дэйли ньюз», где сообщалось, что в Ред-Блаффе отдают заброшенные магазины в центре города под студии и мастерские художникам, музыкантам и писателям. Единственное условие – жить в городе и содержать здание в приличном виде. Женщина не стала брать у него статью, и тогда он потряс газетой перед ней в качестве доказательства, но она лишь пожала плечами и сказала, что да, все правда. Если говорите, что художник, ну, значит, наверное, художник. Не задавая больше никаких вопросов, она отвела его к зданию, плотно сжав губы, словно понимая, что заключает невыгодную для себя сделку. Отперла дверь, обвела рукой пустое помещение, попросила подписать бумагу и отдала ключи.

– И все? – спросил он.

– Видимо, так, – ответила она. – Прецедентов не было. Вы пока единственный, кто не поленился приехать.

Первые несколько дней он разъезжал на грузовике по окрестностям в поисках брошенной техники и заросших лианами, вросших в землю машин. Он подъезжал к домам под любопытными взглядами из-за занавесок, стучал в двери и просил отдать ржавеющие у деревьев колпаки или машины с проросшей сквозь открытые капоты травой, стоящие на кирпичах. Потемневшие от солнца мужчины без выражения смотрели на него, а босоногие дети выглядывали из-за деревьев или рассматривали хлам на платформе. Мужчины качали головой и говорили, что им нужно то, или это, тыча пальцами в двери, болтающиеся на сгнившем кузове, или увитые белыми цветами радиаторы, или лодки с проржавевшими насквозь днищами, давно утерявшие плавучесть. Если на пороге дома, уперев руки в бока, стояли жены в фартуках, дело шло легче. Иногда они топали ногой или откашливались. Тогда мужчины кивали головой и уступали. Забирай, хотя придет день, и я об этом пожалею. Эти разрозненные части и куски были для них больше, чем просто металл, чем просто ржавые грязные железяки. Для этих мужчин это были воспоминания об ушедших днях или же намеки на новые возможности, которые теперь становились явно несбыточными. На своей лязгающей платформе он увозил прочь их прошлое и надежды.

Колберн работал в просторном, обращенном к улице зале, а спал на раскладушке в маленькой комнате, дверь которой выходила в проулок за домом. У него были раковина и туалет, а одежду он свалил в корзины для грязного белья. Обедал он в кафе через два дома, но по вечерам оно не работало, и мусорный бак в проулке заполнялся пустыми бутылками и пластиковыми обертками от еды, которую он покупал на бензоколонке.

На фасаде здания было широкое окно, и ему нравилось работать в честном свете дня, нравилось, когда прохожие с сумками в руках, или свисающими изо рта сигаретами, или с детьми на руках останавливались и смотрели на него. Он резал чугунные трубы или ровнял зазубренные края листового металла, и вокруг разлетались снопы красных и оранжевых искр. Голубоватый дым плащом окутывал его, и иногда он останавливался и смотрел на них из-за своей гигантской прямоугольной сварочной маски – странный, блестящий от пота творец огня и дыма, и махал рукой в перчатке, но они не махали в ответ, а принимали его приветствие за знак, что пора отвернуться и идти дальше.

Но Селия не ушла, когда он заметил ее у окна. День клонился к вечеру, она стояла одна, и южный бриз взметал ее рыжие кудри и бросал ей в лицо. Одну руку она уперла в бедро, а пальцами второй касалась оконного стекла. Центром его нового творения служил высокий скрученный пучок арматуры, а со стальных труб, тянущихся от верха пучка, как стальные побеги, свисала нарезанная кусками колючая проволока. Резко пахло дымом, и Колберн, голый по пояс и обливающийся потом, отложил резак, снял тяжелую маску, взял рубашку, вытер лицо и почесал прилипшие к голове длинные волосы. Он отступил от скульптуры, взял с табурета пачку сигарет, закурил и оценил эволюцию своего творения, думая, что это могло бы быть дерево в лишенном деревьев мире, а может, существо из детских кошмаров, прячущееся в шкафу.

Колберн сел на табурет и посмотрел на окно, на ее падающие на глаза волосы, джинсы с прорехами на коленях и босые ноги. Он помахал, и она отняла руку от окна. Продолжая упираться другой рукой в бок, она сделала несколько шагов по тротуару и, подняв указательный палец, поманила его за собой.

И он пошел за ней. Второпях натянув рубашку, выбежал из здания, а она шла на полквартала впереди, останавливаясь на каждом углу, чтобы убедиться, что он видит, в какую сторону идти. Он прошел за ней через центр и рассмотрел, что один из задних карманов ее джинсов оторван, а подошвы ног коричневые. Она остановилась перед баром. Длинное приземистое здание из шлакоблока можно было бы принять за неудавшееся бомбоубежище, если бы не намалеванные на стене полумесяц и россыпь звезд. Она подошла к передней двери, напоследок оглянувшись, чтобы убедиться, что он идет следом. Когда Колберн зашел внутрь, его глаза несколько секунд привыкали к полумраку после яркого света, а когда зрение прояснилось, он обнаружил, что она устроилась за барной стойкой, забравшись с ногами на холодильник для пива, так что коленки торчали сквозь дыры в джинсах. На стойке стояли две бутылки пива, для нее и для него. Между ними на пачке сигарет лежала серебристая бензиновая зажигалка. Заходи, сказала она.

* * *

Он прошел через бар и уселся на табурет. Взял пиво и отпил. Из музыкального автомата доносилось что-то гнусавое, а на другом конце стойки, низко опустив головы, сидели два старика и пялились на Колберна.

– Знаешь, что ты такое? – спросила барменша. Ее длинные рыжие волосы завивались, как усики вьюнка.

Он качнул головой.

– Странный зверь в зоопарке.

Колберн глотнул еще пива и огляделся. Мутный свет. Бутылки на полках за стойкой. Потемневший от дыма потолок. Настенные часы, отстающие на час.

– Язык проглотил? – сказал один из стариков.

– Меня ни о чем не спрашивали.

– Ну вот, теперь спросили.

– И о чем? – сказал Колберн.

– Что ты там делаешь, весь в дыму и искрах?

Он потер шею. Задрал влажную рубашку и вытер влажное лицо. Потом встал, достал пару мятых долларов из кармана и положил на стойку.

– Это еще зачем? – спросила Селия.

– Это за пиво.

– Я угощаю.

– Это твое заведение?

– До последнего гвоздя.

Селия выпрямила ноги и спрыгнула с холодильника. Взяла мятые бумажки и, положив на стойку, разгладила ладонью.

– Я видела тебя на грузовике в долине. Ты проезжал мимо моего дома.

– А какой из них твой?

– Вот бы узнать, а?

Он ожидал, что она рассмеется, но она не смеялась. Старики тоже. Она взяла со стойки зажигалку «Зиппо», открыла, защелкнула обратно, словно ожидая, что Колберн что-то скажет, но он не знал, что должен сказать.

– Ну, – сказала она, – и что ты с этим делаешь потом, когда закончишь?

– Пытаюсь продать. Обычно в Нью-Орлеане или в Мемфисе, когда накопится достаточно.

– Кто-то покупает это дерьмо?

– Время от времени.

– А если не покупают?

– Устраиваюсь куда-нибудь сварщиком на пару месяцев.

– Про дерьмо это я так, в шутку.

Он пожал плечами и отпил еще пива.

– Почему здесь? – спросила она.

– В смысле?

– Почему именно в этом городе? Работать можно где угодно.

– Это бесплатно, – сказал один из стариков.

– Дело не в этом, – возразила Селия. – Уже несколько месяцев как бесплатно, и вот наплыв – один человек.

– Я когда-то жил здесь, – сказал Колберн. Он взял сигарету и засунул в рот, как будто боялся наговорить лишнего.

– Правда?

Он протянул руку. Она передала ему зажигалку, он щелкнул крышкой и прикурил.

– Как тебя зовут?

– Ты меня не знаешь.

– Один из нас сто процентов знает тебя или твоих маму с папой.

– Нет, – сказал Колберн. – Не знает. Это было давно.

– Все было давно, – произнес один старик.

– Это только так кажется, – возразил другой.

Колберн взял пиво и допил. Поставил пустую бутылку на стойку.

– Я здесь всю жизнь живу, – сказала Селия. – Мы на вид примерно ровесники, плюс-минус. Давай попробуем.

– Сначала ты.

– Селия.

– Колберн.

Селия замолчала. Скользнула взглядом вдоль стойки, туда, где сидели старики.

– Колберн, а дальше?

– Колберн Эванс.

Она взяла деньги и, сложив, придвинула их к нему по стойке. Он взял их, положил в карман и подождал, не скажет ли она чего. Но она лишь смотрела на него из-под свисающих на глаза волос.

Он положил на стол зажигалку, поблагодарил и вышел из бара, ненадолго впустив в полумрак полосу дневного света.

– Парня ждет сюрприз, – сказал один старик, – если ему кажется, что никто не знает, чей он.

– Угу, – ответил второй.

Селия взяла зажигалку. Потерла ее в пальцах. Касаясь пальцами металла, которого касался он. Потом положила ее обратно на стойку и перевела взгляд на дверь.

* * *

Селия выпроводила стариков и заперла дверь бара, прилепив к ней записку, что сейчас вернется. Потом забралась в машину и выехала из города на узкую, неряшливо заплатанную полосу асфальта, которая вилась по склонам холмов, и, высунув в окно руку, помахивала ей на ветру в мягком вечернем свете. Дорога сделала поворот, за которым начинались заросли кудзу, и, сбросив скорость, она доехала по краю долины до небольшого просвета в зарослях, где недалеко от дороги стоял ее дом. Перед домом аккуратными рядами выстроилась дюжина пеканов. Вдоль границ участка кудзу вырубили, так что дом, деревья и кусок земли вокруг казались обложенными толстыми зелеными подушками.

Она повернула на засыпанный гравием проезд между пеканами, остановила машину и поднялась на террасу. Здесь стояла пара плетеных кресел, пустые винные бутылки со вставленными в горлышки свечами, на столике между креслами – переполненная пепельница и расползающаяся стопка журналов.

Переднее окно заполнял неоновый контур руки с растопыренными пальцами, со словом «ясновидение» внутри. Если повернуть выключатель, рука светилась голубым, а буквы желтым, обещая утешение всем заблудшим душам, готовым заплатить. Но знак никто не включал с тех пор, как ее мать выключила его двадцать лет назад.

Селия прошла через террасу и вошла в дом. Широкий коридор и высокие потолки, покоробившийся деревянный пол, большие окна и широкие плинтусы под потолком, медленно вращающиеся потолочные вентиляторы. Она шла по дому, словно чужая, из комнаты в комнату, касаясь по дороге пальцами дверных косяков, заглядывая в темные углы, где ей всегда мерещились призраки. Ребенком она отказывалась играть в прятки, подозревая, что в каждом тесном и темном закутке кто-то живет. Не засыпала, если дверь шкафа была открыта. Не верила матери, говорившей, что ночные звуки – это лишь ветер, гуляющий по долине, и вой тоскующих зверей. Она прожила в этом доме всю жизнь и знала наизусть все пятьдесят семь тонов скрипа полов и дребезжания окон. Знала, как падают тени в то или иное время суток, и умела заставлять себя проснуться от кошмарного сна, но сейчас ей слышались голоса прошлого, и призрачные силуэты, казалось, были готовы предстать перед ней.

Селия прошла на кухню, вышла через черный ход, спустившись по ступенькам, пересекла двор, полого спускающийся к зарослям кудзу, и представила свою мать там, на краю зарослей, – ноги скрыты лианами, взгляд устремлен в долину. И вспомнила, как приезжала домой и находила мать в зарослях, по пояс в гуще лиан, как помогала ей выбраться, отводила в дом и повторяла снова и снова: мама, не ходи туда. Не выходи из дома одна. Но мать уже не понимала, только кивала головой с безразличным выражением лица. И говорила: мне надо с ним поговорить. Надо поговорить с этим мужчиной.

Каким мужчиной, спрашивала Селия, хотя знала, о ком идет речь. Он постучал к ним среди ночи, много лет назад, в те дни, когда мать Селии еще зажигала знак в виде ладони и открывала свою дверь тем, кто искал ответов. В те дни, когда мать была здорова и счастлива. Мужчина постучал в дверь, и она отвела его в гостиную, где проводила свои сеансы. Они уселись за круглый деревянный стол в центре комнаты, а у стены стоял другой, длинный стол, на котором пламенным хором потрескивали свечи. Горящая палочка ладана, одинокая лампа под красным абажуром в углу. После этого мать никому не гадала, в ту ночь голубой знак горел во тьме последний раз, потому что через несколько дней мужчина повесился и она не хотела больше этим заниматься.

Селия отогнала от себя образ матери, вернулась в дом и вошла в комнату, где та проводила сеансы. Столы на тех же местах. Одинокая лампа тоже. В углу стоял деревянный сундук, и Селия опустилась на колени рядом и подняла крышку. Внутри лежали блокноты, в которых мать вела учет посетителей, записывала даты, о чем они говорили и что, как ей казалось, хотели услышать, – блокноты, из которых в последние месяцы жизни мать вырывала страницы, ругая себя. Вырывала, возвращалась и снова рвала, словно одного приступа ярости было недостаточно. А потом писала новые заметки и бросала в кучу, и когда Селия, уложив ее спать, заглядывала в сундук и смотрела, что написала мать, то находила обрывки фраз, иногда отдельные слова.

Клочки бумаги со словами, которые только сама она могла разобрать, а потом, когда мать так ослабла, что уже не могла вставать с постели, Селия сидела рядом и держала блокнот, и та писала, царапая карандашом по бумаге. Выпусти все из себя, говорила Селия. Выпусти все наружу. Ей хотелось, чтобы мать умерла спокойной.

Селия закрыла сундук. Шмыгнула носом, отползла к стене и уселась, прислонившись к ней спиной и положив руки на колени. Послеполуденные любовные песни птиц, рассевшихся на пеканах, прервал гул двигателя грузовика из долины.

Гул приблизился, и Селия скользнула по полу и выглянула в окно между пальцами неоновой руки. По дороге перед домом на своем грузовике проехал Колберн, и она следила за ним взглядом, пока он не скрылся за поворотом и все не затихло снова.

Она встала, медленно сделала шаг назад и подняла взгляд на неоновую руку. Вставила вилку в розетку и, взявшись за свисающую серебряную цепочку, потянула. Раздался щелчок. Электрическое гудение. Наконец, мигнул свет, послышались тихие хлопки и потрескивание, и голубой контур ладони с растопыренными пальцами засветился.

Ее губы дрогнули в бессознательной улыбке, когда ожили буквы. Правда, не все. Наконец, когда неон перестал мигать, она вышла на улицу и встала на крыльце. Знак приманил его отца. Возможно, приманит и сына.

* * *

Ночью Колберн отправился бродить по жилым районам вокруг центра города, пытаясь найти тот дом, одновременно желая и страшась увидеть его, но все дома здесь выглядели одинаково. Все дома и мастерские, по которым мать скиталась после Ред-Блаффа, их вечные переезды из одного тесного жилища в другое, – все это слилось в одну сцену самоубийства. Но дом все еще стоял здесь. Где-то рядом. И он брел сквозь ночь, смотрел и слушал. Словно бы крики матери могли ожить и, пронзив ночь, привести к этому проклятому дому.

* * *

Майеру звонили и звонили. Уберите этих людей от моих мусорных баков. Уберите этих людей с нашей улицы. Уберите этих людей от моего магазина.

Он поравнялся с женщиной и мальчиком, возвращавшимися из города обратно в долину, замедлил ход и заговорил через открытое окно. Предложил подвезти. Но женщина отказалась, а мальчик промолчал. Он поехал вперед, ища глазами их стоянку, и нашел ее. Кадиллак, спрятанный в стороне от дороги, за деревьями, скрытый лианами. Он остановил машину и вышел. Женщина с мальчиком отстали на четверть мили. Майер подошел к стоянке и обнаружил мужчину, лежащего на спине на капоте. Тот крепко спал.

– Эй, – окликнул его Майер.

Мужчина не пошевелился. Майер хлопнул ладонью по капоту, и тот поднял голову.

– Привстань-ка, давай поговорим.

Мужчина вытер рот, приподнялся и сполз с капота. Потянулся, подняв руки над головой.

– Я думал, что вы собирались починить машину и ехать дальше, в Теннесси, – сказал Майер.

– Я думал, мы сказали, что у нас нет денег на ремонт.

– Я вернулся на следующее утро. Договорился с Генри-младшим в гараже, он согласился посмотреть. Может, дал бы вам возможность отработать ремонт или помог немного.

Мужчина причмокнул губами.

– Откуда, говоришь, вы приехали?

– Мы не говорили.

– Так откуда же?

Мужчина хлопнул себя по руке, словно его кто-то укусил. Затем опустил руку в карман и извлек оттуда недокуренную сигарету. Зажав ее зубами, он скрестил руки.

– Ты меня слышишь?

– Если бы ты написал на бумажке, что хочешь услышать, дело пошло бы быстрее.

Дребезжание тележки приблизилось. Майер обошел логово, разглядывая разбросанную одежду, бутыли с водой и мусор.

– Спрашиваю последний раз: откуда вы приехали?

– Откуда-то рядом с Туникой.

– Откуда именно?

– Не знаю. Все эти говенные захолустные дыры, хрен поймешь, как они называются.

– Вам нельзя здесь жить, – сказал Майер.

– Тебе-то что за дело?

Дребезжание на дороге затихло. Мальчик и женщина подошли к логову. Женщина держала в руках коричневый пакет с жирным пятном снизу, а мальчик стянул с себя рубашку и перекинул через плечо. Под кожей выпирали ребра и ключицы.

– Он натворил что? – спросила женщина.

– Он думает, что умнее всех, – ответил Майер.

– Мне ли не знать. Это мы что натворили?

– Нет.

– Мы ничего не украли.

– Я ничего такого не слышал.

– Мы работу ищем.

– Просто хотел посмотреть, как вы тут, – сказал Майер. – Найдите меня, когда соберетесь чинить машину. Я ему сказал, что могу с этим помочь.

Бросив еще один взгляд на мужчину, он вернулся к своей машине, открыл дверцу и посмотрел на дорогу к городу. Казалось, до него бесконечно далеко.

Один из близнецов толкал велосипед по обочине, а второй шел рядом, размахивая топориком. Майер замедлил ход и, тихо подъехав к ним сзади, включил сирену, так что они подпрыгнули от неожиданного воя. Велосипед и топорик полетели на землю, а из одинаковых ртов раздался крик.

– Какого хрена! – крикнул один из них.

Майер расхохотался, закинув голову, так что напомнила о себе спина, и смех сменился гримасой боли. Он поерзал на сиденье и, устроившись поудобнее, опустил стекло и подъехал к мальчишкам. Те уже подняли с земли велосипед и топор и злобно уставились на Майера, как два маленьких безумца. Одинаковые светлые волосы, одинаково неровно подстриженные матерью. Оба в спортивных футболках. У одного с номером «1», у другого с номером «32».

– Не смешно, – сказал один из них.

– А мама знает, что вы взяли топор? – спросил Майер.

– Знает.

– Как она себя чувствует?

– Вроде хорошо.

– У нее опять болит голова, – вставил второй.

– Так как? – сказал Майер. – Все хорошо или лежит с головной болью?

Близнецы переглянулись и пожали плечами.

– Куда направляетесь?

– Пойдем построим где-нибудь в кустах форт, – ответил один.

– Когда снова скаутские занятия? – спросил второй.

– Не знаю, – сказал Майер. – В прошлый раз пришли только вы двое, и еще один. Но, может, придумаем что-нибудь. Можно поставить палатку у моего пруда, порыбачить и посидеть у костра. Как вам такое?

– Нормально.

– Спросите у мамы.

Оба кивнули.

– Не ходите в ту сторону, – сказал Майер.

– Чего это?

– Там уже кое-кто построил форт. Идите вон туда.

На полу полицейской машины валялся обрывок веревки, и Майер поднял его и протянул через окно близнецам.

– А это зачем?

– Может, пригодится. Мне не нужно. Только идите туда, как я сказал.

– Ладно.

Майер включил передачу и поехал дальше, наблюдая в зеркало заднего вида, как близнецы перешли через дорогу и остановились у края долины. Их фигурки уменьшались вдалеке, и он подумал, что, наверное, стоило рассказать близнецам о мужчине, женщине и мальчике.

* * *

Пещеру и тоннель выкопали рабы, готовясь к надвигающейся войне. Чтобы было где спрятаться вместе с детьми и укрыться от грохота пушек и воплей солдат. Кудзу еще не захватила долину, и ее покрывали полевые цветы и купы кленов и сосен. Между хижинами с торчащими над крышами печными трубами петляла тележная колея, а по вечерам солнце садилось в ложбину, заливая долину кроваво-красным светом. При луне на обрывах стояли койоты, высматривая добычу, а ранним утром песни работающих в полях женщин тонули в сыром воздухе, как плач душ, заблудившихся в тумане. Тоннель, выкопанный при свете факелов мозолистыми руками, что махали лопатами и толкали тачки, работая ночь напролет, после того как проработали весь день, уходил глубоко в тело холма, как толстая черная вена.

Со временем кудзу затянула зев пещеры. Кудзу методична. Она ползет по земле с тупым упрямством и, пусть и прошло целое столетие, покрыла все холмы. Под ее зеленым шатром на склоне холма прятался старый дом с уцелевшей дымовой трубой. Лианы свисали с обрывов, как веревки. Лианы поглотили небольшие рощицы много лет назад, взобравшись до вершин деревьев, опутав самые длинные ветви, и переплелись ниспадающим покровом. Изуродованные деревья и жмущийся к ним кустарник горбились холмами в долине, а внизу, под этим сплошным зеленым пологом, таилась темная чаща, где укрывались звери, а солнечный свет едва пробивался сквозь редкие зазоры между листьями. По склону бежал узенький ручеек, струйка ледяной воды, пробиваясь между камнями и глиной, изгибаясь в полумраке серебряной змейкой. А когда по долине проносился ветер и поднимал рябь на изумрудном озере листвы, некоторые клялись, что слышат, как ветру вторит не то песня, не то зов, не то плач.

Вход в пещеру скрывало толстое покрывало лиан и низко свисающих ветвей, и он скорее напоминал яму. И мужчина упал в нее. Нога провалилась в пустоту, за ней последовало тело, лианы и ветви, закрывавшие вход, удержали его на мгновение, а потом он рухнул вниз, в темноту. Он упал на мягкую подушку палой листвы, а поднявшись на ноги, с удивлением обнаружил, что может поднять руку и коснуться края ямы.

Оборвав лианы и ветви, он впустил в пещеру немного света. Здесь было достаточно просторно, чтобы кружиться, раскинув руки. В стенах из темной жирной земли торчали камни и извилистые корни деревьев. Он погрузил пальцы в землю. Растер ее между пальцами. А потом повернулся и в бледном свете увидел черную дыру туннеля.

Он подошел поближе и осторожно шагнул внутрь. Воздух внезапно стал прохладным, подул слабый ветерок. Мужчина вытянул руки вперед и двинулся в туннель. Он шагал осторожно, задевая головой потолок, и земля сыпалась ему в волосы и уши. Опустив голову, он медленно пробирался все дальше и дальше, свет померк, и откуда-то из темной глубины донесся низкий и ровный стон. Мужчина остановился и оглянулся через плечо, протянул руку, как будто хотел схватить пятно света и взять с собой, и представил, как его хватают за руки и волокут по земле. Он снова повернулся к темноте и прислушался к стону. Уставился в черноту и двинулся вперед осторожными шагами, пригнувшись, словно готовясь отразить нападение. Потом споткнулся и упал на колено, но быстро поднялся, и что-то коснулось его плеча. Он замахал руками, задев костяшками пальцев земляную стену, вскрикнул, и крик отозвался эхом, а затем затих, как будто провалился в колодец.

Он застыл, раздираемый любопытством и страхом. Воздух холодил кожу, и он зябко потер руки и позвал без слов: широко открыв рот, испустил в темноту неуверенный стон, такой же, как манил его сюда, и замер в ожидании, а потом почувствовал, что некто или нечто стоит прямо перед ним. Прохладный ветер теперь дул в лицо прерывисто, как чье-то дыхание. И ему представились покрытые пеной челюсти, и длинные клыки, и красные глаза, и вытянутые лапы, готовые обхватить его и утащить вниз, в глубину, в этот черный мир, и он отступил на шаг и ощутил, как нечто последовало за ним.

Только тогда он заметил, что стон прекратился и наступила зловещая тишина. Его бросило в пот, и он нащупал стену туннеля и попятился назад, медленно, осторожными шажками, касаясь пальцами земли. Один раз он оступился, но не упал, а продолжал идти, пока наконец не забрезжил долгожданный тусклый свет, и тогда развернулся и побежал.

* * *

Мальчик начал просыпаться раньше и уходить в одиночку. Без тележки. Поднимался со своего земляного ложа, вытягивая шею, вставал, потягивался, озирался по сторонам, ища, что бы попить, отряхивал пыль и сухие листья с ног и шеи. Мужчина всегда спал лежа на животе, уткнувшись в согнутую руку, словно солдат под обстрелом, а женщина – сидя на заднем сиденье, задрав колени и разинув в немом крике рот.

В городе он садился на скамейку перед строительным магазином и смотрел, как подъезжают мужчины на рабочих пикапах и выходят, держа в руках бумажные стаканчики с кофе и сигареты. Некоторые продолжали сидеть в машинах, откинув головы и закрыв глаза, ловя последние моменты покоя перед тем, как укладывать рубероид, или ставить стены, или копать канавы для дренажных труб. Вскоре над горизонтом поднималось солнце, рассеивая утреннюю дымку, проступали тени. На Мэйн-стрит появлялись машины, владельцы магазинов поднимали жалюзи над витринами и принимались мести тротуары, кивая друг другу. Мальчик ходил от одного к другому, спрашивая, нет ли какой работы – подмести, вынести мусор или сделать еще что-нибудь за доллар-другой, – но они отвечали, что справятся сами или что сегодня ничего не нужно, иногда глядя на него, а иногда нет, а потом уходили внутрь, оставляя его одного на тротуаре с засунутыми в пустые карманы руками.

Ему улыбнулась удача, когда он начал спрашивать мужчин в пикапах, не нужен ли тем помощник. А что ты можешь делать? Все что угодно. А сколько тебе лет? Он только пожимал плечами в ответ, и босс решал, что достаточно. Потом босс и его бригада оглядывали его с головы до ног: маленького дикаря, с обветренной, как у старика, кожей, но все же еще юного. И мальчик забирался в кузов и ехал, обдуваемый ветром, и его открытые глаза слезились, и дорожки прохладной чистой влаги ползли по лицу, и он не стирал слезы, так что они затекали под волосы, и ему всегда хотелось, чтобы работа была где-нибудь далеко-далеко.

Но в конце концов пикап замедлял ход и поворачивал на засыпанную гравием дорожку, у которой громоздились скелет дома и неровные кучи земли. Мальчик выбирался из кузова вместе с рабочими, которые надевали рабочие пояса, и пытался делать то, что ему говорили. Но ему бывало трудно управляться с молотком и лопатой, и он стыдился задавать вопросы, если чего-то не понимал или что-то не получалось, и у босса появлялся повод качать головой и отпускать едкие замечания, над которыми смеялись остальные, а когда день заканчивался и они возвращались в город, мальчику говорили, что завтра он не нужен и послезавтра тоже, и тот кивал, словно соглашаясь, что работал плохо, и уходил, когда их глаза уже не оставляли ему выбора.

В дни, когда он работал, он возвращался в логово в конце дня, и ему приходилось выслушивать упреки женщины, которой пришлось толкать тележку одной, и выслушивать расспросы мужчины, который спрашивал, сколько ему заплатили.

Когда мальчик отвечал, что работал плохо, мужчина начинал перечислять причины, по которым он ни к черту не годен, и ему надоедало слушать, и он оставлял их одних, а они набрасывались друг на друга от голода и досады.

Он шел в долину и вспоминал езду в кузове грузовика и касался лица там, где проползли дорожки слез.

* * *

– Я возвращаюсь, – сказала женщина. Она стояла, прислонившись спиной к капоту кадиллака, скрестив на груди руки в знак решимости. Они с мужчиной были одни.

– Куда возвращаешься? – спросил мужчина.

– Вернусь и заберу его.

Он встал с перевернутого ведра из-под краски, на котором сидел.

– Не заберешь.

– Заберу.

– Ничего хорошего из этого не выйдет.

– Мне все равно.

– И как это ты собираешься туда вернуться?

– Попрошу шерифа починить машину. Он обещал.

– Хрен там.

– Тогда расскажу ему, что мы сделали, и он меня отвезет.

– Хрень. Один лишь звонок, чтобы понять, врешь ты или нет, и он засадит тебя за решетку.

– Мне уже все равно. Я много думала. Поеду за ним, а другого способа я не знаю.

– Это не только тебя касается. Сама знаешь. Если что, загребут нас обоих.

– Я же сказала, мне плевать.

Он подошел к ней и встал рядом. Полуденное солнце пробивалось между лианами и ветвями, покрывая землю вокруг них леопардовыми пятнами. Вокруг машины валялись кучи мусора, который они собирали для костра. Ящики из-под молока, наполненные барахлом, которое мальчик нашел в городе и принес в логово, пустые пивные банки, окурки и грязные одеяла. Женщина обвела рукой их стоянку и сказала, что мы, блин, хуже животных, меня уже тошнит от всего этого.

– Вот и задумайся на секундочку, – сказал мужчина.

– О чем?

– О том, что сказала сейчас. Мы, блин, хуже животных. Думаешь, они отдадут малыша такой, как ты? Ты уже один раз его бросила, и тебе некуда с ним идти. Как думаешь, что будет?

Женщина снова скрестила руки и закусила губу.

– Не ходи к шерифу, – сказал он.

Она фыркнула.

– Я сказал: не ходи к шерифу.

– Я не глухая.

– Ты все сделала правильно. Мы все сделали правильно. Надо было и от другого избавиться, давно уже.

– Закрой свой рот, – сказала женщина. – Закрой свой поганый рот.

Он отошел от нее. Прошелся вокруг кадиллака. Подергал за проволочную вешалку, на которой держался бампер. А потом посмотрел на ее затылок и понял, что, когда вернется сюда, ее здесь не будет. Может, не сегодня, но завтра или через несколько дней.

– Я пошутил, – сказал он. – Но тебе надо успокоиться.

Она не ответила. Потерла руками плечи и вспомнила сны, от которых просыпалась по ночам, сны о бездонной яме, которая дышала, как живое существо, и хватала ее за ноги, сначала заглатывая до лодыжек, потом до колен, тянула вниз, в глубину, а она запускала пальцы в землю, цепляясь, пытаясь удержаться на поверхности. Неужели и маленькому, которого они бросили, тоже будут сниться такие сны?

– Я не знаю, что мне делать, – сказала она. – Меня не отпускает.

– Отпустит. Если сама захочешь.

– Я о том и говорю. Я не хочу, чтобы отпускало. Хочу вернуть его.

Она отошла от машины, шаркая ногами по пыльной земле, толкнула носком пустую банку.

– Тебе надо думать о чем-то другом, – сказал он. – Пойдем.

– Я не пойду в город. Я устала туда ходить.

– Я знаю место получше.

– Какое?

– Получше, и все. Я покажу.

– Я туда не пойду, – сказала женщина. Они с мужчиной стояли рядом и смотрели на зев пещеры.

– Там туннель.

– Я знаю. Ты говорил уже.

– Думаю, там где-то могут быть сокровища.

– Мне плевать. Я туда не пойду.

– Вот зассыха.

– Я не зассыха. Но и не тупая.

– Почему тупая?

– Серьезно? Да разве не тупо лезть в дыру, где неизвестно что может быть, и шариться там в темноте?

– Я знаю, что там. Я был там раз пятьдесят уже.

– Ну вот и иди в пятьдесят первый, как раньше.

– Как это?

– Один.

– Давай, пойдем.

– Не пойду.

Он продолжал уговаривать, но она все отказывалась и не двигалась с места, уперев руки в бока. Наклонив голову, она смотрела в темную дыру.

– Я специально лампу взял, – сказал он и показал ей керосиновую лампу. Мальчик притащил ее из города в тележке. Стекло треснуло, от фитиля остался черный огарок, в резервуаре плескалось с полпальца керосина.

– Давай, – повторил он.

Женщина взглянула на него. Мужчина облизывал языком дыру на месте передних зубов. Он стоял, согнув ноги в коленях, словно готовясь спрыгнуть.

– Только без шуточек, – сказала она.

– Конечно.

– Поможешь мне слезть туда.

– Я и собираюсь.

– Если б там были сокровища, ты бы уже нашел.

– Может, и так.

– Смотри, без шуточек.

– Я же сказал.

– Мало ли что ты сказал.

– Может, тебе понравится там. Ты ж, поди, и не бывала никогда в таких местах.

– А то ты не знаешь, где я бывала, а где нет. Всю жизнь, считай, вместе.

– Ну не каждую же минуту.

Она снова поглядела вниз, в дыру.

– Иди первый и зажги эту свою лампу. Не полезу в эту чертову темноту.

– Вот, – сказал он и дал ей лампу. – Подержи, пока я слезу.

Он ухватился за лианы и осторожно спустился в дыру, а потом протянул руку, и она отдала ему лампу.

– Делай как я, – сказал он.

Она ухватилась за лианы, присела на корточки, потом спустила ноги в дыру. Мужчина обхватил ее ноги, она соскользнула с края, и он опустил ее на пол пещеры.

– А как мы отсюда выберемся? – спросила она.

– Так же и выберемся, – ответил он.

Мужчина вытащил из кармана мятый коробок, поднял треснутое стекло, зажег спичку и поднес к фитилю. Фитиль задымил, а потом вспыхнул, сначала голубым, а потом желтым пламенем. Он опустил стекло и сказал, что, пожалуй, лучше поторопиться. Лампы надолго не хватит.

– Я все равно далеко не пойду.

– А вдруг еще передумаешь.

– Не передумаю.

– Ладно. Пошли.

Они пошли по туннелю в золотом свете лампы, отбрасывая огромные тени на стены. Мужчина впереди, женщина за ним, уцепившись пальцами за пояс его штанов.

– Видишь, – сказал он. – Ничего нет, только темнота.

– Мне так не кажется. Кажется, здесь что-то есть.

– Что же?

– Не знаю что. Что-то злое.

– В смысле, зверь?

– Нет. Хуже.

– Что может быть хуже, чем если тебя сожрут?

– Хватит. Обещал без шуток.

– Ты сама начала.

– Просто заткнись, – сказала она и дернула его за штаны.

– Просто воображаешь всякое, потому что темно.

– Не хочу дальше идти.

Но мужчина не остановился, и она тоже. Он шел вперед, вытянув руку и держа перед собой лампу, показывая, где пригнуться под торчащим корнем и где можно споткнуться.

Они все шли, и женщина не отпускала пояс его штанов, и все просила его остановиться, оглядываясь назад, где уже не видно было входа. Стой, говорила она. Но мужчина шел дальше, а ей не хватало храбрости повернуть назад одной. Свет лампы ослаб, фитиль почти догорел, и она дернула его за штаны, и шлепнула по затылку, и сказала: выводи меня отсюда немедленно. Он обернулся и послал ее к черту. Хватит драться.

– Слушай, – отрывисто скомандовала она и сжалась, словно собираясь пригнуться и спрятаться.

– Что?

– Слушай.

Стон. Тихий, непрерывный стон.

– С меня хватит, – сказала она и снова шлепнула его по плечу.

Но он не ответил и не обратил внимания на шлепок. Отвел лампу в сторону, вперив взгляд вперед, в темноту.

– Пойдем, – сказал он.

– Никуда я не пойду, – ответила она, и ее голос дрожал от злости и страха. Она дернула его за пояс штанов и попросила: пожалуйста.

Он смотрел вперед.

– Мы можем выйти там, дальше.

– Хватит придуриваться.

– Еще немного пройти.

– Прекрати, – она уже плакала.

Он снова двинулся вперед, и она тоже. Ничего другого не оставалось. Свет лампы съежился в маленькое желтое пятно. Их тени исчезли, остался лишь стон, как монотонная адская песня. Почти пришли.

Провал был прямо перед ними. Пальцы женщины соскользнули с его штанов, у нее мелькнула мысль развернуться и убежать, но ее объяла тоска от мысли, что жизнь никогда уже не изменится. Он опустился на колени, поставил лампу на землю и в последней вспышке угасающего фитиля они на мгновение увидели друг друга. Его глаза, блестящие, голодные, и ее – полные слез и понимания. Ей хотелось закричать, но кругом была только темнота. Конец света. Ее кошмар наяву. Женщина вытянула руки, чтобы оттолкнуть его, прежде чем он успеет ее схватить, но он шагнул в сторону, и она, встретив перед собой пустоту, качнулась вперед, споткнулась и полетела головой вниз в провал, и темнота отозвалась эхом на ее отчаянный крик.

Мужчина стоял один на краю и слушал, но так и не услышал больше ни звука. Ни удара, ни крика, ни зова. Лишь беззвучная благодарность объявшей его тьмы. Он ощупал землю вокруг, нашел лампу и поднял ее. Отвернулся от провала, почти ожидая прилива ужаса, или сожаления, или раскаяния, но ощутил лишь горячее удовлетворение от содеянного, от исполненного намерения. Возможно, она еще не умерла, но его мысли уже обратились к тому, как снова испытать то же самое.

* * *

По вечерам Колберн приходил в бар, пригладив мокрые от пота волосы, разминая руки после целого дня работы молотом, гибки и ковки, и садился в конце стойки, подальше от дюжины или около того завсегдатаев, приходивших сюда после работы, мужчин в заляпанных грязью ботинках и женщин с бейджами, от старшеклассников, гонявших шары на бильярде.

Но сегодня он пришел рано, и они были в баре одни. Свет проникал лишь сквозь матовую стеклянную дверь, Селия опустошала пепельницы в мусорное ведро и закладывала пиво в холодильник. Колберн сидел на табурете и смотрел на нее, перекидывая бутылку из руки в руку, как будто нервничал, а потом сказал: я его видел. Твой дом. Ты сидела на террасе. И этот голубой знак в окне. Она убрала последнюю бутылку пива в холодильник и облокотилась на стойку.

– Чего ж не остановился и не посидел со мной?

– Думал, ты ждешь кого-то, кому нужно предсказать будущее.

– Я не гадаю. Это моя мама раньше гадала, – ответила она.

– Но ты ведь знаешь секрет?

– Какой секрет?

– Ну, все эти маленькие хитрости, кому что надо сказать.

– Она относилась к этому иначе.

– Мне казалось, в таком городе ее должны были бы сжечь на костре, – заметил он.

– Ты даже не представляешь, где люди ищут ответов, когда им кажется, что их никто не видит.

– А ты сама умеешь?

– Я же тебе сказала. Она смотрела на это иначе.

– Ты понимаешь, что я имею в виду.

– Я не смогу ответить на твои вопросы.

– Вопрос был не об этом.

– А о чем?

– Не знаю.

– Жаль, что ее уже нет. Ты мог бы поговорить с ней.

– Она бы тоже не смогла ответить на мои вопросы.

– Она бы попыталась, – ответила Селия. Как с твоим отцом. Она попыталась. Она говорила, что пыталась. – Но сначала ты должен сам понять, что хочешь спросить.

Колберн скрестил руки на груди.

– Как она умерла?

– Просто от старости. Болела.

– А где твой отец?

– Не знаю.

– Ты когда-нибудь уезжала отсюда?

– На два года, в Миссисипский университет.

– И что случилось?

– Многовато вопросов для человека, который ни хрена не рассказывает о себе.

Он покачал головой и подтолкнул к ней пустую бутылку. Она поставила перед ним новую.

– Каждому свое. Потом, мои дед с бабкой держали в этом здании магазин наживки и собирались закрыть его. Я уговорила их оставить его мне под бар.

– Наживки?

– И рыболовных снастей.

– А я-то думаю, откуда этот запах.

– Смешно, – сказала она, ушла за качающуюся дверь за стойкой и появилась снова со шваброй в руках. Она начала подметать вокруг стойки, а Колберн встал и подошел к музыкальному автомату.

– Слышала, ты бродишь по городу по ночам, – сказала она.

– Кто тебе сказал?

– Здесь повсюду глаза. Что ты бродишь?

– Не спится.

– Ищешь что?

Он обернулся и посмотрел на нее.

– Например? – спросил он.

Она оперла швабру на холодильник, сняла резиновую ленту с запястья и, собрав волосы на затылке, завязала их в хвост. Взяла со стойки пачку сигарет, вытряхнула одну и, зажав в пальцах, внимательно посмотрела на него и сказала: все равно рано или поздно тебе кто-нибудь расскажет. Люди знают, кто ты. Знают про твою семью. И они знают, что сказки с привидениями оживают, потому что это сказка о тебе здесь, в Ред-Блаффе. Здесь никогда ничего не происходит, Колберн. За исключением того одного раза, когда твой отец сделал то, что сделал. Просто знай, что люди знают и что я верю тебе, когда ты говоришь, что приехал сюда ради бесплатной мастерской, но уверена, что и еще кое за чем. Если хочешь, я покажу тебе ваш дом. Не хочу пугать тебя, но это все правда.

Он вернулся к барному табурету, сел и сказал, что его ничем на свете уже не испугаешь. И ей захотелось рассказать ему, что его отец однажды был у нее дома, лишь единожды. Стоял на той же террасе, где ты видел меня. Твой отец сидел у нас в гостиной с моей мамой. Искал. В последний раз. Он приходил к нам, а когда мы узнали, что случилось, мама выдернула голубую руку из розетки и села на пол, прислонившись спиной к стене, глядя в потолок. И когда я спросила ее, в чем дело, ответила, что он рассказал ей, что собирается сделать. Мне полагалось навешать ему лапши на уши, столько, чтобы он радовался еще один день, или неделю, или сколько им обычно надо, но вместо этого он сам предсказал мне свое будущее. Сказал мне, что будет.

Я могу тебя напугать, подумала она.

Но она не хотела. Она видела это в глубоко посаженных глазах на его жестком лице. В долгих взглядах, которые он бросал на себя в зеркало за стойкой. Видела, как напрягаются его скулы, когда он хочет задать вопрос, но не может. Его уже достаточно пугали.

Лучше не надо. Не сейчас.

Вечер выдался вялый, в бар зашли лишь несколько завсегдатаев. Селия заперла дверь и выключила свет над бильярдным столом, оставив включенной только неоновую рекламу пива, и помещение окрасилось в красно-голубые тона. Колберн продолжал пить пиво и курить весь вечер, размышляя о том, что она рассказала, но потом бросил эти мысли и задумался о том, что она здесь делает. Что вообще люди делают в этом городе?

Иногда в течение дня были моменты, когда появлялись признаки жизни – когда по тротуару проходили люди, по улице проезжали машины, плакали дети или звякали кассовые аппараты, но все равно в этом чувствовалась некая фальшь. Как будто город не настоящий, а просто место, куда днем на несколько часов сходятся люди и изображают жизнь. Киносъемочная площадка, где во время съемок эпизода кипит жизнь, но, когда сцена отснята и рабочий день закончен, городу и его обитателям приходится терпеливо ждать, пока они не понадобятся снова. Он наблюдал за Селией, как она бодро ходит, как кружится за барной стойкой и улыбается посетителям, как подпевает музыкальному автомату, когда думает, что никто не слышит. Ее босые ноги и рыжие кудри, брызжущая из нее энергия – все это казалось здесь чужим.

Заперев дверь, она вернулась и уселась на табурет у стойки рядом с ним в мутном неоновом свете и сказала: а мне так нравится. Этот свет в темноте. Как будто во сне. Как будто можно открыть эту дверь и оказаться в любом месте, где только захочешь. Потому что это сон, и можно идти куда хочешь, или не ходить. Иногда сижу вот так всю ночь, одна. Но теперь ты можешь посидеть со мной. Если хочешь. Люблю, когда уже поздно, и свет, и остатки дыма под потолком, потому что все так странно. Как сон, и это всегда только мой сон, но ты можешь остаться, и будем смотреть его вместе. Со мной еще никто не смотрел сны. И, если захочешь, можешь рассказать мне, что ты здесь делаешь. На самом деле.

Он встал, подошел к стеклянной двери и выглянул в ночь. Вокруг шара уличного фонаря вились ночные бабочки, бездомная собака обнюхивала опрокинутый на бок мусорный бак.

– Вообще не помню здесь ничего, – сказал он. – Не помню, что жил здесь. Не помню никого, с кем учился в школе. И дом не помню. Ничего. Как посторонние могут знать больше меня?

– Ничего они не знают. Воображают. Придумывают всякое.

– Сказка с привидениями.

– Я бы не стала тебе врать. И не стала бы ничего говорить, но сам знаешь, какой здесь народ. Кто-то другой бы рассказал, или, когда все узнают, кто ты, проглотят язык. Будут смотреть на тебя как на урода. Весь этот городишко – одна большая сказка с привидениями. Сказки о долине. Сказки о самоубийце. Вот и все, больше нет ничего.

Он вернулся к стойке и снова уселся рядом с ней, в сонном тумане чувствуя, что она говорит правду. Неожиданная правдивость. Ни один из них не произносил ни слова. Тишину нарушал только стук пивных бутылок, хруст пачки сигарет и щелканье зажигалки. Они вместе погружались в ночь, в братство задумчивого молчания, а потом Селия встала с табурета и подошла к нему. Прижалась грудью к его плечу. Вытащила из его руки бутылку и поставила на стойку. А потом взяла его под руку и сказала: пойдем. Поедем ко мне. Она думала, что он откажется, но, когда она встала, он пошел следом.

Селия заперла бар и села в машину, Колберн забрался в свой грузовик. Она ехала впереди и ждала, что огни его фар сзади исчезнут, но он ехал за ней до самого дома.

Он так и не произнес больше ни слова. Ни когда они поднялись по лестнице и он стоял за ее спиной, пока она отпирала дверь. Ни когда они нащупали друг друга в темноте коридора, а потом вместе ввалились в спальню, стянули одежду и упали в постель. Потом, когда они лежали в темноте, она шепнула ему: спокойной ночи, но он не ответил. А утром, когда она проснулась, его не было рядом. Она нашла его на дворе. Он стоял и смотрел на долину.

* * *

Майер отодвинулся от обеденного стола. Наклонил бутылку над стаканом, долил себе бурбона, а потом бросил туда еще пару кубиков льда и вышел на улицу. Взял спиннинг, прислоненный к стене в гараже, и спустился к пруду. Поставил стакан на пень рядом. Потер колено, которое всегда побаливало под вечер.

Он взмахнул спиннингом, и блесна ушла под воду, образовав медленно расходящийся круг. Над поверхностью вились мошки, в сумерках мерцали светлячки, в небе, окрашенном последними отсветами уходящего дня, низко висели кляксы облаков. Сквозь открытое окно кухни доносился звон – Хэтти убрала со стола и мыла посуду. Он обернулся и посмотрел на нее. Голова опущена к раковине, руки мелькают, седеющие волосы собраны в небрежный узел, и выбивающиеся пряди падают на глаза и щеки.

Он поднял стакан.

Когда Майер только стал здешним шерифом, она предупредила его, что он обленится и растолстеет. Что делать будет особенно нечего. Может, даже пистолет не понадобится. Ему исполнилось сорок, когда они переехали в этот дом из светлого кирпича, с пятью акрами земли, несколькими деревьями и прудом. Пожалуй, на этом можешь и закончить карьеру, пошутила она. Хотел пруд – пожалуйста. Хотел камин – пожалуйста. Хотел быть шерифом – вот тебе звезда. Может, пора уже планировать вечеринку в честь выхода на пенсию.

Он продолжал смотреть на нее, и она подняла голову и поймала его взгляд. Улыбнулась. Вытерла руки кухонным полотенцем. Он вспоминал тот день переезда двадцать лет назад, как она издевалась над ним. Как он повалил ее на пол и приказал замолчать именем закона. Как поддался ей, и она положила его на лопатки, и как потом их голые тела натыкались на расставленные на полу коробки.

Она оказалась права, подумал он. В целом. По большей части он просто разъезжал по округе. Останавливался рядом с бригадами рабочих, чинящих мосты или укладывающих асфальт. Оттаскивал сбитых машинами животных с проезжей части. Ел жареную курятину на обед, а иногда и на ужин. Разве что время от времени приходилось гонять подростков, веселившихся на чужих участках. Единственный раз он вытащил пистолет из кобуры, когда увидел съехавшую с дороги машину, буксующую в кювете. Он вышел посмотреть, и пара оленей выскочили из кустов и метнулись через дорогу. Перепугали его до усрачки, так что он схватился за пистолет, словно попал в засаду, и в итоге оступился, упал на скользком склоне и разодрал штаны на коленях в клочья.

Он отпил и поставил стакан на пень. Забросил блесну. Хлопнула сетчатая дверь, и появилась Хэтти со своим стаканом и бутылкой, и уселась на пень. Он быстро подтянул блесну и забросил снова.

– Что? – спросила она.

Он взглянул на нее. Спускались сумерки, и мир вокруг терял очертания.

– Ты всегда, когда думаешь о чем-то, ешь второпях и блесну тянешь быстрее. Ел ты быстро.

– Думаешь, ты все знаешь?

Она улыбнулась и отпила из стакана.

– Может, и знаю.

– Может.

Он положил спиннинг на землю и взял стакан. Прошелся вокруг пня и заговорил: помнишь мою первую неделю здесь. Когда мне пришлось поехать в тот дом. Женщина сидела на ступеньках крыльца, а ее сын рядом на качелях. У нее было такое красное лицо, а глаза – будто она хотела выцарапать их, хотя, когда я пришел, она не плакала. Сделала перерыв. Помню, она не сказала ни слова, когда мы подъехали и вышли из машины. Только подняла руку и показала за дом, как будто показывала, где мусорные баки или шланг. Я послал своих ребят в мастерскую, а сам остался, чтобы поговорить с матерью и сыном. Они только кивали или мотали головой. Женщина, кажется, произнесла одно связное предложение. Но я никогда не забуду, что ни она, ни он так ни разу и не взглянули на меня. Даже когда я наклонился, чтобы попасть в ее поле зрения, она отвернулась. А сын качался взад-вперед на качелях. Сидел на руках и даже не повернулся в мою сторону. Я спросил, как его зовут, но он так и не ответил. В конце концов за него ответила мать. Сказала – Колберн.

– Конечно, помню, – ответила Хэтти. – Чего это ты вдруг?

Он перестал расхаживать и уставился на пруд, продолжая говорить, снова рассказывая ей то, что рассказывал уже столько раз. Я пытался сказать что-то утешительное, но никто не знает, что говорить в такие моменты. Но я пытался. Мои ребята стояли во дворе. Курили, смотрели себе под ноги. Никто из них тоже никогда не делал ничего подобного. Дверь в мастерскую была открыта, и мы заглянули туда почти одновременно, все втроем. Наверное, я немного подозревал, что он еще дергается. Или раскачивается. Сам не знаю почему, но ожидал увидеть какое-то движение. Но ничего не двигалось. Просто мужик висит на веревке. Один ботинок свалился, рубашка вылезла из штанов. Воротник весь мокрый от пота и слюней, в одном месте розовый от крови. Костяшки пальцев исцарапаны, глаза полуоткрыты, словно решил напоследок взглянуть на мир.

Майер допил свой бурбон, налил еще немного и подлил Хэтти. Она смотрела на него и думала: я уже все это слышала. Зачем он завел про это опять? И тогда, сказал он, и тогда я закурил. Не знаю, почему я все время вспоминаю об этом. Как будто не знал, что мне делать, и достал сигарету. Один из моих ребят составил протокол. А потом они взяли его за ноги, а я поднял табурет, который валялся рядом. Снял садовые ножницы с гвоздя, забрался на табурет и обрезал веревку, и он сложился. Они хотели вытащить его во двор и положить там, но я сказал: боже, нет. Оставим его здесь. Не надо, чтобы они увидели его таким. Ну и мы положили его в мастерской и закрыли дверь. Потом болтались вокруг, ждали коронера. Один раз я глянул на дом и увидел сына. Он стоял у окна и смотрел во двор, такой же неподвижный, как отец. Я помахал ему, но он не ответил. И этого тоже не могу забыть. До того не мог себе представить, что кто-нибудь может выглядеть таким опустошенным, как этот пацан. Потом я не спал ночами и вспоминал мать и сына. Пытался понять – о чем они тогда думали? Надеялся, что хотя бы разговаривают друг с другом, где бы они ни были, потому что в день, когда его хоронили, оба исчезли. Поехал проведать их, но дом уже стоял пустой. Должно быть, начали паковаться сразу же после того, как мы увезли ее мужа. Не представляю, как иначе можно было управиться так быстро.

Хэтти слушала. Сумерки, бурбон и что-то такое в его голосе – казалось, она слышит эту историю впервые. Как будто он срезал человека с веревки сегодня, а не двадцать лет назад. Она встала с пня, подошла к нему и застыла в ожидании. Он потер лоб ладонью и сказал: в городе появилась семья. Наверное, семья, хотя точно не знаю. У них сломалась машина. Черт, да они и сами тоже переломаны. Мужчина, женщина и мальчик. Предлагал помочь им починить машину, но им, похоже, все равно. Наверное, я говорю обо всем этом, потому что так и не смог забыть, каково мне было тогда, с матерью и сыном. Зная, что у них там, во дворе. И эти их глаза, которые глядели куда-то в пространство. Уже, черт возьми, двадцать лет, но я никогда ничего подобного не испытывал. До недавних пор.

Что-то с ними не так, с этим мужчиной, женщиной и мальчиком. Как будто смотришь на них, а они сидят в яме, и ничего не сделать, чтобы помочь им выбраться. Если бы только они, еще ладно, но это еще не все. Мы же знаем, что город умирает. Давно уже, да и грех жаловаться. Зато спокойно – чего еще в моей профессии желать. Но все же он умирает, если уже не умер. Дошло до того, что стали бесплатно предлагать магазины прямо на Мэйн-стрит, видно, решили, что пусть хоть кто-то там будет, чем пусто. Напечатали большую статью в джексоновской газете. Бесплатные мастерские и витрины для художников, музыкантов, кого угодно. Только живи, и чтобы заведение работало. Думаю, не такая уж плохая идея, но пока нашелся только один желающий. Увидел свет в здании как-то вечером и решил поинтересоваться, кто это. На следующее утро зашел в муниципалитет и попросил показать договор аренды. Вижу, там стоит: Колберн. Фамилию даже смотреть не стал. И так все ясно.

Пока Майер говорил, спустилась ночь. В мутном зеркале пруда отражалось небо, ночные птицы высвистывали нежные серенады. Дом смотрел в темноту глазами освещенных окон. Хэтти потерла ему рукой спину. Как будто что-то бродит в темноте, сказал он. Ничего не видно, но чувствуешь, что оно там. Похоже, так и есть.

* * *

Селия стала подкармливать мальчика. Она села на улице у бара и смотрела, как он приближается со своей тележкой. Сегодня он был один, без женщины, которая обычно плелась следом, размахивая руками и причитая. В первый раз Селия принесла две тарелки из кафе и пообедала, не закрывая дверь, чтобы услышать дребезжание колес, и, когда он подошел, вышла навстречу с бутылкой холодной колы. Она сказала «привет», но мальчик просто прошел мимо, и тогда она спросила, не хочет ли он пить, и протянула ему бутылку. Он взял ее. Подержал немного, а потом поднес ко рту, запрокинул голову и стал пить большими глотками, так что в уголках рта выступила пена, и струйки колы потекли по подбородку. Он выпил всё залпом, а потом отнял бутылку ото рта, звучно рыгнул и аккуратно положил ее в тележку.

Она позвала его зайти в бар и поесть. У меня осталась еда, если хочешь. В первый раз он отказался. Но на второй день взглянул на открытую дверь за ее плечом, а потом подошел и всмотрелся в полумрак бара. Снова отошел и отпихнул тележку в сторону. Селия сказала ему, что еда ждет, если он передумает, ушла внутрь и села у стойки. Она успела пересчитать стопку чеков и наличных с прошлого вечера, когда снова послышался скрежет тележки. Она подняла голову и увидела его силуэт в дверном проеме, тощий, словно марионетка на ниточках. Пенопластовый контейнер из кафе стоял на стойке, и она подтолкнула его к мальчику. Словно приманивала бродячую собаку. Потом открыла контейнер, где лежали картофельное пюре с подливой, свиная отбивная и бобы, и это решило дело. Теперь он приходил почти каждый день, и ей хотелось расспросить его о самых простых вещах. Как его зовут. Сколько ему лет. Откуда он. Куда пропала женщина, которая ходила с ним. Она курила и смотрела, как он ест, но не могла ни о чем спросить, потому что мальчик ел, не поднимая головы от тарелки, иногда пользуясь вилкой, но чаще прямо руками, и, доев, спрыгивал с табурета и второпях уходил, словно боясь, что еду заберут назад, прежде чем он успеет ее переварить.

* * *

Мальчик стоял на коленях перед кучкой веток и скомканной газетой, собираясь разжечь костер. Рядом на земле стояла жестянка с сосисками и лежала распрямленная проволочная вешалка. Одна сторона заднего бампера кадиллака лежала на земле.

Появился мужчина.

– Где она? – спросил мальчик.

Мужчина прошелся вокруг. Потер шею. Он изменился. Его глаза еще глубже ввалились, превратившись в черные точки с красной каймой на землистом лице. Редкие грязные волосы свалялись и прилипли к голове. Нижняя челюсть выдвинулась еще дальше вперед, будто норовя проглотить скелетоподобное лицо. Грубая обветренная кожа обтягивала скулы и лоб. Язык и остатки нижних зубов постоянно терлись о верхнюю губу, как некий неустанный трудолюбивый механизм, и он вечно теребил мочки ушей, тянулся к этим мягким лоскутам кожи и все тянул, крутил их, словно пытаясь настроить звук голосов у себя в голове.

– Где она? – снова спросил он.

– Кто? – переспросил мужчина.

– Она опять ушла?

– Меня там не было.

– А?

И тогда мужчина посмотрел на мальчика и вытаращил глаза, словно не ожидал увидеть его здесь, а потом дернул головой и съежился, словно ожидая удара некой осуждающей руки, затряс головой и дернул себя за волосы. Губы зашевелились в беззвучном диалоге с самим собой, а потом он бросился прочь, на дорогу, и пустился бегом, нескладный, оглядываясь через плечо, как будто за ним кто-то гнался.

Мальчик достал из кармана спички. Потом встал и подошел к кадиллаку. Ее одежда и подушка так и лежали на заднем сиденье. Он открыл багажник, и там лежала ее одежда. Ее кошелек. Он захлопнул крышку багажника.

Потом он огляделся вокруг. Посмотрел вниз, под откос, где мир исчезал под пологом кудзу. Потер руку и попытался ощутить ее рядом. Попытался припомнить, как еще совсем маленьким прижимался к ней по ночам. Иногда она клала на него руку. Иногда рассказывала сказку. Иногда у них над головой была крыша. Иногда она говорила ему, что все будет хорошо. Но все это было уже так давно, и остались лишь обрывки воспоминаний, как вспышки молнии, вырывающие из темноты что-то красивое лишь на мгновение. Он слышал, как она плакала, после того как они бросили маленького. По ночам. И по дороге в город и обратно. Когда думала, что никто не слышит. И он тоже плакал, лежа на заднем сиденье, притворяясь, что спит, после того как они сказали ему, что сделали, и поехали в дельту.

Он зарылся лицом в ладони и зажмурил глаза, и ритмичный рокот асфальта под колесами напоминал, что они уезжают все дальше и дальше и что он больше никогда не увидит маленького. Он плакал и едва не задохнулся, стараясь удержать это все внутри, зная, что мужчина остановит машину, чтобы выбить из него дурь.

Мальчик не знал, почему она не взяла с собой ничего из одежды. И почему не взяла его. Он вернулся к кучке палочек, чиркнул спичкой, зажег газету. Когда она загорелась, он стал дуть на пламя, и палочки загорелись, и он набросал сверху листьев и веток, и скоро перед ним горел костер. Он сел на землю рядом и насадил сосиску на острие проволочной вешалки. Готовил их одну за другой и медленно ел. Закончив, он лег на спину. Глядел на танец отблесков пламени на лианах над головой и гадал, что же мужчина сделал с ней.

* * *

Руки мужчины покрывали волдыри от укусов насекомых и царапины от ползания сквозь шипастые кусты и свирепые лианы кудзу, во рту постоянно стоял вкус кислятины, который сушил язык и заставлял не переставая отплевываться. Иногда он проводил в туннеле по несколько дней, не имея понятия, светло или темно снаружи. Спал, просыпался, засыпал снова, порой путая сон с явью.

Он редко ел. Редко спал. Превратился в лесную тварь, властелина этого скрытого под лианами царства. Постоянно рыскал вокруг в поисках новых тайн, новых ответов. Потому что верил, что нашел их. Вся жизнь до того момента, когда он услышал голос, – лишь зияющая бездна вопросов. Где взять еду, где нам спать, зачем я такой и что забросило меня в этот мир, чтобы потом растоптать. Эти вопросы изнуряли. Ломали, заставляли смириться и сдаться. И на черта мне были нужны эти проклятые зубы, думал он, когда выпадал очередной гнилой корень. И на черта мне был нужен этот проклятый ночлег, думал он, засыпая, прислонившись спиной к кирпичной стене. И на черта мне вообще был кто-то нужен, думал он, вспоминая, сколько раз женщина заявляла, что с нее хватит этого дерьма, и исчезала на пару дней, только чтобы вернуться снова. А потом мальчик. Господи, мальчик, который плакал и хотел есть, и надо было решать, кому что достанется, и мальчик ел первым, а потом она, а потом уже он. Но мальчик подрос, и научился ходить, и стал приносить хоть какую-то пользу. С каждым годом чуть больше. Они с женщиной мотались по городкам, и ее с мальцом жалели и подавали больше еды у задних дверей ресторанов, а иногда пускали бесплатно переночевать в мотель, а потом мальчик еще подрос и уже не жалобил так, как раньше. Они втроем скитались в мире, где говорили без слов, на языке, состоящем из хмыкания, тычков и жестов. Они скрывались от чужих глаз в тени переулков, на заброшенных складах, в лесах. А потом родился еще один. Господи, еще один. Но он избавился от маленького, избавился от него и наслаждался уверенностью, что теперь волен сходить с ума сколько влезет. Голос дружески успокаивал и наставлял. Ты там, где и должен быть. Это наша с тобой долина, делай вот это, делай вот так. Ответы не заставляли себя ждать, и мужчина черпал утешение в покое, приходящем с осознанием, что у тебя есть цель. Когда ты знаешь, что можешь влиять на этот мир.

Мужчина стоял на краю провала. Зажигал спички и бросал в пропасть, слушая стон и вторя ему. Он сделал шаг, чтобы обойти провал и пройти по туннелю дальше, но земля подалась и обрушилась, рассыпаясь комьями. Опора ушла из-под ног, и мужчина раскинул руки, судорожно цепляясь, скребя по земле, пока рука не нащупала толстый корень, за который он успел ухватиться, уже падая.

Он повис, держась за корень, – одна рука, плечо и голова над краем, тело раскачивается на весу. Шуршание осыпающейся земли терялось где-то в провале. Крякнув от напряжения, он испустил вой ужаса, отозвавшийся эхом во тьме, окружавшей со всех сторон. Он понимал, что сил мало, что долго так не продержаться, и, раскачавшись, забросил наверх вторую руку и ухватился ей за корень, суча ногами в поисках опоры. Но внизу была только пустота, и он подтягивался на руках из последних сил, пока плечи и грудь не перевалились через край провала, потом живот, и он замер, чтобы перевести дух и забросить на край ногу. Внезапно корень подался под его весом, и мужчина успел осознать, что погиб, но корень выдержал. И он начал карабкаться снова, боясь, что корень вот-вот оторвется, но выбора не было, и, преодолевая боль в руках и плечах, снова вылез на край, забросил ногу, а потом уперся в землю коленом и, почувствовав, что спасен, упал набок и откатился подальше от провала.

Он лежал, сложив руки на тяжело вздымающейся груди, чувствуя стук сердца, не веря, что все еще жив. Мужчина боялся, что пол обрушится снова, боялся, что из бездны протянутся адские лапы и утащат его к себе. Теперь он не доверял обретенному во тьме покою и начал подозревать, что здесь кроется обман. Ловушка. А потом накатило изнеможение. Тело не хотело шевелиться, а разум не хотел его понуждать. Мышцы расслабились, он словно слился с землей. Что еще тебе надо, подумал он. Потом сел. Он вернулся ко входу и, цепляясь за лианы, выкарабкался наружу, на свет и, отирая с лица грязь и пот ужаса, впервые услышал голоса близнецов.

* * *

Селия стояла у плиты. На чугунной сковороде скворчал бекон, рядом на тарелке лежали нарезанные зеленые томаты. Она выложила хрустящий бекон на бумажное полотенце, обмакнула кружочки томата в молоко, потом в муку и отправила на сковороду, в горячий беконный жир, подняв облако дыма. Под шипение сковороды она слушала Колберна, который расхаживал по дому и перечислял, что нужно поправить. Провисший потолочный плинтус в коридоре. Облупившаяся краска на потолке гостиной. Все окна надо отчистить и зашпаклевать заново. На лестнице разболтались балясины перил. Пол надо выровнять. Весь дом пора красить. Она сказала ему, что он может приступить в любое время, но все старые дома такие. По крайней мере, мой.

Она перевернула томаты и стала ждать новых предложений. Но он молчал. Она переложила томаты со сковородки на тарелку с беконом, покрутила над головой кухонным полотенцем, чтобы разогнать дым, выключила радио и вышла в коридор.

Колберн задумчиво стоял перед открытым сундуком в комнате матери, клочок бумаги в каждой руке.

– Что это? – спросил он.

– Записки, – ответила она. – Моя мать записывала всякое.

– Они все разорваны.

– Я в курсе.

Она подошла, отобрала у него бумажки, бросила в сундук и захлопнула крышку.

– Пойдем, завтрак готов.

Он, словно не слыша, шагнул к книжной полке и провел пальцем по корешкам.

– Чего тут только нет, – он ткнул пальцем в книги по астрологии, оккультизму, черной магии, восточным религиям, вуду, жития святых.

– Она много чем интересовалась.

– На все вкусы.

– Она была не такая.

– А какая?

– Она верила.

– Во что же?

– Может быть, в то, что все возможно? Что, возможно, есть такие вещи, которых мы не видим и о которых даже не подозреваем. Которые направляют и соединяют нас. Спасают.

Колберн пересек комнату и встал у окна.

– А эта долина? – сказал он.

– Что долина?

– Ты сказала, что о ней говорят всякое.

– Некоторые, да. Истории о голосах.

– Голосах?

– Голоса, пение, что-то такое здесь слышат. Обычно это говорят те, кто жил здесь, рядом с долиной.

– А твоя мать тоже их слышала?

Она чуть не сказала да.

– Не знаю. Ее надо было спрашивать. Пойдем, есть хочется.

Она взяла его за руку и потащила за собой из комнаты, в коридор и дальше, на кухню. Там они сели на стулья с высокими спинками к столу на двоих.

– Когда-то там внизу был ручей, – сказала она. – Извилистый, по самому низу. Мы в детстве забирались туда, в чащу, и каждый пытался напугать других до чертиков. Там, под лианами, можно лазать, если знаешь места. Тогда мы его и нашли. Я тебе покажу.

– Я туда не полезу.

– Почему это? Боишься?

– Я уже взрослый.

– Это одно и то же.

От улыбки веснушки у нее на щеках и носу стали заметнее. Она отхлебнула кофе.

– Это еще не все, – продолжила она.

– А что еще?

– Там пропадали собаки. Не какая-нибудь старая приблудная собака, которая вдруг появилась откуда-то и пропала, а собаки из города. Что-то манило их сюда, и они нюхали землю у кромки кудзу, а потом заходили в заросли – и с концами. Мы с друзьями иногда сидели во дворе, пили пиво и смотрели. Вдруг на дороге появляется собака и ныряет прямо туда, будто ее кто-то зовет. И обратно уже не выходит. Раза три или четыре видела такое своими глазами точно.

– Почти поверил.

– Может, в том доме под лианами живет собачник-убийца.

– В каком еще доме?

– Примерно посередине долины есть такой довольно широкий бугор, а на нем остатки дома с трубой. Бабушка говорила, что если посмотреть на него в определенное время, то можно увидеть дым над трубой.

Колберн покачал головой, отрезал кусок зеленого томата и сунул в рот. Жуя, он поглядел в окно над кухонной раковиной.

– И в какое же время нужно смотреть? – спросил он.

– Когда темнеет.

– В смысле, в сумерках.

– Наверное.

– В сумерках всё как в дыму.

– Я просто рассказываю, что слышала.

– Тебе надо уезжать отсюда, – сказал он.

– Из моего дома?

– Не из дома. Из города.

– Это еще почему?

– Просто тебе надо уехать. Куда-нибудь.

– И что дальше?

Он не ответил. И тогда она указала на свою голову и сказала: я уже и так далеко отсюда. Я в палатке в африканской саванне, качусь с американских горок на берегу пляжа, пью подогретый ром у костра в белой ледяной пустыне. То, что я здесь, еще не значит, что я действительно здесь. Колберн улыбнулся. Ему немного хотелось украсть ее. Забрать себе.

– Покажи, – проговорил он.

– Что показать?

– Ручей. Дом, там, в долине.

– Хватит издеваться.

– Нет, правда покажи.

– Там все заросло, вокруг ручья, а до дома черт знает как далеко.

– А где был ручей?

– Надо залезть под деревья за сараем.

– Пойдем, покажешь.

– Я ем.

Он положил вилку. Отхлебнул кофе. Вытер рот салфеткой.

– Мне все равно надо ехать.

– Куда?

– В этом городе только три места. Здесь, бар и моя мастерская. Сейчас я здесь, а бар заперт.

Она рассмеялась.

Колберн встал из-за стола, наклонился и поцеловал ее в висок, так быстро и неловко, что она взглянула на него с удивлением. Он вышел через заднюю дверь и остановился, глядя на сарай, на растущие за ним деревья и на покрывающую их путаницу лиан. Потом обошел дом и забрался в грузовик. Но, прежде чем завести двигатель, сунул руку в карман и достал клочок тетрадного листа, который нашел в сундуке. Тогда он развернул его и прочел, чтобы убедиться, что не ошибся, но, услышав приближающиеся по коридору шаги Селии, быстро спрятал обратно. Почерк был неряшливым, торопливым, но все же разборчивым, и слова, пришедшие из какого-то безумного момента, оставшегося далеко в прошлом, пригвоздили его к месту.

Там что-то есть.

* * *

Суббота, утро. Майер зачерпнул чашкой корма для сомов из мешка, стоявшего под навесом для машины, и пошел к пруду. Носки ботинок тут же намокли от росы, покрывавшей густую траву. Он бросил корм, и гранулы с тихим плеском упали на поверхность воды. Он смотрел на круги и ждал. Сначала поднялась мелочь. Осторожная и благодарная. Но потом появились крупные, их толстые серые силуэты поднимались ото дна, расталкивая мелкую рыбу. Они широко открывали рты и хлопали хвостами по воде, вертясь и переворачиваясь. Майер присел и сорвал травинку. И смотрел, пока весь корм не исчез и последний сом не скрылся в мутных глубинах.

– Майер, – позвала Хэтти. Она стояла у задней двери в платье с цветами на плечах, держа в руках посудину для запекания, покрытую фольгой, подбоченившись, что у нее означало раздражение. – Пойдем. Мы уже опаздываем. И не запачкай брюки. Я их только погладила.

Майер встал. Посмотрел вниз на брюки, на резкую наглаженную складку спереди. Потом поставил чашку на землю, поправил галстук, поддернул рукава и зашагал к навесу, где Хэтти уже ждала за рулем пикапа. Просунул руку в открытое окно патрульной машины, достал шляпу и надел ее. Она завела пикап, и он сел в кабину. Посудина стояла на сиденье между ними.

– Что ты приготовила? – спросил он.

– Макароны с сыром.

– Ты ведь их делала в прошлый раз?

– Пока в церкви устраивают обеды каждое второе воскресенье, буду делать макароны с сыром. Я их застолбила и никому не уступлю.

Она выехала задним ходом из-под навеса и развернулась во дворе. Выехав на дорогу, она спросила его, с какой стати он надел шляпу. Ты никогда не надеваешь форму по воскресеньям.

– Это не форма, – ответил он.

– Это часть формы.

Он снял шляпу и положил ее на посудину с макаронами.

– Ты же не собираешься идти в церковь в шляпе, а?

– Сомневаюсь, что Христу важно, что у меня на голове, лишь бы пришел.

– А может, и нет.

Она усмехнулась и покачала головой. Они приближались к городу. В полях виднелись тракторы, застывшие в воскресном покое. В мелких прудах стояли коровы в ожидании дневной жары. Кругом раскинулись изумрудные холмы. Бесконечное сине-белое небо.

Хэтти, хотя и жаловалась, что они опаздывают, ехала не спеша, словно оба впервые видели этот пейзаж. Она мурлыкала под нос церковный гимн, а Майер молчал, опираясь локтем на дверь, в задумчивости глядя вперед невидящим взглядом. Поля остались позади, и пикап подскочил на железнодорожном переезде на границе городка. Майер внезапно оживился и указал рукой направо, чтобы она повернула.

– Зачем?

– Хочу здесь проехать.

– Нам прямо.

– Так или иначе доедем.

Она повернула на перекрестке без светофора, и они оказались на улице с неказистыми домами. У одних навес для машины был справа. У других – слева. Тут и там попадалась некошеная трава, дворы украшали грили для барбекю и велосипеды, ленивые собаки на террасах поднимали головы, но тут же опускали их снова, как только пикап проезжал мимо. На следующем перекрестке Хэтти спросила, куда дальше.

Он подался вперед. Посмотрел налево, направо, указал подбородком вперед и сказал повернуть налево на следующем перекрестке. Она смотрела на него несколько секунд, ожидая, что он скажет что-то еще. Но он молчал, и она поехала дальше, как он сказал. На следующем знаке «стоп» она повернула налево, и он попросил ехать медленно.

– Медленнее только пешком, – сказала она.

– Здесь, – сказал он. – Остановись здесь.

Она повернула на короткую дорожку и выключила передачу. Двигатель тихо работал, оба смотрели на заброшенный дом. Как бельмо на глазу улицы.

– Что мы здесь забыли, Майер?

Двор заполонили сорняки и муравьиные гнезда. Кусты разрослись бесформенными кучами зелени. Лианы сумаха оплели колонну террасы и взбирались на крышу. С навеса над террасой свисали ржавые цепи отсутствующих качелей. Окна и входная дверь забиты листами фанеры, весь дом являл собой картину убожества и запустения.

– Бенни так и не смог найти постоянных жильцов, – заговорил Майер, не обратив внимания на вопрос. – Когда кто-нибудь заезжал, соседи или еще кто-нибудь в городе рассказывали, что произошло там, в мастерской. И после этого они начинали прислушиваться к каждому ночному шороху. Звонили мне. Говорили, что что-то слышали.

– Я помню.

Он взял шляпу и повертел ее в руках.

– Приходилось вставать, приезжать, осматривать все вокруг, чтобы они успокоились, но я ни разу так ничего и не увидел, и не услышал. Скоро дом снова освобождался, Бенни находил новых жильцов, и все повторялось сызнова. Снова и снова. В конце концов он плюнул и перестал искать жильцов. И знал, что шансов продать нет никаких. Сказал, пусть стоит себе, пока порча отсюда не выветрится. Похоже, так и не дождался.

– А как сделать, чтобы порча выветрилась из дома? – спросила она.

– Не знаю.

– А кто начал называть его домом дураков?

– Тоже не знаю. Наверное, народное творчество. Повод, чтобы приходить сюда валять дурака. Тогда уже соседи стали названивать. Говорили, что видели во дворе детей. Ошиваются у мастерской, заходят туда, закрываются там, а потом выскакивают и разбегаются с воплями и криками. Какая-то игра в страшилки. Скоро и подростки подключились. Только эти еще вдобавок пиво с собой притаскивали. Веселились так – прятались там, пока кто-нибудь не напьется и не сбежит. Это даже стало забавно: приедешь, подкрадешься, зная, что они сидят там в темноте, и как шарахнешь рукой по стене – они завизжат, как резаные, и полезут оттуда, спотыкаясь и падая.

Он положил шляпу на сиденье, потянулся к ручке дверцы, но так ее и не открыл. Перевел глаза туда, где за домом скрывалась мастерская. Представил себе, что найдет там, если зайдет внутрь. Потом скрестил руки на груди и сказал, что веселье закончилось, когда какая-то парочка впервые решила залезть в дом. Взломали заднюю дверь. Бог знает сколько это еще потом продолжалось, но, когда я наконец поймал там двоих, полураздетых, весь пол был засыпан пустыми пивными банками, окурками и обертками от презервативов.

Бенни едва удар не хватил, когда я сказал ему про презервативы. Приехал, топал ногами, причитал про блуд и дьявольщину и клялся, что все грехи, что совершились в этих стенах, – это наследство того полоумного удавленника. Я же сдавал этот дом семейным, говорит. Семьям с милыми малютками. А теперь это бордель с привидениями. Я засмеялся. Это уж слишком, говорю. Но он уже все для себя решил, и не прошло и недели, как забил окна и двери фанерой. На дверь мастерской навесил замок, таблички «вход воспрещен» со всех сторон. Правда, чего-то я их не вижу. Наверное, разобрали на сувениры.

Хэтти взяла его шляпу и посудину с макаронами и положила их на приборную доску, а потом придвинулась к нему на сиденье. Коснулась стрелки у него на брюках.

– Когда ты последний раз сюда приезжал? – спросила она.

Он потер чисто выбритый подбородок. Задумчиво наморщил лоб и сказал: хотел проверить, верно ли помню фамилию Колберна, и нашел дело. Все правильно. Но я продолжал искать, хотел найти что-то еще, чтобы сказать ему, когда буду готов к разговору. Что-то кроме «ты, должно быть, и есть тот мальчик». Что-то кроме «я тогда приезжал, когда это случилось с твоим папой». Хотел найти что-нибудь еще интересное про эту семью, но ничего не нашел. Тогда я решил поинтересоваться, как он жил, ну, с точки зрения закона и порядка, по крайней мере. Лучше бы не интересовался. Он бросил школу незадолго до ареста за мелкую кражу. Там целый список. Грабежи, нападения с причинением телесных повреждений, сопротивление аресту, пьянство в общественном месте, нарушение общественного порядка. И почти все по несколько раз. География тоже обширная. Аресты в Мобиле, Мемфисе, Геттисберге, Джексоне. Лет десять очень насыщенные, но последние пять лет вел себя тихо, только одна драка в каком-то баре в Виксбурге. Теперь он мужчина, можно пойти и поговорить с ним. Но когда я читал его послужной список, передо мной был тот мальчик, что сидел вон там, на террасе, где раньше висели качели. Сидел, старательно избегая меня взглядом.

Майер достал пачку сигарет из кармана рубашки. Вытряс одну и зажал в уголке рта.

– Не кури у меня в машине, – сказала она.

– Я правила знаю.

– Можно задать вопрос?

– Всегда.

– Колберн. Он что-нибудь нарушил, пока был здесь?

– Если и да, то я об этом не знаю.

– Может, ему просто хочется посмотреть. Как и тебе.

– Может.

Она отодвинулась обратно и устроилась за рулем.

– Мы опоздали, – сказал он.

– Угу.

– Из-за меня.

– Угу.

– Сожжем весь твой бензин, пока стоим здесь с включенным двигателем.

– Я знаю одного мужика, у которого можно раздобыть денег.

– Тогда поехали. А то, может, у него их не так много, как тебе кажется.

Хэтти включила заднюю передачу и отъехала от дома.

Выехав на улицу, она остановилась, и оба долго смотрели на дом дураков. Потом Хэтти сказала, что он может выкурить свою сигарету, но в первый и последний раз. Майер вытащил сигарету изо рта и сказал, что не осмеливается нарушить такую заповедь. Тем более в день Господень.

* * *

В церкви из красного кирпича пели гимны о воскресении. Во гробе лежал Иисус, мой спаситель. Церковь была полна. Женщины в белых платьях, мужчины в свежеотглаженных рубашках. Мальчики в пиджачках и галстуках-бабочках на тесемке, девочки в начищенных белых туфельках с лентами в волосах. Матери и отцы, сестры и братья, кузены и кузины теснились в одном ряду. Открытые сборники гимнов и открытые в славословии рты. Ждал дня грядущего Иисус, мой Господь. В дальней комнате за крестильней в кладовке хористов прятался мальчик. Прислушиваясь. Их голоса звучали как райские звуки, насколько он мог представить себе рай.

Он сидел на корточках за висящими облачениями, прислонив голову к стене. Умиротворенный песнопениями и непривычно нежными прикосновениями мягкой пурпурной ткани облачений хористов. Он начал мурлыкать про себя, пытаясь подпевать. Из гроба Он восстал, и врагов Своих попрал.

Внутри пели о воскресении, а снаружи оно произошло. Мужчина, восставший из туннеля, рыскал в ночи. Без сна. Всю ночь он бродил по долине, временами просовывая голову между лианами, чтобы выть на луну. Вой разносился над долиной, пока ему не вторил какой-то четвероногий хищник, думая, что отвечает на зов другого покрытого шерстью зубастого создания, но его испускало создание голокожее и беззубое. Мужчина слонялся всю ночь до зари, а теперь сидел на дереве у церковной лужайки, ломая руки и протирая глаза в непрестанном беспокойстве. Встал победителем из царства тьмы.

На лужайке поставили длинный тент, под которым выстроились в ряд столы с судками, тарелками с булочками и фаршированными яйцами, мисками подливы и подносами с жареной курицей. Тент окружали столы и стулья, в землю вбили деревянные кресты. Открылась боковая дверь, и показался мальчик. Он пошел вдоль ряда столов. Взял кусок кукурузного хлеба. Засунул в рот яйцо. Положил в карман куриную ногу. В конце стола он взял миску картофельного салата и быстро обернулся через плечо, проверяя, не видит ли кто. И царствует вечно среди святых. Потом зажал миску под мышкой и пошел прочь с лужайки мимо дерева, и тут мужчина с криком отпустил ветку и прыгнул сверху. Миска с картофельным салатом полетела на землю, а мужчина повис у мальчика на спине, сдавливая ему рукой шею и кусая за ухо слюнявыми деснами. Мальчик завертелся, пытаясь оторвать руку мужчины от шеи, чтобы вдохнуть. Мужчина обхватил мальчика ногами и не отпускал, и тогда тот сделал несколько нетвердых шагов к дереву. С красным лицом, задыхаясь, он начал биться о ствол, и мужчина крякал при каждом ударе, стукаясь спиной о дерево, а мальчик все бил и бил, пока тот не отпустил его и не повалился на землю. Он воскрес, Он воскрес, аллилуйя, Христос воскрес^[2]. Мальчик упал на колени, судорожно хватая ртом воздух. Картофельный салат лежал на земле рядом. Он протянул руку к стеклянной миске. Мужчина поднялся и сел на корточки: длинные грязные когти, безумные глаза, и, когда он прыгнул на мальчика, тот ударил его по всклокоченной голове миской. Удар прозвучал гулко, как гонг. Мужчина повалился в траву и затих. Мальчик сгреб две горсти салата с земли, бросил в миску и побежал. В церкви люди возносили молитвы, взявшись за руки.

* * *

Это даже нельзя было назвать камерой. Просто запирающаяся на замок комната в муниципальном здании рядом с кабинетом шерифа. Внутри стояли койка и стул. Стены покрашены грязно-желтой краской. Мужчина лежал на койке на спине, и Майеру надоело ждать. Он отпер дверь, подошел к мужчине и ткнул его в ребра концом полицейской дубинки.

Мужчина хмыкнул и повернулся на бок. Майер ткнул его снова и сказал, что пора просыпаться. Долго уже тут прохлаждаешься. Мужчина открыл глаза, сел на койке и тут же скривился, поднял руку и потрогал шишку на голове. Майер придвинул стул поближе и сел.

– Пора нам с тобой поговорить по душам, – сказал он.

– Я не готов, – ответил мужчина. Он поднял руки над головой, потянулся, потом сунул указательный палец в уголок глаза и почесал.

– Подготовься.

– Кто это мне шишку набил?

– Я как раз собирался тебя об этом спросить.

– Откуда ж мне знать. Похоже, с ним тебе и надо поговорить.

– Не буду врать: мне наплевать на шишку и на то, кто ее поставил.

– Тогда зачем меня здесь держать?

– Потому что сегодня утром я встал и надел рубашку и галстук, которые сейчас на мне, и поехал с женой в церковь. Я и еще много народу. Когда служба кончилась, мы вышли из церкви, чтобы пообедать, и нашли тебя у столов с едой, где ты лежал в отключке. Да еще ты воняешь, будто тебя вываляли в дерьме, и весь покрыт грязью, хуже собаки. Поэтому я хочу знать, что за чертовщина творится с тобой, твоей женщиной и мальчишкой.

– Не видел я никакой женщины.

Майер шумно выдохнул, встал со стула и подошел к окну. На улице цвел кизил – яркие белые кляксы на сочной июньской зелени. Майер скрестил на груди руки и сморщил нос от мерзкого запаха, исходящего от мужчины. Ему хотелось сидеть на террасе, пить кофе и смотреть, как колибри вьются вокруг кормушки, висящей у папоротников. Ему хотелось почитать газету. Хотелось задрать ноги. Тогда он повернулся к мужчине и сказал, что, видимо, начал разговор не так, как следовало.

Мужчина облизал десны и пожал плечами.

– Как твое имя? Это первое, что мне следовало у тебя спросить тогда на парковке. Так что вернемся к этому.

– Неважно.

– Нет, – сказал Майер. – Важно.

Мужчина взглянул на Майера, и на мгновение его глаза будто прояснились. Как будто он только что понял об этом мире нечто такое, что не может постичь никто другой.

– Такие, как ты, вытирали о мое имя ноги, сколько себя помню, – проговорил он.

– Я тебе ничего не сделал.

– Одно и то же лицо. У всех вас одно и то же лицо.

Майер замолчал. Они глубоко в яме, подумал он. И их оттуда не вытащить.

– Где женщина и мальчик?

– Не видел я никакой женщины, говорю же тебе.

– А мальчик?

– Иди и спроси его, где он.

– Хватит придуриваться! – рявкнул Майер. – Как, черт возьми, тебя зовут?

Мужчина уперся взглядом в пол. Его губы зашевелились, но беззвучно.

– Что? – сказал Майер.

– Оставь меня в покое, – пробормотал мужчина. – Я тебе ничего не сделал.

– Назови свое имя, или наутро будешь на дороге рытвины ровнять, и так каждый день, пока не надумаешь.

Мужчина встал с койки и сплюнул на пол. Потрогал шишку на голове. Потер грязный лоб грязной рукой, а потом сказал: моя фамилия Буше. А теперь открой эту чертову дверь и выпусти меня.

* * *

Заросший дом стоял на дне долины. Из середины широкого, покрытого кудзу бугра, словно выставленный палец, в небо торчала дымовая труба. Мальчик заметил ее, когда шел по дороге из города на другую сторону долины. Подальше от логова, в поисках места, где можно спрятаться. Зная, что лучше держаться подальше от мужчины.

Он оставил магазинную тележку на обочине и зашел под зеленый полог, ища глазами мужчину, прячущегося за стволом дерева или притаившегося в кювете, чтобы подстеречь его. Продирался сквозь заросли, не видя дома, в уверенности, что если просто идти вниз, то в конце концов попадет туда. Дальше начались деревья потолще, приподнимавшие полог лиан, – мальчик смог идти выпрямившись и, наконец, увидел дом.

Дом был построен в виде неровного прямоугольника. Доски узкой террасы местами рассохлись, местами сгнили. Дом просел в середине, лианы толстым ковром покрыли крышу и свисали вдоль стен, как рабские оковы. Когда-то он был выкрашен белой краской, но теперь стал серым от слоя грязи, скопившегося за десятилетия. Сверху свисали отваливающиеся от каркаса доски, а пряди сумаха и жимолости зелеными чехлами покрывали столбики переднего крыльца.

Мальчик подошел и нерешительно остановился у крыльца. Входная дверь была открыта. Одни оконные стекла треснули, другие отсутствовали. Лианы и сорняки проросли между досками крыльца и оплели перила.

Он ступил на крыльцо, доска подалась под его весом, но выдержала, и он сделал еще три осторожных шага, а затем вошел в открытую дверь. Коридор разделял комнаты поровну: две справа и две слева. Он посмотрел по сторонам, заглядывая в открытые двери передних комнат. Покрытые плесенью стены, лианы, проросшие в прорехи между досками пола. Пол был усеян сухими листьями, битым стеклом и кусками штукатурки, отвалившимися от стен и потолка. В доме стоял тихий полумрак. Мальчик втянул в себя тяжелый запах прели, половицы отвечали на его мягкие шаги по листьям тихим раздраженным шепотом.

Трещины в штукатурке ветвились, разбегаясь во все стороны, стены покрывали пятна дождевой воды, просачивавшейся сквозь покров кудзу в щели прогнившей крыши. Мальчик прошел в конец коридора и заглянул в задние комнаты. Одна из них оказалась кухней. У стены стояла покрытая рыжими пятнами чугунная раковина, а через столешницу тянулась одинокая лиана, спускаясь в сток. Чугунная сковородка и чайник на плите, все в паутине. Посреди комнаты стояли круглый деревянный стол и стул, а под стулом на досках пола виднелось бесформенное темное пятно, уходившее под стол.

Он вышел из кухни, вошел в комнату напротив и увидел камин. Серебристые струйки воды стекали по его бокам, и кирпичи были испещрены черными потеками. Цемент раскрошился и осыпался, а в щелях между кирпичами поселились многоножки и жуки. Мальчик подошел к камину и присел на краешек. Он прислушался, пытаясь понять, сможет ли услышать приближение мужчины.

* * *

Сукин ты сын.

Диксон не мог думать ни о чем другом, раз за разом проезжая по извилистой ухабистой дороге перед домом Селии. Сукин ты сын. Он там. Диксон постоянно видел грузовик-платформу под пеканами, разъезжая по проселкам, опутывающим долину и разбегающимся по холмам. Он был не в силах сидеть дома и говорить с Сэди. Ему нечего больше сказать ей, хотя он, кажется, пытался, и, что бы ни говорила она, это не вызвало желания остаться дома. Он ужинал, говорил, что уедет ненадолго, и она уже даже не спрашивала – куда. Просто вытирал рот, садился в пикап и ехал, прихлебывая из фляжки с мятным шнапсом, которую держал под сиденьем. Смотрел, как небо становится серым, как могильная плита, заезжал в мелкооптовый магазин на границе округа, брал еще полпинты и кварту пива и приканчивал их, пока земля не поглощала последние отсветы зари и тьма не окутывала его, внутри и снаружи.

Так он теперь проводил вечера. После появления Колберна он больше не ходил в бар, а колесил по округе – не мог выносить, как Селия на него смотрит. Как Колберн сидит у дальнего конца стойки, отдельно от остальных. Как они наклоняются друг к другу и разговаривают вполголоса. Будто обсуждают какой-то чертовски важный секрет, думал он, когда смотрел на них в мутном пыльном полумраке, опираясь на кий и стискивая вспотевшими ладонями гладкое дерево. Сукин ты сын.

Теперь он предпочитал проселки, чтобы держаться подальше от них и того, что между ними происходило или должно было вскоре произойти. Ее рыжих волос, упавших на лицо, и рук Колберна на ее голых веснушчатых плечах, и горящих глаз двоих, узнающих друг друга. Горящих глаз, которых больше не видел ни в зеркале заднего вида, ни на бледном лице Сэди, слонявшейся по дому из комнаты в комнату.

Рядом с ее машиной снова стоял грузовик-платформа. Уже почти полночь. Дом окутывал полумрак, лишь сквозь переднее окно пробивался свет лампы. Пеканы стройными рядами стояли на карауле. Ему представились горящие глаза в темноте дальней комнаты, которая, он знал, служила спальней.

Диксон проехал мимо дома дальше, через долину, виляя между кюветами и подпрыгивая на выбоинах, старых и новых, а на другой стороне остановил пикап на обочине и вышел, с квартой пива в одной руке и полупинтой в другой. Месяц сеял на волнистую черноту леса пепельный свет. Лианы кудзу казались наброшенной богами сетью. Он посмотрел через долину туда, где стоял дом Селии. Лунный свет не касался темного дома, окруженного темной землей и темными деревьями, словно решив оставить Селию и Колберна в покое, дать им отдых от суеты вертящегося мира.

Он наклонился, сорвал травинку и зажал в зубах. В придорожной канаве что-то зашевелилось, зашуршали сорняки – ночной поиск пищи. Диксон выплюнул травинку, сделал большой глоток шнапса, осушив бутылку, и ощутил, как жжение разливается по всему телу. Глаза заслезились, и он представил, что поднимает вверх руки и изрыгает огонь, а потом в досаде изо всех сил швырнул бутылку туда, где шевелилась тварь, и услышал глухой удар толстого стекла обо что-то живое. И больше ничего. Он застыл в ожидании писка или вскрика, каких-то звуков борьбы за жизнь. Но слышалось только причитание древесных лягушек и ритм сверчков, из канавы не доносилось ни звука. Точно в цель в полной темноте. Ничего не видя. Не имея ни единого шанса. Может, я все делаю неправильно. Может, надо просто закрыть глаза и идти наобум. Может, так вот надо.

Он спрашивал себя, почему не может выбросить Селию из головы. Но она всегда была рядом, сколько он себя помнил. Детьми они жили на одной улице. Вместе ходили в школу. Сидели в одном классе. Вместе играли на большой перемене. Потом вместе шли домой, лазали на деревья, катались на велосипедах, купались в пруду. Превратились в подростков. Передавали записочки через широкий черный стол в кабинете биологии. Вместе ели школьный обед, и танцевали в Валентинов день в восьмом классе, и слушали пластинки у нее в спальне с высокими окнами, и она так и не узнала, как ему хотелось тогда поцеловать ее. Или как со скамейки запасных он всегда смотрел на кучку зрителей на трибунах, выискивая ее взглядом. Или как думал о ней бессонными ночами, и тогда, подростком, и сейчас.

А потом были годы, когда все это ушло. Их первые годы с Сэди, когда они только поженились, и сажали цветы на клумбе, и перекрашивали спальню. Годы, когда пытались завести ребенка, получая уйму удовольствия в процессе, пока это не наскучило и не сделалось почти в тягость. Что-то не получалось как надо.

А потом она наконец забеременела, и, хотя им сказали, что это чудо, они сами вовсе так не думали. Им вовсе не казалось, что шансов мало, и они начали планировать, как все остальные. Принимали подарки для будущего ребенка, обставляли детскую, отгоняя лишние мысли. У нас все получится. Но не получилось. Чуда не произошло.

Он не торопясь поднял кварту кверху донышком и стал пить.

В тот первый раз было легче, думал он. По крайней мере, тогда я понимал, что происходит. Потому что, когда три года спустя это повторилось, она просто объявила, что беременна. А через две недели объявила, что уже нет. И он никогда не был уверен, говорит ли она правду или просто хочет надеяться, а потом они перестали об этом говорить, и теперь, вместо того чтобы идти вечером домой, он шел в бар, гонял шары, иногда затевал драку. Годами. И опять на уме одна Селия, как символ того, что он никогда не получит. Но можно хотя бы сидеть на табурете в баре, и смотреть на нее, и говорить с ней, и представлять, что жизнь сложилась как-то иначе, но теперь Колберн засрал это все, и Диксону больше всего на свете хотелось избавиться от него.

Он приложил тыльную сторону ладони ко лбу. Отлил в канаву. Закурил. Еще раз взглянул на другую сторону долины, сел в пикап и погнал сквозь ночь дальше, и дорога змеилась по долине, ныряя меж холмов, а он ехал и ехал и повернул к дому только тогда, когда не сомневался, что Сэди уже давно погрузилась в свои сны, что бы ей там ни снилось.

* * *

Близнецы играли на заднем дворе, в пространстве между домом и зарослями кудзу. Оба без рубашек, один в синих шортах, второй в красных. Между двумя железными столбами в виде буквы «Т» была натянута бельевая веревка, и они перекидывали взад-вперед теннисный мячик – каждый держал в руке пластиковый стакан и старался поймать им мяч. В игре возникла пауза, когда один из них остановился, чтобы завязать шнурок, и тогда они услышали дребезжание тележки.

– Что это? – спросил один. Второй пожал плечами. По мере приближения мальчика дребезжание становилось громче. Близнецы слушали и ждали.

– Это какой-то старый трактор, – сказал один.

– Какой трактор без мотора.

Дребезжание стихло. Мальчик добрался до засыпанного гравием проезда к дому и смотрел в помойный бак, а близнецы подошли сбоку. Они приостановились на кромке азалий, высаженных в ряд перед домом. Азалии были усыпаны белыми и розовыми цветами, и близнецы высовывали из них головы, как любопытные птенцы из гнезда.

Мальчик наклонился, и его голова скрылась в баке, ржавом и испещренном выбоинами.

– Это старик, – сказал один.

Мальчик поднялся, держа в руках две бутылки из-под пепси. Тщательно осмотрев их, он устремил взгляд в пустое синее небо, словно ожидая какого-то подтверждения, а потом обратил глаза к солнцу и прищурился, и лишь после этого отвернулся и положил бутылки в магазинную тележку.

– Это мальчик.

– Старик.

– А вот и нет.

Они вышли из-за азалий и пересекли двор. Мальчик собирался снова нырнуть в помойный бак, но увидел их и мгновенно застыл. Полусогнутый. Одна рука вытянута. Как модель скульптора.

– Что тебе надо? – спросил один из них.

Они подошли к мальчику и остановились в нескольких шагах. Один из них перебрасывал из руки в руку теннисный мяч.

– Ничего, только вот это, – сказал мальчик.

– Черт, ну и голос, будто из колодца.

– Заткнись, – перебил другой и шлепнул брата по руке.

Близнецы обошли вокруг мальчика и приблизились к тележке.

Там лежали зеленые, коричневые и прозрачные бутылки. Обрезок дренажной трубы. Полоса меди длиной с бейсбольную биту. Алюминиевые банки, почти пустая упаковка печенья с шоколадной крошкой и несколько кирпичей.

Близнецы переглянулись.

– Пить хочешь? – спросил один.

Мальчик кивнул, и они вместе убежали в дом. Мальчик стоял и ждал, вцепившись в перекладину магазинной тележки, словно кто-то мог выпрыгнуть из придорожной канавы и попытаться отобрать ее.

Близнецы вернулись со стаканом воды и сосиской.

– С обеда осталась, только вот булочки кончились.

– Мама сказала, можешь съесть.

Мальчик взял стакан и сосиску и кивнул. Он взглянул поверх голов близнецов на дом и их мать, стоявшую у окна, но она тут же исчезла внутри. Он затолкал сосиску в рот, непрерывно жуя и глотая, пока она не исчезла.

– Фигасе, – сказал один близнец.

Мальчик выпил воду в той же манере, поднимая стакан и гулко глотая, так что вода стекала ручейками вокруг рта и оставляла извилистые линии на сокращающемся горле. Закончив, он опустил стакан и несколько раз шумно вдохнул и выдохнул, словно пробежал тяжелую дистанцию.

Один из близнецов взял стакан и поставил его на почтовый ящик. Оба смотрели на мальчика с восхищением, как на ожившего персонажа библейской истории или комикса, которого раньше могли только воображать себе, а теперь могли рассмотреть близко и даже потрогать.

– В мяч играешь?

Мальчик посмотрел на мяч, а близнецы разошлись и стали перекидывать мяч друг другу.

– Давай, – сказал один.

Мальчик сошел с обочины на густую траву. Он не знал, как надо стоять и что надо делать, и просто смотрел и ждал, и, когда мяч полетел в его сторону, поднял руки и ударил его, словно защищаясь от врага.

– Не отбивай его, – сказал один близнец.

– Просто лови. Это нетрудно.

Мальчик поднял мяч с земли и скорее оттолкнул его от себя, чем бросил, и мяч вяло покатился между близнецами.

– Не так, – сказал один близнец, подняв мяч. – Вот так.

Он показал бросок медленно, пока второй объяснял. Не сжимай мяч слишком сильно. Руку назад отведи. А потом вперед и вверху отпускай. И не останавливай руку, пусть сама идет вниз после того, как отпустишь.

Мяч снова полетел к мальчику, и он снова пытался отбить его, но тот отскочил от руки и ударил его в подбородок, и он обхватил его обеими руками и прижал к груди. На его лице появилось нечто вроде удовлетворения, и он посмотрел на близнецов, один из которых захлопал в ладоши в знак одобрения.

– А теперь кидай, как показывали.

Мальчик сжал мяч в руке. Но не слишком крепко. А потом отвел руку назад и уже начал движение вперед, когда из долины донесся треск. Откуда-то снизу. Близнецы одновременно повернули головы к границе двора, откуда донесся звук. Потом подошли ближе и встали на границе кудзу в ожидании повторения или признака движения.

– Может, дерево треснуло и упало, – сказал один.

– Может, – ответил другой.

Мальчик стоял во дворе. Он посмотрел на близнецов, потом повернулся и огляделся по сторонам, крепко сжимая теннисный мяч. Его глаза метались по сторонам, и он снова увидел в окне женщину, и на этот раз та ему помахала. Он поднял ей навстречу теннисный мяч. Близнецы вернулись во двор и сказали: давай же, кидай. Мальчик начал снова, отвел назад руку, но вдруг остановился. Его голова резко повернулась в сторону, и он посмотрел на заросли кудзу, словно его кто-то позвал.

– Что?

– Ты что-то видишь?

Мальчик молча уронил мяч на землю и прошел между ними на звук. Близнецы застыли, а их мать замерла у окна.

– Ничего там нет.

Но мальчик все шел через двор к долине. И тут снова раздался треск, и мальчик остановился.

– Ничего там нет, – повторил один близнец.

Мальчик вытер руки о штаны, словно готовясь схватить что-то. Близнецы пошли к нему, но, когда подошли поближе, он неожиданно развернулся, и они отпрыгнули.

– Черт, – сказал один близнец. – Ну ты даешь.

Мальчик опустил глаза и пошел через двор знакомой унылой походкой, как ходил, когда не хотел, чтобы его заметили. Когда хотел, чтобы на него не смотрели так, как смотрят. Он пересек двор, взял стакан с почтового ящика, положил его в тележку и покатил ее по дороге дальше. Близнецы просили его остановиться. Говорили, что необязательно уходить. Но он шел, не обращая на них внимания, и они так и стояли во дворе, пока дребезжание не стихло вдали.

* * *

Колберн мялся у двери дома Селии. День клонился к вечеру. Она была в баре, он знал, потому что на всякий случай проехал мимо, но теперь колебался. Не ходи туда, думал он. Без нее. Но все-таки вошел.

Он ни разу не видел у нее ключей и не думал, что дверь будет заперта. Но так и оказалось. Вошел, не закрыв за собой дверь, и направился к сундуку. Пододвинул стул, сел и открыл крышку. Где-то там находилось имя его отца и записки о визите. Он успел увидеть достаточно, чтобы понять, что на этих клочках бумаги не только бредовые излияния, но и записи о том, кто приходил.

Колберн работал обеими руками. Хватал обрывки бумаги, словно играл в азартную игру на каком-то мрачном аттракционе. Нечестную игру. Где все равно проиграешь, хоть из кожи вон лезь. Попадались имена, попадались даты, попадались бессвязные фразы, но он никак не мог найти то, что искал, а сундук казался бездонным. Нескончаемый поток осколков мира ясновидящей. Он откинулся на спинку стула и выдохнул. Поднял глаза на вентилятор на потолке.

Потом он встал, вышел в коридор и отворил единственную закрытую дверь.

Спальня ее матери. Чугунное изголовье кровати, вытертые покрывала. Паутина на старой люстре, свисающей с потолка. Большой платяной шкаф у стены с открытыми дверцами, одежда на полках, но не аккуратными стопками, а комками, словно ее швыряли туда с противоположного конца комнаты. На полу полдюжины открытых коробок, в одних фото в рамке, чашки, тарелки. В других нижнее белье и носки. Третьи пустые. Там, где раньше висели фотографии, из стен торчали гвозди.

Рядом с кроватью стоял граммофон, и Колберн присел на краешек покрывала и уставился на него. Мальчишкой он танцевал на кухне с мамой, когда по радио передавали Элвиса, и любил, как та двигалась в приступах счастья, когда звучал его голос. А после смерти отца сидел в коридоре их нового дома в новом городе и слушал сквозь дверь ее спальни, как она плачет, снова и снова ставя на граммофоне Love Me Tender, пока однажды не пришел из школы и не увидел граммофон в помойном баке рядом со столбиком почтового ящика.

Он вытащил граммофон из бака, принес на кухню и включил. Круг завертелся, из трубы раздалось шипение. Колено трубы немного погнулось, и он осторожно выправил его. Граммофон выглядел совершенно исправным, и он налил себе стакан воды из-под крана. В коридоре послышались ее шаги и затихли, когда она вошла в кухню и увидела граммофон. Отнеси обратно в мусор, и чтоб я больше его не видела. Он объяснил, что выпрямил трубу и все работает, и тогда она схватила граммофон, подняла над головой и швырнула на покрытый линолеумом пол. Раздался треск, во все стороны полетели обломки. Сказала же, выброси эту хреновину в мусор, черт возьми.

Он сказал «да, мэм», вынес большие обломки, потом собрал шваброй мелкие, а вечером приехал мусоровоз, и граммофон исчез навсегда. Колберн сидел на бетонных ступеньках крыльца и слышал, как мусоровоз приближается по соседней улице и поворачивает к ним, а потом смотрел, как он едет от дома к дому, все ближе и ближе, и почувствовал, как в груди поднимается страх, потому что понял, что в этом мусорном баке есть что-то еще, что исчезнет сейчас безвозвратно. Он сидел и смотрел, крепко обхватив грудь руками, словно пытаясь удержать то, что не мог назвать, и мусоровоз остановился, и мужчина сзади спрыгнул на землю и помахал ему. И он чувствовал все это, когда мужчина поднял бак и опрокинул его в полный мусора кузов, а потом снова взглянул на мальчика, хлопнул рукой по грузовику, и тот поехал к следующему дому.

Тогда-то она и начала исчезать. Никаких больше танцев на кухне, изредка еда на столе, и все более глубокая темнота в глазах, как огромный кратер, откуда ветер и дождь медленно, но верно уносят остатки жизни. Он стал большим мальчиком, потом подростком, но мать ничего не замечала и оставляла заднюю дверь открытой, чтобы он приходил и уходил, когда вздумается, и только весной или осенью, когда деревья меняли цвет, иногда ненадолго приходила в себя. Глаза, улыбка, свежие булочки на завтрак, вопросы о домашнем задании, а потом, стоило ему снова привыкнуть, что у него есть мать, отступала обратно во тьму, словно прячась от незваного гостя. Как-то раз она вышла из тьмы в один холодный декабрьский день и пришла к нему на кухню, где он сидел в одиночестве. Сидел в одиночестве, ел бутерброд с колбасой и готовился к экзамену на водительские права, и она вошла в кухню и села к нему за стол. Она устремила взгляд на солонку и перечницу посередине стола, а он смотрел на нее и ждал. Он научился ждать, не задавать вопросов, не делать движений, чтобы дать ей начать самой. Наконец она подняла глаза. Холодный зимний воздух сквозил в проем под задней дверью и в щели оконных рам, и глаза ее были запавшими и усталыми, и она взглянула на него, наклонив голову набок, словно искала кого-то еще, и сказала: твоему брату сегодня исполнилось бы девятнадцать.

И он спросил: какому брату?

Перед домом Селии хлопнула дверца машины, и Колберн вздрогнул и затряс головой, стряхивая с себя воспоминания. Он быстро вышел из спальни, закрыв за собой дверь. Потом подошел к открытой входной двери, выглянул и увидел полицейскую машину и высокого мужчину с жетоном, который с трудом выбрался из нее, а потом, выпрямившись, скривился и схватился за поясницу. Колберн вышел на крыльцо и спустился по ступеням, и Майер подошел к нему. Мужчины остановились в высокой траве на дворе, глядя друг на друга.

– Надеялся познакомиться в более теплой обстановке, но раз уж мы здесь, спрошу тебя: что ты здесь делаешь?

– Просто заехал, – ответил Колберн.

– Это не твой дом.

– Знаю.

– Тогда зачем ты заехал?

– Ни за чем. Просто посмотреть, дома она или нет. Это запрещено законом?

– Ты знаешь Селию?

– Да. А вы?

– Все знают Селию.

– Так спросите у нее.

– И что я должен спросить?

– Спросите, волнует ли ее, что я сюда заехал.

Майер оглядел дом. Прислушался, нет ли кого внутри.

– Ты один?

– Ну да.

– Я узнал твой грузовик.

– Откуда?

– В городе видел. У твоего здания стоял. Неслабый ты шум поднимаешь, когда разъезжаешь по округе с этим своим металлоломом.

Колберн кивнул и сделал несколько шагов к грузовику.

– Постой, – сказал Майер.

Колберн остановился. Он уже бывал в таких ситуациях. Рядом с тем или иным представителем закона. Когда осторожность и внутренний голос советовали ему стоять смирно, и ему не нравилось это ни тогда, ни сейчас. Он смерил Майера взглядом: седая щетина, внимательные глаза и линии, которые прочертило вокруг них время.

– Не против подождать, пока я зайду внутрь и гляну?

– Очень любезно с вашей стороны спросить, хоть я и знаю, что на самом деле это не вопрос.

– Тогда стой и жди здесь.

Майер прошел мимо него, едва не задев плечом.

– Все вы думаете, что что-то знаете, но на самом деле нет, – сказал Колберн, когда Майер миновал его и поднялся на крыльцо.

– Что ты сказал?

Колберн, продолжая стоять к нему спиной, вытащил из кармана пачку сигарет.

– Я сказал, что подожду здесь, шериф.

Майер сверлил взглядом затылок Колберна. Потом развернулся и вошел в дом. Колберн закурил. Окна были открыты, и было видно, как Майер ходит из комнаты в комнату – темная фигура за москитными сетками. Двери открывались и закрывались, а Колберн курил и слушал стук каблуков Майера по деревянному полу, прислонившись к радиатору грузовика. Наконец Майер вышел и спустился по ступеням.

– Как тебе нравится в городе?

– Отлично. Бесплатно.

– Не самый плохой вариант. Бывал здесь когда-нибудь раньше?

– Не-а.

– Точно?

– Точно, – сказал Колберн и шагнул к дверце грузовика.

– Колберн, – сказал Майер.

Колберн остановился и отбросил щелчком сигарету.

– В договоре на дом стоит твоя фамилия, – сказал Майер.

– Хорошо, – Колберн взялся за ручку дверцы.

– Я здесь довольно давно. Примерно двадцать лет.

– Везет же.

– Думал заехать к тебе. Поинтересоваться, как ты и что.

Колберн опустил руку и медленно повернулся к Майеру.

– Такое впечатление, что вы хотите сказать что-то еще.

– Только то, что я был там, – сказал Майер. – Последний раз, когда я тебя видел, ты сидел на крыльце с матерью. Столько лет прошло. Просто удивился, увидев твою фамилию.

– Меня все это не особенно волнует.

– Тебе нужно что-нибудь? – спросил Майер.

– Например?

– Просто решил, что надо спросить.

– Чего вы тянете, скажите уже.

– Что сказать?

– Вы подняли мое дело. По глазам вижу. И по голосу. Вы меня здесь держите вовсе не потому, что я тот грустный маленький мальчик, который надорвал вам сердце.

– Просто хочу, чтобы ты говорил мне правду, когда я спрашиваю.

– Когда, например?

– Например, когда я спросил, бывал ли ты здесь раньше.

Колберн шумно выдохнул. Рассмеялся и закурил еще одну сигарету.

– Правду, а? Значит, вам правда нужна?

– Именно так.

– Ваша правда или моя?

– Не знал, что есть разница.

– Я так и думал.

Майер покачал головой. Потер подбородок.

– Как-нибудь попробуем еще раз, – сказал он. – Можешь ехать.

Колберн резко открыл дверцу и забрался в кабину грузовика. Завел мотор, включил передачу и, сделав большой круг по двору, осторожно проехал между пеканами и выехал на дорогу. Он оглянулся через плечо на Майера, который смотрел ему вслед, и вдавил газ.

Две мили до города промелькнули мгновенно, и он, погруженный в мысли об отце и матери, влетел на парковку у бара, ударил по тормозам, так что платформу занесло, прежде чем она остановилась.

Кто-то крикнул «помедленнее, козлина», но он, не слыша, не видя и не осознавая, что делает, выключил передачу и замер на сиденье.

* * *

Какому брату?

Твой отец все собирался починить забор, говорила мать, кутаясь в халат с отсутствующим выражением на лице, словно не зная, кто она и где находится. Они с Колберном сидели за столом в кухне. Каждый день собирался, но так и не дошли руки. Бывало, та собака лаяла среди ночи, и он переворачивался на бок и бормотал, что надо починить забор, будто сам с собой во сне говорил. Или мы пили кофе на террасе, а собака просовывала голову в дыру там за кустами, и он говорил, что починит в выходные, но так и не починил. Джейкобу было всего два годика. Так звали твоего брата. Джейкоб. Отец выбрал имя. Всего два годика, через пару месяцев должно было исполниться три. И этот забор. Между нашим домом и участком соседа. Там с самого начала была дыра, куда та собака могла просунуть голову и, наверное, все время толкалась туда, так что в конце концов смогла уже целиком пролезть. Она уже несколько раз залезала к нам во двор, и твой отец выгонял ее. А собака была злющая. Помню, когда твой отец пытался напугать ее, она просто стояла и смотрела. Не отпрыгивала и не убегала, когда топнешь ногой, как большинство собак. Злая собака, и взгляд такой тяжелый, будто думает, что сделает с тобой, если доберется. Морда гладкая, будто шкуру оттянули назад до отказа. А шкура серая, как грозовая туча, только между глаз белая полоса. Никогда не любила ее и отцу твоему говорила, а он отвечал, что починит забор. Каждый день говорил. Но так и не починил.

Она поерзала на стуле, продолжая смотреть в стол. Пока она говорила, Колберна начало подташнивать, словно он падал с большой высоты в бездонную пропасть.

И она уже убивала. Один раз притащила другую собаку. Никто понятия не имел, откуда та взялась. Шла по улице и тащила дохлую собаку. Держала ее зубами за горло. Расхаживала взад-вперед по улице с этой дохлой собакой, будто хвасталась трофеем. Будто хотела показать всем, на что способна. Твой отец тогда пошел к соседу. Сказал ему, чтобы сделал что-то, пока не случилась беда, и тот не стал спорить, да и как тут поспоришь. Какое-то время привязывал ее у себя на дворе. Собака была сильная, так что ему пришлось посадить ее на настоящую цепь. Помню, звон стоял, когда он забивал в землю старый железнодорожный костыль, чтобы закрепить собачью цепь. На время все успокоились, и мы стали забывать об этом, а твой отец, наверное, забыл про забор, но в конце концов собака как-то вырвалась и снова стала бродить по округе. И мы никогда не выпускали твоего брата со двора, потому что там был забор. Но в заборе была дыра у одного из столбов, и твой отец все собирался забить ее. Не знаю уж, почему так и не дошли руки. До сих пор не понимаю, чья это вина.

Ее глаза, казалось, ввалились еще глубже, словно пытаясь исчезнуть. Снаружи стоял холодный декабрьский день, солнце закрыли облака, и в тусклом свете кухня напоминала старую фотографию. Словно она и сама была тенью прошлого, которое было невозможно ни изменить, ни исправить. Колберн слушал мать, но ему казалось, что это вовсе не она, а лишь оболочка той женщины, которую он знал. Как будто это признание о прежней жизни было последним этапом преображения, но во что – он не знал.

Ее волосы были собраны в небрежный узел на затылке, и она подняла руки и коснулась выбившихся прядей. Шмыгнула носом. Сделала глубокий вдох. И сказала: это я виновата, ведь я знала, что нельзя отпускать его одного. Мне и в голову не приходило, да и не знаю, как такое можно себе представить. Как можно зайти в мыслях так далеко. Было жарко, все двери и окна нараспашку, вентиляторы крутились. Я была чем-то занята. Даже не помню чем. А Джейкоб все толкал сетчатую дверь и кричал, что хочет гулять, вот я и открыла задвижку и выпустила его. Клянусь, просто не подумала. Ведь о таком не думается. Твой отец отошел в магазин, и как раз когда подходил к двери, мы услышали, и, помню, в ту самую секунду мы переглянулись и сразу все поняли, еще до того, как выбежали во двор. Мы оба тут же поняли, будто так и было назначено от начала времен. Может, так оно и есть.

Она скрестила руки на столе и положила на них голову. В ее глазах отразился переживаемый заново ужас, дыхание стало прерывистым. Колберн застыл в молчании. В ее голове все повторялось сызнова, она снова видела и слышала все это, и рот у нее приоткрылся от ужаса, в точности как много лет назад, когда она с мужем бросилась во двор.

«Какому брату?» – подумал он.

Вот такому.

Она села прямо и сказала: не знаю, почему мы решили ничего тебе о нем не рассказывать. Это отец так решил. Он решил уехать из города и начать новую жизнь на новом месте, и мы не думали, что у нас когда-нибудь будет еще ребенок. Нам обоим не хотелось. Наверное, мы оба думали, что можем убежать от всего, что случилось. Как будто это какая-то ужасная история, которую рассказал кто-то другой.

Она вспомнила все их споры, но не стала рассказывать Колберну о том, что сказал отец, услышав о ее беременности. Четыре года спустя. Четыре года, но никто из них даже не заговаривал об этом. Просто жили как жили. Не стала рассказывать и ни за что бы не рассказала своему младшему сыну, что отец сказал: нет. Никакого ребенка. Я не хочу и никогда уже не захочу. Съездим куда-нибудь и решим это. А я хочу, сказала она ему. Неважно, хочешь ты или нет. И никуда я не поеду, делать такое с нашим ребенком. Это будет не наш ребенок, ответил он, а твой. А она сказала, что это пустые слова, но ошиблась, и, несмотря на ее уверенность, что со временем это чувство пройдет, он всегда вел себя ровно так, как обещал с самого начала. Этот ребенок будет жить в моем доме, и я его прокормлю, но мой сын, мой единственный сын, мертв, и это я убил его, потому что не починил тот проклятый забор, и у меня больше никогда не будет детей, пока не помру. Я отвезу тебя на операцию, если передумаешь, и советую тебе еще подумать. Даже и думать не собираюсь, сказала она. И ненавижу тебя за то, что ты посмел об этом сказать. Ну, ненавидь. И по ночам, когда она лежала в постели, он расхаживал по дому, а она прислушивалась к тому, как растет живот, и представляла себе ребенка, как целительный сосуд, а он все ходил и бормотал себе под нос. Он молился Богу, надеясь, что Бог блефует. Этого быть не может, и избавь меня от этого, и мне все равно, что Ты со мной сделаешь, я уже получил достаточно. Не могу поверить, что Ты сделаешь это с нами снова. И все ходил по дощатым полам в носках, чтобы не будить ее, и говорил с Богом начистоту о ребенке, которого не хотел и не мог любить, а она лежала, и все слышала, и закрывала глаза, пытаясь заснуть. Лежала на спине, положив руки на живот, и шептала ребенку: не слушай его. Он не такой. Пожалуйста, не слушай. Прижимала руки к животу так, чтобы закрыть ребенку уши. Не слушай. Не надо. Он будет любить тебя, и я тоже. Она держала все это в себе, и никогда не обмолвилась ни словом ни одной живой душе, прятала в надежде, что некое чудо любви каким-то образом все же случится с ними.

– И что вы сделали? – спросил Колберн.

– Что?

– Ну, с собакой.

– А.

На столе лежало кухонное полотенце, и она взяла его и промокнула глаза, и сказала: даже не знаю, стрелял ли твой отец когда-нибудь прежде. Но он принес откуда-то дробовик и коробку патронов, а потом подошел к собаке, которую уже посадили на цепь, и стрелял, пока от нее не осталась только лужа. Он стрелял так долго, что соседи вышли из домов и подошли посмотреть, что происходит. Целая толпа собралась и смотрела, как он снова и снова стреляет в собаку, и некоторые женщины плакали, уж не знаю, собаку им было жалко, или твоего брата, или обоих. Кажется, даже полицейский подъехал, но просто стоял и смотрел вместе со всеми. Сосед, чья была собака, стоял, прислонившись к дереву во дворе, сложив руки. Он молчал, и когда от собаки уже ничего не осталось, твой отец поднял дробовик и навел на него. Я смотрела через забор, и мне хотелось сказать: стреляй. Хотелось крикнуть: убей его. Прошу, убей его. И я, и все остальные думали, что сейчас убьет, кроме, возможно, соседа, который даже не пошевелился. Стоял, сложа руки, у дерева и просто смотрел на твоего отца, будто хотел сказать, что не стал бы его обвинять. Но потом твой отец опустил ствол и встал на одно колено. Упер приклад в землю, повернул ствол к себе и взял дуло в рот, будто хотел проглотить дробовик целиком. Никто не шелохнулся. Ни сосед, ни полицейский, ни все эти люди, которые пришли поглазеть, что происходит. Время как остановилось. Он протянул руку к спуску и положил на него палец, а я закрыла глаза и приготовилась к тому, что моя жизнь окончательно разлетится на куски. Но этого не случилось. Во всяком случае, тогда. Я снова открыла глаза, а он вытащил дробовик изо рта, бросил на землю, встал, пошел по улице, и появился только на следующий день. Не знаю, почему мы тебе ничего не рассказывали. Ужасно глупо, и мне жаль, потому что, думаю, иначе и у тебя, и у твоего отца все могло бы сложиться по-другому.

Она переложила кухонное полотенце из руки в руку, потом разложила его на столе и разгладила.

Даже в свои пятнадцать он все понял. Понял, откуда взялись безразличие, и равнодушие, и ощущение, что для отца он лишь помеха. Вопросы отцу, остававшиеся без ответа, мольбы взять с собой, когда отец молча заводил машину и уезжал, а он оставался на крыльце и махал ручонкой вслед. Понял царившее дома молчание, и запавшие глаза отца, и как он всегда смотрел сквозь него, словно он лишь тень, какая-то никчемная фигура. Не люблю тебя, ты мне не нужен – эти слова он тысячу раз читал в гневном взгляде отца, когда совершал проступок, и когда пытался рассказать ему о чем-то случившемся в школе, и когда касался его плеча и желал спокойной ночи. Не люблю тебя, ты мне не нужен – теперь, когда мать открыла то горе, которое родители проглотили и переваривали на протяжении всей его жизни, ему стало все ясно, и перед ним встало изможденное лицо отца, когда тот тихо сидел в мастерской, послышался его голос, когда тот говорил ему «пошел вон отсюда», и он снова увидел его, болтающегося в петле. Он понял, что был прав, когда гадал, чем провинился перед отцом. Какой непростительный грех совершил. Да, совершил.

Тем, что родился.

Мать протянула к нему через стол руку. Прости, Колберн.

Но он не взял ее руку. И не ответил. Ему было пятнадцать и, глядя на ее руку, протянутую как жалкий жест извинения, начал высчитывать, сколько ему еще осталось жить в этом доме. Он посмотрел на инструкцию по сдаче экзамена на права, которую все еще держал в руках, и вместо страниц с правильными ответами на вопросы увидел возможность уйти. Получить законное право сесть в машину и уехать подальше отсюда, подальше от фотографий отца, развешанных на стене, подальше от этой имитации жизни. Он снова взглянул на ее пустую ладонь, и это была ладонь незнакомки. Не рука матери, не рука друга, не утешающая рука – пусть она и родила его вопреки воле отца, но не любила так, как должна была любить. Не боролась так, как должна была. Он понял, что она ждет прощения, но с того момента думал только о дне, когда наконец оставит ее разбираться со всем этим самой. Пусть сидит одна и гадает, все равно ему или нет. Как они поступали с ним.

* * *

Колберн сидел, откинувшись на сиденье грузовика, уставившись отсутствующим взглядом на руль. Потом машинально открыл дверь и побрел через парковку, словно опьянев от воспоминаний, распахнул дверь в бар и остановился на пороге. У стойки сидела пышная дама с горой волос на голове, только что из салона красоты. Рядом с ней трое дорожных рабочих, даже не потрудившиеся снять оранжевые жилеты. Двое мужчин, ослабив на шеях галстуки, играли в бильярд, а горбун с тростью лупил по сигаретному автомату, надеясь выбить лишнюю пачку.

– Прекрати, Эд! – крикнула ему Селия из-за стойки, где вынимала из ящика бутылки с бурбоном. – Сколько можно, каждый раз одно и то же.

– Когда-нибудь получится.

– Даже если получится, тебе не достанется. Все лишнее, что выпадает из автомата, – в пользу заведения.

Эд ударил по автомату еще раз и забрал купленную пачку из лотка, а потом подковылял к бильярдному столу и стал смотреть на игру.

Колберн застыл в дверном проеме. Его лицо было неразличимо на фоне светлого прямоугольника, и все посетители, сощурившись, посмотрели на него.

– Закрой эту чертову дверь, – сказал кто-то.

Колберн шагнул в бар, и стеклянная дверь захлопнулась у него за спиной. Он направился к концу стойки. С ним никто не заговаривал, он тоже молчал. Селия вытащила из холодильника бутылку пива, сорвала пробку и поставила перед ним. Протянула руку и убрала прядь волос, упавшую ему на глаза. Коснулась его руки, но он сидел словно в трансе.

– Колберн? – позвала она.

И тогда раздался голос одного из мужчин с киями в руках. Который ждал своего шанса.

– Чудило, – сказал Диксон. Грубое слово четко прозвучало в баре, и сразу же последовали короткие неловкие смешки. Селия развернулась и посмотрела на Диксона, прислонившегося к бильярдному столу, на его презрительно скривившееся лицо.

– Заткнись, Диксон, – сказала Селия.

– Во-во, Диксон. Заткнись, – издевательски пропел еще чей-то голос.

Новые смешки. Диксон дернул себя за чуть коротковатый галстук. Поддернул слишком туго затянутый ремень брюк. Обвел взглядом завсегдатаев с удовлетворенной ухмылкой, которая тут же исчезла, когда он наткнулся на взгляд Селии.

Колберн шумно выдохнул и словно проснулся. Его глаза прояснились, словно он только что понял, где находится, и, когда Селия повернулась к нему и спросила, все ли нормально, он кивнул, взял пиво и стал пить.

– Пойду к себе в мастерскую, – сказал он.

– Смотри, чтоб жопу дверью не зашибло! – выкрикнул Диксон.

– Сказала уже: заткнись, – бросила Селия.

– Пойдем со мной.

– Я сейчас не могу, – ответила она.

Он склонился к ней, понизил голос и сказал: не хочу здесь находиться. Хочу быть где-нибудь вместе с тобой. Она зашептала в ответ: посиди немного. Попей пива. Покури.

Он кивнул, сел на ближайший пустой табурет, а за бильярдным столом возобновилась игра. Завсегдатаи вернулись к своим разговорам. Стук бутылок по стойке, щелканье зажигалок. Колберн быстро допил первую бутылку. Селия дала ему еще одну, и он бездумно вертел ее в руках, когда шар-биток вылетел с бильярдного стола, запрыгав по полу, подкатился к нему под ноги и остановился. Он наклонился, поднял шар, а Диксон уже шел за ним с другого конца бара.

Подойдя к Колберну, он протянул руку. Колберн встал. Подошел к двери, открыл ее, шагнул за порог и швырнул шар на улицу. Потом вернулся и уселся снова. Взял свое пиво, но не успел сделать глоток, как Диксон сильно толкнул его обеими руками и спихнул с табурета. Бутылка вылетела из руки, ноги задрались вверх, руки безуспешно искали опору, и он упал на спину плашмя, так что из легких с шумом вышибло воздух, а бутылка со звоном покатилась по полу. Селия подбежала и схватила за руку Диксона, который уже двинулся к Колберну, а когда он оттолкнул ее, двое в оранжевых жилетах встали с табуретов, обхватили Диксона руками и потащили к двери. Потому что Селия кричала, чтобы они это сделали. Выбросите этого сукина сына отсюда. Она вышла за ними и, когда двое отпустили Диксона, сказала: садись в свой чертов пикап и езжай домой. Его рубашка выбилась из брюк, одна пуговица оторвалась, пока его выволакивали наружу. Он тяжело дышал, а двое ушли обратно в бар, оставив их одних на душной улице.

– Прекрати это, – сказала Селия.

Он развязал галстук, сдернул его с шеи и положил в карман.

– Слышишь? – повторила она.

– Ничего с ним не будет.

– Знаю, что не будет, я не об этом, и ты прекрасно все понимаешь. Прекрати сходить с ума каждый раз, когда кто-то садится поближе ко мне.

Он засопел и уставился в землю, как ребенок, которого отчитывают.

– Ты меня слушаешь?

– Я здесь, и мы оба знаем, что я тебя слышу.

– Я не спрашивала, слышишь ли ты меня. Я спрашиваю, слушаешь ли ты.

– Не каждый раз, – сказал он.

– Так было с Кони, потом с Ламаром Джонсоном. Оба раза прямо здесь, у бильярдного стола. Пытаешься затеять драку, в конце концов у них лопается терпение, и вот, пожалуйста. Точно как сегодня. И я все вижу.

– Что видишь?

– Вижу, как ты смотришь на Колберна, когда он приходит в бар. Как ты смотришь на нас с ним, когда мы разговариваем. Серьезно говорю, прекращай. Мы не школьники, Диксон. Это давно в прошлом.

Диксон отер пот с верхней губы, сжал рот и покачал головой. Он знал, что она права. Знал, что повел себя как идиот. И знал, что это повторится.

– Ему здесь делать нечего и нечего делать рядом с тобой, – сказал он.

– Чушь, – сказала она.

– Не чушь. С ним что-то не так. Мне насрать, что стряслось с его папашей и зачем он приперся сюда обратно.

Она шагнула к нему, потом в раздражении отступила и сказала: езжай. Домой или где там черт тебя носит, но уезжай и не возвращайся сюда, если опять собираешься устраивать это говно с Колберном. Или со мной, или еще с кем-нибудь. Еще раз такое повторится, и ищи себе другое место, чтобы пить пиво и играть в бильярд.

– Других нет.

– Тогда держи себя в руках.

Колберн встал, поднял пивную бутылку, взял со стойки полотенце и вытер лужу. Теперь он смотрел на Селию и Диксона за стеклянной дверью. У него за спиной кто-то сказал, что, похоже, в бильярд Диксону здесь больше не играть. Кто-то еще сказал, что на твоем месте я бы здесь не показывался, когда тут Диксон. Еще один голос добавил: может, он прав насчет тебя.

Тогда Колберн развернулся. Все глаза были устремлены на него.

– В чем прав? – спросил он.

Никто не ответил.

– В чем прав? Говорите, черт возьми! – крикнул он. Но они не отвечали. Бутылки поднялись ко ртам. Сигареты к губам.

Он перегнулся через стойку в холодильник, схватил две бутылки пива и прошел мимо них вдоль ряда табуретов, сверля взглядом затылки. Встретился взглядом с горбуном с тростью, который стоял, опираясь о бильярдный стол. Пинком открыл кладовую, прошел мимо ящиков пива и бутылок крепкого, распахнул заднюю дверь и обнаружил копающегося в мусоре мальчика, который выбирал алюминиевые банки и складывал их в холщовый мешок для картошки.

– Вали отсюда, – сказал он.

Мальчик опирался на край бака, запустив внутрь руки. Выпрямившись, он посмотрел на Колберна усталым равнодушным взглядом.

– Сказал же, сдрисни! – заорал Колберн и тут услышал свое имя. Кто-то окрикнул его сзади. Он повернулся посмотреть, кто это, хотя и без того знал, и Селия стояла в проеме задней двери, глядя мимо него на мальчика, который пятился со своим мешком банок, легонько позванивая при каждом осторожном шаге.

Колберна охватил стыд, и он оглянулся на мальчика. Точки запекшейся крови на руках от расчесанных укусов насекомых, разные ботинки – один велик, из другого сквозь прореху торчат пальцы. Колберн всегда думал о нем как о мальчике, когда они с Селией сидели здесь и смотрели, как он ест, но теперь увидел в нем нечто иное. Не мальчика, не мужчину, а нечто среднее. Сутулая спина и расчетливые движения, одновременно неуверенные и безразличные. Колберн подошел к мусорному баку, выудил еще три банки и торопливо зашагал к мальчику, медленно тащившемуся вдоль стены. Колберн открыл мешок и сунул банки внутрь. Вытащил из кармана три доллара и сунул их ему в руку.

Потом вернулся к Селии. Она оперлась плечом на косяк, сложив руки и хмурясь от раздражения на мужчин. Он подошел, встал прямо перед ней и, когда ее взгляд упал на него, сказал: когда закончишь, сразу же поезжай домой. Не спрашивай зачем. Просто сразу езжай. Я разведу огонь и буду ждать. Хочу рассказать тебе кое-что, что никогда никому не рассказывал, может, тебе и не захочется такое слушать. И я не обижусь, если не захочешь. Но подумай об этом, прошу. Я буду ждать.

* * *

Колберн собрал валявшиеся на земле сухие ветки пеканов и сложил их в кучу за домом. Набрал кирпичей рядом с сараем и сделал неровный круг на склоне во дворе, в нескольких шагах от зарослей кудзу. Нашел в сарае пилу и обрезал сучки с веток, потом распилил ветки потолще, которые не мог сломать об колено. Он возился в сумерках, дергая пилой и потея, сердце билось быстрее, работа приносила удовлетворение и успокаивала.

Скоро запылало пламя, и он принес с террасы два алюминиевых садовых кресла и поставил их недалеко от костра. Огонь, разгораясь, трещал и шипел, а он сидел рядом, закинув ногу на ногу и положив руки на колено, смиренно дожидаясь возвращения Селии.

Она появилась уже ближе к полуночи и пошла к нему через двор, держа в каждой руке по бутылке вина. Села рядом и дала ему уже открытую бутылку, поставив вторую на землю, и сказала, что, пожалуй, они одни во всей округе сейчас сидят у костра. Селия вытащила рукой пробку, и они пустили бутылку по кругу.

– Наверное, надо рассказать тебе про Диксона, – сказала она.

– Я не хочу ничего о нем знать.

– Если бы меня кто-то столкнул с табурета в баре, мне было бы интересно, кто это.

– Что ж. А мне нет.

– А что тебе было бы интересно?

– Прямо сейчас – ничего.

– Тогда почему бы тебе не приступить к рассказу? Я ради этого и пришла. Из-за того, что́ ты сказал, и из-за того как.

Он пошевелился. Поерзал в кресле. Поставил бутылку на землю и посмотрел на ее лицо в колеблющихся отсветах огня, на тени ее вьющихся волос, и она сказала: можешь все мне рассказать. И ему уже не хотелось быть как родители. Годами скрываться за вымученными улыбками и бегающими глазами, топить свое горе в ядовитом молчании, которое лишь расползается и уничтожает все вокруг. Она сжала его локоть и сказала: можешь выговориться, что бы это ни было.

Он рассказал о вздутом лице и выкаченных глазах отца, о пустой оболочке матери и о брате, о существовании которого не знал. О жестоком безразличии и своих детских годах, растраченных в попытках угодить мужчине, которому невозможно было угодить, и о юности, растраченной в догадках о том, в чем провинился, отчего тот полез в петлю. О руке матери, которую она протянула, рассказав о брате. Как будто этим простым жестом можно было стереть целую жизнь безответных вопросов и вечного чувства вины. И о том, как ее ладонь так и осталась лежать на столе. Открытая и пустая.

Потом он вернулся к моменту, когда подошел к мастерской. Встретившая его тишина, как он второпях открыл дверь и как увидел оскал отца и услышал его окрик, но все равно зашел. Помню, что думал, что, может быть, в этот раз все будет иначе. Что-то внутри меня всегда надеялось, что в следующий раз будет иначе. Но когда я открыл дверь, он дергался и махнул мне одной рукой, а второй, кажется, дергал веревку. Черт, у него изо рта шла пена, а носки едва касались верха табурета, и он тянулся вверх, пытаясь дотянуться до балки над головой, но веревка была слишком длинная, и он не доставал. Хотел бы я сказать, что закричал или заплакал, но ни того ни другого не было. Да, я должен был. Знаю, что должен. Но я не кричал.

Колберн говорил, все время держа руки вместе и сжимая ладони. Все сильнее и сильнее. Руки начали дрожать от напряжения, и Селия взяла их в свои. Его ладони и руки расслабились, из него словно что-то вытекло. Но потом он снова напрягся, отвел ее руки и сказал, что это еще не всё.

Мне кажется, он хотел выбраться. Что он передумал. Наверное, так бывает, когда подходят к порогу смерти. Наверное, решают, что все не так уж плохо. Может, все еще наладится. Может, все еще можно исправить. Я смотрел на него, а он все махал рукой. Не знаю, чего он хотел, но я решил помочь ему. Помочь нам обоим. Если он залез туда, значит, так тому и быть. Ему всегда было плевать на меня, и так бы оно и оставалось, и, как по мне, лучше бы он меня ненавидел, чем делать вид, что меня не существует, и в тот момент я это понял особенно ясно. Я всегда был для него невидимым, а тут вдруг, стоя на цыпочках на табурете на последнем издыхании, он меня увидел. Я не знал, почему должен ему помогать. Даже если он того хотел.

В лице Колберна что-то изменилось. Его черты резко проступали в отсветах костра, в дерзких глазах сверкало пламя. Селия коснулась кончиками пальцев его губ, чтобы не дать ему говорить дальше, но он взял ее пальцы в свои и прижал ко рту. Я сделал что сделал, сказал он. Хватило одного сильного пинка, чтобы опрокинуть табурет. И все.

* * *

Селия ждала, что он скажет что-то еще, но он обмяк и опустил веки. Костер догорал, откуда-то из долины донесся взвизг. Она встала и сказала: пойдем. Пойдем в дом. Протянула ему руку, и, когда он не взял ее, дернула за рукав рубашки. Пойдем, Колберн. Уже поздно.

– Пора сматываться, – сказал он.

– Знаю. И я о том же.

– Не со двора. Из этого места. Из этого города. Пора сматываться отсюда. Да и вообще не стоило мне сюда приезжать.

Она снова села.

– Здесь что-то не так, – сказал он.

– Где?

– В этом городе.

– Все действительно так и было? – спросила она. В ее голосе звучало участие, потому что она сама знала ответ.

Он встал с кресла и подошел к зарослям кудзу. Наклонился, сорвал лист с лианы и вытянул руку, глядя на него, словно это зеркало. Потом разжал руку и повернулся к ней.

– Поехали со мной, – сказал он.

– Куда с тобой?

– Не знаю. Неважно. Ты не обязана торчать здесь, как и я.

Она поднялась и встала рядом с ним. От костра остались лишь угли, и ее кожа отсвечивала красным. Почему ты никому не рассказывал, хотелось ей спросить. Как ты мог так долго держать все это в себе. Какая часть тебя держала это под замком. И куда она денется теперь. Ты кажешься сломанным, и ты действительно сломан, и это нормально.

– Это мой дом.

– Ничего такого не существует.

– Для некоторых существует.

– Что ж. Но не мой.

Селия отступила, подошла к креслу и взяла бутылку вина. Сделала глоток. Прислушалась к ночным звукам. Глотнула еще.

– Ты видел свой старый дом? – спросила она.

– Когда мы познакомились, я сказал тебе, что не знаю, который из них он.

– Хочешь, я тебе покажу?

– Нет.

– Разве ты не за этим приехал? Чтобы увидеть его?

– Да. Может быть.

– Тогда я могу показать.

– Нет.

Она отпила еще, не зная, что сказать. И думала о том, как часто заставала его с отсутствующим взглядом. Жестким, бесчувственным. Очнись, говорила она ему тогда. Теперь она поняла, что все не так просто, что в те моменты, когда он смотрел на небо, на стену или в пол, он снова становился ребенком. Одиноким в собственной семье ребенком. Поднимал ногу, чтобы выбить табурет. Выходил из сарая и шел на кухню, чтобы сказать матери, что ей надо пойти посмотреть, и стоял один во дворе, и слышал ее вопль, когда она вошла в тень и встретилась с мертвецом. Селия снова подошла к нему и коснулась его руки.

– Когда я смотрю в витрину у себя в мастерской, почти ожидаю увидеть самого себя на тротуаре, – сказал он. – Иду и тащу за собой свое тело.

Колберн застыл, и она задумалась, не похож ли он на своего отца. Может, что-то передалось от одной души другой в тот момент в сарае. А потом подумала, что это значит, быть сейчас здесь с ним. Может, это как тот разговор между ее матерью и его отцом много лет назад, когда светилась голубым неоновая рука и дымил ладан, и мать увидела тьму у него внутри и отшатнулась. Отшатнулась от его предсказания, непохожего на обычные сказки деревенской гадалки. Не какие-то дежурные уверения, что коллекторы оставят в покое, муж бросит пить или дух покойной бабушки затаился в углу, а нечто совсем иное. Вместо этого клиент рассказал ей о своей жизни такое, к чему мать была не готова. Я ничего не могла ему дать, сказала ей мать много лет спустя. Ничего, чтобы заставить его сойти с выбранного пути. Ничего, чтобы ему стало легче. Селия положила ладонь на руку Колберна, и они стояли в этом плоском круге времени, вместившем их обоих, и она представила, как когда-нибудь ребенок ее крови и его будет стоять на краю этой долины, под такой же луной и звездами, преследуемый теми же кошмарами. И все повторится снова.

Он не отреагировал на прикосновение. Она села и закурила, поставив бутылку вина между ног. Колберн обошел костер, взял другое кресло и придвинул поближе к ней. Она дала ему сигарету. И тогда он сказал: пока ждал тебя, пошел поискать твой ручей. Он все еще там. Я нашел мачете в сарае и прорубил тропу. Приятное место. Она склонила голову ему на плечо. Он коснулся ее волос. И они сидели в молчании, слушая пение сверчков. Уханье сов. Две оранжевые точки их сигарет витали в черноте, как светлячки. А из глубины чащи за ними следила пара глаз.

* * *

Мальчик обжил покрытый лианами дом в глубине долины. В задней комнате с камином сделал себе постель из листьев. В углу сложил всякую всячину, которую позаимствовал у Колберна, когда того не было дома, и мелочи, которые тащил у Селии, когда она отворачивалась. Щетка для волос. Салфетка с ее каракулями. Резинка, которую она сняла с запястья и положила на стойку. Колберновским зубилом он выцарапал на оштукатуренных стенах фигуры из палочек. Сделал себе других людей, безглазых и безгласных. Он убрал лианы из коридора и от двери до ступенек крыльца. Гостеприимный проход по покосившимся доскам.

Ночами он сидел у камина, зажигал спички и жег кучки сучков и листьев. Труба заросла лианами, и дым не шел в дымоход, а клубился в комнате. Краем сознания мальчик постоянно прислушивался, не раздастся ли звук шагов. Чмоканье губ и голых десен. Он убеждал себя, что лианы защитят его. Что, если мужчина приблизится к дому или даже зайдет в коридор, лианы оплетут ему ноги и руки и вытащат наружу, пока он будет биться и кричать. И мальчик вдруг чувствовал, что лианы подступают к нему самому, незваному пришельцу в их мире. Заползают в дом, скользят по доскам, ныряют в комнату, где он спит. Откуда-то вдруг налетал странно холодный воздух, кваканье и щебетанье затихало, и он привставал. Размахивал руками над головой, отгоняя видение прочь, а если это не помогало, подползал к стене и прижимал руки к фигуркам из палочек, которые должны были защитить его, и представлял, что берет их за руки, представлял теплые любящие объятия, которых никогда в жизни не испытывал.

В иные ночи он ощущал приближение мужчины, его скрюченной черной фигуры. Скрип осторожных шагов по полу. Чмоканье губ. Неподвижные глаза, окутывающая его чернота, окровавленные руки.

Мальчик держал зубило в одной руке и отвертку с длинной рукояткой в другой и сидел в углу, прижав каблуки к полу, втиснувшись спиной в угол, словно стараясь протолкнуться в какую-то иную реальность. Сжимая оружие в потных ладонях, часто дыша от страха, представляя, как мужчина крадется в ночи, творя злые дела, может, волоча за собой за волосы женщину, чье обмякшее тело оставляет за собой мертвый след. Иногда он слышал плач маленького. Слабый, беспомощный, где-то вдали в темноте. Недосягаемый. Мальчик весь деревенел от напряжения, сверкая глазами в темноте, и все ждал и ждал, что кто-то бросится на него и схватит, но раздавались первые голоса птиц, и он понимал, что близится утро. Что выжил. А потом свет просачивался под полог кудзу, дом заливала тусклая голубизна, и он снова оставался один.

Он еще раз наведался в логово. Забрал свои вещи из кадиллака и сложил их в магазинную тележку. Потом повернул ключ и включил нейтральную передачу, отжал стояночный тормоз, выпрыгнул и смотрел, как кадиллак катится вниз по склону, набирая скорость, ломая покрытые лианами кусты и тонкие деревья. Смотрел и слушал треск веток и хруст листьев, пока лианы не обрушились и не сомкнулись над машиной. Остановили ее и поглотили. И мальчик почувствовал, что из его жизни что-то исчезло. Он вспомнил как они ездили в ней вчетвером. Как сидел на заднем сиденье, а маленький лежал у него на коленях. Мужчина за рулем, с сигаретой, иногда что-то напевающий. Женщина с волосами, бьющимися на ветру, с глазами, в которых еще не умерла надежда.

* * *

Колберн ехал по дальней стороне долины и остановился, заметив у почтового ящика моток колючей проволоки и груду столбов от ограды. Он выбрался из грузовика. Ветви раскидистой магнолии, стоявшей у деревянного каркасного дома, затряслись, послышались голоса, и среди гладких зеленых листьев показались близнецы.

– Эй, – сказал Колберн. – Ваша мама дома?

– Она спит, – сказал один близнец.

– У нее голова болит, – сказал другой.

– А папа?

– Его давно здесь не было.

– А, – сказал Колберн. – Сколько вам лет-то?

– Десять, – сказали оба вместе.

– Достаточно, чтобы сказать мне про это барахло? – спросил Колберн и указал на колючую проволоку и столбы.

– А что тебя интересует?

– Вы это выбрасываете?

– Наверное, – сказал один близнец. – Это старая ограда, которая стояла у нас за домом, между нами и зарослями.

– Это дядя Билли разломал, – сказал другой.

– Похоже, выложено, чтобы мусоровоз забрал.

– Похоже.

– Можно я заберу?

Близнецы посмотрели друг на друга и одновременно, будто на счет, пожали плечами.

– Да, сэр, – сказал один близнец.

– Передайте маме от меня спасибо.

– Ей все равно, – сказал другой. – Она ненавидела эту старую изгородь.

Близнецы наблюдали за Колберном, когда он грузил моток и столбы на платформу грузовика, и так и продолжали стоять, пока грузовик с высунутой в окно рукой с сигаретой не скрылся вдали.

Когда он уехал, они вернулись на дерево и лазали вверх-вниз по толстым ветвям магнолии. Потом перекидывали друг другу теннисный мяч через бельевую веревку. Потом поливали друг друга из садового шланга, а когда один заорал, другой сказал: не буди маму. Знаешь же, что будет. Потом бегали наперегонки вокруг дома и каждый выиграл два раза, после чего они вместо решающего забега объявили ничью.

На небо наползла толстая туча, закрыв солнце, и они подошли к границе зарослей кудзу, покрывающих низкий уступ, на который они вскарабкались, цепляясь за лианы как за веревки. Встав на уступ, они посмотрели на серое брюхо тучи и принялись играть в игру, в которую всегда играли в зарослях кудзу, на склоне холма, где полузадушенные азалии и кусты ежевики приподнимали зеленый полог, создавая пространство внизу. Один близнец поднялся по склону, а затем нырнул в зелень и исчез, а другой ждал на уступе.

– Марко! – крикнул он.

– Поло, – откликнулся брат из-под полога кудзу.

Мальчики научились ползать и красться, не шурша листьями и не выдавая себя. Невидимые дети в мире теней. Оставшийся отошел от уступа и позвал снова:

– Марко.

– Поло, – отозвался брат уже из другого места.

– Громче надо.

– Ладно, играй.

Он поднялся еще, забирая вправо, туда, откуда доносился голос брата.

– Марко.

– Поло.

Шорох. Зелень слегка заколыхалась, выдавая спрятавшегося.

– Можешь сдаваться, я тебя вижу.

Мальчик подошел к тому месту, где колыхались листья, за небольшим заросшим пригорком.

– Марко, – позвал он.

Он ждал, но ответа не последовало. Сделал еще несколько шагов вглубь кудзу.

– Марко.

Из все собирающихся в небе туч раздался низкий рокот. Мальчик пробирался вперед, высоко поднимая ноги, словно ступая в глубокую грязь.

– Марко, говорю. Опять, как всегда, мухлюешь. Я уже вижу, где ты, так что давай, отвечай, – сказал он, приближаясь к замеченному месту.

– Марко! – закричал он. – Отвечай, или я больше не играю.

Теперь кудзу доходили ему до пояса, небо серело, и его охватило чувство одиночества, которого он ни разу не испытывал за свою короткую жизнь. Его двойник всегда был рядом.

– Давай. Хватит придуриваться.

И тут шорох послышался уже сзади него. Мальчик повернул голову, но так и не увидел, что шуршит, – ноги его подкосились, и его грудь, голова и машущие руки скрылись в зелени, словно он прыгнул в глубокое озеро. А потом мать проснулась от грозовых порывов ветра, стала звать мальчиков и, не услышав ответа, подошла к задней двери, всматривалась сквозь дождь в заросли. Позвала снова. Мокрый зеленый покров, трепещущая листва и огромная зияющая бездна, начинающая расходиться у нее внутри.

* * *

На следующий день после исчезновения близнецов зарядили обложные дожди, и лианы росли и зеленели с каждой каплей. Майер, его помощники и помощники шерифов из соседних округов каждое утро собирались на заре на парковке баптистской церкви и вместе с добровольцами разбивались на поисковые команды.

Майер делил всех на несколько групп, каждая из которых заходила в долину со своей стороны и прочесывала заросли, досадуя на дождь, на путающихся в лианах собак, на мокрые и блестящие от дождя листья и на мокрую и скользкую от дождя землю.

За несколько часов Ред-Блафф превратился из «неизвестно где» в «где-то там». Беда и страх растормошили сонный городок. Удары эмоций, телевизионные бригады, репортеры, пристающие с вопросами к каждому прохожему, полиция и детективы, снующие у кафе, почты, бензоколонки в своих белых рубашках с черными галстуками, все символизировали одно: нас не было бы здесь, если бы в городе не случилась трагедия. Горожане пребывали в постоянном смятении. Что же случилось, как это случилось, «вряд ли они хоть что-то раскопали» и «запирайте двери и не оставляйте детей без присмотра».

Они читали об этом в газете. Слушали по радио. Обсуждали, пока шли занятия в воскресной школе и у стойки в кафе. Никто ничего не знал, дни шли, ответов не было, и начали возникать версии. Предположения о некоем вселенском зле, затаившемся в глубине долины. Предположения о неизвестных мирах под покровом кудзу, где сгинет и мужчина, и женщина, и ребенок. Предположения, отметавшиеся теми, кто боялся, что услышат дети, и теми, кто не хотел и слышать о сверхъестественном и настаивал, что у похитителя вполне реальные руки и его-то, черт возьми, и надо реально найти.

Майер, со своей долговязой фигурой и больной спиной, не мог продираться сквозь лианы и наблюдал за поисками с обочины над долиной, досадуя на то, что ему приходится смотреть на тех, кто моложе и сильнее, со стороны. Он стоял под зонтиком все утро. Иногда подъезжал следователь, с которым Майер разговаривал, иногда репортер, с которым Майер говорить отказывался. Он ходил вокруг машины и ждал, когда его вызовут по радио и скажут: мы их нашли. Или что-то нашли. Все что угодно, но вызова все не было.

В полдень все выходили из зарослей и ели бутерброды, которые для поисковиков готовили в кафе. Они ели и курили под дождем, обмениваясь редкими фразами, смотрели на заросли кудзу, и их лица становились все угрюмее и угрюмее с каждым днем. Время шло. Ни малейшей зацепки. Поражение в битве с путаницей лиан.

После полудня он сам отправлялся на поиск. Ездил по округе, останавливался у брошенных домов и трейлеров. Заходил внутрь, открывал кладовки, заросшие плесенью холодильники и морозильные камеры, заползал в подполы, подсвечивая себе фонариком и отмахиваясь от паутины. Звал близнецов, раздражался на живность, гнездящуюся в щелях, вздрагивая сердцем от шевеления, когда на секунду принимал очередное мохнатое четвероногое за ребенка. Потом вылезал и с натугой наклонялся и тянулся, прежде чем снова сесть в машину и ехать дальше. Ездил по узким грунтовым дорогам, по которым никогда раньше не проезжал, где толстые ветви деревьев смыкались над головой в тенистый зеленый тоннель. Подъезжал к ветхим полуразвалившимся сараям, изношенным временем и погодой. Лазил по штабелям тюков прессованного сена с рассыпавшимися в пыль стяжками, оседающего, как тающие снеговики, отшвыривая ногой змей, заглядывал в стойла, карабкался по ломаным лестницам на сеновалы, но близнецов нигде не было, и когда он звал их, его голос терялся в этом покинутом людьми мертвом мире.

Ночами он стоял у пруда за домом, в той же широкополой шляпе, по которой барабанил дождь. Дождь барабанил по коричневой воде пруда. Дождь барабанил ему по плечу, как чей-то палец, непреклонно напоминая, что близнецов так и не нашли. Хэтти звала его, стоя под навесом у задней двери. Зайди в дом, Майер. Посиди со мной. Но он шагал вокруг пруда, увязая каблуками в раскисшей земле, и дождь продолжал лить, и тучи давили на землю толстой серой плитой.

Наконец, он шел к дому и садился рядом с ней на крыльце, снимал шляпу и стряхивал с нее воду, потом снимал и встряхивал плащ. У нее уже стояла наготове бутылка и стакан, и он наливал себе немного. Она спрашивала, нет ли чего нового, и иногда он придумывал что-то, чтобы придать себе оптимизма, а иногда просто качал головой. Она отходила, и он наливал еще немного, потом еще и наконец шел в дом и вместо кровати ложился прямо на пол. От усталости и треволнений болела спина, и лучше было растянуться на деревянном полу, задрав колени, и слушать дыхание спящей Хэтти, и смотреть на струи дождя на окнах спальни.

* * *

В первые дни после исчезновения Колберна допросил сначала Майер, а потом детективы из полиции штата, потому что он был последний, кто видел мальчиков в живых. Он рассказал, как увидел моток колючей проволоки и кучу столбов рядом с почтовым ящиком. Рассказал, как они слезли с магнолии, обычные мальчишки, которым особенно нечем заняться после обеда. Нет, больше я никого не видел. Нет, мать я не видел. Нет, я не видел никого на дороге. Нет, они вели себя абсолютно нормально. Я погрузился и уехал, а они стояли во дворе. Потом его спросили, откуда у него на руках синяки и царапины, и он объяснил, что это у него постоянно от работы с металлом и копания в кучах лома.

Он все объяснил, а спустя два дня ему пришлось объяснять все заново уже другому следователю, и больше его ни о чем не спрашивали, но приклеили ярлык, который он совсем не хотел носить.

Последний, кто видел их в живых.

Эти слова засели у Колберна в голове как отрывок какой-то мрачной поэмы, и он начал повторять их на ходу в такт шагам. Повторял их, размахивая кувалдой, когда плющил или гнул железо и сталь. Последний, кто видел их в живых. Сколько ж, черт возьми, раз в моей жизни. Иногда он шептал эти слова за рулем грузовика. Иногда говорил их себе в зеркале, когда чистил зубы. Он начал ощущать на себе взгляды местных, когда шел по улице или сидел в баре. Уже не из-за отца и слухов про его семью, а потому что они знали, что Колберн последним видел близнецов в живых, и поздно вечером, засыпая, ему приходилось отгонять чувство вины, странное ощущение, что он каким-то образом причастен.

Когда дождь наконец прекратился, он смотрел на долину, стоя за домом Селии. С тех пор, как он говорил с мальчиками у них во дворе, прошло две недели. Была середина дня, солнце пробилось сквозь редеющие тучи, и воздух стал густым и тяжелым. Через несколько минут от земли начал подниматься пар, просачиваясь сквозь листья, как клубы выхлопных газов, и завис облаком над безмолвной землей.

Не верю в призраков, прошептал Колберн и сделал шаг, направляясь обратно к грузовику, когда услышал шепот. Иди сюда. Он остановился и резко развернулся, словно пытаясь уличить самого себя в некоем странном самообмане, но сзади был только туман и клинки света, прорезающие облака. И лежала долина, ставшая еще глубже и сильнее после благодатного дождя.

* * *

Мальчик заметил какую-то суматоху и старался держаться подальше от долины. Он направлялся в заросший дом только поздно вечером; едва заснув, вставал в утренних сумерках и уходил, заслышав лай собак, который стал для него своего рода будильником. Он нашел убежище на уступе над домом близнецов, где можно было спрятаться. Завеса лиан падала с обрыва сверху, а он сидел за ней и наблюдал, как в дом входят и выходят обратно люди. Он узнал Майера и Колберна, которые несколько раз стояли у почтового ящика с другими мужчинами, и Колберн что-то показывал рукой и объяснял.

Однажды вечером, когда он уже почти заснул на откосе, на дороге перед домом близнецов остановился церковный автобус. Раздался шумный выхлоп, потом двигатель затих, дверь сложилась, и целая толпа мужчин, женщин и детей потянулась цепочкой вдоль стены дома и остановилась на краю долины, выстроившись полукругом. Вдоль цепочки людей прошла женщина с коробкой, откуда каждый взял свечу. Потом мужчина в белом облачении встал лицом к долине, поднял руки и возвысил голос. Мать-природа как будто бы прислушалась, потому что, когда он заговорил, дождь начал ослабевать и прекратился. Тогда мужчина в белом зажег свечу у одного конца полукруга, и пламя пошло дальше по цепочке, в конце концов образовав тусклый полумесяц огоньков. Ненадолго наступила тишина, пока человек в белом возлагал руку на голову каждого, а когда он закончил, все запели, благоговейно, словно ангелы. Трогательная молитва о взыскании погибших разнеслась над долиной. Они пели, и женщины держали детей за руку, а мужчина в белом преклонил колени на границе зарослей кудзу, сложив руки и склонив голову, и их голоса слились в торжественную песнь, душевную и надрывную.

Мальчик сидел, скрестив ноги, но встал, когда запели, тронутый этим благоговением, мольбой, свечами и детьми, которые скорбели вместе со взрослыми. Мальчик встал на краю обрыва, и когда мужчина в белом облачении поднялся с колен и воздел руки к небу, мальчик повторил за ним. Медленно поднял руки к вечернему небу, шевеля пальцами, словно стараясь дотянуться и схватить нечто ускользающее, попытался вторить молитвенному гимну своим стариковским голосом, и в самый этот момент единения его взгляд упал на дом, и он увидел грузовик-платформу и Колберна, одиноко стоящего рядом в тени со сложенными на груди руками. Мальчик опустил руки и стал помахивать ими из стороны в сторону, словно это движение могло бы подтолкнуть Колберна к остальным. Люди пели и молились, свечи горели, но Колберн так и стоял в стороне, а потом они закончили, задули свечи, воткнув их в землю, и пошли обратно к автобусу. Колберн все стоял, но никто не говорил с ним и не смотрел на него, кроме одной маленькой девочки, которая подняла руку и помахала ему.

Когда автобус скрылся, Колберн тоже уехал. Мальчик спустился с уступа во двор, продравшись через кудзу, и взял свечу, воткнутую в землю, как маяк. Достал из кармана коробок спичек, зажег фитиль и встал со своим одиноким огоньком, словно бы сам один мог стать спасением от беды.

* * *

Они лежали в постели Селии. Стояла ночь, сквозь открытое окно дул бриз, откуда-то издалека послышался гудок поезда. Колберн проснулся. Ему показалось, что кто-то произнес его имя. Потом он осознал, где находится, и тени приобрели очертания. Он лежал на спине с открытыми глазами. Селия лежала спиной к нему, и он положил руку на изгиб ее бедра, ощутил ритм ее дыхания.

Потом убрал руку и сел в кровати. Он знал, что уже больше не заснет, и попытался понять, сколько еще до утра. Можно ли уже сварить кофе и посидеть на крыльце в ожидании восхода, или придется страдать еще много часов. Часами терпеть в темноте, завидуя тем, кто спит. На тумбочке рядом с кроватью были часы, но ему не хотелось смотреть. Он и так чувствовал. Долгую темноту впереди.

Колберн снова откинулся на подушку, и тут Селия неожиданно прошептала:

– Ты когда-нибудь был женат?

– Нет. А ты?

– У тебя есть где-нибудь ребенок?

– Нет.

– А кто-то еще есть?

– Нет.

Тогда она повернулась к нему лицом, подложив ладони под голову. Простыня сползла, и лунный свет коснулся ее плеч. Колберн ждал, что она скажет что-то еще, но она молчала, и он увидел, что ее глаза закрыты. Может, она говорила во сне, и, может, говорила вовсе не с ним, а перед ней был кто-то другой, кому она хотела задать эти вопросы.

Он старался не шевелиться. Ее дыхание снова стало ритмичным, и казалось, она ушла глубоко в мир снов, где ему хотелось бы побыть вместе с ней. Ему казалось, что ее сны не такие, как у него, мирные.

Глядя в потолок, он начал шептать ей в ответ. Я чувствую, что между нами есть что-то. Не знаю, что это. Я всегда думал, есть ли хоть один такой человек, как ты. Кто-то, с кем можно просто быть рядом. Но мне хочется убежать отсюда с тобой.

Селия пошевелилась. Ее рука выскользнула из-под щеки и вытянулась вдоль тела. Он не смотрел на нее, боясь, что она открыла глаза, ему хотелось договорить. Я не хочу здесь оставаться, прошептал он. Что-то не так. Я слышал голос. Тот, о котором ты говорила. Я слышал его. И я заходил в комнату твоей матери. Наполовину уложенные коробки, разбросанная одежда. Мы оба остановились на полпути. Хочу уехать, но не один. Не хочу уезжать, чтобы гадать потом, как ты. Я всю свою жизнь думал о ком-то другом. Не хочу, чтобы ты стала еще одним таким вопросом. Я не мог сюда не приехать. Увидел название в газете – и не мог отказаться. Не думал, что здесь есть чего бояться. Но я был неправ.

Он продолжал шептать весь остаток ночи. Лежа рядом в темноте. Облегчая душу. Под одеялом было уютно. Она тяжело дышала, потерянная для этого мира, казалось ему. Все это время она слушала его и думала: я уеду с тобой, если ты снова попросишь меня при свете дня. Я уеду с тобой.

* * *

Это было почти как игра. Накосячь и посмотри, как быстро до нее дойдут слухи. Накосячь и посмотри, будет ли она ждать на качелях на крыльце, когда приедешь домой. Накосячь и посмотри, не заперта ли дверь в спальню. Но в тот день, когда Диксон спихнул Колберна со стула в баре, ничего такого не произошло. Он, как всегда, уехал из бара и допоздна колесил по окрестностям, потом поехал домой. В гостиной было темно, и когда он зашел в дом, там было пусто. Он пошел в спальню, и дверь оказалась не заперта, и он ждал, что Сэди что-нибудь скажет, но она молчала. Он разделся до трусов, стараясь не произвести ни звука. Осторожно скользнул в постель, чтобы не разбудить ее. Лег, натянул на грудь простыню, но она протянула руку и сдернула ее. Потом потянула его трусы вниз, стащила их и забралась на него, уже голая, и оседлала. Склонилась и прижалась губами к его губам, и их тела, так давно ставшие чужими, снова узнали друг друга в темноте и схватились в борьбе, потея во влажной ночной духоте. Когда все закончилось, каждый отвалился на свою сторону постели, и оба проспали мертвым сном до утра.

На следующий день после работы он направился в сторону бара, но проехал мимо. Вместо этого он купил дюжину пива на бензоколонке, а потом поехал домой и вытащил из морозильника два стейка. Заткнул раковину пробкой, пустил теплую воду и положил их туда размораживаться. Когда через час Сэди пришла домой, она нашла его на заднем дворе, где он сидел на солнце, прихлебывая пиво, и предложил ей взять бутылку и садиться к нему. Она так и сделала. Не забывая о пиве, он разжег угли и зажарил стейки. По небу в вечернем бризе ползли облачка, тишину нарушало лишь жужжание соседской газонокосилки. Они поужинали во дворе и, доев стейки уже в сумерках, пошли в спальню и занялись тем же, чем занимались прошлой ночью. Скомканная простыня, сбитая с прикроватного столика лампа и восторг нового узнавания.

А потом пропали близнецы. Диксон каждое утро приезжал на парковку у церкви, где добровольцев делили на группы, и всегда вызывался идти в долину, зная, что там искать труднее всего. Зная, что придется продираться сквозь лианы, перешагивать упавшие стволы, пригибаться и ползти на брюхе, но ему хотелось в этом участвовать. Ему хотелось быть рядом, когда близнецов найдут. Хотелось прийти домой, как мужчина, и сказать «мы нашли их», потому что снова начинал чувствовать себя мужчиной. Каждое утро он приезжал, полный надежды. И каждый вечер возвращался домой, сломленный отчаянием. Еще один день, еще одна ночь, а они так ничего и не нашли. И он боялся, что охватившее город нетерпение вернет их с Сэди к прежней, давно осточертевшей жизни, но она держалась. Хватала его на кухне, когда он возвращался с поисков, гладила ссадины и царапины на руках, а потом стягивала через голову его пропотевшую футболку и толкала в спальню, а иногда, не доходя до спальни, на диван, или в коридор, лишь бы было на что опереться. Потом, отдышавшись, они говорили о том, как прошел день в долине. Говорили о близнецах. Лежа вдвоем в спальне поверх одеял, передавая друг другу стакан чая. И засыпали, соприкасаясь ногами.

Он думал о ней, пока бродил между лианами. Думал о ней в те дни, когда поиски останавливались, когда возвращался на работу и смотрел на стрелки часов. Думал о ней, когда останавливался в баре повидать Селию. И думал, что, возможно, чего-то не понимает.

Диксон сидел в глубоком кресле в гостиной перед работой и, закинув ногу на ногу, листал вчерашнюю газету. Сэди в халате и шлепанцах прошаркала на кухню и налила две чашки кофе, а потом принесла их в гостиную. Поставила его чашку на подлокотник кресла, а сама присела на краешек дивана. Сквозь тонкие занавески проникал утренний свет, и ее зеленые глаза следили за рябью на поверхности кофе.

Диксон сложил газету и бросил на пол, потянулся, взял чашку и улыбнулся ей, но она не ответила. Голова у нее была обмотана полотенцем, и она поставила чашку, сняла его и обеими руками взбила мокрые волосы, толстые слипшиеся каштановые локоны. Закинула ногу на ногу, халат задрался, обнажив бедра, и он жадно посмотрел на нее, делая первый глоток. Глядя на него, она опустила ноги, на мгновение раздвинув их, и он, замерев с чашкой у рта, сверлил взглядом пространство между ними, пока она не уселась поудобнее и не запахнула халат.

– Ты знаешь, что я знаю, – сказала она.

Он подул на кофе и откинулся на спинку кресла.

– Ты знаешь, что я знаю, – повторила она.

– Что?

– Просто жду, когда ты сам признаешься.

– Я был здесь, с тобой, Сэди.

– До этого.

– Ничего такого не было.

– До того, Диксон.

– До чего?

Он покачал головой, словно отчаявшись решить головоломку, и отпил еще кофе.

– Пэм все видела, – сказала она.

Он посмотрел в окно. Сэди скрестила руки на груди. Он никогда не отличался разговорчивостью, и его уже не переделать. Сэди не была уверена, проронил бы он хоть слово, если бы она не задала вопрос сама, и в эти месяцы и годы размолвки уже ставила подобные опыты за утренним кофе. Молча ждала, чтобы он заговорил первым. Первым сказал «доброе утро», или «мне пора на работу», или «голова болит», или «хорошо ли тебе спалось», хоть что-нибудь. Но она ждала и ждала, а он все сидел, пока она не заговаривала сама, и тогда он отвечал, и они могли перекинуться несколькими словами, а потом он вставал и по дороге к двери ставил чашку в раковину.

Если бы в первый год совместной жизни они не проводили почти каждый вечер в баре, она бы могла догадаться раньше, что он не разговаривает без бутылки пива в руке, без приглушенного света и сигареты, но не сообразила вовремя, и вот результат. Шестнадцать лет прошло. Поженились едва за двадцать, и вот теперь два разных человека живут вместе: две машины, дом, на котором пора перекрывать крышу, газонокосилка, которая заводится через раз. И общие воспоминания, о которых ни один из них не хочет говорить.

Когда несколько недель назад позвонила Пэм и рассказала, что видела, как Диксон спихнул Колберна с табурета в баре, Сэди обрадовалась, что будет о чем поговорить. О чем-то существенном. Затеять ссору. Но потом решила поступить иначе и, вместо того чтобы хмуро сидеть в гостиной, разделась и легла в постель. И теперь, месяц спустя, она была готова положить конец той части его жизни, которая заставляла ее ломать голову, считая, что подвела его к этому за недели бурного секса и товарищества.

– Я хочу, чтобы ты извинился, – сказала она.

Он поднял на нее глаза.

– Сегодня, – сказала она. – После работы. Этот человек тебе ничего не сделал.

Диксон кашлянул и поерзал в кресле. А потом сказал: не знаю, где он живет, а если бы и знал, то все равно и не подумаю. Ничего ему не было.

– Это чудо, – сказала она.

– Что?

– Что теперь ты знаешь, о чем я говорю.

– Я и не говорил, что не знаю.

– Найдешь его и извинишься.

– Нет, не буду.

– О да. Извинишься. Хочешь знать почему?

– Не хочу, потому что извиняться не буду.

– Будешь.

– Я даже не знаю, где он живет.

– Все ты знаешь. В том здании с витриной, у всех на виду.

– И все равно не буду.

Она разжала скрещенные на груди руки, сняла ноги с кофейного столика, встала и подошла к нему. Распахнула халат, сбросила его с плеч, и осталась в лифчике и трусиках. Он смотрел ей в пупок, а она дотронулась пальцами до его подбородка и приподняла. Его голова откинулась назад, и их глаза встретились.

– Тебе нравится то, чем мы занимаемся?

– Да.

– Тебе нравится, как все у нас стало? Как будто мы снова стали людьми?

Он кивнул.

– Можешь меня не любить, – сказала она. – Или, даже если любишь, не обязательно любить так сильно, как любишь ее. Я смотрела, как ты пялишься на нее в баре, пока могла терпеть, а потом, когда уже не могла терпеть, разрешала тебе ездить туда одному, зная, о чем ты мечтаешь. Но я больше не позволю тебе выставлять меня дурой. Ты не будешь из-за нее драться и не будешь больше о ней говорить. Ни с кем.

Она убрала руку с его подбородка, наклонилась, взяла его за руки и разжала ему ладони, а потом провела ими себе по ногам, потом по животу, потом отвела назад и прижала к заднице и сказала: потому что, если это дерьмо еще раз повторится, больше не будешь трогать меня ни здесь, ни еще где. Найду то, что мне надо, еще где, и дураком будешь ты. Так что сегодня после работы домой не спеши, а найди сначала его. Ты знаешь где. Извинись и забудь о ней. И тогда мы сможем жить дальше.

* * *

Колокольчик над дверью звякнул, когда Сэди отперла салон красоты и вошла внутрь. Она заперла за собой дверь, прошла по черно-белому плиточному полу и плюхнулась в одно из двух мягких салонных кресел. Подняв ногу, она оттолкнулась от стойки и развернулась вместе с креслом к другой стороне салона, где роспись во всю стену изображала Мэйн-стрит, с бродячей собакой, женщинами, детьми и мужчиной, прислонившимся к фонарному столбу.

Она пересекла комнату и поправила журналы на маленьком столике в холле. Потом прошла в коридор, открыла кладовку и достала мольберт, холст и ведро с красками и кистями. Все это она вынесла на середину салона, поставила мольберт к стене с росписью и опустила ведро на пол. Потом закрыла жалюзи на витрине и убедилась, что висит знак «закрыто».

Роспись сделали трое студентов-художников, которых нанял муниципалитет, чтобы вдохнуть в здания новую жизнь. Наружную стену химчистки в конце квартала украшали подсолнухи. На боковой стене бара сияла луна и звезды. Над карнизом кафе на фоне похожих на вату облаков неслась стая чернокрылых птиц. Она стояла рядом, когда студенты работали в салоне, следила за тем, как они работают кистью, как выдерживают масштаб фигур и смешивают краски. Это примерно то же самое, чем занимаешься ты, сказал ей один из них. Ты творишь, у тебя есть воображение, иначе бы никто не решился прийти сюда делать прическу. Когда роспись закончили, она решила, что достаточно насмотрелась, чтобы попробовать самой. В Ред-Блаффе не было магазинов для художников, поэтому она закрыла салон на один день, съездила в Мемфис и купила мольберт и стопку холстов, краски, кисти и книги по искусству. И попробовала рисовать, но потом бросила, потому что оказалось слишком сложно.

Она прикрепила к мольберту черный холст, всмотрелась в него и увидела себя в таверне недалеко от лавки художников. День клонится к вечеру, на полу у табурета две сумки с кистями и красками, медленный рокот блюзовой гитары в динамиках за стойкой. Перед ней пустая бутылка пива. Она помахала бармену, и в этот момент дверь таверны распахнулась, и двое мужчин прошли по дощатому полу и сели слева от нее у угла стойки. Бармен принес ей еще пива, а потом направился к мужчинам, и, прежде чем взять бутылку, она стянула с пальца обручальное кольцо. Это был мгновенный порыв, и она бросила быстрый взгляд на зеркало за стойкой и поймала собственный вопросительный взгляд между бутылок с алкоголем. Но ты же еще ничего не сделала, ответила она себе, и сунула кольцо в карман брюк. Потом, пока мужчины болтали с барменом, расстегнула рубашку на одну пуговицу, а когда бармен стал наливать бурбон в стаканы со льдом, еще на одну. Посмотрела вниз на округлость грудей и, когда бармен поставил стаканы перед мужчинами, выгнулась и откинула голову, глядя в потолок. Ее руки упали по бокам, и она тянулась и слушала музыку, чувствуя, как темнота таверны смыкается вокруг нее, а когда выпрямилась, то увидела, что и мужчины, и бармен смотрят на нее, разглядывая открытую шею и грудь, и повертела бутылку в руках, ожидая, не подойдет ли кто-то из них к ней, потому что дома ей ждать было нечего.

Ее прервал стук в бирюзовую дверь.

Седовласая женщина тыкала пальцем в наручные часы.

– Не сейчас, – сказала Сэди.

Женщина продолжала тыкать, а потом сказала что-то, что Сэди не могла расслышать через стекло. Она снова пошла в кладовку и взяла с полки скомканный лист, а потом подошла к входной двери, отперла ее и сказала женщине, что больна и той придется прийти в другой раз, а потом заткнула верх листа в щель над дверью и закрыла ее. Заляпанный красками лист закрыл дверное стекло, а на другой стороне женщина покипятилась еще минуту, но в конце концов сдалась.

Она вернулась к холсту, но уже не была мыслями в таверне, в Мемфисе. Она была здесь, в этом городе, и чувствовала гнет горя и беспокойства, который ощущали все. Никаких сведений о пропавших, и слухи, все более дикие день ото дня, и разъедающее подозрение всего и вся. Она взяла из ведра кисть и сухой щетиной обвела контур холмов, представляя паутину лиан, разрастающихся и ползущих в долину, и ей хотелось запустить руку в холст и выдернуть из чащи ответ.

Она ни секунды не верила, что Диксон найдет Колберна и извинится. Он уже бросил ее. Мы бросили друг друга, думала она. Я вытащила нас назад на минуту, но видишь, как он отреагировал, когда я велела ему извиниться. Хотя бы кивнул. Разве это трудно. Он никогда по-настоящему и не был со мной. Может, и я тоже. Трудно вспомнить себя такой молодой. Вообще трудно вспомнить что-нибудь, что было до ребенка. Он не будет извиняться, и у него есть целый день, чтобы придумать какую-нибудь сраную отговорку.

* * *

Я ведь действительно люблю ее, думал Диксон. Не знаю, почему до нее это никак не дойдет. Я женился на ней, и изо всех сил пытался завести с ней детей, и вожу ее раз в год во Флориду, и какого черта еще она от меня ждет.

Он сидел за письменным столом, постукивая карандашом по краю, и пытался решить, соврать ли, что извинился перед Колберном, или действительно извиниться – так или иначе, ее взяла.

Может, она просто не знает, что такое любовь, подумал он.

Одно, что он твердо знал, так это то, что ему вовсе не нравится перспектива никогда больше не прикасаться к Сэди. Картина ее фигуры, стоящей перед ним, прижимая его руки к заднице, как он смотрит снизу вверх на ее грудь, и серьезные глаза, которые обещают отлучить его от тела, если не перестанет вести себя как озабоченный подросток. Эта картина стояла у него перед глазами весь день, и он не обращал внимания на трезвон телефона и копящиеся бумаги.

Так и знал, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Он швырнул карандаш в стену, отодвинулся от стола, встал и, положив руки на пояс, зашагал вокруг стола, шумно втягивая воздух. На третьем круге он заметил, что секретарша пялится на него сквозь стеклянную дверь, и опустил жалюзи.

Последние два года Диксон уже не водил тяжелую технику, а торговал тяжелой техникой, и ему это совершенно не нравилось. Но Сэди чуть не лопнула от счастья, когда он сказал, что босс хочет, чтобы вместо работы на стройплощадках он занимался продажей оборудования и получил шанс заработать настоящие деньги. И он согласился, хотя думал отказаться. Хотел сказать, что ему больше нравится забираться в кабину бульдозера, управлять экскаватором или сидеть на высоком сиденье грейдера. Я это хорошо умею делать, и мне нравится, как мужики стоят вокруг и кивают, потому что видят, когда человек управляется с техникой, как надо. Я люблю солнце, холод меня не беспокоит, как и жара, и я люблю вылезти из кабины, закурить и любоваться результатами своей работы, черт подери. А на настоящие деньги мне насрать.

Просто позвольте мне делать то, что я делаю. Но Сэди заскакала вприпрыжку по кухне, и схватила его за руку, и потащила в спальню, и скакала на нем, визжа и улыбаясь, и он сказал да. Да, спасибо, что дали возможность. А на следующий день повезла его за покупками и едва не опустошила их банковский счет, покупая рубашки, галстуки и брюки со складкой. Носки и синий спортивный пиджак. Черный ремень, коричневый ремень и новый бумажник, потому что старый истрепался по краям и нельзя позориться с таким замусоленным. И бриться придется теперь каждое утро, сказала она и купила новые бритвы, и крем для бритья с приторным запахом, и флакон одеколона, от которого щипало в глазах. Когда он первый раз пришел в офис продаж, секретарша не узнала его с пробором и гладко выбритым лицом, хотя выдавала ему зарплату каждую вторую пятницу уже десять лет. Она спросила, не нужно ли ему чем помочь, прежде чем до нее дошло, что это Диксон, а он сказал, что еще как нужно.

Он снова уселся в офисное кресло, ослабил ремень и расстегнул брюки. Они стали ему жать, как и воротник рубашки. Откинулся на спинку и потер руками лицо и шею, нажал на горло. Потом открыл ящик и вытащил пачку сигарет и коробок спичек. Зазвонил телефон, и он дотянулся до шнура и выдернул его из розетки. Закурил, и тут послышался стук в дверь.

– Что?

– Почему ты не отвечаешь на звонки?

– Не слышал никаких звонков.

– Тогда привинти уши к голове.

– А где они сейчас, по-твоему?

– Не умничай.

– Что тебе надо?

– Мне надо, чтобы ты брал трубку, когда я перевожу звонок на тебя, потому что, если ты не отвечаешь, он возвращается ко мне.

– Извини.

– Так отвечай.

– Не могу.

– Почему?

– Телефон сломался.

– Ты там вообще делаешь что-нибудь или только куришь?

– Я собираюсь уходить. Если будут звонить, пусть оставляют тебе сообщения.

– Не думаю, что у меня есть выбор, – последовал тяжелый вздох.

Он курил и смотрел на часы. Они показывали половину третьего. Тогда он открыл ящик стола, засунул туда руку и вытащил подставку под стакан. Поперек логотипа «Будвайзера» почерком Селии было нацарапано «С днем рождения». Картонный кружок, который она дала ему вместе с бесплатным пивом в день тридцатилетия. Потому что это будет лучшее десятилетие твоей жизни, сказала она ему. Херня, подумал он. И вспомнил, как много лет назад они сидели на бампере, глядя на луну. До окончания школы оставалось всего несколько дней. И он нашел в себе смелость сказать ей то, что хотел сказать. Я люблю тебя и, наверное, всегда буду любить. Просто хочу, чтобы ты знала. Его голос дрожал, руки дрожали. Стало невыносимо держать это в себе, и ночью, при луне, под медленную музыку по радио, он сказал. Она минуту сидела молча, потом пошла в поле, вернулась и, встав перед ним, сказала: ты же знаешь, я тоже тебя люблю. Просто не так. Может, когда-нибудь и полюблю. Материнская нежность в ее голосе – не то, что он хотел услышать, но другого и не ожидал. Но она нечаянно дала ему надежду. Может, когда-нибудь и полюблю.

Он вертел в руках картонный кружок и чувствовал возбуждение той давней ночи, когда набрался-таки смелости. Вот поэтому он и не мог ничего с собой поделать. Когда исчезли близнецы, и не было ответов, и тревога сквозила в глазах у прихожан в церкви и у прохожих на улице, он не мог сдержаться и сказал, что в городе изменилось только одно. Знаете что? А сварщик, что поселился на Мэйн-стрит. Тот самый, что жил здесь когда-то давно. У которого папаша сошел с ума. Заявился, и вскоре после этого такое. Я знаю, его допрашивали, но это еще ничего не значит. Понимаете, он последний, кто видел их в живых. Сам признался. Он говорил это всем, кто готов был слушать. Утром за кофе на работе. За пивом в баре. Стоя в очереди на почте. Соседу через забор. Он говорил, и некоторые прислушивались. Потому что всем хотелось найти виноватого.

Он убрал подставку в ящик и задвинул его.

– Колберн, – пробормотал он.

Он затушил сигарету в пепельнице на письменном столе. Встал, застегнул брюки и затянул ремень. Ключи и бумажник лежали на шкафчике у двери, и он взял их, открыл дверь кабинета и вышел, не обращая внимания на секретаршу, которая крикнула ему, чтобы он поискал где-нибудь настроение получше, прежде чем приходить на работу завтра.

* * *

По дороге в бар Диксон пытался придумать самый дельный и эффективный способ извиниться, чтобы не показаться тряпкой. И выбрал четыре коротких слова. Я не со зла. Достаточно коротко, расплывчато и конкретно одновременно. Повторяя это про себя, он подошел к двери. Я не со зла. Ему хотелось разделаться с этим побыстрее.

Мальчик сидел в баре и поднял глаза, когда Диксон вошел. На мгновение перестал жевать, потом вытер рот салфеткой, на чем настаивала Селия.

Диксон сел, и Селия вошла через распашную дверь из кладовки за стойкой. Она поставила перед мальчиком стакан чая, и тот снова принялся есть. Колберн стоял в глубине у бильярдного стола с кием в руках. Они с Диксоном обменялись взглядами, и Колберн отвернулся, чтобы ударить по шару.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Селия.

– Ничего.

Она стояла к нему спиной, в желтом летнем платье с тонкими бретельками на плечах. Диксон залюбовался. Опустил глаза на ее лодыжку, где сзади виднелся шрам, оставшийся с того дня в лесу, когда они были детьми. Селия съехала по берегу и поранила ногу об острый камень. Ему хотелось спросить, помнит ли она тот день. Помнит ли, как старалась не расплакаться и держала его за руку, хромая из леса. Слова были готовы вырваться изо рта, но она развернулась к нему и посмотрела не теми глазами из детства, а с раздражением.

– Ты что, бросил работу?

– Не-а.

– Уволили?

– Если бы.

– Еще рано.

– Знаю.

– Тогда что ты здесь делаешь? – снова спросила она.

– Не напрягайся. Просто пришел посидеть.

– Надеюсь.

– Пива можно?

Она опустила руку в холодильник, достала бутылку и подтолкнула к нему.

Мальчик закончил есть и залпом выпил чай, потом снова вытер рот, и Селия указала на чистую вилку и нож рядом с пластиковым контейнером. Ты должен ими есть. Я же сказала, не помрешь от этого. Мальчик прокашлялся. Наклонился, поднял мусорный мешок с алюминиевыми банками, проговорил «благодарю вас», а потом закинул мешок на плечо и вышел. Селия взяла салфетки и контейнер и бросила их в мусор. Потом взяла приборы и сказала: можно и не мыть.

– Откуда он взялся? – спросил Диксон.

– Не знаю. Не говорит. Или, скорее, не может сказать. Сомневаюсь, что сам знает.

– Это его папаша тогда возник на церковном дворе?

– Я не спрашивала. Лучше его не расспрашивать, а то он ест с такой скоростью, что, похоже, не жуя глотает.

– Интересно, говорили ли они с ним, – сказал Диксон.

– Кто?

– Полиция.

– О чем?

– О близнецах.

Селия скрестила руки на груди и оперлась бедром о холодильник.

– Что? – спросил он.

– Новое занятие себе нашел? Придумывать всякое дерьмо про каждого встречного?

Диксон поерзал на табурете, глянул на музыкальный автомат.

– Прости, – буркнул он.

– Думаешь, я не знаю, что ты всем говоришь про Колберна?

– Я же извинился.

– Нет, не извинился. Я тебя заставила.

– Слушай, – сказал он. – Я не для этого пришел. У меня другое дело.

– Бог знает, какие у тебя дела, – сказала она.

– Может, тебе понравится.

Колберн прислонил кий к стене и медленно пошел к ним. Диксон увидел это и еще раз повторил про себя. Я не со зла.

Просто скажи, пожми его чертову руку, и на этом все. Колберн подошел к нему, и Диксон проглотил гордость и протянул Колберну руку.

– Я не...

Он не договорил, потому что Колберн сильно толкнул его в грудь и Диксон полетел спиной назад с табурета, на мгновение зависнув в воздухе, размахивая руками и ногами, а потом хлопнулся на пол.

– И как тебе, придурок? – сказал Колберн.

– Колберн! – закричала Селия.

Диксон быстро вскочил на ноги, сжав руки в кулаки. Он ударил правой, но Колберн легко уклонился. Колберн снова сильно толкнул его, и Диксон потерял равновесие, споткнулся и полетел головой вперед в сигаретный автомат. Колберн пошел на него снова, но Селия перепрыгнула через стойку и заступила ему дорогу. Когда Диксон поднялся, у него текла кровь из пореза на лбу от удара об угол автомата.

– Прекратите! Оба!

Диксон покраснел и тяжело дышал. На лице Колберна была холодная решимость. Она толкала Колберна, но не могла сдвинуть его с места, и Диксон сказал: пусти его. Пусти сукина сына.

– Слышишь, что он говорит, – сказал Колберн.

– Прекрати, Колберн. Немедленно, – сказала она и толкнула его сильнее.

– Долбаный урод, – сказал Диксон. Он коснулся пореза, струйка крови потекла по щеке на шею.

Колберн попятился.

Селия схватила полотенце и протянула Диксону, и тот выхватил его у нее из рук.

– Вот оно, что тебе надо, – сказал он. – Именно этого тебе и надо.

– Замолчи, – сказала она.

Диксон прижал полотенце ко лбу. Кровь закапала воротник рубашки, и он уже слышал голос Сэди. Я сказала тебе, чтобы ты прекратил выставлять меня дурой, скажет она. Непруха, ответит он. И тут он рассмеялся. Он отнял полотенце от глаза и продолжал смеяться. Резким саркастическим смехом. Потом он взглянул на Колберна.

– Ты ведь наверняка не знаешь, – сказал Диксон.

– Сядь, – сказала Селия.

– Ведь нет? – спросил он ее. – Не знает?

– Молчи.

– Не знаешь, – сказал он Колберну. – Я вижу.

– Что?

– Про твоего папашу. И ее мамашу. И свиданиях, которые у них были там, у них в доме. В том же доме, где и ты, наверное, не раз ночевал.

– Заткнись, Диксон.

– Он ее драл как следует, – продолжал Диксон. – Так круто, что крыша у него начала ехать. По крайней мере, так говорят.

– Да что с тобой такое, черт возьми? – крикнула Селия. Он только рассмеялся в ответ. Немного громче. Кровь текла у него по лицу, и он стер ее пальцами, размазав по щеке и шее.

– Это неправда, Колберн.

– Вы отличная пара, – сказал Диксон. – Оба психи. Как ваши мамаша и папаша.

Она повернулась и влепила ему пощечину.

– Ты за этим явился? – спросила она. – Проснулся утром и надумал? Вали отсюда к черту и больше сюда не суйся. Никогда.

Улыбка сошла у него с лица, и он посмотрел на Колберна.

– Скажи что-нибудь, – сказал Диксон.

Селия схватила Диксона за руку, и он позволил подтащить себя к двери. Она пинком открыла дверь, вытолкнула его наружу и заперла замок. Диксон стоял с другой стороны и смотрел на нее сквозь стекло. Но она уже повернулась к Колберну.

* * *

– Он приходил к нам домой, Колберн. Но не за этим, – сказала она. – Никакой такой хрени не было. Он пришел к ней, чтобы она погадала. И она пыталась ему помочь.

– Это еще одна часть? – спросил он.

– Часть чего?

– Часть сказки, которую ты и все остальные в этом городе продолжают сочинять.

Он схватил оставленную Диксоном бутылку с пивом и отпил. Потом пошел через бар к бильярдному столу. Она окликнула его, но он не остановился. Прошел через кладовую и вышел через заднюю дверь на улицу. Прошел по переулку на улицу, на углу повернул на Мэйн-стрит. Он допил пиво на ходу, разбил бутылку о тротуар и подошел к своей мастерской. Открыл входную дверь и остановился посередине комнаты, где пытался соорудить нечто вроде типи из листов ржавой жести, обмотанной колючей проволокой. Он огляделся, поднял с пола монтировку и одним мощным ударом превратил листовой металл и колючую проволоку в кучу ржавого хлама.

С монтировкой он вышел через заднюю дверь и увидел там мальчика, который загружал в тележку собранные Колберном старые детали машин и двигателей. Колберн схватил тележку и опрокинул, толкнул мальчика и сказал: лучше не попадайся мне здесь снова. Потом залез в грузовик, промчался через город и понесся по дороге в долину, а потом круто повернул на засыпанный гравием проезд у дома Селии. Проехал между пеканами на задний двор и ударил по тормозам, так что грузовик занесло и он встал передними колесами в кудзу, а Колберн вылез и испустил крик, разнесшийся над долиной.

Селия подъехала сразу за ним. Увидев, как он промчался мимо бара, она выбежала, прыгнула в машину и поехала следом. Она проехала на задний двор, вышла из машины, а он размахивал монтировкой, угрожая какому-то воображаемому противнику.

– Поэтому я тебе и не сказала. Боялась, как ты это воспримешь.

– Я рассказал тебе всё.

– Колберн.

– Всё.

Он подошел к кругу из кирпичей и алюминиевым креслам и шарахнул по спинкам, два звонких удара. Потом раскидал ногами кирпичи и принялся пинать обгорелые черные головешки и золу. И пропал. Превратился в кого-то другого. В его глазах горели ненависть и ужас, а она кружила вокруг, не желая оставлять его, но и боясь подойти близко. Он двинулся к ней, поигрывая монтировкой. Селия отбежала за свою машину, чтобы та находилась между ними. И тут он остановился. Повернулся к долине, как будто его позвали по имени. Потом пошел к сараю. Она обежала вокруг машины и последовала за ним, сохраняя дистанцию, и продолжала звать его. Он распахнул дверь и встал в проеме.

– Уйди, – сказал он.

– Это мой дом, и не тебе меня выгонять.

– Уйди, – повторил он.

Она открыла рот, чтобы ответить, и тогда поняла, что он обращался не к ней. Он поднял монтировку и вошел в сарай. Селия побежала к дому, а из сарая, где Колберн бился с призраком, доносились удары и грохот. Она села в машину и, визжа резиной и разбрасывая щебень, выскочила на дорогу и вдавливала акселератор в пол до самого города.

Селия подъехала к муниципалитету, но полицейской машины там не оказалось. Она подъехала к строительному магазину, но полицейской машины не оказалось и там. Тогда она поехала к кафе, вбежала внутрь и спросила, не знает ли кто, где Майер, но никто не знал. Позвоните ему и скажите, чтобы ехал ко мне домой, и поторопился. Она выскочила, села в машину и поехала обратно домой, сама не зная, сколько прошло времени. Пятнадцать минут. Двадцать. Достаточно.

Когда она приехала, входная дверь была открыта нараспашку. Москитные сетки на окнах разорваны и вырваны. Керамические горшочки, стоявшие на крыльце, разбиты о ствол пекана, земля усеяна осколками. Она ступила на крыльцо и вошла в дом.

– Колберн, – позвала она.

Она прошла по коридору, прислушиваясь. Заглянула в кабинет и увидела опрокинутый сундук и разбросанные по полу бумаги. Дверь в спальню матери напротив была открыта. Снова позвала. Тишина. Вошла в спальню, где на полу валялся разбитый граммофон. Пятясь, вышла из спальни, прошла через дом и вышла на задний двор. Со стены сарая были сорваны два листа металла, открывая его нутро: разбитые полки, осколки стеклянных банок, у двери помятая канистра для бензина.

Она нашла его на краю долины. Он стоял и смотрел на солнце, тень тянется за спиной, рука обмотана полотенцем, неподвижный, словно отлитый из бетона. Она представила, как он только что хватал, швырял, ломал, думая, что больше ничего не происходило.

Но она не видела, что в своей ярости он говорил не переставая. Спорил с самим собой, кто же он такой и что делает здесь, орал на свою мать, орал на отца и того ублюдка, чья собака убила его брата. Орал на себя и на граммофон, когда разбил его об пол, в точности как когда-то его мать, орал на стены, на потолок, на полы, и его тело и язык работали как слаженный злобный разрушительный механизм, пока не закончились люди и вещи, которых он мог обвинить, и тогда он выбежал из дома во двор и начал орать на долину. Кричать на голоса призраков, или что еще, черт бы их драл, говорят, там есть. Он зашел в заросли кудзу, и рвал листья с лиан, и держал их в кровоточащих руках, и поднимал над головой, крича, плача и укоряя, а потом рухнул в лианы и остался лежать, обессиленный, в их объятиях.

* * *

Она подошла к нему сзади. Он размотал полотенце на руке, и оно упало на землю. С костяшек пальцев капала кровь.

– Мне больше нравится, когда нет ответов, – сказал он.

Он отошел, взял монтировку, бросил ее на платформу грузовика и двинулся к кабине.

– Что ты собираешься делать?

– Загружу все, что смогу найти в этой долине и окрестностях, и уеду.

– Я могу объяснить, что сказал Диксон.

– Раньше надо было, до того, как он сказал.

– И куда поедешь?

– Это уже не столь важно.

– Наверное, – сказала она. – Куда поедешь, туда и поедешь.

– Да, я буду там. А эти сказки и тайны пусть остаются здесь.

И тут к дому подъехал Майер. Он проехал через двор и остановился рядом с грузовиком. Вышел и посмотрел по сторонам. На валяющиеся во дворе москитные сетки, на разбитый сарай, на кровь из костяшек пальцев Колберна, капающую с кончиков пальцев.

– Что здесь происходит?

– Все нормально, – ответила Селия.

– Не похоже. Это ты все это устроил? – спросил он Колберна.

Колберн открыл дверцу кабины.

– Я говорю: это ты сделал?

– Да.

– Все хорошо, – вставила Селия.

– А как ты? С тобой все нормально? Когда ты прибежала в кафе, было непохоже, что все хорошо. По крайней мере, так мне сказали.

Колберн забрался в грузовик и завел мотор.

– Задержись, – сказал Майер, подойдя к грузовику и хлопнув по двери.

Колберн газанул на холостом ходу.

– Глуши и выходи.

Колберн включил заднюю передачу, передние колеса показались из гущи кудзу, и грузовик стал сдавать назад во двор. Майер хлопнул по капоту и ткнул в Колберна пальцем, а потом вытащил пистолет. Колберн свесил руку из открытого окна и покачал головой, глядя на шерифа.

– Держу пари, эта штука даже не стреляет.

– Глуши мотор, – сказал Майер. – Ни дюйма дальше.

Колберн включил переднюю передачу и снял ногу с тормоза. Грузовик пополз вперед, и Майер снова закричал, чтобы он немедленно остановился, но Колберн надавил на газ, из выхлопной трубы вырвалось облачко черного дыма, и, обогнув угол дома, он поехал к дороге. Майер сунул пистолет в кобуру, подбежал к своей машине, схватил радио и, вызвав подмогу, рванул вдогонку за грузовиком.

Селия немного постояла, а потом вошла через заднюю дверь в кухню. Достала из-под раковины мешок для мусора, пошла в спальню матери и принялась собирать обломки граммофона.

Но потом остановилась и посмотрела в окно на ясный солнечный день и затянутое дымкой синее небо, на вишнево-красных ос, бьющихся о стекло, встала и снова вышла во двор. Она подумала о том ручье под пологом кудзу. О том, как ее друзья приезжали сюда на велосипедах, как мать доставала из кладовки стеклянную банку и давала им по маринованному огурцу, и как они выбегали на улицу, и как кривились от кислятины, и как швыряли недоеденные огурцы в лес, а потом ныряли в зелень. Пробираясь по склону холма, им иногда приходилось нагибаться, иногда ползти, по мере того как покров лиан поднимался и опускался между деревьями и кустами. Наконец, ручей: тихое, как колыбельная, журчание, и они складывали ладони лодочкой и пили, снимали обувь и опускали ноги в холодную чистую воду. Как же здорово тогда было.

Она посмотрела вниз на свои босые ноги и подумала, как хорошо было бы посидеть там сейчас, вытянуться, опустить ноги в ручей. Колберн сказал, что нашел его и прорубил проход. Она пошла в кладовку, нашла теннисные туфли, надела их и пошла через двор, мимо сарая, туда, где начинался задушенный лианами лес. Увидела обрубки веток, где он работал мачете, и пошла по коридору, вырубленному в ветвях, сквозь кусты и колючки.

Тропа петляла, потому что он не знал дороги, и Селия представила себе звук ударов мачете. Представила, как любопытно ему было, как он хотел сделать что-то для нее, и вот сделал. Тропа в ее детство, совсем не похожая на его тропу. Она обходила деревья и приседала под низкими ветвями, углубляясь все дальше. А потом увидела груду камней, блестящих и скользких от бьющей из-под земли воды. Родник все еще бил, и вода лизала камни и бежала вниз, в долину, по плоским скалам, среди глины и плотной твердой земли. Все та же нежная песенка.

Она опустилась на колени на камнях, окунула пальцы в воду и коснулась ими лица. Потом села и коснулась воды пальцами ног. От холода вверх по лодыжкам побежали мурашки, и она улыбнулась, вспомнив это прикосновение, и погрузила ноги в родник.

* * *

Колберн не гнал. Он не спеша ехал обратно в город. Майер пристроился сзади, мигнул фарами и помахал рукой в окно. Колберн помахал в ответ.

Он заехал за свою мастерскую и остановился в переулке. Майер тут же подъехал и выскочил из машины, прежде чем Колберн успел заглушить двигатель. С другой стороны в переулок въехал помощник шерифа и перегородил выезд.

– Руки вверх, – сказал Майер.

– Зачем?

– Сам знаешь зачем.

– Можно я сначала выйду?

Майер сделал шаг назад. Колберн открыл дверцу и вышел. Он поднял руки и сказал: давайте быстрее все закончим, чтобы я мог свалить отсюда ко всем чертям. Майер схватил его за запястье, развернул и надел наручники. С другого конца переулка подошел помощник. Майер развернул Колберна и сказал помощнику, чтобы тот держал его.

– Что у тебя с руками? – сказал Майер.

– Мы уже об этом говорили, – сказал Колберн. – Когда вы вызвали меня и спрашивали о близнецах.

– Расскажи снова.

– Я работаю с металлом. Сталь. Огонь. Инструмент. Иногда руки страдают.

– Это свежая кровь. Я не видел, чтобы ты там работал. Там и Селии кровь тоже?

– Боже упаси.

– Смотри у меня.

– Послушайте, – сказал Колберн. – Я вышел из себя. Поломал кое-что, но ее в это время там не было. Я вернусь и все починю.

– Да, – сказал Майер. – Починишь.

– Хорошо.

– Прямо сейчас.

– Я вас услышал.

– Отпусти его, – сказал Майер помощнику. Тот отпустил руку Колберна.

– Наручники снять с него? – спросил помощник.

– Нет, – сказал Майер. – Пусть потерпит еще пару минут. Пока не успокоится и не расслабится. А ты можешь ехать.

Колберн прислонился спиной к грузовику и смотрел, как помощник идет по переулку и садится в свою машину.

– Что происходит, Колберн? – спросил Майер.

Колберн выставил вперед подбородок и покачал головой.

– Селия прибегает в кафе, просит передать мне, чтобы я приехал к ней. Потом я приезжаю, ты в крови, а на ней лица нет.

– Мне нечего вам сказать. И никому. Я только хочу, чтобы с меня сняли наручники, чтобы загрузиться и уехать отсюда. И все будут довольны.

– А ты? Ты тоже будешь доволен?

– Я же говорю.

– Никуда не поедешь, пока не вернешься в дом и не починишь все как было.

– Знаю.

– Тогда повернись.

Колберн повернулся боком, и Майер снял наручники.

– Мне тебя проводить? – спросил Майер.

Колберн потер запястья, стянул через голову рубашку и вытер ею кровь с ладоней и пальцев. Потом бросил ее в открытое окно грузовика и сказал: как хотите. Езжайте за мной, если больше делать нечего. Но я слышал, что здесь пропали двое детей, которых вам никак не найти, и, уверен, их мама была бы счастлива, если бы знала, что у вас есть чем заняться, вместо того чтобы кататься за мной по округе.

* * *

Он прав, думал Майер. Я не знаю, что делать. Не знаю, что, черт возьми, мне делать. Его машина стояла у почтового ящика, и он смотрел на то место на земле, где Колберн заметил моток колючей проволоки и столбы. Смотрел на магнолию у дома, на которой, как сказал Колберн, играли близнецы. Вспоминал многочисленных мужчин, которые следующие несколько дней приходили в дом и задавали вопросы, на которые мать не могла ответить, искали отсутствующие улики.

Он вылез из машины, сел на капот и посмотрел на долину, окружающую дом и участок, ища глазами нечто, что должен был увидеть раньше, какой-то ответ, который высунул бы голову из путаницы лиан и сказал: вот он я. То, что ты ищешь, – здесь. Оторви задницу и схвати меня. Он открыл почтовый ящик, заваленный почтой, потому что мать уехала на время в город к двоюродной сестре, закрыл его, прошел через двор и остановился у магнолии. Развернулся, посмотрел на проходящую мимо дорогу и попытался поверить в заключение, к которому они пришли. Близнецы играли у дома, подъехала машина. По какой-то причине – принудили ли их силой или заманили – близнецы сели в машину и пропали. Просто и логично, поскольку никаких следов не осталось. Но простое и логичное не устраивало Майера, как и тех людей, с которыми ему приходилось иметь дело каждый день.

Надо заняться чем-то более полезным, но я не знаю, что это может быть, думал он. Откуда знать? Сегодня оттаскиваешь сбитого оленя с обочины, а завтра весь город смотрит на тебя в ожидании, и тебе нечего сказать. Он покачал головой и посмотрел на свою тень, лежащую на земле, понимая, что всю жизнь шел к этой точке больших ожиданий, и жалея о том, что был недостаточно внимателен. Что не оттачивал то, что следовало оттачивать. Происходит такое, а ты не готов. Превращаешься в старика, от которого нет никакого толка. Хромого старика.

Он вернулся к машине. Езжай обратно в участок и перечитай все снова. Перечитай как в первый раз. Перечитай, что рассказал про тот день Колберн. Может, там есть какое-то слово, которое что-то даст. Может. Он еще раз огляделся. Покрытые зеленью холмы, волны придушенной растительности. Завел машину, выехал на дорогу, и мотор взревел, когда он нажал на газ, заглушив раздавшийся откуда-то снизу крик. Он так и не узнал, как близок был к тому, чтобы стать героем, как мечтал.

* * *

Мальчик остановился на краю долины, оставив магазинную тележку в придорожном бурьяне, и уже собирался нырнуть в лес, когда услышал донесшийся снизу крик. Пронзительный крик, приглушенный лианами. Он посмотрел на дорогу, в одну сторону, потом в другую. Наверное, какое-то животное, которого он еще никогда не слышал.

Крик повторился, и он понял, что кричит женщина. Может, это их женщина вернулась и теперь они с мужчиной опять взялись за свое. Раздался еще один взвизг, и это был не крик спора или ненависти, это был крик ночного кошмара, а он понимал разницу. Он посмотрел в направлении, откуда доносился звук, ища глазами движение, отголоски происходящей внизу борьбы. Но долина лежала спокойно. Он подождал, не закричат ли снова, но услышал лишь тишину.

* * *

Когда Майер уехал, Колберн зашел в дом, надел чистую футболку и подставил руки под струю из-под крана, смывая кровь. Потом обмотал костяшки пальцев носком, отпил из почти пустой бутылки бурбона, взял ящик с инструментами и вернулся к грузовику.

Он не знал, что скажет, вернувшись к Селии. Прости. Это было бы неплохое начало, подумал он. Прощай. Он сказал, что собирается погрузить вещи и уехать, но ему не хотелось говорить это слово. Поставив грузовик на гравий, он вылез и прошел вокруг дома на задний двор, поставил ящик, взял алюминиевые кресла и попытался выправить вмятины от монтировки, но кресла были обезображены безвозвратно. Он сложил кирпичи обратно в круг, и все ждал, когда она покажется из дома или из сарая, ждал, что она позовет его по имени, но, может, ей уже хватило. Может, она больше никогда не произнесет его имени.

Он обошел дом, собрал москитные сетки, которые вырвал, поднял водосточную трубу, сбитую ударом ноги, собрал осколки керамических горшков и сложил в общую кучу, чтобы потом составить список того, что нужно купить.

Может, мне лучше пойти к ней самому, подумал он.

Он вошел в дом и ходил из комнаты в комнату, зовя ее. Ни ответа, ни шороха. Вышел обратно во двор – кругом тишина. Заглянул к ней в машину: ключи в замке зажигания, ее сигареты на щитке.

Колберн спустился по склону к границе кудзу за домом и позвал ее по имени, и его голос упал в долину, как потерянное перо с неба, столь же невесомый и ничтожный. Он позвал три, четыре, пять раз, и с каждым разом голос становился громче, и в нем зазвенела неопределенность. Не как первый раз, утвердительно. Селия! А вопросительно. Селия? Селия?

В сарае он нашел воткнутое в землю мачете. И снова повернулся лицом к солнцу, которое уже стояло низко над холмами и горело на сочной зеленой листве. Выкрикнул ее имя. Кричал, сжимая в руке мачете, но знал, что она не ответит, и вместо нее слышал голос: иди. Иди сюда.

Он знал только один путь в лес, по проходу, который сам прорубил. К роднику. Вломившись в лес, он пошел по своим следам. Звал ее, размахивая мачете, нырял под задушенные ветви и отпихивал лианы. Вправо, влево, вниз по склону, один раз упал и покатился по земле, уронив мачете, но торопливо встал, схватил его за рукоятку и шел дальше, пока не увидел черно-серые камни, обросшие мхом, и прозрачную воду, пробивающуюся между ними и текущую сквозь этот нижний мир. И ее туфли рядом с родником, и то место, где она сидела, но где ее больше не было.

* * *

Колберн остался в долине. Он рубил подлесок и удушающие его лианы, спускаясь все ниже, пересекая овраги и перешагивая через упавшие деревья, звал Селию, искал ее, потея от ужаса. Порой говорил сам с собой, пытаясь объяснить, почему ее туфли там, а самой ее нет. Она ведь не любит их надевать. Вышла из долины где-то с другой стороны, поймала попутку до города и теперь сидит в баре. Нога на ногу, как всегда. Щелкает «Зиппо», как всегда. Она устала от тебя и спряталась, вот и все.

Свет начал меркнуть.

Он рубил, кромсал, и когда его ногу опутала петля лианы, ударил по ней, словно это были руки, тянущиеся к нему из могилы, и попал по ботинку. Через мгновение он почувствовал влажное тепло. Бросив мачете, он стянул ботинок. Там была кровь, и она продолжала идти. Лианы висели над самой головой, и он раздвинул их в стороны. Солнце клонилось к горизонту, и он поднял мачете, надел ботинок и, задрав подол футболки, вытер лицо и шею, тяжело дыша и потея, со всех сторон окруженный удушающей чащей. В ноге пульсировала боль, в ботинке хлюпала кровь, кровь стекала по рукам, грудь вздымалась, а череп насквозь прожигал вопрос. Где же она?

Он посмотрел вверх на прорубленную кривую тропу. Снова позвал ее. День угасал, тени густели, и, перешагивая и обходя гнилые стволы, остовы животных и сброшенную змеиную кожу, он чуял сознание этого нижнего мира, как если бы спрятанное здесь было вовсе не мертвым, но очень даже живым. Застойный воздух казался горячим тяжелым дыханием, а вместо ожидаемой глухой тишины вокруг стоял смутный гул. Тихая однотонная песнь, которую пела сама земля. Он рубил, продирался, полз и остановился, когда снова смог встать. Поглядел по сторонам. Чувство направления ускользало, в лишенном теней мире скользили тени и звучал этот низкий гипнотический гул. Он вышел на прогалину между нескольких сосен, уронил мачете, натершее кровавую мозоль на большом пальце, и прислонился к дереву. Одежду и волосы покрывали колючки.

Потом рухнул на колени и принялся грести руками землю, словно пытаясь отыскать какой-то ответ, зарытый именно в этом месте. Сам не зная почему, он копал, пока руки не покрылись комками испачканной кровью земли. А потом упал и перекатился на спину. Сквозь лианы виднелось лавандовое небо.

Она в баре. Вставай и выбирайся отсюда.

Колберн вышел из леса как карикатура убийцы: мачете в руке, кровь на футболке и джинсах, кровь в ботинках, перепачканные лицо и шея. Из кошмара в реальность. Он проковылял через двор мимо сарая, сел в алюминиевое кресло и уронил мачете на землю. Холмы лежали в умирающем свете. Вдалеке кто-то завыл. Колберн всмотрелся в наступающую ночь и попытался представить себе смеющуюся Селию.

* * *

Мальчик прятался в заросшем лианами доме до темноты, дожидаясь покрова ночи, чтобы отправиться на поиски, и, когда стемнело, пошел в долину, иногда подсвечивая себе зажигалкой. Вспыхивающий и гаснущий одинокий язычок пламени. Желая оставаться незамеченным, он проходил немного, а потом садился и прислушивался к шорохам ночных животных вокруг. Мелких тварей, которые заставляли его вертеть головой и не давали заснуть, пока он искал крупную тварь на двух ногах. Сгорбленную несуразную тень.

Мальчик шел низинами, потом вынырнул из кудзу на обрыве, нырнул обратно и крадучись пробрался по канаве. Сел на землю, прислонившись спиной к упавшему дереву, откинув голову. Веки отяжелели, и он уже почти спал, когда услышал, как мужчина разговаривает сам с собой, и привстал.

Голос, казалось, слышался со всех сторон одновременно, и мальчик не мог определить направление. Непрерывный поток безумных слов в темноте, прерываемый только чмоканьем губ. Мальчик тихо встал на колени, тихо поднялся на ноги и вытянул голову вперед, как будто это могло как-то улучшить его ночное зрение. Голос двигался, потом он услышал, как мужчина споткнулся и упал. Короткое проклятие раздалось прямо перед мальчиком, он сделал шаг вперед, и мужчина, казалось, затих, лежа на земле. Мальчик сделал еще несколько шагов, но остановился, услышав, как мужчина зашевелился и снова заговорил, и различил его черный силуэт.

Мужчина продолжал говорить. Вопросы и ответы, повторяющиеся снова и снова по кругу, голос то повышался, возражая собственному вопросу, то звучал как лепет провинившегося ребенка. Он все говорил и брел через лес, и мальчик шел за ним, пока мужчина не подошел к гребню холма и не остановился. Быстрое движение и крохотный огонек спички. Мужчина посмотрел себе под ноги, задул спичку и вскарабкался на гребень. Встав наверху, он зажег еще одну спичку, отдал себе какой-то последний приказ и исчез внизу, в пещере.

* * *

Колберн просидел всю ночь, обратив лицо к долине, то задремывая, то просыпаясь. Когда начало всходить солнце, он встал из кресла. Рука болела от размахивания мачете, огрубевшие ладони исцарапаны. При первом же шаге рана на ноге напомнила о себе, и он поморщился и снова сел. Снял ботинок и оторвал от кожи носок, превратившийся в корку спекшейся крови.

Прохромав в дом, он зашел в ванную, разделся, включил душ и вошел в кабинку, смывая хлопья грязи и запекшейся крови. Раны на руках и ногах снова начали кровоточить. Он вышел из душа, сел на крышку унитаза, прижимая полотенце к разрезу на ноге, чтобы остановить кровь, и задумался, что делать дальше.

Он надел грязную футболку и джинсы, взял в руки ботинки и окровавленный носок, вышел из дома и сел в грузовик. Въехал в город, нарушив тишину раннего утра тарахтением дизельного двигателя. Запарковался за своим зданием, вошел внутрь и переоделся в чистые джинсы и футболку. Взял рулон марли, отрезал несколько полосок ткани от старой рубашки, обмотал вокруг костяшек пальцев и забинтовал марлей, потом проделал то же самое с ногой. Надел чистые носки, попытался смыть кровь с ботинка над раковиной, потом натянул его и заклеил разрез в вытертой коже несколькими полосками клейкой ленты. Его грязная одежда валялась комком на полу, и он поднял ее, вышел в переулок и бросил в мусорный бак.

Он подъехал к бару и дернул дверь, зная, что если она где-то здесь, то появится к обеду ради мальчика, и решил дождаться этого момента. Не буду рассказывать обо всей этой срани, что лезет мне в голову, просто скажу, что рад ее видеть, что никуда не уезжаю. Я жалкий сукин сын и никогда больше не откроюсь тебе с этой стороны. Плевать, что ты не рассказала о том, что мой отец приходил к твоей матери. Мне все равно. Это в прошлом. Он еще раз подергал дверь, как жертва какого-то неудачного розыгрыша, а потом вернулся к себе, сел на пол и стал смотреть на медленные тени людей, проходящих мимо по тротуару под ползущим вверх утренним солнцем. Усталый, с кругами под глазами, он начал клевать носом и в полусне увидел дом Селии и ее мать, изможденную женщину, как она стоит в своей спальне, глядя на фотографии, снятые со стены и сложенные в коробку, ища знакомые лица из прошлого, гадая, где они, сжимая длинный нож в руке с побелевшими костяшками, – тонкие ноги, ветхое сморщенное тело с дряблой землистой кожей, – голоса долины слились с ней, и беззвучно, как бесплотный дух, обитающий в тяжелом вязком воздухе, она подплыла по коридору к двери комнаты, где спали Колберн и Селия, недоумевая, кто лежит рядом с ее дочерью, и тут он вздрогнул и проснулся, тяжело дыша и выпучив глаза. Полный уверенности, что в доме кроме него еще кто-то или что-то есть, он ждал звука шагов или угрожающего голоса. Но вокруг был лишь бледный полуденный свет.

Колберн поехал обратно в бар, но Селии там не оказалось. Он ожидал застать мальчика, но не нашел и его. Поехал к ней домой, но там стояла тишина, и он встал на границе кудзу и ждал, когда она появится на тропе и скажет: думала, никогда уже не выберусь. Не хотела тебя пугать. Поехали в бар, выпьем пива. Потом он оглядел долину и вспомнил ее рассказ о похороненном там внизу доме. Вспомнил, что ее мать верила, что там есть нечто, что соединяет нас. Спасает. Он разглядел в чреве долины поросший лианами холмик, под которым скрывался дом. Обвитая зеленью труба, торчащая в небо, как безнадежный вопль о прощении. Он схватил мачете и снова нырнул в чащу.

* * *

Мальчик всю ночь ждал, когда мужчина появится из дыры, в которой исчез. Сквозь лианы забрезжил бледный свет зари, но он ждал. Запели птицы, он ждал. Утро разгоралось, заметно потеплело, воздух под лианами становился все более затхлым, но мальчик все ждал. Потом он подобрался к гребню, вскарабкался наверх и встал у входа в пещеру. Глянул вниз. Увидел дно и набрался смелости.

Он спрыгнул в дыру. На дне валялись огарки свечей, и он выбрал самый длинный, зажег его и начал неспешно спускаться в тоннель. Свет свечи выхватывал из темноты всякое: обертки продуктов, разрозненные клочки одежды, куриные кости, пустые пивные банки. Он шел по непрерывающемуся следу мусора, и тут на него обрушился запах. Смрад. Запах налетел вместе с ветром, вдруг повеявшим в тоннеле, и мальчик согнулся пополам и закашлялся. Двинулся дальше, и у него начались спазмы. Мышцы свело, глаза заслезились, тело сотрясали рвотные позывы. Поднявшись, он натянул футболку на рот и нос, но с каждым шагом по тоннелю воздух все сильнее пах смертью. Он шел все глубже в темноту, сопровождаемый лишь собственной тенью и страхом. Язычок пламени дрожал в удушливом воздухе, и он жалел, что в руках ничего нет – ни топора, ни палки, ни еще чего-нибудь кроме свечи, которая бесполезна против монстра, который, он знал, ждет впереди. Через каждые несколько шагов он останавливался, замирал и прислушивался, силясь расслышать бормотание мужчины, но слышал лишь стон пещеры.

Мальчик остановился на краю провала и протянул руку со свечой над зияющей пустотой. Земля осыпалась со всех сторон, и теперь провал простирался от одного края тоннеля до другого. Черная бездна, которую не обойти. А запах, доводивший до кашля и тошноты, поднимался из провала, как будто из самого чрева ада.

Мальчик протянул руку вниз, отковырял пальцем кусок земли и поставил в образовавшуюся выемку свечу. Он что-то неразборчиво выкрикнул, не ожидая ответа, но услышал шевеление на дальней стороне провала, из глубины, куда не достигал свет. Послышался стон, медленное шарканье по камням и земле, и в слабом свете свечи возник мужчина – нагой, измазанный черной грязью, выпученные глаза на изможденном, обтянутом кожей лице. Это был он, и уже не он. Узник в собственном жутком мире.

Мальчик отступил, глядя на мужчину, на его покрытое грязью лицо и обтянутый кожей череп, на открытый пересохший рот, на расцарапанную грудь и шею, на костлявые пальцы безвольно свисающих костлявых рук.

* * *

Мужчина уложил тело Селии у провала. Снял с нее желтое платье и лежал рядом, положив голову ей на живот. Говорил с ней, как раньше говорил с близнецами. Невнятные обещания лучшей жизни с ним, здесь, в темноте. Поднимал ее пальцы и касался ими своего лица. Погребенные во мраке. Утешение рядом с ее телом и мщение ее миру. Наконец решившись отправить ее вниз, в провал, к женщине и близнецам, он зажег свечу и бросил последний долгий и мучительный взгляд на ее обнаженное тело, а потом взял ее за ноги и потащил, но земля вокруг дыры вдруг осыпалась, и ему оставалось только прыгать. Он зацепился на другой стороне, впился ногтями и пополз, а комья земли и камни все осыпа́лись, пока сила притяжения не расчистила дыру шириной во весь тоннель, слишком большую, чтобы дотянуться до другой стороны или перепрыгнуть.

Свеча исчезла внизу вместе с комьями земли, и наступила темнота, осталась только темнота и стон, поднимающийся из глубины. Мужчина разделся догола и катался по земле, чувствуя, как острые камни рвут кожу, оставляют синяки, и уже не чмокал, потому что во рту не осталось слюны...

* * *

А теперь он стоял на краю дыры и смотрел на мальчика на другой стороне, не до конца доверяя тому, что видит, потому что у него уже бывали видения о спасении. Он поднял руку и протянул к мальчику открытую ладонь.

– Помоги мне, сын.

Мальчик взял свечу и посветил ею вокруг в поисках длинной лианы или корня, которые дотянулись бы до мужчины. Трупный запах заполнял нос и рот, и он судорожно кашлял, шаря в тоннеле. И тут мальчик увидел платье Селии, брошенное комком на земле, рядом с треснутым колпаком масляной лампы. Мальчик поднял платье за тонкие бретельки и стряхнул с него землю. Желтое платье засветилось в желтом свете свечи и дало ему ответ, который он и хотел, и не хотел получить. Перебросив платье через локоть, он вернулся к провалу, где мужчина уже стоял на коленях по другую сторону разделяющей их черноты, положив руки на бедра в позе покоя. Словно помолился и пришел к решению.

Мальчик указал рукой на мужчину, а потом указал вниз, в провал. А потом, когда мальчик уже развернулся и пошел к выходу, позади раздался шорох земли и затихающий внизу крик.

* * *

Колберну пришлось потрудиться, чтобы добраться до дна долины: он рубил, полз, терял направление и находил его снова, рвал лианы, отталкивал ветки, но наконец достиг цели. Он посмотрел на дом, и ему показалось, что он перенесся в другой мир, в черно-белую фотографию, по которой невозможно определить ни время, ни место.

«Есть ли у тебя ответы?» – подумал он.

Он поднялся на крыльцо, прислонил мачете к косяку, вошел в коридор, касаясь пальцами шершавой штукатурки, и, дойдя почти до конца, нащупал глубокую борозду. Колберн остановился, отступил и увидел фигуру из палочек, вырезанную на стене, а под ней кучку беловатых обломков. Фигура была почти с него ростом. Овальное лицо без глаз и рта. Он провел пальцами по одной руке, по другой, вдоль тела, по ногам.

Колберн взглянул на открытую дверь в конце коридора, проверяя, на месте ли мачете. И снова спросил дом. Есть ли у тебя ответы? Мне нужен только один ответ. Что-то одно. Ты стоишь здесь так долго, все знаешь. Помоги мне.

На долину надвигалась буря, капли дождя ударили по листьям, ветер запел в лианах, и Колберн прислушивался, не скажет ли дом что. Столькие утверждали, что слышали голос долины, и может быть, она говорила и со мной, но сейчас «может быть» недостаточно, мне нужен ответ, мне нужно знать, где она. Он повторял свои вопросы, надеясь на ответ, и когда голоса долины зазвучали в хоре дождя и ветра, он поднял руки и прижал ладони к фигуре из палочек, уронив голову и закрыв глаза. И дом заговорил.

Я такой же, как ты, сказал он. Я так одинок. Погребен во времени. Так далеко. Когда-то здесь звучали голоса. Звучал смех. Зимой я давал им огонь, из моей трубы поднимался дым и уносился в ночь, к звездам, как свидетельство моего существования. Весной по моим полам топотали детские ножки, вокруг рос шиповник и расцветал пышным розовым цветом, а когда шел дождь, они стояли на крыльце, подставляя руки под струи воды с крыши, и брызгались, и дурачились, как и положено детям. Иногда плакали дети, иногда печалились мать и отец, но это никогда не затягивалось надолго, и я обнимал их, и они обнимали друг друга, но однажды они ушли и больше не вернулись. А я все ждал, и шли годы, и падал дождь, и приходила жара, и внутри меня гнездились птицы, и волк затаскивал свою добычу на мое крыльцо, но я верил, что они вернутся. Но никто так и не вернулся, а потом, спустя годы, я смотрел, как по холмам ползут лианы, как без разбора опутывают долину, и деревья, и цветы, и знал, что они доберутся и до меня. Они приближались медленно, но я не переставал наблюдать, и все, что мне было нужно, – чтобы кто-то из них вернулся и увидел, что творится в долине и что станет со мной. Все, что мне было нужно, – чтобы кто-то из них вернулся, взял мачете и вырубил кудзу. Я понимал, что исчезну, и не отрывал глаз от лиан, а они подползли совсем близко, проскользнули подо мной, а потом поползли вверх по стенам, сквозь полы, на крышу, а никто так и не пришел. И вот я исчез и принадлежу кудзу, как и все остальное здесь, и я знаю, что эти лианы несут зло. Как можно остановить это зло?

Расскажи, думал Колберн. Расскажи мне все.

Сколько бы ни прошло времени с тех пор, как я слышал смех и ощущал биение жизни, тому, что приходит сюда сейчас, знаю, не место здесь, и в эти ночи, когда мне страшно, я молю землю, чтобы она расступилась подо мной и поглотила нас и никому бы не пришлось почувствовать то, что чувствую внутри себя я, и хочу закрыть окна и двери, и пленить его, как лианы пленили меня, но мои окна разбиты, мои двери сорваны. И остается лишь страх. Меня бросили здесь. Никто не предупреждал, что так будет. Я думал, быть живым означает нечто другое. Зачем меня создали? Чтобы бросить вот так?

Не знаю, ответил Колберн. У меня нет для тебя ответов. Но можешь ли ты ответить мне. Вот что ты можешь сделать, чтобы снова почувствовать себя живым. Ты можешь дать мне ответ, потому что я такой же, как ты, и задаю те же вопросы. Зачем меня создали, чтобы бросить вот так? Но ты не так одинок, как тебе кажется, потому что она говорила о тебе. Ты чувствовал? Селия показала сюда и сказала, что ты существуешь. Не все про тебя забыли. И есть другие, кто помнит. Те дети наверняка помнят тебя и помнят дождь, стекающий с крыши, и огонь в очаге. Помнят, как мать стряпала на кухне, а отец укладывал их спать. Этого не отнять, и те дети и их отец с матерью живы и помнят тебя. Ты живешь в них, как они жили в тебе, и ты жив в их снах. Разве от этого ты не чувствуешь, что жив?

Мне страшно. Вот почему я знаю, что жив.

Колберн открыл глаза и отнял руки от стены. Он застыл в коридоре, слушая шум бури, а потом повторил то, что сказал ему дом. Мне страшно. Вот почему я знаю, что жив. И знал, что если сдвинется с места, то увидит. Знал, что если дойдет до конца коридора и заглянет в одну из комнат, неважно какую, – увидит своего отца, болтающегося в петле, и его глаза будут открыты, и в них будет мольба, презрение и надлом одновременно. Эти глаза, вечно непроницаемые, в которых он вечно искал нежность. Колберн знал, что его отец висит здесь, качаясь, и хочет еще раз взглянуть на него. Он неподвижно стоял в сером полумраке, внутри черно-белой фотографии, выцветшей и затертой, не желая видеть отца, и тут услышал голос матери из другой комнаты, слабый и дрожащий, как тонкая струйка, и прижал ладони к ушам, и зажмурил глаза, чтобы не слышать, не видеть, но все равно знал, что они здесь: причитающая мать, раскачивающийся в петле отец. Он согнулся, крякнул, и грянул гром, похожий на низкий рык собаки, когда та стояла, просунув голову в дыру в заборе, низкий рык, когда та наблюдала и ждала, чтобы броситься на них – и живых, и еще не рожденных. И дом сказал: я же говорил. Я говорил. Есть вещи, которым здесь не место, и теперь ты убедился сам. И тогда Колберн выпрямился и закричал в ответ. Заткнись. Помоги мне или заткнись, черт подери. Я не их ищу, я ищу Селию, так что или помоги, или заткнись.

Я же говорил, повторил дом.

Колберн тяжело дышал, отчаянно хватая воздух. Он разжал руки, посмотрел на мозоли и порезы и попытался успокоиться. Вспомнить, зачем пришел сюда. Прошел в конец коридора и заглянул в задние комнаты. Одна оказалась кухней. В другой был камин и куча листьев, достаточно большая, чтобы служить постелью, с похожим на гнездо углублением, покрытым одеялом. Колберн наклонился, зажал уголок одеяла между большим и указательным пальцем и поднял его. Когда-то небесно-голубое, одеяло выцвело и пахло гнилью. Он сморщил нос, вытянул руку и уронил одеяло обратно на листья, и заметил, что его окружают фигуры из палочек. Они покрывали все стены. Одни высокие, другие как дети. Некоторые держались за руки. А на полу под фигурами он узнал свои долото и отвертку с длинным жалом в окружении крошева штукатурки, напоминающего грязный снег. В дальнем углу комнаты виднелась кучка вещей, принадлежавших Селии.

Колберн опустился на колени перед разношерстной коллекцией сувениров. Салфетки из бара с нацарапанными ею заметками, зажигалка, солнечные очки. Ему показалось, что послышались чьи-то шаги, он встал и посмотрел на дверь. И увидел ее платье, висящее на вбитом в стену гвозде. Он перешагнул через постель из листьев, сдернул его с гвоздя и поднял за бретельки. Грязное, порванное, но это было ее платье. Здесь не было никаких сомнений, и тогда он понял, что это мальчик, и ему стало все ясно. Колберн увидел, как мальчик ждет у бара, а потом идет за ними в долину. Увидел, как мальчик прячется под лианами в долине и следит за Селией, идущей по тропе. Увидел, как украденные инструменты становятся оружием, чтобы сотворить с ней то, что сотворил мальчик. Колберн развернулся и еще раз оглядел комнату, а потом взял платье под мышку и успел сделать один шаг по коридору, но тут послышались шаги, мелькнула чья-то тень, тыльная сторона лопаты ударила ему в лоб, и все погрузилось во мрак.

* * *

Диксон колесил по проселкам. Буря миновала, оставив после себя моросящий дождь и прохладу. Ощущение грядущих перемен.

Дорога была узкая, с разбитыми колеями, рытвины заполнились дождевой водой, толстые ветви деревьев тянулись через ограждение. Выйдя из конторы, он закатал рукава, сдернул галстук и расстегнул воротник рубашки. Потом заехал на бензоколонку, взял дюжину пива и сигареты, оттуда поехал в салон и спросил Сэди, не хочет ли она поехать с ним. Давай покатаемся, будем пить и слушать музыку, как раньше. Но тогда она спросила, извинился ли он перед Колберном, как было сказано, и Диксон стиснул зубы и нахмурился. Дождь идет, сказала она.

Он поехал один. Опустил окно, чувствуя рукой и щекой капли дождя, и это было приятно. Чертовски приятно. Радио играло тихо, под колесами пикапа с шумом разлеталась вода из луж. Земля размокла и блестела. Он вспомнил полосу дождливых дней после исчезновения близнецов, цепкие лианы, вой собак, вверх-вниз по скользким склонам. Диксон был там, среди поисковиков, досадовавших на то, что нельзя двигаться быстрее и обойти больше. Он помнил обиду, обиду, переполнявшую их всех, когда не удавалось найти ничего, как дни шли за днями, недели за неделями, и все равно ничего, и чувство беспомощности, когда приходилось говорить матери, что ничего не нашли, и обещать, что продолжат искать, и снова впустую.

Он представил себе, что пропал его собственный сын. Их ребенок, родившийся, когда должен был родиться, выросший, окрепший, и как-то после очередных поисков, продолжавшихся до темноты, зашел в церковь. В просторном помещении царили покой и полумрак. Одиночество и умиротворение охватили его, когда он встал перед алтарем и поднял глаза к витражу высоко на стене над кафедрой. Простертые руки Христа, терновый венец, пурпурная ткань на бедрах. Диксон стоял там один в темноте и шепотом молился о близнецах, о чуде, чтобы найти их, а потом молитва превратилась в мольбу о его собственной ускользающей жизни. Он не мог понять эту пустоту или даже выразить ее словами, но просил, чтобы она ушла. Пусть она уйдет. Закончив, он опустил глаза от витража и пошел по проходу между скамьями, и стук каблуков ботинок по деревянному полу отдавался эхом в тишине под высокими сводами, и ему показалось, что в церкви есть кто-то еще. Что кто-то слушает.

Он допил пиво и бросил банку на пол, где их валялось уже несколько. Открыл новую и включил фары – в пасмурный день серые сумерки опускались раньше обычного. На перекрестке повернул направо и через полмили остановился у почтового ящика. Достав из него два конверта, он повернул в проезд и покатил по разбитой дороге, буксуя и разбрызгивая лужи. Подъехав к трейлеру, он осветил фарами дверь и посигналил. Наружу высунулась голова, и Диксон закричал через открытое окно. Выходи, поехали покатаемся.

Дверь захлопнулась. Во дворе валялись разнокалиберные шины. Из-за трейлера вышла собака с отвисшими сосками, посмотрела на пикап и скрылась под крыльцом, сооруженным из подручных материалов. В чугунной ванне росла ипомея. Дверь снова открылась, и показалась женщина в куртке с капюшоном, натянутым на голову, и обрезанных джинсах, которые были ей впору лет десять назад. Она на цыпочках прошла по раскисшей земле и, забравшись в кабину, сказала: похоже, тебе кажется, что можно просто подъехать к дому женщины, посигналить и она тут же побежит к тебе.

– Ну, – сказал он. – Ты же побежала.

Она сняла капюшон и обеими руками оправила волосы, а потом вытащила банку пива из коробки и расстегнула куртку.

– Вот твоя почта, – сказал он и отдал ей конверты.

Она взяла их и положила на приборную панель.

– Сдается мне, не за тем ты приехал, чтобы доставить мне почту.

– Не-а.

– Ты вроде говорил что-то насчет покататься?

– Говорил.

– Так поехали.

Диксон развернул пикап, закурил, и она тоже взяла у него сигарету. Он осторожно выехал на дорогу по ухабистому проезду. Дождь кончился, и небо заиграло оттенками серого и фиолетового. Женщина сделала радио погромче и забарабанила пальцами по коленке. Они отхлебывали пиво и неспешно катили по мокрой дороге. Она оглянулась на дробовик в держателе на заднем окне и спросила, когда ты последний раз стрелял из этой штуки.

– Давно, – сказал он. – Я в лесу теперь, считай, и не бываю почти.

– Но можешь же.

– Наверное, – ответил он. – Ты же знаешь, где я зависаю. Там же, где и ты. А чего ты не в баре?

– А ты? Стыдно там показываться?

– Хотел бы я, чтобы так.

– Он все равно закрыт, – сказала она. – Говорят, Майеру пришлось поехать к ней домой из-за того чувака.

– Кого? Колберна?

– Ага.

– С чего это?

– Не знаю. Я сегодня проезжала мимо по дороге с работы, там во дворе куча ломаного барахла.

– Как это?

– Да забудь. Черт. Не надо было говорить.

– Поехали посмотрим.

– Я не хочу.

– С чего вдруг?

– С того, что, если туда поедем, катание закончится, а мы еще толком и не начинали.

– Просто глянем.

– Завязывай с этим.

– Сам знаю. Не ты первая говоришь.

– Я серьезно, Диксон. Если не завяжешь, то приедешь домой, а Сэди там уже твои вещи по коробкам разложила. Этот чувак тебя прямо распалил. И все зря.

– Не зря.

– А в чем смысл?

Он затянулся сигаретой. Отпил пива. Пикап вихлял посередине дороги.

– Ладно, едем дальше, – сказал он.

– Она может тебя выставить даже за то, что ты со мной здесь раскатываешь.

– Я ей первой предложил.

– Значит, я запасной вариант или третий.

– Никакой ты не вариант. Пей, кури, смотри по сторонам. Трудно, что ли?

– Ладно, – сказала она, открыла следующую банку и взяла еще одну сигарету из его пачки, лежавшей между ними на сиденье.

– А знаешь что, – сказал он. – Надо съездить посмотреть.

– Ну хватит, Диксон.

– Секундное дело, если ты обещаешь заткнуться, – сказал он.

– Я пообещаю заткнуться, если ты обещаешь, что не отвезешь меня обратно сразу после того, как посмотришь.

– Обещаю, – ответил он. Оба знали, что он лжет. Она со стоном заложила ногу на ногу и покачала головой. Впереди появилась развилка, и он повернул направо, к долине. Потом ударил по тормозам, и пикап остановился посреди дороги. Включил заднюю передачу, потом переднюю, снова заднюю и переднюю, разворачиваясь. Говоря ей, как-нибудь в другой раз. Какого хрена притворяться, что я не повезу тебя домой. Она поерзала на сиденье, надула губы и больше ничего не говорила, только курила короткими обиженными затяжками, пока они не подъехали к ее дому.

* * *

Когда Колберн снова открыл глаза, была ночь. Он лежал на полу навзничь. Попытался встать, но, стоило поднять голову, накатила боль, и он потрогал синяк, расползшийся во весь лоб. Пробившаяся сквозь щель в полу лиана щекотала ему ухо, и он отшвырнул ее и сел. Огляделся по сторонам. Пока он лежал без сознания, дождь кончился. С потолка капала вода, в ночи стонали лягушки. Он гадал, есть ли в доме кто-то еще, гадал, почему дело ограничилось одним синяком.

Он поднялся на ноги, сделал пару нетвердых шагов и оперся о стену, чтобы не упасть. Снял с гвоздя платье Селии, скомкал в руке, вышел из дома в темноту и пошел, не зная точно, куда идти. С полога листьев над головой капала вода, он скользил и оступался на мокрой земле. В темноте что-то двигалось, и его глаза метались из стороны в сторону, сердце прыгало, и в тумане полубреда ему виделись какие-то звери, то ли реальные, то ли нет. Может быть, она где-то здесь, думал он. Может, под лианами есть другой дом или сарай, о котором знает только мальчик, и он утащил ее туда. Колберн ковылял в сырой темноте, пытаясь выбраться. В голове вспыхивали мысли. Как мальчик сидел в конце стойки, когда Селия кормила его или давала холодную бутылку колы, как вечно молчал, только смотрел на нее исподлобья, провожая запавшими в темных кругах глазами. Проходил со своей тележкой по тротуару мимо бара все чаще. Все чаще заходил. Всегда садился на одно и то же место, кивал и пялился, и Колберн не знал, где мальчик мог спрятать ее, и как он мог узнать, что она будет у ручья, но теперь все сложилось, платье было ответом.

Ему приходилось ложиться на землю и ползти, и мокрая грязь покрыла его руки и колени. Он просовывал сквозь лианы голову, чтобы осмотреться, и луна пробивалась сквозь тонкие облака, высвечивая контур холмов. Он снова нырял под листья и полз дальше, продираясь между кустами, вспоминая о брошенном в доме мачете. Склон медленно поднимался, и, снова высунув голову из лиан, он увидел две белые точки фар, освещавшие сарай за домом Селии. Тогда он выбрался из-под лиан и пошел вверх, переступая через них, высоко поднимая колени и раскинув руки для равновесия. Из порезов и царапин на руках и шее сочилась кровь.

Наконец он вырвался из объятий кудзу и постоял, упершись руками в колени, чтобы отдышаться, не выпуская платье. А потом выпрямился и вошел в полосу света фар, покрытый грязью, потом и кровью. Свалявшиеся волосы прилипли к голове, шее и красному следу на лбу. Колберн ждал, что кто-то пошевелится или что-то скажет, и ему хотелось, чтобы это был друг или хотя бы кто-то, кому можно сказать, что надо найти мальчика, пойдем со мной. Помоги мне. Он знал, что это невозможно, но ему все равно хотелось. Он был один. Колберн подошел поближе к грузовику, и раздался голос, приказывающий ему остановиться. Открылась дверца. Колберн поднял руку, заслоняясь от света, и собирался окликнуть темную фигуру, направлявшуюся к нему, когда увидел стальной отблеск на стволе дробовика.

– Где она? – спросил Диксон.

Колберн опустил руки и шагнул к Диксону, но Диксон направил на него ствол и сказал не двигаться, сука.

– Что у тебя в руке?

– Это не то, что ты думаешь, – сказал Колберн.

– Покажи.

– Черт, Диксон. Отвали с дороги.

– Показывай.

Диксон поднял дробовик вровень со лбом Колберна. Фары светили в долину, разделяя мужчин двумя лучами света, в которых вились мошки, урчал двигатель. Колберн разжал кулак, и платье повисло на бретельках на его указательном пальце.

У Диксона затряслись руки, и ствол заходил из стороны в сторону.

– Это не то, что ты думаешь, – повторил Колберн.

– Это именно то, что я думаю.

Диксона трясло, его душил приступ отчаяния.

– На землю, – сказал Диксон.

– Выслушай меня.

– На землю.

– Я нашел платье и знаю, откуда оно там. Отвези меня к Майеру.

– Заткнись, – голос Диксона дрожал, как и руки, и вместо силы и решимости, как ему хотелось, в нем звучала истерика.

– У тебя есть жена, – сказал Колберн.

– Не лезь ко мне.

– Подумай о ней.

– Закрой свой поганый рот, говорю, – сказал Диксон. Ствол дернулся вверх, и Диксон выстрелил поверх головы Колберна, оглушив и ослепив его. Звук выстрела отдался в долине эхом, которое, казалось, никогда не закончится. Колберн накрыл голову руками и присел, потом упал на колени, пытаясь вжаться в землю, с закрытыми глазами и звоном в ушах, и каблук попал ему в лоб, прямо по свежему синяку от удара лопатой. Он завалился набок, корчась от боли, а Диксон встал над ним, и Колберн не мог больше ждать и сказал: это мальчик. Мальчик с магазинной тележкой, который бродит по всему городу. У него было платье и другое дерьмо, мое и ее, там, в доме. Богом клянусь, я только оттуда и могу показать. Господи, я покажу, только не стреляй. Богом клянусь. Колберн приподнялся на одной руке, вытянув другую к Диксону, и сказал: пожалуйста.

– Вставай и садись в машину, пока я тебя не пристрелил, – сказал Диксон. – Не знаю, что ты там делал, но я могу убить тебя прямо здесь, и никто не почешется. Ни одна живая душа.

Колберн ухватился рукой за бампер пикапа, поднялся на ноги и направился к пассажирской двери, но Диксон сказал: постой. Ты поведешь, и, если хоть пошевелишься не так, застрелю на хер. Он показал стволом дробовика на водительское сиденье, и Колберн прошел сквозь лучи фар и сел за руль. Прежде чем Диксон успел обойти пикап, Колберн включил передачу и вдавил газ. Колеса забуксовали на мокрой земле, и Диксон запаниковал, отпрыгнул, словно в танце, нащупывая пальцем спусковой крючок дробовика, а пикап уже юзом шел вперед. Диксон поднял ствол, закричал, а Колберн немного сбросил газ, чтобы не буксовать, и тут раздался выстрел, и заднее окно разлетелось вдребезги. Колберна осыпало осколками, он пригнулся, но не снял ногу с педали газа. Он поднял голову как раз вовремя, чтобы объехать пекановое дерево, и выехал на гравий. В ночи грохнул еще один выстрел, не найдя цели, и Колберн выскочил на дорогу и помчался в город.

Он остановился у таксофона у бензоколонки и набрал ноль. Попросил соединить его с шерифом. Да, чрезвычайная ситуация, мать вашу. Когда зазвонил телефон, Майер мерял шагами гостиную, и уже через десять минут он подъехал к бензоколонке, где Колберн сидел на заднем бампере пикапа, словно замызганный манекен, с платьем Селии на коленях.

* * *

Мальчика задержали следующим утром на обочине дороги, по которой он толкал свою тележку. Он стоял, облокотившись о столбик ограды, глядя на теленка, бегущего за своей матерью, и подъехавшая машина шерифа остановилась посреди дороги. Майер вместе с помощником посадили мальчика на заднее сиденье, оставив тележку на обочине как некую придорожную достопримечательность, которая когда-нибудь напомнит об этом моменте любознательному прохожему.

Мальчик сидел за квадратным столом в квадратной комнате, но Майер так и не выяснил практически ничего. Мальчик не знал точно, сколько ему лет. Он толком не знал ни своего имени, ни имен мужчины и женщины. Никогда не ходил в школу. Не знал ни как называется город, где он сейчас, ни названия других мест, где, как утверждал, скитался с мужчиной и женщиной. Не знал, какой сейчас месяц и год, не умел ни читать, ни писать. Он поведал, что раньше с ними был маленький, но не знал ни его имени, ни что именно с ним произошло.

Он рассказал о дыре и попытался рассказать о мужчине, но не мог ничего внятно объяснить. Он говорил о женщине. Майер спросил его, что это за женщина. Женщина, которая была с тобой раньше, или Селия? Мальчик кивнул. Потом помотал головой. И снова сказал: та женщина. Ну, та. Он рассказал, что она кричала, и как будто был рядом, когда слышал этот крик, а не где-то далеко. Его объяснения были непонятны ни Майеру, ни мужчинам в галстуках, которые сидели в креслах за спиной мальчика, скрестив на груди руки. Они уже все решили для себя, когда мальчик сознался, что платье было у него. Признался, что знает, где она. Путаная история о том, как он нашел дыру, как спустился и что стало не то с женщиной, не то с Селией, не то с обеими. Он говорил обрывками фраз, иногда понятными, иногда нет. Смесь подлежащих и жестов. Мальчик не мог описать мужчину, его красные пустые глаза, его подергивания, что мужчина стал еще хуже, чем был раньше. Он не знал, как объяснить это, какими словами. Ему удалось лишь выдавить, что мужчина пошел туда вниз за.

– За? – спросил Майер. – За чем он пошел туда вниз?

– За ними, другими, – сказал мальчик.

– Что это значит? Какими другими?

– За ними.

– За ними? Ты сбросил его в дыру, после того как сбросил туда остальных?

– Не-а.

– Значит, его сначала, а остальных потом?

Вопросы так и ходили по кругу, переплетаясь, и в конце концов мальчик перестал отвечать, только все глубже оседал в кресло, опустив глаза, потирая тощие руки и подергивая головой.

Давай же, рассказывай, говорили ему. Давили. Рассказывай все, как помнишь. Ты приходил в бар к Селии, ел. Ты ведь ей понравился, да? А она тебе? Судя по всему, она была добра к тебе. Давай, говори. Кого ты сбросил в ту дыру?

Но мальчик перестал говорить. Его глаза и лицо подергивались, он ежился в кресле, как от боли. Майер велел мальчику успокоиться, ему принесли стакан воды и оставили в комнате одного. Смотрели через окно в двери, как на представление на непонятном языке. Со своими правилами выживания. Не иначе как дикарскими правилами, думали они, и что это за темное место в долине, про которое он рассказал. Что за существо. Несмотря на то что он уже давно родился, и жил, и ходил между ними, только теперь мальчик стал частью мира людей.

Мальчика продержали два дня. Тем временем Колберн показал Майеру и следователям похороненный под лианами дом, куда поисковики заходили после исчезновения близнецов, теперь украшенный фигурами из палочек и сувенирами пропавших. Колберн отвел их к ручью, где туфли Селии до сих пор ждали хозяйку. Колберн сходил с ними в бар и рассказал, как она кормила мальчика и говорила с ним. Рассказал Майеру все о стычке с Диксоном, и что говорил Диксон об отце Колберна и матери Селии, и как это его взбесило. Как он поехал к Селии, и сорвался, и разбил там все. Как искал Селию у ручья, но не нашел, и как ждал, что она придет, но она не пришла. Как вспомнил, что она говорила ему про дом внизу, и он подумал, что это ключ, и пошел искать там.

Мальчик ел все, что ему давали, и его заставили принять душ и переодели в оранжевый комбинезон, большой, висевший мешком на его тщедушном теле. Дали ему носки и тенниски подходящего размера. Колберн один раз пришел к нему. Сел рядом с мальчиком в камере – Майер попросил его задать тому вопросы, только помягче. Короткими фразами в надежде, что мальчик поймет их. Колберн заговорил о Селии, сказал, что она добрая. Она была добра к тебе. Мы все ее любили. Спросил, где был мальчик, когда она пошла к ручью. Спросил о мужчине и женщине. Спросил о близнецах. Но мальчик только молча смотрел на него. Он ответил на единственный вопрос, когда Колберн, уже уходя, обернулся и спросил, почему тот ударил его лопатой в доме, и мальчик поднял испуганные глаза и сказал: я думал, это он вернулся.

Утром третьего дня они посадили мальчика в полицейскую машину, поехали в долину и велели ему показать, где они. Мальчик привел Майера и двух следователей к пещере. Запах усилился, заполнил весь тоннель и поднимался над входом. Это дыра, о которой ты говорил? – спросил один из следователей. Мальчик кивнул, и мужчины спустились вниз. Закрыв рты платками, они включили фонарики и пошли за мальчиком в глубину. До самого провала.

Трое мужчин светили фонариками в черноту. Дивились глубине. Морщились от запаха. Начали прикидывать, что понадобится, чтобы забраться туда, и как глубоко придется спускаться. Они рассматривали тоннель, пятна света плясали в темноте, и на другой стороне провала мальчик заметил похожий на веревку корень, свисающий с противоположного края. Майер и следователи обсуждали пещеру и тоннель. Невероятно. В реальной жизни происходит такое, во что никто никогда не поверит. Пока они говорили, мальчик наклонился и закатал штанины комбинезона до самых бедер и заново завязал шнурки теннисок.

Он рванулся вперед между ними, нырнул в темноту и полетел через провал, раскрыв полные надежды руки.

– Боже! – вскрикнул Майер. Лучи фонариков обратились на мальчика, который поймал конец корня одной рукой и болтался над бездной.

– Вот дерьмо, – сказал другой мужчина.

Мальчик раскачивался из стороны в сторону. Все ждали, что корень вот-вот оборвется и мальчик исчезнет во мраке. Но корень выдержал. Мальчик издал протяжный раздраженный вой, напоминающий сирену, и, хватаясь за корень, мало-помалу начал подниматься.

Майер выхватил из кобуры пистолет. Все направили на мальчика фонарики и смотрели, как он борется, на его извивающийся торс, покрытый потом, на струйку крови, стекающую по руке на плечо.

– Все равно не вылезет, – сказал кто-то из них.

Мальчик дергался и дрыгал ногами, тянул, пыхтел и медленно подтягивался все выше. И вылез. Он карабкался, пока рука не оказалась над краем, ухватился за большой камень, закинул наверх ноги, а потом вылез из провала и упал навзничь. Обессиленный, задыхающийся, но живой.

– Давай сюда, засранец, – сказал один из них.

– Не ходи дальше, – сказал Майер.

Мальчик встал. Пока он карабкался, штанины комбинезона раскатались и закрыли его ноги до пят, и мальчик снова закатал их и взглянул на окровавленные ладони. Все три луча светили ему в лицо, и через провал летели суровые предупреждения, отдаваясь эхом и исчезая в бездне.

– Стреляй в него, – сказал один из них.

– За что? – спросил Майер.

– Он убегает.

– Не двигаться, – сказал Майер.

– Что ты скажешь всем этим людям, если он сбежит?

Мальчик отряхнулся, потом развернулся и двинулся вглубь тоннеля. Лучи фонариков заметались в смятении, мужчины кричали и спорили. Стреляй. Не буду я в него стрелять. Стреляй, хуже будет. Я сказал – нет. Мальчик шел все глубже и глубже, и его силуэт становился все бледнее. Видение подземного мира ускользало, и когда он уже растворился во мраке, раздался выстрел. А потом еще два.

* * *

К пещере с туннелем прорубили и расчистили дорогу, при помощи канатов и блоков опустили в провал людей, которые подняли тела мужчины и женщины, близнецов и Селии. Диксон работал на площадке, когда тянули дорогу и раскапывали тоннель, контролируя оборудование. Он был там, когда Селию подняли из провала, и, когда ее тело положили на землю, отвернулся и пошел прочь из долины. Поехал в свою контору, отдал секретарше ключи, потом отправился домой и отдал Сэди ключ от дома. После того как мертвые тела подняли, бульдозеры и экскаваторы оставили на месте в ожидании.

Всю осень Майер прокручивал в голове все свои шаги с того момента, как увидел мужчину, женщину и мальчика в разбитом кадиллаке на парковке у почты. Иногда он проклинал себя за то, что не эвакуировал машину в мастерскую и не заплатил за ремонт, не велел мужчине сесть за руль и ехать за ним. Не проводил до границы округа, следя в зеркало заднего вида, чтобы они не свернули куда-нибудь в сторону, а потом не остановился на границе, не дал им пятьдесят долларов и пакет бутербродов и не сказал, чтобы ехали дальше и не возвращались. Иногда он проклинал себя за то, что игнорировал их. Ты видел мальчика и женщину, когда они ходили по дороге в город и обратно. Видел, чем они занимались. Рылись в мусоре. Болтались в переулке на задах кафе в ожидании объедков. Ты знал, что мужчина говнюк, но ты мог найти какую-то работу мальчику, найти работу той женщине, ведь она говорила, что ищет. Ты видел их и оставил в покое, зная, что-то не так. Но ты ничего не делал, просто смотрел. Он проклинал себя за то, что не выкинул их из города, и за то, что не протянул руку помощи, и то и другое вызывало у него одинаковые приступы сожаления, заставляя его бродить вокруг пруда по ночам, когда луна отражалась в тихой воде бледным всевидящим оком.

Пришла зима. Листья кудзу съежились от холода, осталась лишь свалявшаяся сеть коричнево-серых лиан, опутывающая долину. Из-под лишенной листьев паутины показались задушенные деревья и кусты, и на открывшуюся землю упали лучи декабрьского солнца. Началась работа, которая продолжалась не один месяц. Лианы и кусты выкорчевали, заброшенный дом снесли, деревья спилили, а пни опутали цепями и вырвали из земли, и теперь в долине остались только огромные кучи стволов, веток и спутанных лиан. Кучи подожгли, и облака дыма повисли над долиной, повисли над городом как задумчивые духи-великаны, а ночами к небу вздымалось красно-золотое пламя костров. Выжившие корни кудзу спрятались глубоко под землей, где люди не найдут их, и когда-нибудь непременно вернутся. Медленно, мало-помалу. Время не помеха. Они терпеливо ждут, когда их грехи будут забыты.

* * *

Мальчика так и не нашли.

Колберн слышал разговоры о нем в городе. Мальчика называли убийцей. Дьяволопоклонником. Душегубом. Мясником. Говорили в строительном магазине, говорили, сбившись в кучку на тротуаре. Колберн ходил по улицам, редко с кем заговаривая и избегая встречаться с прохожими взглядом, и мальчик стал чудиться ему на улицах. Вот он толкает магазинную тележку. Заглядывает в мусорные баки. Пятится, когда гонят. Ходит кругами вокруг бара в надежде немного передохнуть. В надежде поесть. И чем дальше, тем чаще он видел мальчика, и все яснее и яснее. Склоненная голова, обветренное лицо, прячущиеся где-то глубоко глаза. Он видел мальчика днем, видел его в сумерках, глядя на истерзанную долину, и скоро понял всю тяжесть своих обвинений.

Ему хотелось сказать мальчику: я знаю, это не ты. Не знаю, что это было, но знаю, что ты ни в чем не виноват. Колберн говорил это ветру, когда ехал в грузовике. Говорил, сидя под звездным ночным небом в побитом алюминиевом кресле во дворе у Селии, надеясь, что ему явится ее призрак. Он говорил это мальчику, а потом сказал это себе. Ты не виноват. Он вспомнил себя таким же. Что, если бы кто-то сказал эти слова мне. Ты не виноват. Колберн думал о мальчике и той жизни, которая ему выпала, как он выглядел, как не мог вписаться, обо всем том, чего тот не получил и не получит никогда. Ты не виноват, а я смотрел на тебя как все, хотя должен был понять. Но теперь было уже поздно, и в один одинокий вечер, когда он стоял, наблюдая, как последний свет меркнет за обнаженными холмами, он сказал мальчику: ты мой брат в этом мире. Жаль, что я этого не понял.

Последние дни в Ред-Блаффе он провел, сидя на террасе у Селии. Иногда все еще надеясь увидеть ее, представляя, как она сидит рядом и пьет из бутылки. Следы лака на ногтях. Аура покоя и заботы. Уйди, сказал он ей, стоя с разбитыми и распухшими после буйства руками. Она пришла к тебе, а ты прогнал ее, и она ушла. Единственное за всю жизнь исполнившееся желание, черт возьми. Колберн вытащил из стоявшей на пачке журналов пепельницы окурок с розовыми следами ее помады, сунул его в карман, в последний раз взглянул на большую электрическую руку в окне и, пройдя между пеканами, сел в грузовик и уехал, бросив весь свой инструмент и лом в городе.

Он нашел работу на пароходах, ходивших по Миссисипи, и проводил в рейсе по несколько недель, а в промежутках вел одинокое существование в мотелях речных портов. Прошли десятилетия. Поняв, что болен, он не стал обращаться к врачам и не пытался лечиться сам. Он не сопротивлялся. Ломота в костях, нарастающая слабость, одышка, трясущиеся руки. Он лежал, поднимаясь, только чтобы справить нужду или попытаться что-нибудь съесть, и в последние недели жизни голоса из долины нашли его, и из одинокого номера мотеля он перенесся в дом, где резвились дети.

Когда боль становилась невыносимой, он проклинал мир, который, как ему казалось, так скверно обошелся с ним, и тогда в доме появлялась старуха с редкими волосами и запекшейся под носом кровью, не то хихикая, не то всхлипывая. Дети исчезали, будто испугавшись выжившей из ума старухи, явившейся навестить больного, но один из детей возвращался в моменты изнеможения и умиротворения, когда та оставляла его в покое. Ребенок присаживался на краешек кровати и говорил с Колберном безмятежно, как брат, которого у того никогда не было. И обещал. Обещал, что они воссоединятся в бесконечном будущем. Колберн читал неизмятые Библии в мотелях, порой находя утешение в стихах, порой сознавая свою ущербность и чувствуя, что отец и мать обрекли его на адский огонь с самого момента зачатия. Проклятое дитя, рожденное в проклятом мире, где не оставалось ничего, кроме как принять уготованную ему участь отверженного. В эти последние дни его страшила неопределенность впереди, хотя он не сомневался, что его ждет боль, потому что отвергал дарованную ему жизнь и никогда не пытался ничего изменить. Он проклинал своих родителей. Проклинал силу, которая отобрала у него Селию. Проклинал голодную ненасытную долину. Свою вину за вспышку гнева, которая толкнула ее туда. Горечь разрасталась внутри, заполняя тело и согревая кровь, смешиваясь с засевшей в нем болезнью.

В последние дни, лежа в бреду, он закричал, чтобы ребенок вернулся и побыл с ним, и тот пришел и умолял его произнести слова вслух. Просто скажи это вслух. Но Колберн молчал. Он хотел, чтобы мир молил его о прощении, а не наоборот. Скажи же, говорил ребенок. Скажи, и мы уйдем вместе. Ты станешь мне братом.

Нет.

В последние часы его жизни они продолжали спорить, и тут Колберн почувствовал, что уступил. И сразу сделался легче. Словно множество ласковых рук коснулись его и подняли. Он почувствовал, что парит над мотелем, над рекой, над заросшей кудзу долиной, глядя сверху вниз на стихию. Скажи, прошептал ребенок. Ты не виноват. Руки держали его и несли в пространство между светом и тьмой, и тогда он сказал. Прости. Чувствуя, как его дух поднимается, как груз болезни и одиночества исчезает, и повторял снова и снова. Прости. И руки, державшие его между светом и тьмой, отпустили его, чтобы посмотреть, воспарит ли его дух. Или упадет.

Благодарности

Благодарю Джоша Кендалла, Рейгана Артура, Эллен Левин, Юлия Масиновски, Джейсона Ричмана, Иона Миллса и Джеффри Маллигана. Также хочу поблагодарить мою группу поддержки: Сабриа, Пресли и Бруклин.

Об авторе

Майкл Фэррис Смит – автор книг «Боец», «Дорога отчаяния», «Реки» и «Руки незнакомцев». Его романы фигурировали в списках лучших книг года журналов Esquire, Southern Living, Book Riot и ряда других, а также входили в списки Indie Next, Barnes & Noble Discover и Amazon Best of the Month. Смит был финалистом книжной премии Southern Book Prize, премий «Золотой кинжал» в Великобритании и Grand Prix des Lectrices во Франции, а его эссе публиковались в New York Times, Bitter Southerner, Writer’s Bone и многих других. Он живет в Оксфорде, штат Миссисипи, с женой и двумя дочерями.